Black Sabbath. Симптом Вселенной

Мик Уолл, 2013

Блестящая биография Black Sabbath – такая же безумная, как жгучий темперамент легендарной группы, «жесткая» в неизбежном драматизме, как риффы Тони Айомми, крышесносная, как все то, что десятки раз заставляло великого и ужасного Оззи балансировать на волоске между жизнью и смертью. Всемирно известный музыкальный журналист Мик Уолл владеет редким даром передавать читателям уникальный стиль и настроение музыкантов, а также проводить серьезные исследования, гарантирующие самые подробные и правдивые факты из личной жизни участников. Книга содержит нецензурную брань. В формате PDF A4 сохранён издательский дизайн.

Оглавление

  • Часть первая. Дети могилы
Из серии: Подарочные издания. Музыка

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Black Sabbath. Симптом Вселенной предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Mick Wall

Black Sabbath: Symptom of the Universe

© Захаров А. В., перевод на русский язык, 2019

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Посвящается Роберту Кирби

Часть первая. Дети могилы

1. Я проснулся

Они были отбросами общества и отлично это знали. Человеческим мусором с загаженных, испещренных кратерами от бомб улиц послевоенной британской глубинки под названием Астон[1]. Изгои из Блэк-Кантри, которые не видели будущего и не могли сбежать от прошлого. Музыкальные самозванцы, которых обязательно кто-то раскроет и покажет, кто они на самом деле: худшие из худших. Шутка, которая никому не кажется смешной, особенно клоуну, который стоит на переднем плане. Ибо, как сказал бы вам Оззи Осборн без тени улыбки на меланхолично-шутовском лице, «мы были, блин, четырьмя олухами из Бирмингема, что мы вообще понимали?».

Они всегда шли не в ногу со временем. Появились слишком поздно для «лета любви», когда все тянулись к небу, и слишком рано для рок-н-ролльного глэмового геноцида. Они были Black Sabbath, и что бы ни говорили о них музыкальные критиканы через много лет после того, как это перестало быть по-настоящему важным, они были самой презираемой рок-группой на планете. Одни шептались о Led Zeppelin, рассказывали об их тайной магии и ненасытной жажде власти; другие восторгались телепатической музыкальной виртуозностью Deep Purple. Хендрикс был еще жив, как и Брайан, Джим и Дженис. Рок был на вершине славы, но Sabbath… о, как низко они пали. Критики — ничего не понимающие придурки, в основном из Лондона — просто не могли найти в них ничего близкого для себя. Зато молодежь обожала их так, как могла обожать только молодежь. Так же, как курение тайком в спальне, приоткрыв окно, как воровство мелочи из маминого кошелька, как чтение порножурнала, найденного под папиной кроватью, как первый взгляд на холодное пламя ада, когда тело дрожит от чувства грязной неизбежности.

Впрочем, на концертах Black Sabbath никого так сильно не била нервная дрожь, как саму четверку музыкантов — их практически парализовывала ненависть к себе. Басист и основной автор текстов группы, Гизер, позже сокрушался: «Мы много лет искренне считали себя полным говном — пресса нас ненавидела, говорила, что мы не умеем сочинять, не умеем играть… нас ненавидели другие группы, вообще все». И это хорошо слышалось в музыке. Гитарные риффы звучали словно стук гвоздей, которые кто-то с большим удовольствием забивает в распятие, обрамленный грозовыми тучами бас-гитары и разрывающими голову ударными, а все вместе это напоминало звуки, с которыми из реки вытаскивают труп. Зловещий монотонный вокал, такой же драматичный и жалкий, как песня умирающего лебедя. Музыка, полная заросшей паутиной тоски, самоувечий, расковырянных струпьев и визга потерянных душ. Они ходили втроем по сцене, словно зомби, с нелепыми огромными крестами и усами, а четвертый сгорал заживо на заднем плане, разрушаясь под действием собственных ядов. Объединившись, этот квартет создал пятый элемент: изрытое оспинами лицо самого жестоко изуродованного стиля рок-музыки, когда-либо посмевшего, воняя и истекая кровью, появиться среди нас.

Тони Айомми был лидером. Последователь пути левой руки, не благородный оратор, не гонец, несущий послания свыше, но истинный музыкальный алхимик, непреклонный генерал, в руках которого гитара превращалась одновременно в волшебную палочку и боевую машину. Единственный ребенок в семье, которому все было позволено, Тони не принимал ответа «нет», не тратил слов попусту и не терпел дураков.

— У Тони кулаки были, б*я, как кувалды, — возбужденно рассказывал Оззи, памятуя о встречах с этими кулаками.

— Кто-то должен щелкать кнутом, — отвечал Тони, обычно с каменным лицом. — И это был я.

Именно риффы Тони заложили фундамент саунда Sabbath. Они были словно бур, пробивающийся в подземные пещеры высочайших гор до тех пор, пока не опрокинется и огромные глыбы не посыплются сверху на деревья и кусты, и по его команде небеса прорежут молнии.

За Айомми — Терри Батлер по прозвищу Гизер, которое появилось еще в детстве, когда он называл geezer («чувак») каждого встречного, взрослые смеялись и находили это очаровательным. Прозвище сохранилось и в процессе трудного взросления вместе со всем остальным грузом из детства: потребностью в том, чтобы его баловали, гладили, обожали и постоянно подбадривали. Лучший ученик в классе, виртуозно владеющий словами, любимчик учителей, отлично умеющий избегать неприятностей — или не попадаться, что для него значило то же самое. Именно умница Гизер сочинял все тексты Sabbath, потому что, как говорил Оззи, «у Гизера замечательный мозг». Он еще и играть умел — размахивал басом как гитарой, изгибая тяжелые струны, взвешивая каждую ноту, а потом выталкивая ее вперед, как из катапульты, подобно своему кумиру Джеку Брюсу[2], который, по его словам, «тенью следовал за риффом вместо того, чтобы копировать его».

Потом Билл Уорд — великолепный, пусть и несколько непредсказуемый перкуссионист, который обожал джаз, особенно безумного Джина Крупу, и к которому всегда относились в группе как к шуту. Бедный старина Билл; его поджигали — причем не один раз и не случайно, а по привычке. Парень, которому смеялись прямо в лицо. Билл, который видел все сверху, обильно потея в задней части сцены, беспорядочно размахивая руками и дергая ногами, которому всегда не хватало дыхания, которому всегда приходилось бежать, чтобы убедительно устоять на ногах, который всегда последним узнавал то, что даже остальные, и без того узнававшие все последними, обычно знали первыми. Бедный старина Билл. Он оставался самым честным и заплатил за это самую большую цену — его пинали и опрокидывали, пока он наконец не отказался вставать.

И, конечно, Оззи — или Осси, как его кто-то глупо подписал на первом альбоме Black Sabbath. С тех пор как «Осборны» превратили его в милую плюшевую игрушку с глазами, как у панды, Оззи лишился всякого авторитета, которым пользовался когда-то как рок-певец. Хотя у него и изначально-то его было не особо много — ему приходилось стоять сбоку сцены, подпрыгивая, как горилла в клетке, пока в центре царил Айомми. Но было в нем что-то, что говорило тем, кто понимает, о по-настоящему нерешенной проблеме. Какое-то эхо изначального духа рока — бессвязной, туповатой беспомощности, которой невозможно научиться и которую нельзя сыграть, что-то пугающе реальное. Средний фанат хотел быть Робертом Плантом или, может быть, Джоном Ленноном, но Оззи Осборном — никогда. Можно было стать измученной романтичной душой: Родом Стюартом или даже Элтоном Джоном. Но совсем другое — хотеть страдать от настоящей боли, знать, что ты сошел с ума, а может, и всегда был безумен. И знать, что однажды, может быть, окончательно слетишь с катушек.

Но в глубине, подо всем этим, они были ординарными, простыми и чертовски очевидными. Почти все родились в одном году — 1948-м[3]. Все выросли на одних и тех же грязных улицах, жертвы суровой послевоенной школьной системы и трущоб. Все не случайно выглядели такими похожими друг на друга и в жизни, и на сцене. Выкованные из той же темной материи, что и их музыка. Вряд ли кто-нибудь из них смог бы чего-либо добиться в любой другой группе, хотя они все отчаянно пытались, пока судьба наконец не свела их вместе в один типично непогожий день 1968 года — после закрытия фабрики, но еще до открытия пабов, когда согреться можно было только дешевыми сигаретами.

У Джона Майкла, четвертого ребенка из шести Осборнов-младших, проблемы начались с самого рождения. Он был самым захудалым из всей стайки, которая упихивалась, словно свежие трупы, в две комнатки размером с гроб в доме 14 по Лодж-Роуд. Его отец Джон Томас, или Джек, как называли его приятели в пабе, работал в ночную смену на сталелитейном заводе GEC, делая инструменты, и, соответственно, спал весь день. Ходить по дому приходилось на цыпочках, иначе отец просыпался «и давал ремня», так что юный Джон нередко фантазировал, что отец умер.

— Я пробирался в спальню и тыкал его пальцем, чтобы посмотреть, проснется ли он, — позже рассказывал Осборн. — Ну а потом он просыпался и давал мне хороших п*здюлей…

Веселый, общительный, легко утомляемый ребенок оставлял все трудности маме Лилиан, которая, как он вспоминал, плакала, когда не могла расплатиться по счетам, а еще трем старшим сестрам, которые долго воспитывали его после смерти матери. Оззи, как его быстро прозвали на детской площадке, в итоге нашел свою нишу — школьного клоуна.

— Я всегда рассуждал так: если не можешь их побить, рассмеши. Сделай все, чтобы они были на твоей стороне. А если ты им и после этого не нравишься, сожги их дом на х*й!

Именно такой девиз, казалось, сопровождал его всю жизнь. Пусть плохие люди будут довольны, считая, что ты им ничем не угрожаешь, пусть они смеются, а ты прячься за юбку сильной женщины. Дурацкие шутки и тупые розыгрыши — среди прочего, он ткнул теткину кошку вилкой, попытался поджечь сестру и едва не повесился на бельевой веревке — еще и служили ему средством разнообразить монотонную жизнь подростка на улицах Астона. Школа ему не давалась — результат недиагностированной дислексии. Футбол был для ребят, у которых есть на него деньги, Оззи же стал одним из бедолаг, который предлагал «присмотреть за вашей машиной за шиллинг» — соглашался за взятку ничего с ней не делать, когда местная команда, «Астон Вилла», играла дома.

Оставалась музыка, которая ему понравилась сразу; его очень интересовали тедди-бои, фанаты американских рок-н-ролльщиков пятидесятых — Джина Винсента, Эдди Кокрана и, конечно же, Элвиса доармейского периода. Тедди-бои носили огромные прически-барашки, «драпированные» сюртуки в стиле короля Эдуарда, блестящие остроносые туфли, а стальные расчески использовали вместо заточек.

— Я обожал крутиться возле кафе, куда они ходили, — рассказывал Оззи много лет спустя, когда мы сидели в одном из таких старых тедди-боевских кафе; окна были заляпаны жиром и закопчены сигаретным дымом, а где-то вдалеке пищала старая машина для пинбола. Впрочем, даже из-за музыки у него были проблемы. — Меня отправляли из школы домой за то, что я носил остроносые туфли и синие джинсы вместо скучной серой фланели.

Школа, музыка и проблемы — именно эти три «кита» стали катализатором события, оказавшего намного большее влияние на ранние годы жизни Оззи Осборна: его знакомства с Тони Айомми. Оба учились в средней школе «Берчфилд-Роуд» в соседнем районе Перри-Барр, но людьми были совершенно разными. Оззи — отпрыск многодетной рабочей семьи, едва сводящей концы с концами, а вот Энтони Фрэнк Айомми — единственный ребенок в семье смешанного итальянско-бразильского происхождения. Зажиточная семья среднего класса с кучей родственников, которые владели кафе-морожеными и булочными на Кардиган-стрит, тогда бывшей центром итальянского квартала Бирмингема; типичная трудолюбивая иммигрантская семья, которая и развлекаться любила на широкую ногу. «Вся моя семья и дальние родственники играли на аккордеонах и барабанах. Отец играл на аккордеоне и губной гармошке, а тетя и все дяди играли на аккордеонах и барабанах». Они собирали целые «аккордеонные оркестры» в гостиной и играли всю ночь.

— Они часто выступали на свадьбах — мой отец и все его братья.

Юному Тони впервые предложили сыграть на аккордеоне в девять лет — специальном аккордеоне для левши, с фортепианной клавиатурой и «кнопочным басом. Собственно, у меня до сих пор есть такой». Он хотел барабанную установку, «но мне не разрешали, потому что это слишком шумно. Так что меня заставили играть на аккордеоне, и я, можно сказать, даже чего-то достиг». Не желая учить старые итальянские народные песни, которые любил отец, Тони стал выжимать из аккордеона пыхтящие версии современных хитов.

— Я разное пытался играть — Элвиса Пресли, Wooden Heart, прочие подобные вещи.

Именно благодаря любви к Элвису он впервые узнал о его британском коллеге Клиффе Ричарде и о его аккомпанирующем составе — The Shadows. The Shadows, которых возглавлял не расстающийся с очками гитарист Хэнк Марвин, были инструментальной группой, саунд которой Марвин основал на новейшем тогда устройстве — дилее — и виртуозном использовании рычага тремоло на красно-золотистом Fender Stratocaster. Именно этот изящный, слегка зловещий звук вывел The Shadows на первое место в британских чартах с первым же синглом без участия Клиффа, Apache, летом 1960 года. К тому времени, как Тони, подражая Хэнку Марвину, впервые в четырнадцать лет взял в руки гитару, The Shadows выпустили еще шесть суперхитов, в том числе Wonderful Land, продержавшийся на первом месте в британском хит-параде дольше, чем какой-либо другой сингл шестидесятых. Тони вспоминал:

— Многие сейчас смеются над The Shadows, но мне кажется, что большинство моих ровесников захотели играть на гитаре, именно услышав их. Дэйв Гилмор, например, был большим поклонником The Shadows. Брайан Мэй…

Денег на Fender Strat у Тони не было — собственно, Марвин стал первым британским гитаристом, игравшим на Stratocaster, и тот ему специально из Америки привез Клифф, — так что первой гитарой Айомми стала Watkins, которую в шестидесятых годах рекламировали как «британский Strat». Ее купили по скидочному каталогу, и добрая мама Тони расплачивалась за нее помесячными платежами.

— Я левша, так что, как сами понимаете, мне мало что подходило. Эту модель, по крайней мере, делали для левшей, поэтому ее и купили.

За Watkins последовала леворукая Burns Tri-Sonic с куда более богатым гармониками звуком — по крайней мере, именно этот звук казался подростку наиболее близким к сочетанию Stratocaster и дилея, как у Марвина. Благодаря игре на аккордеоне пальцы Тони были ловкими, так что это в определенной степени помогло быстро выучить простые аккорды, в том числе и по классической книге Берта Уидона, Play In A Day. Он честно попытался найти преподавателя, но продержался всего один урок.

— Мне не понравилось. Мне было некомфортно. Я решил попробовать научиться сам — и все, больше я никогда к преподавателям не ходил.

Тони превратился в классического замкнутого подростка — запершись дома, он без устали играл под записи The Shadows. Решив, что уже достаточно хорош, он стал носить гитару в школу и выделываться перед детишками, которые электрогитару видели только по телевизору.

— Помню, в школе им все девчонки восторгались, — вспоминает Оззи. — Я еще тогда думал: какой замечательный способ подцепить бабу!

К сожалению, для Оззи это было не единственным впечатлением, оставшимся у него от Тони. Тони был всего на десять месяцев старше Оззи, но учился на класс старше и на правах более взрослого постоянно задирал Оззи.

— Я прятался, когда видел его, — много лет спустя рассказывал Осборн. И в этой шутке была только доля шутки.

— В школе было так принято, — сказал Тони; ему было явно неловко вспоминать такие далекие времена. — Надо было… поддерживать… в общем, отвешивать мелким оплеухи, понимаете? Ну, как-то так. А Оззи был как раз одним из этих мелких. Он был всего на год младше меня, но… ну, знаете, в школе… они привыкали, что их били. — Он мрачно усмехнулся. — И Оззи был одним из них.

— Тони постоянно третировал Оззи в школе, — вспоминал Гизер. Эхо этих издевательств сохранялось в течение всей дальнейшей карьеры Sabbath. — Когда что-то происходит в детстве, избавиться потом от этого очень сложно.

И в самом деле, даже через много лет после того, как Оззи Осборн совершенно затмил своей сольной карьерой группу, которую он когда-то покинул, он все равно приходил в сильнейшее возбуждение, слыша имя Айомми; он называл его «Дартом Вейдером» и другими, менее смешными и более обидными эпитетами.

— Я сейчас пытаюсь больше никого не ненавидеть, — печально рассказывал он мне. — Но я много лет ненавидел Тони Айомми. Если бы ты мне тогда сказал, что мы снова будем играть вместе, я бы расхохотался тебе в лицо и послал на хрен.

Гизер был совсем другим. Самый младший в группе (на полтора года моложе Айомми), Теренс Майкл Джозеф Батлер был младшим из семи детей в семье дублинцев, недавно переехавших в Бирмингем, добрых католиков, искавших хорошую зарплату за хорошую, честную работу. Гизера в семье просто обожали.

— Меня избаловали донельзя. Братья давали мне деньги, сестры давали мне деньги, родители давали мне деньги, в общем, я был самым богатым в семье.

Он улыбался щедрой ирландской улыбкой, но за милыми кудрями и пушистой растительностью на лице прятались глаза, темные и блестящие, как у старой вороны.

Гизер вырос в Астоне, буквально на соседней с остальными улице, и в детстве его водили на матчи «Астон Виллы», где он вовсю размахивал бордово-синим шарфом; он даже был одним из счастливых обладателей сезонного абонемента. В подростковом возрасте музыка стала нравиться ему больше футбола. Во-первых, это было просто безопаснее.

— К концу шестидесятых, когда стали бесчинствовать скинхеды, я не мог ходить на игры, потому что меня жестоко избивали. Неважно, что ты фанат «Виллы»: если у тебя длинные волосы, скинхеды все равно изобьют тебя ногами.

Впрочем, это было уже неважно.

— Как только появились The Beatles, я отчаянно захотел стать «битлом».

Он убедил маму заплатить десять шиллингов (50 пенсов) за убитую двухструнную акустическую гитару школьного приятеля, когда ему было одиннадцать. Впрочем, более-менее нормально он стал играть только после того, как брат подарил ему новенькую шестиструнку, которую купил в единственном месте в городе, где торговали гитарами — в «Музыкальном магазине Джорджа Клэя» в бирмингемском торговом центре «Буллринг». Обошлась эта гитара в 8 фунтов — недельную зарплату среднего рабочего. Младшему, как всегда, досталось все, что он хотел. Начал он с того, что выучил все песни с первой в жизни купленной пластинки — Please, Please Me The Beatles, — а потом постепенно собрал коллекцию едва ли не всех значительных пластинок, выпущенных в шестидесятые.

— Я скупал The Beatles, Rolling Stones, The Kinks. А когда появились Mothers Of Invention, моя музыкальная жизнь совершенно изменилась.

Гизер начал отращивать волосы.

— В школе я всегда был немного бунтарем.

В пятнадцать лет он слушал Фрэнка Заппу и стал «настоящим, реальным хиппарем». Его внешность подняла немалый шум на улицах Бирмингема.

— Я был единственным, кто носил бусы, кафтаны и прочую подобную хрень. Ну, типа, чем больше внимания привлечешь, тем лучше.

Тогда же он объединил силы со школьным товарищем, Роджером Хоупом, по прозвищу Доуп, полученному не только потому, что оно рифмовалось с фамилией, но и по другой, более пикантной причине [4]. Доуп тоже воображал себя битлом, как и Гизер, который начал играть и на электрогитаре, бюджетной Hofner Colorama со скрипучим усилителем Selmer. Они создали свою первую полупрофессиональную группу с причудливым названием The Ruums.

— Это было просто странное слово, которое вокалист вычитал в научно-фантастической книге.

Научно-фантастические рассказы и романы были еще одной общей темой для Гизера и Доупа.

— Моим любимым писателем в детстве был Герберт Уэллс. Я до сих пор обожаю все классические книги — «Машину времени», «Человека-невидимку». Они были такими необычными. Я жил тогда в Астоне, дерьмовейшем месте на Земле, а поскольку воображение у меня всегда было сильным, научная фантастика уводила меня в другие миры, которые могли бы существовать, и вдохновляла меня.

Гизер был достаточно умен, чтобы понимать, что лучшая научная фантастика — на самом деле не о космических путешествиях или видениях будущего, какими бы ни были место и время действия: она всегда о настоящем.

— У Герберта Уэллса это определенно так: его книги — об обществе. Он писал о будущем, но его книги всегда были комментариями о времени, в котором он жил.

Одно из его любимых произведений Уэллса — «Облик грядущего», в котором в двадцать первом веке появляется единое мировое государство, которое решает все проблемы человечества; «это определенно комментарий об обществе».

Вместе с «кем-то еще на басу и моим приятелем на ударных» The Ruums стали играть каверы по пабам и иногда на свадьбах.

— А потом, году в шестьдесят шестом, мы увлеклись Moby Grape и кое-каким соулом, например, Knock On Wood и Уилсоном Пикеттом, еще немного Sam and Dave.

Они работали вполне в духе расширения сознания, характерного для тех времен:

— Если нам нравилась какая-то песня, мы ее играли. Неважно, соул это, прогрессив, «кислота» или еще что-нибудь, мы это играли.

Их музыка стала тяжелее, они заменили ритм-секцию более музыкально одаренными ребятами и нашли нового, более волосатого певца, который действительно умел завывать. К тому моменту Гизер уже отрастил волосы и усы, а теперь и музыка стала соответствовать образу.

— Тогда был некий андеграунд, и можно сказать, что я к нему принадлежал — и с музыкальной, и со всех прочих точек зрения. Любовь и мир, чувак.

По крайней мере так обстояло дело в местных клубах, где они играли, подражая The Penthouse и Mothers of Invention и знакомясь с другими молодыми психоделическими блюз-коллективами вроде первой группы Роберта Планта, Listen.

— Они играли музыку в духе Западного побережья, типа Moby Grape и Spirit. А мы больше походили на Cream и Джими Хендрикса.

Их сценические одеяния тоже стали весьма фриковыми.

— Помню, я красил глаза черным, чтобы походить на Сатану — прямо как Артур Браун. Но тогда я о нем ничего не знал. А потом сходил на его концерт, и у меня просто крышу снесло. Ну, типа, вот как играть надо, теперь понял?

Он брал у сестры тушь для ресниц и раздавал ее всей группе.

— Мы все похоже одевались, с дурацкими здоровенными цветами, торчащими из головы, и прочим подобным, и куча, куча бусин, просто сумасшествие какое-то.

Гизер и остальная группа накачивались «черными бомбардировщиками» — концентрированными спидами в капсулах. Все становились «настолько эмоциональными», что под конец выступления разносили сцену.

— Барабанщик ломал установку. Я хватал пивные бутылки и швырял их в стену. А потом нас вышвыривали и говорили, чтобы мы больше не возвращались. В общем, снова сыграть концерт в каком-нибудь клубе можно было, только сменив имя.

Именно так The Ruums превратились в The Rare Breed, потом в The Future, а потом опять в The Rare Breed.

— А потом пришел Оззи.

К моменту знакомства с Оззи Гизер учился на бухгалтера в колледже имени Мэттью Боултона, который сейчас входит в состав Бирмингемского городского колледжа. Внешность друг друга им не понравилась. Шел 1967 год: Оззи уже превратился из тедди-боя едва ли не в полную противоположность, как в музыкальном, так и в культурном плане, хипповскому мировоззрению Гизера. Единственное, что их объединяло, — любовь к The Beatles и песне Soul Man группы Sam & Dave, а также привычка не спать всю ночь, приняв амфетамины.

— Мне не верят, когда я об этом рассказываю, — улыбается Оззи. — Но когда-то я носил короткую скинхедовскую прическу и мохеровый костюм. Если ты так не выглядел, тебя не пускали в ночные клубы.

Ночные танцевальные клубы были открыты 24 часа в сутки и даже по выходным. Большой клуб в центре Бирмингема, в который часто ходил Оззи, назывался «Миднайт-Сити».

— Если ты рокер, тебя бы там прямо на входе отп*здили. Заходишь в пятницу, принимаешь декседрин[5] и еще что-нибудь и раньше воскресенья не уходишь. А потом, утром в воскресенье, приходилось переться домой и притворяться, что ты устал, хотя у тебя глаза из орбит лезут, потому что ты нажрался «Декси», понимаешь?

Оззи окончил школу в 1963 году, не получив никакой квалификации и с единственным желанием:

— Мне вообще было наплевать, главное — больше не ходить в школу.

План на будущее был нехитрым — найти какой-нибудь способ заработать деньги как можно легче и дешевле. Начал со взлома счетчиков газа, но довольно быстро перешел ко взлому магазинов после закрытия и перепродаже в ближайшем пабе всего, что удалось утащить. Но вором он оказался не очень умелым — после того, как две недели подряд грабил один и тот же магазин тканей, его поймали и арестовали по обвинению в «проникновении со взломом и краже имущества общей стоимостью двадцать пять фунтов». Местный суд наложил на него штраф 40 фунтов, но таких денег у Оззи не нашлось, так что в результате его приговорили к 90 дням в тюрьме Уинсон грин; он просидел там шесть недель, после чего его выпустили досрочно за хорошее поведение.

Когда много лет спустя он вспоминал об этом, его лицо становилось бледным и отстраненным — именно таким, каким его знает молодое поколение телезрителей в двадцать первом веке.

— Я жутко боялся, что все эти убийцы и прочие уголовники вые*ут меня в жопу! В тюрьмах ведь не обычные ребята-геи. Там зэки, которые интересуются мужиками, только когда сидят. Для них семнадцатилетний мальчишка — словно сладкая мозговая косточка для собаки.

К нему полезли в душе в первое же утро; «я вломил ему здоровенным металлическим тазом для ссанья, и меня на три дня посадили в одиночную камеру». В конце концов, лучшей защитой оказалась старая добрая тактика — всех смешить.

— Это помогло мне пережить немало сложных ситуаций, пока я был за решеткой.

Именно в тюрьме Оззи сделал себе первую татуировку: с помощью иголки и жженого графита наколол легендарные ныне буквы O-Z-Z-Y на костяшках пальцев левой руки. Закончил он работу, нарисовав две улыбающихся рожицы на коленях.

— Чтобы радовали меня, когда я просыпался с утра, — печально добавил он.

Вернувшись на улицы Астона в 1966 году, он, к счастью, и думать забыл о преступной жизни, так что дальше его ждал предсказуемый конвейер дерьмовой работы. Он был разнорабочим на стройплощадке, проверял автомобильные клаксоны на той же фабрике Lucas, где работала его мама, и, что, пожалуй, наиболее известно, работал на бойне.

— Я в те дни был согласен на все. Правда, в первый день там я чуть не помер. Было так отвратительно, что я блевал целый день. Но постепенно я реально втянулся. Мне нравилось убивать животных! Я бил их палками, пырял ножами, рубил топором, в общем, запытывал до смерти. — Он засмеялся. — Я тогда принимал много спидов, и башка после этого не варила целый день. Я убивал как минимум 250 коров в день, а потом приступал к свиньям и овцам…

Он всегда был маргиналом, но чувство отчужденности у Оззи лишь усилилось, когда он понял, что по вечерам, когда он возвращается домой, никто не хочет садиться рядом с ним в автобусе из-за запаха. А потом все вдруг изменилось: он случайно встретился со школьным приятелем, и «в моей голове открылась огромная долбаная дверь». Одноклассник сказал Оззи, что собрал группу под названием Approach, и они готовы играть, не хватает только одного — певца. «Я певец!» — заявил Оззи. Никаким певцом он, конечно, не был. Но нельзя было упускать такую возможность. Это еще лучше, чем открытое окно на первом этаже фабрики ночью. Его приятель скорчил гримасу и сплюнул на тротуар. «Нет, серьезно! — закричал Оззи. — Я певец! Я певец!»

На самом деле певческий опыт Оззи ограничивался семейными посиделками, «когда папа возвращался домой, выпив несколько стаканов пива, и включал старые барные песни вроде Show Me The Way To Go Home, в детстве я все это обожал». Понимая, что едва умеет попадать в ноты, он решил укрепить свои позиции в Approach, купив подержанный 50-ваттный усилитель и два микрофона Shure.

— Я никогда не относился к этому серьезно, понимаешь? Никогда не учился, просто решил, что это хорошая идея.

И хотя Approach довольно регулярно репетировали, продвинуться дальше задних комнат в пабах им не удалось, и разочарованный Оззи пошел на типичный для себя рискованный шаг — повесил объявление на витрине музыкального магазина Джорджа Клэя: «Оззи Зиг — экстраординарный певец — ищет группу. Есть свой усилитель».

В этот магазин часто захаживал Гизер, и когда The Rare Breed понадобился новый вокалист — предыдущему певцу надоело, что их выгоняют из всех местных клубов, и он ушел петь в кабаре на «Куин Элизабет 2», он сразу же обратил внимание на объявление.

— Меня привлекли волшебные слова: «есть свой усилитель», — хохотал он. Узнав, что Оззи Зиг живет буквально за углом, он пошел к нему домой. Оззи дома не оказалось, так что Гизер оставил свое имя и адрес.

— Тем вечером я сидел дома, в дверь постучали. Брат подошел к двери, потом пришел ко мне и сказал: «Тут к тебе что-то пришло». Я спросил: «Что значит — что-то?» Он сказал: «Ну, иди и посмотри». Там стоял Оззи в окровавленном фартуке с бойни — знаешь, такой большой, с расклешенными рукавами. В общем, на нем был этот фартук, на плече — щетка для прочистки труб, он стоял босиком и тащил за собой ботинок на поводке. Но больше всего меня удивили его волосы. У него их вообще не было! А всю эту фигню он с собой притащил, чтобы скрыть, что он скинхед.

Оззи сразу понял, о чем думает Гизер, так что первым, что он сказал, было: «Все нормально, я отращиваю волосы». Гизер подумал: «Этот чувак сумасшедший…»

Воспоминания Оззи о The Rare Breed, как и ожидалось, довольно расплывчаты. Он был на их концерте в Бирмингемском политехническом колледже, где они играли на разогреве у Carl Wayne and the Vikings, позже переименовавшихся в The Move, и ему не очень понравилось.

— Я подумал: что это вообще за херня, скачут, как какие-то уе*аны, под синими прожекторами? Я никогда раньше не слышал о психоделической музыке…

Но больше у него вариантов не было, да и вообще, «Гизер очень хорошо обращался со стробоскопом, и все выглядело очень странно», так что он решил попробовать. Эксперимент продлился один концерт. Они выступили в клубе для рабочих в Уолсолле, и их попросили уйти всего после трех песен. Гизер вспоминал:

— Подошел менеджер и сказал: «Валите! Вот вам пять фунтов, а теперь проваливайте отсюда!» Оззи сказал: «Да в жопу себе засунь эти пять фунтов!» А я такой: «Ну, тогда пять фунтов заберу я…»

А еще Оззи сразу не понравился Роджер Хоуп.

— Он постоянно ко мне придирался, так что я пришел к Гизеру и сказал: «Да ну на хер, не буду я играть».

На что Оззи не рассчитывал, так это на то, что Гизер уже тоже разочаровался. Басист и барабанщик решили найти нормальную работу, да и Хоупу, похоже, хотелось чего-то другого.

— Он написал одну песню, она была просто жуткой. Не помню, как она называлась, но вообще ужас. Так что я вежливо отказался ее играть.

На следующий день Гизер объявил о своем уходе из The Rare Breed и пошел в гости к Оззи курить травку и пить чай…

* * *

Пока Оззи Зиг и Гизер Батлер размышляли, что делать после The Rare Breed, Тони Айомми пытался пробиться на уровень выше в квартете под названием Mythology. Группа базировалась в Карлайле, где жил басист и основатель Нил Маршалл. Mythology была хорошо известна в родном Камберленде, регулярно выступала и имела неплохую фанатскую базу. До звездности, конечно, было далеко, но денег они зарабатывали достаточно, чтобы снимать комнату в квартире и доживать от концерта до концерта. Дальше Айомми не заглядывал. Начиная еще с первого полупрофессионального концерта пятью годами ранее, когда он выступил с пианистом и барабанщиком в местном пабе, и первой настоящей группы, The Rockin’ Chevrolets, куда он попал в шестнадцать лет, Тони всегда больше хотелось просто веселиться, чем добиться успеха. Он присоединялся к группам «как получится», не для того, «чтобы куда-то попасть», а потому, что «ему это нравилось». Chevrolets регулярно выступали на процветающей тогда клубной сцене Мидлендса — исполняли каверы на Чака Берри, одетые в красные костюмы из синтетической парчи, — так что ему казалось, что все идет отлично. Тогда же он познакомился со своей первой девушкой Маргарет — сестрой второго гитариста.

— Исполняли они в основном песни из Топ-20 хит-парада, немного номеров в стиле соул и рок-н-ролл. Ну, как раз такую музыку, которую играют в пабах и прочих подобных местах.

А сейчас он был готов к следующему шагу наверх: работе в The Birds & The Bees, у которых были запланированы гастроли по ФРГ.

Однако прямо перед гастролями случился форс-мажор: из-за несчастного случая на фабрике листового металла, где он работал сварщиком, Тони потерял подушечки среднего и безымянного пальцев на правой руке — леворукие гитаристы зажимают ей струны на грифе. Ему было восемнадцать лет, и в тот день он собирался уволиться с работы, чтобы стать профессиональным музыкантом. Он был «совершенно убит. Моя жизнь была кончена». В тот день он работал на конвейере и ждал, пока оператор пресса отправит ему следующую деталь; многие рабочие не явились, так что Тони пришлось управлять и прессом, и сварочным аппаратом.

— Я попытался это сделать, и, конечно же, сраная машина опустилась и зажала мне пальцы. Я инстинктивно отдернул руку, и кончики пальцев просто оторвались! Одни кости торчали.

Его тут же увезли в госпиталь — вместе с оторванными кусками пальцев в пакете со льдом, надеясь, что врачи сумеют пришить их обратно, но все усилия оказались тщетны.

— Они были полностью раздавлены. Так что они отломали кости с обоих пальцев, ну, и на этом все. Мне сказали, что я больше никогда не смогу играть.

Следующий месяц Айомми просидел дома, размышляя о самоубийстве. А потом «тот парень, управляющий фабрики, купил мне пластинку Джанго Рейнхардта и сказал: вот, послушай». Тони подумал, что он просто над ним издевается — или по глупости пытается снова заставить его слушать гитарную музыку. Но парень оказался не таким дураком, как могло показаться. Жан Рейнхардт родился в 1910 году в Бельгии, в семье французских цыган и вырос в таборах в округе Парижа, играя на банджо, гитаре и скрипке. Музыкант, получивший прозвище «Джанго» (по-цыгански это значит «Я просыпаюсь»), в восемнадцать лет тоже получил тяжелое увечье при пожаре — он уронил свечу, собираясь поздно ночью лечь в постель после концерта; его правая нога оказалась парализована, и он лишился двух пальцев на левой руке. Ему тоже сказали, что больше он никогда не сможет играть. Но всего через год при поддержке своего брата Жозефа, отличного гитариста, он научился играть гитарные соло, используя всего два пальца, а поврежденными двумя играл только аккорды. Его музыкальное наследие оказалось настолько уникальным, что Рейнхардт оказал влияние на всех великих британских рок-гитаристов поколения Айомми, включая «дьявольскую троицу» — Джимми Пейджа, Эрика Клэптона и Джеффа Бека; последний называл Рейнхардта «самым потрясающим гитаристом из всех — просто сверхчеловеком».

Впрочем, всего этого Тони тогда не знал, так что пришел в ужас.

— Я сказал: «Нет, даже знать не хочу». Но он такой: «Просто послушай». Ну, я послушал и спрашиваю: «Ну хорошо, и что?» И после этого, конечно, он уже рассказал мне, что Джанго Рейнхардт потерял два пальца. Ну и я уже задумался: ух ты, блин! Может быть, я все-таки смогу начать играть?

Героически решив «я смогу», Тони сделал себе импровизированные напальчники из старой бутылки от средства для мытья посуды Fairy Liquid.

— Я ее расплавил и слепил маленький шарик, потом взял горячий паяльник и стал тыкать в этот шарик до тех пор, пока мой палец не стал пролезать в дырку. Я сделал себе два напальчника, а потом приклеил к ним кожу, чтобы они цеплялись за струны. Без этих штук я бы не смог даже коснуться струн. Я несколько дней сидел и натирал их наждачкой, чтобы они хотя бы выглядели как пальцы. Потом я надевал их и… играл.

Это было примитивное решение почти нерешаемой проблемы, и, прежде чем все наконец-то заработало, ему пришлось потратить несколько недель на эксперименты.

— Я бы до потолка подпрыгнул, если бы коснулся струн без напальчников. Но бывало, что, когда я играл, один из них сваливался и я нажимал на струну незащищенным пальцем, и, господи Иисусе! Боль такая, словно тебе паяльником прижигают шею. Очень больно, потому что сразу под кожей — кость. Кожа очень, очень тонкая…

Кроме всего прочего, от «новых пальцев» обнаружился и еще один непредвиденный эффект: звук, который Тони извлекал из гитары, изменился.

— Пришлось играть на гитаре совершенно по-другому. Я стал играть на тонких струнах, которые тогда на самом деле не делали, так что поначалу мне пришлось делать их самому из струн для банджо. Потому что от обычных толстых струн моим пальцам было больно.

Много лет спустя саунду Айомми стали активно подражать, превозносить и тщательнейшим образом его изучать; юные гитарные герои оживленно обсуждали тритоны, пониженный строй и мощность усилителей, считая их главным секретом уникального тяжелого, жужжащего звука, который мгновенно ассоциировался с зыбучим саундом Black Sabbath. Но это было похоже на попытки удержать на ладони ртуть. Все сводилось к тому, что он может и не может сделать без двух этих пальцев. «Некоторые аккорды я больше не могу играть», и это препятствие пришлось обходить; поток звуков ринулся сквозь плотину ограничений, появившихся из-за того, что теперь на своем свирепом белом «Стратокастере» он мог по-настоящему играть лишь тремя пальцами.

Он понял, что прошел величайшее испытание в жизни, когда оказался в новой группе — The Rest. Шел 1965 год.

— Они искали гитариста, пришли ко мне домой, мы поговорили, и я подумал: черт побери, у них у всех AC30, аппаратура и стойки Vox… и «Фендеры»! Блин, они, должно быть, реально крутые!

До этого времени единственным лично знакомым Тони музыкантом, у которого был Fender Stratocaster и усилитель Vox, был он сам.

— Мне очень нравилось, как выглядит «Страт», потому что они были у The Shadows, а с The Rest я тоже играл много композиций The Shadows. Мы играли инструменталы и песни Чета Аткинса.

На его игру, конечно, оказали влияние и другие исполнители. John Mayall’s Bluesbreakers, где играл Эрик Клэптон, просто поразили его. «Это было… оно». Еще ему очень нравились The Big Three, ливерпульская группа жанра «мерсибит», гитарист которой, Адриан Барбер, был еще и гением электроники и сам собрал для своей группы пятифутовые усилители, которые прозвали «гробами».

Еще одним по-настоящему значительным открытием, сделанным Тони в The Rest, стал барабанщик группы, Билл Уорд. Темноволосый и крепкий, как Тони, с которым его сближала грубая целеустремленность, иногда перераставшая в откровенное упрямство, Уильям Томас Уорд был еще одним ребенком послевоенного Астона, на три месяца младше Тони и в три раза страннее. Он играл на барабанах в разных местных группах с 15 лет, но начал «бить по всяким предметам, когда мне было года четыре или пять». Денег на установку не было, так что он делал свои барабаны из картонных коробок, использованных жестянок от сигарет, «из всего цилиндрического, что хоть относительно напоминало барабан. Я сам делал себе палочки и все остальное. Вот чем я занимался в детстве». Музыка «практически постоянно звучала в доме, где я родился, на Гросвенор-Роуд. Мама с папой устраивали вечеринки. Мама играла на фортепиано, а друг семьи приходил и играл на барабанах и оставлял свое снаряжение у нас по субботам, вот тогда я и заинтересовался ударными». Когда местный оркестр Boys’ Brigade по воскресеньям проходил парадом по улицам, он не сводил глаз с барабанщика.

— Ох, блин, как я любил это все. Это казалось мне естественным.

Его родителям особенно нравился американский джаз — биг-бенды, которые возглавляли настоящие музыкальные вольнодумцы вроде Дюка Эллингтона, Гленна Миллера и Каунта Бейси.

— Вот когда я по-настоящему стал отождествлять себя с барабанщиками — мне тогда было лет десять, я слушал музыку Каунта Бейси и Гленна Миллера.

Одним из любимых барабанщиков был Джо Морелло, американский перкуссионист из «Квартета Дейва Брубека», чьи необычные размеры легли в основу таких классических произведений, как Take Five и Blue Rondo A La Turk.

— Сначала я не понимал, как ему это удается, но потом как-то сымпровизировал собственную версию.

Но больше всего на него повлиял Джин Крупа, чей лихорадочный, гиперактивный стиль и так четко заметен в лучших работах Билла.

— Джин Крупа тогда снимался в черно-белых фильмах. Я смотрел на Крупу и думал: «Блин, это просто невероятно», понимаешь? Для меня он стал настоящим пионером рок-барабанов, когда в конце сороковых и пятидесятых изменил стили в некоторых барабанных ритмах. И, слушая исторические записи Крупы, легко определить, когда именно он пересекся с рок-музыкой.

Сам Билл «пересекся с рок-музыкой» в 1957 году после выхода Jailhouse Rock, второго сингла Элвиса Пресли, вышедшего на первое место в Великобритании.

— До этого момента я слушал американские джазовые биг-бенды. По радио BBC крутили много такого. Но когда вышел Jailhouse Rock — все. Я подсел на рок-н-ролл. И до сих пор с него не слез. После Элвиса, конечно, появились The Beatles и весь этот британский феномен начала шестидесятых.

Ему было пятнадцать, когда он познакомился с Тони Айомми.

— Я играл в группе, которая искала соло-гитариста, и мы нашли Тони по объявлению. Мы меняли название каждые три или четыре дня, и тогда назывались The Rest.

The Rest зарабатывали деньги концертами, но родители Билла все равно волновались — неужели их сын всерьез решил стать музыкантом?

— Да, пришлось поговорить с родителями, как и любому другому музыканту. Мой папа был не очень доволен. Но вот мама меня полностью поддержала. Она была по-настоящему рада.

Немало помог и старший брат Джимми: он «очень сильно на меня повлиял в плане музыки. Например, познакомил меня с Everly Brothers и всеми группами, игравшими в Бирмингеме. Я был еще совсем юным, лет четырнадцать, а он подсаживал меня на группы вроде The Redcaps, очень популярные в Бирмингеме в самом начале шестидесятых. В общем, от него я услышал много важной музыки».

Сцена в Мидлендсе была очень активной, и Билл пересекался с другими великолепными барабанщиками. Джона Бонэма он впервые увидел в шестнадцать лет в пабе в Вустершире под названием «Верфь». Будущий барабанщик Led Zeppelin тогда играл в Crawling Kingsnakes, с которыми выступала The Rest. Билл, позже ставший близким другом Бонэма, вспоминал, что его умение пить — «У него в ногах стояла пинта горького, и он периодически прикладывался, рюмка за рюмкой, но не пропускал ни одной доли» — впечатлило Билла не меньше, чем мощная игра. Еще одним его хорошим другом был Пит Йорк, тогда игравший в самой популярной группе Мидлендса того времени — Spencer Davis Group.

— Невероятный барабанщик. Пит Йорк очень меня поддерживал. Мне тогда было лет семнадцать или восемнадцать, так что, когда на тебя обращает особое внимание кто-то вроде Пита Йорка, выпустившего несколько хитов со Spencer Davis Group, это очень круто.

Билл уже тогда был перфекционистом — эту черту он называет одной из главных причин своих многочисленных расставаний с Black Sabbath, — и музыкальную связь с Тони Айомми он ощутил сразу.

— Тони был исключительно хорошим гитаристом для своего возраста. Мне доводилось работать с хорошими гитаристами, но Тони по-настоящему играл на гитаре. Так что в The Rest мы играли несколько популярных джазовых и блюзовых вещей, а остальной репертуар составляли каверы и прочее подобное. Мы тогда еще не достигли того периода роста, когда начинаешь сам сочинять. До момента, когда мы сами стали писать музыку, прошло два или три года. Но мы оба знали, что он наступит…

The Rest несколько раз пересекались с The Rare Breed, но особой любви между ними не было. Они были соперниками, а не друзьями. Гизер вспоминает, как периодически болтал с Биллом.

— Он спрашивал меня, какие группы нам нравятся, я ему говорил, а на следующей неделе они уже это играли. Так что у нас, можно сказать, были схожие музыкальные вкусы.

Воспоминания Тони о Гизере тех времен, правда, не такие приятные.

— Он всегда был не в себе. Словно постоянно кислоту принимал. Ну, блин, я видел, как он в клубе пытался заползти на стену и прочее такое. Они выступали, потом мы выступали, и он всегда казался каким-то торчком.

Обе группы, впрочем, оказались недолговечными, и когда Тони в январе 1968 года предложили перейти в Mythology, он тут же ухватился за этот шанс. Нил Маршалл играл в Peter And Gordon, чей сингл 1964 года A World Without Love вышел на первое место и в Британии, и в Америке, и это был лишь первый из нескольких трансатлантических хитов, выпущенных коллективом в следующие четыре года. Но в начале 1968 года Маршалл ушел — у него было достаточно денег и опыта, чтобы попробовать добиться успеха самому. Он взял местную группу из Карлайла под названием The Square Chex и переделал ее из типичного простенького бит-коллектива середины шестидесятых в длинноволосую, странно одетую психоделическую рок-группу, затем переименовал в Mythology и стал менять состав. Вместе с Айомми он взял вокалиста The Rest Криса Смита, чье настоящее имя было Кристофер Робин Смит, но его уговорили не упоминать среднее имя, потому что «все думали, что мы просто так прикалываемся». Через несколько недель Маршалл по совету Тони взял на барабаны Билла Уорда.

Mythology были первыми парнями на деревне и привлекли немало поклонников в Карлайле и его окрестностях; именно их обычно ставили на разогрев, когда на гастроли приезжали хитовые коллективы — например, в апреле они выступили с The Move в «101-клубе». Mythology была «умной группой», которая скорее сыграет All Your Love Джона Мэйолла, чем что-нибудь простенькое из Топ-20, и именно там Айомми и Уорд начали впервые превращать свои бесконечные обдолбанные джем-сейшны во что-то более конкретное.

— Именно тогда мы впервые задумались, не стоит ли добавить немного своего материала. Мы играли все, что нам сойдет с рук — в том числе кучу гитарных соло.

Зарождалась эпоха монолитных гитарных соло: лондонскую сцену недавно захватил Хендрикс, и его коллеги-путешественники Джефф Бек, Эрик Клэптон и Джимми Пейдж тоже старались не отставать. Тони в своей промозглой комнатке в карлайлском обиталище группы, «Комптон-Хаусе», слушал в основном Клэптона, чья новая группа Cream изменила лицо блюз-рока в Великобритании.

— Только что вышел альбом Disraeli Gears, и мы как раз хотели добиться чего-нибудь такого — или, если получится, даже круче. Простейший формат гитара-бас-ударные, но они, казалось, могли сделать что угодно, понимаешь?

Хитрецы из Mythology стали специализироваться на кавер-версиях групп, с которыми, скорее всего, не была знакома их аудитория — например, Tomorrow и Art. Последняя группа на самом деле тоже зародилась в Камберленде, фронтменом в ней был будущий певец Spooky Tooth Майк Харрисон, и в прошлом году они выпустили откровенно «сумасшедший» альбом под названием Supernatural Fairy Tales. Tomorrow же были еще одними незаметными героями психоделического рока; там играл будущий гитарист Yes Стив Хау, и их очень любили на шоу Джона Пила на Radio One.

— Пожалуй, они повлияли на нас сильнее всего, нам казалось, что они очень близки по духу к тому, что мы пытались сделать в Mythology. Просто играли и солировали, сколько вздумается. И люди их за это любили.

Впрочем, Mythology получили известность не только благодаря музыке. Они были самыми статусными сторонниками процветавшей северной хиппи-сцены, которая в открытую хвасталась, что принимает наркотики. И это в то время, когда по-настоящему знаменитых поп-звезд калибра The Beatles и The Rolling Stones арестовывали за нелегальные вещества и самая известная скандальная газета страны, News Of The World, поставила таблоидные «откровения» на эту тему на поток. Когда на полицию Камберленда стали давить, чтобы она продемонстрировала собственное рвение в деле «борьбы с этой угрозой цивилизованному обществу», как выразился один судья, однажды летом в 1968 году полицейские совершили налет на «Комптон-Хаус» и арестовали всех четверых музыкантов за хранение марихуаны. Удивленные полицейские назвали Смита «главарем банды» после того, как он стал настаивать, что его зовут Кристофер Робин. История попала в национальную прессу, так Тони и Билл внезапно прославились в Бирмингеме, сами того не желая. После этого Mythology уже не смогли давать концерты в Карлайле и вскоре распались.

— Это было ужасно, — сказал Тони.

Когда он вернулся домой к родителям без копейки денег, его мама «плакала и кричала: ты опозорил этот дом!» Билл, который, конечно, курил травку и до этого случая и собирался продолжать это делать, понял, что единственным их спасением будет тут же собрать другую группу в Бирмингеме, «чтобы продолжить то, чем мы занимались в Mythology, потому что перед тем, как все развалилось, у нас действительно начало что-то получаться».

И эти двое увидели то же самое объявление в витрине магазина, что и Гизер: Оззи Зиг, у которого Есть Свой Усилитель. Как и Гизер, они тут же пошли на Лодж-Роуд и постучались в дверь.

— Я сказал Биллу: «Я знаю одного Оззи, но это не может быть тот же самый. Это точно не он, он не поет», потому что, насколько мне известно, он действительно не пел. Мы все равно пошли к нему домой, к двери подошла его мама. «Джон! Тут кто-то к тебе пришел!» Он вышел к дверям, и я сказал Биллу: «О нет! Я знаю этого парня. Мы в одной школе учились. Ничего не получится». Я думал, что он не умеет петь, а все равно вешает объявления. Мы считали себя достаточно профессиональными, чтобы не начинать с нуля. В общем, я сказал Биллу: «забудь»…

Увидев на пороге задиру, который бил его в школе, Оззи очень обрадовался, когда Тони ушел.

— По его лицу было видно — он думал: «Да ну на хрен!»

По словам Гизера, Тони и Билл увидели объявление в тот же день, что и он.

— Оззи и Тони не очень ладили между собой в школе. Вот почему Оззи решил пойти ко мне, а не к Тони.

Впрочем, факт оставался фактом: Оззи и Гизеру нужны были для группы барабанщик и гитарист, а Тони и Биллу — певец и басист. Гизер, который помнил двух ребят из The Rest, «которые играли музыку, похожую на The Rare Breed», решил, что нужно хотя бы рассмотреть эту возможность. Оззи и Тони учились вместе пять лет назад. Это же целая жизнь, верно?

На следующий день Гизер повел очень недовольного Оззи домой к Айомми на улице Уошвуд-Хит. План был таким: он хотел, чтобы Билл Уорд стал их барабанщиком, а Айомми уже пусть сам думает, что дальше делать. Тони вспоминает:

— Билл с ними поболтал, а потом мы как-то решили, что играть будем вместе. Билл не хотел уходить от меня, а я не хотел уходить от Билла. Мы хотели работать в команде, потому что уже довольно долго играли вместе.

Гизер и Оззи остались не слишком довольны произошедшим. Для Гизера это означало, что придется отказаться от гитары и стать басистом — к тому времени они нашли еще и слайд-гитариста по имени Джимми Филлипс, так что выбор был небольшим: либо идти на вакансию басиста, либо уходить вообще, а на последнее Гизер точно бы не согласился. Для Оззи же это стало возвращением на школьную игровую площадку, которую он так ненавидел. Но опять-таки выбор был прост: либо это, либо ничего, а «ничего» Оззи уже надоело.

К тому времени как они начали репетировать, к группе прибился еще и саксофонист по имени Алан «Аккер» Кларк, и она получила новое название — The Polka Tulk Blues Band. Имя, по словам Оззи, украли «у пакистанского магазинчика в Хэндсворте».

— Мы ехали на наш первый концерт. Названия у нас еще не было, а потом мы проехали мимо этого магазина, Polka Tulk, и я сказал: «О, похоже на хорошее имя».

По дороге на этот концерт (в кемпинге неподалеку от Карлайла, куда им удалось попасть за счет старых связей Тони и Билла в Mythology) Тони был довольно мрачен.

— Я огляделся и подумал: «Господи, во что я в этот раз ввязался?» А еще я подумал, что все это долго не продержится.

Он был прав. Так и оказалось.

2. Интервал дьявола

Они чуть ли не мгновенно вцепились друг другу в глотки. Тони и Билла в Карлайле считали местными героями и хорошо помнили их по Mythology, так что Тони было очень обидно, что возвращение в Карлайл получилось настолько бесславным, среди групп второго и третьего эшелона. Он не знал, куда провалиться, увидев, как Гизер достает одолженный у кого-то бас с тремя струнами.

— У него не было денег на четвертую струну. И он приперся, одетый как хиппарь, в какой-то белой индусской фигне — словно только что тайком выкушал кислоты.

Когда явился Джимми Филлипс, «одетый, словно один из подручных Робин Гуда», Тони и Биллу, одетым в простые футболки и джинсы, стало совсем неловко.

— Мы с Биллом переглядывались, не понимая, что вообще происходит…

Гизер и Оззи тоже были в замешательстве. Их резко выдернули из зоны комфорта, они выступали с ребятами, которые, как им казалось, уже вышли на более высокий уровень, так что на первых концертах они выступали кое-как, отчаянно стараясь дотянуться до остальных. Но именно их музыкальные недостатки стали определяющими для характерного саунда Sabbath.

Угрюмый вокал Оззи не подходил для медовых песенок блюз-роковых групп того периода вроде Traffic и Fleetwood Mac, но вот на фоне звуковых залпов, благодаря которым Black Sabbath позже завоевали свою репутацию, его голос казался тонким слоем глянца, покрывавшим угрожающую машину, склепанную из «листового металла» риффов и неистовых ритмов, — зловещим, отрешенным, неконтролируемым.

Гизер несколько дней занимался в продуваемой всеми ветрами комнатке над одним из пабов в Астоне, настроив свой Telecaster пониже, чтобы он звучал как бас-гитара. Но играл он на нем все равно как на гитаре. Вместо того чтобы идти против ритма, как в основном поступали бас-гитаристы, он в точности следовал за риффами Тони, а со временем постепенно начал добавлять к ним собственные небольшие риффы — этому трюку он научился у Джека Брюса из Cream. Поначалу это звучало как-то неуклюже, но после того, как он в совершенстве отработал такой стиль на настоящей бас-гитаре — со всеми четырьмя струнами, — это придало звучанию Black Sabbath еще бо́льшую тяжесть.

— Я следовал за риффом. И мне нравилось извлекать искусственные ноты.

Подтяжка струн, искривление разума…

Впрочем, им далеко не сразу удалось убедить Тони и Билла в том, что они хоть чего-то стоят. На тех первых концертах Оззи, одетый в выцветший кафтан, который Гизер одолжил ему еще во времена Rare Breed, настолько сильно нервничал, что прятался где-то на краю сцены, спокойно уступив ведущую роль Тони. Хотя его голоса все равно толком не было слышно — настолько катастрофический шум возникал из-за жуткой какофонии гитар, саксофона и барабанов, которые играли как им вздумается.

— Мы тогда играли двенадцатитактовый блюз, — вспоминал Гизер, — одни каверы… Dust My Blues Джона Мэйолла и Cream, вроде Spoonful.

Они специально не играли ничего, что считали очевидными попытками заигрывать с публикой. Даже Джими Хендрикс казался «немного слишком коммерческим». Уже тогда, в таком зачаточном состоянии, по словам Гизера, они «шли против всего, что было популярно».

Polka Tulk Blues Band продержалась всего два концерта: в кемпинге в Уайтхейвене и в бальном зале в Карлайле. Первый концерт закончился очень внезапно: раздосадованные дальнобойщики стали вставать и расходиться после первого же номера. Бывшие фанаты Mythology не преминули сообщить о своих задетых чувствах. «Какого хрена вы играете с этим ужасным певцом, он же безнадежен?! — вспоминал Гизер вопрос одного из поклонников, обращенный к Тони и Биллу. — А другой дебил вообще не умеет играть на басу. Верните прежних ребят!» Второй концерт тоже закончился плохо: толпа особо бдительных горожан решила, что группа пытается увести их женщин, и накинулась на них с бутылками и стульями, когда они загружали аппаратуру в микроавтобус после концерта.

— Они нас чуть не убили! — вспоминал Гизер. Вызвали полицию, и они арестовали нападавших, но их главарь — «огромный, огромный здоровяк!» — успел задушить одну из полицейских собак.

«Вот херня. Мы точно никакой работы не получим», — подумал Тони.

Едва они выехали обратно в Бирмингем, до которого было миль двести, и Тони окончательно вышел из себя. К счастью для Гизера и Оззи, его гнев был направлен только на саксофониста и второго гитариста, в которых он и до концерта не был особенно уверен, но теперь именно их ждала расплата за то, что он так опозорился перед бывшими фанатами. «Они уходят. Пусть дальше едут на велосипедах», — объявил он. Никто не спорил. Особенно Оззи, который еще в школе понял, что лучше не высовываться, когда у Тони «такое настроение». Но если из-за ухода Джимми Оззи расстроился («Я, Джимми Филлипс и чернокожий басист по имени Роско Джи, позже игравший в Traffic, одно время спали в одной кровати, потому что у нас денег не было», — позже рассказывал он), то вот Кларку, который играл исключительно Take Six, он с удовольствием сказал «скатертью дорога».

— Я и по сей день не выношу этой долбаной мелодии!

Вместе с ними ушло и название — группа переименовалась в The Earth Blues Band, но эту громоздкую конструкцию сократили до Earth. Впрочем, эти перемены практически не сказались на репертуаре. Они по-прежнему рассчитывали на тот же музыкальный «бульон» из блюзовых каверов и психоделических импровизаций, перемешивая Хаулин Вулфа и Джона Ли Хукера с Cream и менее известными современными белыми рокерами вроде Aynsley Dunbar Retaliation. Тони Айомми по-прежнему был не слишком уверен в их способностях, так что по большей части они «играли одну и ту же песню снова и снова, лишь слегка варьируя темп». К счастью, в середине шестидесятых концертная сцена Мидлендса была на пике — там выступали все тогдашние звезды чартов, а также многие местные таланты. Сейчас модно говорить, что Мидлендс стал местом рождения хеви-метала, на самом деле главным музыкальным вдохновением для самых значительных групп региона в середине шестидесятых служили американский соул и ритм-энд-блюз. Контрактов на запись было мало, но в то время, когда лишь Ливерпуль считался хоть сколько-нибудь важным центром музыки после Лондона, концертная сцена в Бирмингеме и Мидлендсе процветала. Музыканты вроде Джона Бонэма и Роберта Планта получили первое признание, выступая в так называемой «Сети Мамаши Рейган» — в клубах, которыми владела пресловутая миссис Рейган; а также «Олдхилл-Плаза», «Хендсворт-Плаза», «Клубе Гарри Оуэна» и «Бирмингем-Каверн». Они играли в составе групп вроде Terry Webb & The Spiders, The Nicky James Movement, Locomotive и A Way Of Live, где также играл будущий басист Fairport Convention Дэйв Пегг. Кроме всего прочего, Бонэм недолго входил в состав The Senators, сыграв на песне She’s A Mod из компиляционного альбома 1964 года Brum Beat.

Помимо «Сети Мамаши Рейган», в округе было множество пабов, устраивавших концерты, а позже появились и более модные бирмингемские заведения вроде «Генрис-Блюз-Хаус» и «Мазерс». Именно на этих концертных площадках, разбросанных по Мидлендсу, выросли многие ключевые музыканты следующего поколения постбитловских групп. От Роя Вуда и Бива Бивэна (позже — The Move, ELO и Wizzard), которые впервые познакомились в Carl Wayne & The Vikings, до Стиви Уинвуда и Джима Капальди из Traffic, местных ребят, многого добившихся (первый из них — в Spencer Davis Group). Там же играли Карл Палмер (Atomic Rooster и ELP), Кози Пауэлл (Jeff Beck Group и многие другие), в том числе — намного позже — сами Black Sabbath, The Moody Blues, Slade и так далее.

Наркотики туда «добирались» в виде пакетиков с гашишем или, что более вероятно, двух-трех маленьких синих таблеточек «спидов». Но чаще всего, вспоминает Гизер, мы просто выпивали по несколько пинт. Возмутительное поведение никто не терпел. Барабанщик Move Бив Бивэн — который тоже непродолжительное время играл в Black Sabbath — вспоминал, что в The Move раздумывали, не пригласить ли вместо него Джона Бонэма, но «в The Move поначалу вообще никто даже не пил, и они решили, что он будет слишком неуправляемым».

Earth, набравшись смелости, стали выступать в местных заведениях вроде «Мазерс», «Пентхаус» и «Генрис-Блюз-Хаус». Именно в последнем клубе, которым заправлял местный организатор Джим Симпсон, им удалось сделать первый серьезный прорыв. Симпсон тоже был музыкантом, но на десять лет старше и достаточно прозорлив, чтобы понять, что в музыкальном бизнесе можно зарабатывать не только непосредственно музыкой. Джим был трубачом в Locomotive (где ранее играл совсем молодой Джон Бонэм, но его выгнали за ненадежность) и записал с ними хит Rudi’s In Love. К 1968 году он уже занялся менеджментом, агентской работой и управлением клубами, организовав компанию Big Bear. Кроме «Генрис-Блюз-Хауса» он работал с тяжелым рок-трио из Стаффордшира под названием Bakerloo Blues Line, а также с Tea & Symphony, эксцентричным акустическим коллективом, похожим на ранних T. Rex. Когда только-только собравшиеся Led Zeppelin, тогда все еще носившие название New Yardbirds, дали суматошный концерт в «Генрис», Тони и Билл были среди зрителей. Почувствовав связь между «психоделическим блюзом», который тогда исполняли Zeppelin, и лихорадочными глыбами тяжелого, как гранит, блюза, который пытались играть Earth, Тони пошел к Симпсону и попросил дать его группе шанс выступить в клубе.

— Они показались мне очень невинными, смущенными и не особенно понимавшими, что дальше делать, — вспоминает Симпсон. — Они не знали, каким должен быть следующий шаг.

Устроив им прослушивание в клубе, Джим «увидел достаточно», чтобы поставить Earth на разогрев к Ten Years After, еще одной местной группе, которая добилась неплохого успеха и переехала в Лондон. Фронтмен группы, уроженец Ноттингема Элвин Ли, которого тогда называли «самым скоростным гитаристом Великобритании», оказался настолько впечатлен молодыми ребятами, открывавшими их концерт в «Негрис», что пригласил их на разогрев к Ten Years After в лондонском клубе «Марки», где те были резидентами. «Марки» уже тогда превращался в легендарное место, где первую известность получали чуть ли не все, от Rolling Stones до Led Zeppelin. Как выразился Гизер, «после этого у нас по-настоящему пошли дела».

Впрочем, на пути Earth зияла новая яма. Ten Years After была не единственной группой-хедлайнером, чье внимание привлекли Earth. После выступления на разогреве у Jethro Tull (снова в «Генрис») лидер Tull Ян Андерсон тоже передал приглашение в Лондон — но на этот раз для одного Тони. Дебютный альбом Jethro Tull, This Was, как раз тогда попал в Топ-10. Они были весьма перспективным коллективом. Когда их первый гитарист Мик Абрахамс решил покинуть группу — по совпадению, именно в тот самый день, когда Earth выступили у них на разогреве, — Tull нужно было очень срочно искать замену. На следующее утро Тони позвонили менеджеры Jethro Tull и спросили, не хочет ли он присоединиться к группе, он согласился не раздумывая. А потом, едва положив трубку, запаниковал.

— Я рассказал все остальным. Сказал, что меня пригласили в группу, и они ответили, типа, «Да, езжай, конечно. Попробуй. Это замечательная возможность». Но мне на самом деле было очень неприятно их бросать.

Конечно, не настолько неприятно, чтобы вообще отказаться от предложения Jethro Tull приехать в Лондон. И там его ждал шок.

— Я пришел и увидел там целую сотню гитаристов.

Среди этой сотни гитаристов были куда более известные имена — Дейви O’Лист, недавно игравший в The Nice, и Мартин Барр, еще один бирмингемский парень, который уже заявил о себе на лондонской сцене в составе нескольких групп, в том числе сайд-проекте Ноэля Реддинга Fat Mattress.

— Я подумал: что происходит? Оказалось, это прослушивание. Тогда я сказал: «А, да ну на х*й! Все равно меня не возьмут», и ушел.

Но все-таки Тони как-то договорился с собой, сел в кафе через улицу и стал ждать своей очереди.

— Я пришел, поиграл немного, а на следующий день мне позвонили и сказали: ага, мы тебя берем.

Радостный и польщенный, Тони вернулся в Астон с новостями о новой работе, и лишь потом начал постепенно осознавать значимость произошедшего.

— Остальные, конечно, на словах были рады за меня, но я знал, что они скорее всего думают на самом деле.

Когда его позвали в Лондон на репетиции новых песен, которые позже вошли в следующий альбом Jethro Tull, Stand Up, Тони настолько перепугался, что уговорил Гизера поехать с ним.

— Потому что без остальных мне было очень одиноко. Так что Гизер поехал со мной и сидел на наших репетициях. А я смотрел на него, и мне было очень стыдно, понимаешь? А после репетиции я сказал ему: «Не знаю, Гизер, для меня это как-то странно». А он ответил: «Ну, просто попробуй еще немного». Я попробовал играть с ними еще несколько дней и сказал: «Не, я просто так не могу. Мне это не нравится».

Сомнения у Тони возникали не только из-за того, что ему пришлось бросить свою бирмингемскую компанию товарищей по группе. Его очень разозлила фраза менеджера Jethro Tull: «Тебе очень повезло, что ты получил эту работу». У него, может быть, и был комплекс неполноценности из-за того, что ему пришлось адаптироваться к новой, головокружительной среде успешных музыкантов и исполнителей, но ему пришлось преодолеть огромные препятствия, чтобы научиться играть на гитаре так хорошо. И, да, он никогда не считал себя везучим.

— Я реально рассердился. Подумал: «Это не удача. Меня взяли, потому что я умею играть на гитаре, а не потому, что мне повезло!»

Еще одним культурным шоком стала работа в Лондоне с чартовой группой, в которой существовала четкая иерархия. Или, как выразился Тони, Tull «работали совсем не так, как я привык. Ян Андерсон был отдельно от всех остальных. Он сидел за одним столом, они — за другим. Мне это не казалось полноценной группой. Так что я подошел к Яну и сказал ему: «Слушай, я ухожу…»

Андерсон был застигнут врасплох и попытался убедить Тони «еще попробовать», но гитарист уже принял твердое решение.

— Я сказал: «Нет, я просто здесь чувствую, что я — это не я, и хочу вернуться в свою прежнюю группу». Тогда он сказал: «Ну, хорошо, можешь хотя бы сняться с нами в фильме?»

Это был фильм «Рок-н-ролльный цирк Rolling Stones», который вскоре приобрел почти мифический статус. Концерты для него снимались на студии «Интертел» в Теддингтоне в течение двух дней — 11 и 12 декабря, и все группы выступали под большим цирковым шатром, отсюда и название. Хедлайнерами были сами The Rolling Stones, с которыми выступали такие звезды шестидесятых, как The Who, Марианна Фейтфулл, Джон Леннон с невестой Йоко Оно и «супергруппа» под названием The Dirty Mac, в которую вошли Кит Ричардс, вездесущий Джон Леннон, Эрик Клэптон и барабанщик Хендрикса Митч Митчелл; Jethro Tull представляли «новое поколение» рок-звезд. Фильм должны были показать в эфире BBC2 — первого европейского телеканала, который стал показывать цветные программы, — в начале 1969 года. Но после того как The Who, приехавшие в отличной форме сразу после американских гастролей, затмили всех остальных — в том числе и Stones, которые к тому времени почти два года не выступали, Мик Джаггер отказался выпускать фильм. Запись осталась в запасниках и почти тридцать лет считалась утерянной, лишь в 1996 году ее выпустили на DVD и все-таки показали по телеканалу BBC.

Это было последнее публичное выступление Брайана Джонса с The Rolling Stones, а также первый и единственный концерт Тони Айомми в составе Jethro Tull; они исполнили под фонограмму свой сингл A Song For Jeffrey. Выступление должно было быть живым, но съемки шли настолько неорганизованно, что у них не осталось времени на прогон, и Джаггер сказал, чтобы они играли под фонограмму, и только Андерсон пел вживую. Кроме того, Tull сыграли (тоже под фонограмму) новую песню Fat Man, но в фильм она не вошла — опять-таки чтобы сэкономить время. Ощущение от концерта было каким-то совсем уж бесславным, а Тони еще и заставили надеть ковбойскую шляпу. «Дурацкую белую шляпу а-ля Хопалонг Кэссиди». Брошенный в самое пекло, не имевший никакого опыта киносъемок и уж тем более встреч с людьми, которых, по его выражению, он «раньше видел только по телику», Тони признается:

— Я просто обосрался! Я был в полнейшем ужасе. Потому что я был один, никого не знал и ходил в гребаной шляпе, которой до этого в жизни не надевал. Я нашел ее в отделе бутафории, где-то в кладовке, и мне сказали: «О, может быть, наденешь?» Ну, я надел эту шляпу и очень обрадовался, потому что она закрывала мое лицо. Я мог спокойно опустить голову — так мне было чуть спокойнее, я не нервничал.

Работа с Яном Андерсоном и Jethro Tull по-настоящему открыла глаза молодому гитаристу, не очень хорошо адаптированному к обществу, а выступление в одном помещении с Ленноном, Джаггером и Клэптоном и вовсе стало откровением. Без веселых моментов тоже не обошлось.

— Мы все сидели, и тут они вдруг начали спорить о чем-то — по-моему, Брайан Джонс и Кит Ричардс. Помню, Мик Джаггер сказал мне что-то типа «Ну, пи*дец! Опять они за свое!» И я поверить не мог, наблюдая за этим! Мимо проходил Джон Леннон, а за рукав его держала Йоко. Куда он, туда и она. Он вообще не мог без нее никуда пойти. Потом он вышел на сцену, а она села у его ног, а потом и вовсе стала подпевать! И, если честно, это был е*аный стыд. Абсолютно ужасно. Никогда не забуду, как Ян Андерсон повернулся ко мне и сказал: «Ну, что ты теперь думаешь о своих героях?»

Тони признался, что, приняв участие в этом действе, он всерьез задумался, правильно ли поступает, возвращаясь в Бирмингем к Earth, перспективы которой были весьма туманны.

— Я серьезно тогда подумал: «Ну и дебил же я!» Если честно, я подумал, что вот, наконец-то я одной ногой стою в дверях чего-то очень крутого. Только-только что-то начало происходить, и тут я решил уйти. Но меня слишком сильно тянуло обратно. Я уехал. И вот что тебе скажу — это изменило всю нашу карьеру. Это изменило все…

Если Оззи Осборн и побаивался Тони Айомми и его крепких кулаков до отъезда в Лондон, то вернувшийся оттуда жесткий, целеустремленный человек, который не стеснялся «размахивать кнутом», чтобы наконец превратить Earth во что-то серьезное, привел его в совершеннейший ужас. В микроавтобусе по пути обратно в Бирмингем 13 декабря 1968 года Тони сказал Гизеру: «Давай вернемся и начнем реально серьезно работать, репетировать, чтобы у нас все получилось. Мы можем стать крутыми, как Jethro Tull, но надо вкалывать».

После этого Тони стал единоличным лидером. По словам Джима Симпсона, «Тони твердо решил стать звездой. Именно он больше всех говорил». Он был не только автором риффов, ставших их самой узнаваемой чертой как музыкантов: он вел остальных вперед, приказывал им и манипулировал ими. Иногда он был немногословен, но никогда не давал забыть, что пожертвовал возможностью прославиться и стать звездой ради того, чтобы вернуться и спасти их. Он вернулся на собственных условиях. А остальные просто радовались, что он снова играет с ними. И вскоре, когда они все же начали пожинать плоды своих возобновившихся, более профессиональных трудов, они стали во всем полагаться на него. Слово Тони было законом.

— Это и хорошо, и плохо, — размышлял он много лет спустя. — Хорошо — потому, что мы стали серьезно работать, кто-то в конце концов должен был нас заставить. И, как мне кажется, они ждали, что я стану их лидером. Но в то же время из-за этого я немного отдалился от остальных. Потому что мне пришлось, если хочешь, изображать отца. Человека, который говорит: «Даже не думай так делать, слышишь?» В общем, я вернулся другим человеком. Я собрал всех и сказал: «Слушайте, давайте репетировать с девяти утра. Хватит заниматься фигней». Всему этому я, по сути, научился у Яна Андерсона, потому что он был лидером Jethro Tull. И я понял, что именно это нам и нужно. Стать организованнее, неустанно репетировать и начать по-настоящему серьезно относиться к музыке. Мы стали писать собственные песни. А еще все были рады, что мы снова собрались, и даже только из-за этого стали стараться больше. Это сработало!

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Дети могилы
Из серии: Подарочные издания. Музыка

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Black Sabbath. Симптом Вселенной предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Район Бирмингема, второго по величине мегаполиса в Англии. — Прим. науч. ред.

2

Джек Брюс — шотландский музыкант, мультиинструменталист, автор песен, певец и один из наиболее влиятельных бас-гитаристов в мире. Знаменит участием в одной из самых известных британских рок-групп Cream. — Прим. науч. ред.

3

За исключением Гизера, родившегося 17.07.1949 г. — Прим. ред.

4

Dope — «травка». — Прим. пер.

5

Декседрин или Декстроамфетамин — лекарство, использующееся для лечения Синдрома дефицита внимания и гиперактивности (СДВГ). В дозах, превышающих терапевтические, мог употребляться как сильный психостимулятор. — Прим. науч. ред.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я