Сиротка. Книга 2
Мари-Бернадетт Дюпюи, 2008

Еще маленькой девочкой Мари-Эрмин молилась лишь об одном – обрести семью… Теперь она сама – любящая жена и мать. Но что, если тихое супружеское счастье не для нее? Ее пение нежнее соловьиных трелей, такой голос должен звучать со сцены, а не у колыбели. Втайне от мужа она отправляется на прослушивание в Квебек. Неужели в погоне за мечтой она променяет свое уютное гнездышко на золоченую клетку?

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сиротка. Книга 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

© Les editions JCL, Canada, 2008

© Depositphotos.com / Kokhanchikov, remik44992, Klannek, обложка, 2019

© Hemiro Ltd, издание на русском языке, 2019

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2011

Глава 10

Встреча после долгой разлуки

Девушка быстро пришла в себя. Ей показалось, будто все это уже происходило с ней раньше: щекой она прижималась к мягкой женской груди, нежные руки обнимали ее, чье-то теплое дыхание касалось лба. Все было в точности так, как в ее снах.

— Мама? — пробормотала она, открывая глаза.

Лора склонилась над ней так низко, что черты ее лица показались девушке поразительно четкими. Она крепко прижимала Эрмин к своей груди.

— Девочка моя, как я испугалась, когда ты упала! Боже, какая радость! Наконец-то ты пришла!

Они обе сидели на ковре, голова Эрмин покоилась у Лоры на коленях.

— Вы на самом деле моя мать? — спросила девушка.

— Конечно! Твой опекун должен был все тебе объяснить.

Эрмин покачала головой. Она была до такой степени взволнована происходящим, что не могла ни на чем сосредоточиться. Долгие годы она ждала этой встречи. Рядом с этой женщиной ей было так хорошо, что хотелось провести так весь вечер и даже всю ночь.

Лора тоже была вне себя от волнения и радости: она беззвучно плакала, поглаживая девушку по волосам и лбу. Иногда она целовала ее, касаясь губами то округлого плеча, то спины, то кончика носа. Лучше, чем слова, эти невесомые поцелуи, эта потребность в физическом контакте доказывали Эрмин, что мать никогда не переставала любить ее. Уверенность в ее любви пронизывала все существо, одновременно успокаивая и приводя в восторг.

— Моя любимая девочка! Спасибо, Господи, спасибо! — повторяла без конца Лора.

Эрмин крепче прижалась к ней и прошептала:

— Мне всегда казалось, что вы приедете за мной в Валь-Жальбер и это случится зимой, когда за окном будет падать снег… А сейчас еще лето, и вы живете в отеле. Значит, я ошибалась. Накануне праздника Богоявления я часто сидела у окна и ждала…

Эрмин говорила, словно в полубреду, однако ее слова открыли Лоре крошечный фрагмент из прошлого ее ребенка. Она представила Эрмин девочкой, ждущей ее прихода у окна монастырской школы, той самой, которую она видела по пути к Маруа.

— Ты можешь говорить мне «ты», ведь ты моя дочь! — воскликнула она.

— Я хотела сказать «вы, мои родители»…

— Давай пересядем на диван. Я не очень хорошо себя чувствую. Столько эмоций, столько счастья… Ты поймешь, когда мы сможем нормально поговорить. Надеюсь, ты меня простишь. Это всё моя вина, только моя!

Лора помогла девушке встать, однако, когда они устроились на диване, женщина не отпустила ее руки.

— Это очень запутанная история, Эрмин. Не знаю даже, с чего начать.

Девушка уловила нежный аромат цветущих роз, исходивший от черного платья и молочно-белой кожи ее вновь обретенной матери.

— Вы очень красивы, — с благоговением проговорила она. — И так элегантны!

— Это не важно, дорогая. И прошу тебя, будь посмелее, мне начинает казаться, что ты меня боишься. Я так рада, что наконец могу рассмотреть тебя, прикоснуться к тебе! Я называю тебя «моя дорогая», но я хочу найти другие слова, лучшие! Если бы ты знала, сколько раз за последний год я повторяла это, ночью и днем! Моя дорогая, моя дорогая девочка!

Эрмин слушала, все еще не веря в реальность происходящего. Ей хотелось, чтобы Лора говорила снова и снова, тогда она могла бы лучше запомнить ее слова.

— Вы сказали «за последний год»… — пробормотала она едва слышно. — Но почему? Неужели раньше я была вам не нужна?

— Прошу тебя, не говори это «вы», оно леденит мне сердце! — взмолилась женщина. — Я все тебе объясню, пусть даже на это уйдут часы!

В это самое мгновение из коридора до них донеслись приглушенные мужские голоса. В дверь забухало сразу несколько кулаков, и все с разной силой.

— Мадам Шарлебуа, с вами желает поговорить один господин, — крикнул из-за двери грум. — Он хочет видеть мадемуазель, которая поет.

— Если она не выпустит Эрмин, я подам жалобу! — крикнул разъяренный Жозеф.

Жозеф и грум были за дверью не одни: директор возмущался поведением Жозефа, пианист Ханс Цале просил всех успокоиться.

— Боже, тебя ищут! — воскликнула Лора.

— Мое выступление! — испуганно вскричала Эрмин. — Я забыла о времени. У Жозефа будут неприятности!

Девушка всерьез испугалась. Ее с минуты на минуту разлучат с матерью, а ведь им нужно еще столько сказать друг другу…

— Ничего не бойся, — успокоила ее Лора. — Никто не посмеет наказать тебя.

Она открыла дверь. Первым в номер ворвался месье Маруа.

— Вы! Вы! — повторял он, указывая пальцем на женщину. — Вы не держите своего слова! Я сказал вам не подходить к Эрмин! Подлая…

— Месье, держите себя в руках, — оборвал его директор. Он был в смокинге, лицо покраснело от гнева. — Не оскорбляйте мою клиентку. Что плохого в том, что она приняла мадемуазель в своем номере? Я не понимаю, в чем вы ее обвиняете. Устроить такой скандал в холле! Сохраняйте спокойствие, или мне придется принять меры!

Лора встала между Жозефом и Эрмин, словно желая ее защитить. Нахмурившись, она смотрела на Жозефа своими ярко-голубыми глазами, но обратилась не к нему, а к директору:

— Все в порядке, месье. Я мать этой девушки. Да-да, мать вашей певицы. Это долгая история. Я оставила ее младенцем, и супруга месье Маруа, ставшего ее официальным опекуном, была ее кормилицей. Сегодня мы наконец встретились после долгой разлуки.

Директор не сдержал удивленного восклицания.

— Она лжет! — вскричал Жозеф. — Да, она лжет! Она хочет прибрать к рукам эту бедную девушку, которая приняла ее слова за чистую монету!

Ханс Цале, удивленный не меньше директора, переводил взгляд с Эрмин на Лору и обратно. Их внешняя схожесть показалась ему достаточным доказательством.

— Глядя на них, любой поймет, что это мать и дочь, — негромко сказал он.

Но никто его не услышал. Ханс Цале пришел к заключению, грозившему перевернуть его мирную жизнь, в которой этим двум женщинам предстояло сыграть важную роль. Девушка была в белом, Лора — в черном. Поэт в душе, Ханс подумал, что дочь символизирует молодость и грацию, а мать — красоту, готовую увянуть под гнетом горя и тоски. У женщин были одинаковая посадка головы, похожие лица и легкие волнистые волосы…

«У этой красивой вдовы, наверное, в пятнадцать лет был такой же восхитительный цвет лица, как у ее дочери сейчас!» — думал он.

Лора вынула из сумочки какой-то документ и протянула его посетителям.

— Перед вами подлинное свидетельство о браке! В нем указано, что у супругов Шарден 15 декабря 1915 года в городке Труа-Ривьер родилась дочь, названная при крещении Мари-Эрмин.

— Но это ничего не доказывает! — заявил побледневший Жозеф.

— Я так не думаю, — отрезал директор отеля.

— Мари-Эрмин перед вами. Она сама постучала в мою дверь, и я ждала ее визита с начала этого лета. Я побывала в доме семьи Маруа, получившей над ней опеку, сразу по приезде в Роберваль. Эти люди живут в Валь-Жальбере, там, где мы с мужем оставили нашу дочь на пороге монастыря, надеясь, что монахини позаботятся о ней. Я попросила мадам Элизабет Маруа рассказать моей дочери обо мне. С той же просьбой я обратилась и к месье Маруа. Я дала ему достаточно денег, чтобы возместить все расходы, которые он понес, воспитывая моего ребенка. Но он решил поступить по-своему! Он ничего ей не сказал! Ничего!

Голос Лоры сорвался. Грум напряженно слушал, стараясь не пропустить ни слова. Будет о чем посудачить с другими служащими в кухне и на всех трех этажах! Горничным эта история придется по душе, как и шеф-повару и его помощникам!

— Мадам, я огорчен тем, что услышал, — обратился к Лоре директор отеля. — Я могу вызвать полицию, если вы предпочитаете уладить это дело таким способом. Разумеется, раз мадемуазель — ваша дочь, она не обязана исполнять условия контракта. Клиенты смогут потанцевать под музыку оркестра.

— Вы признаете ее правоту только потому, что у нее есть деньги и жемчужное колье! Потому что она щедро вам платит! — возмутился Жозеф Маруа, чувствуя, что преимущество явно не на его стороне. — Знайте, что эта женщина без угрызений совести бросила свою больную дочь! Свою годовалую дочь!

— Замолчи, Жозеф, — неожиданно пронзительным голосом сказала Эрмин. — Как вы с Бетти посмели так со мной поступить? Это доказывает, что вы никогда не любили меня. Я годами ждала, когда вернутся мои родители, но ни ты, ни Бетти не сказали мне, что моя мать приходила меня искать! Выйди вон! Я тебя презираю!

— Это было сделано для твоего блага, Эрмин! — попытался оправдаться Жозеф. — Я не был уверен, что эта женщина говорит правду. Так же думала и Бетти. Как я мог позволить, чтобы первая попавшаяся женщина, объявив себя твоей матерью, заговорила тебе зубы? Мне нужны были доказательства. Из осторожности…

— Что ж, теперь у вас есть доказательства, месье Маруа. И будет лучше, если вы сейчас же покинете номер, — холодно сказал директор.

Жозеф обвел взглядом комнату. Пальцы его сжимались, как когти хищника, готового схватить свою добычу. Увидев на угловом столике прекрасную китайскую вазу, он схватил ее и швырнул изо всех сил к ногам Лоры. Женщина не дрогнула.

— Я ухожу, но вам это просто так с рук не сойдет, — заявил он. — В этой стране есть законы, и они на моей стороне.

Рабочий вышел, в бешенстве хлопнув за собой дверью. Висевшая на стене в рамке фотография озера Сен-Жан сорвалась с крючка и упала. Эрмин едва переводила дыхание. Предательство Элизабет и Жозефа Маруа взволновало ее до глубины души. По щекам ее катились крупные слезы.

— Мне очень жаль, что так получилось, дорогая, — шепнула ей Лора. — Я не могла больше молчать. Твой опекун кормил меня обещаниями, хотя теперь я думаю, что он не собирался их выполнять. Как не собирался говорить тебе, что я хочу с тобой увидеться.

Грум тихо выскользнул в коридор. Он видел и слышал достаточно. Директор жестом остановил его.

— Альбер, передашь, чтобы в номер подали ужин на двоих. Мадам Шарлебуа скорее забудет о неприятном инциденте, наслаждаясь прекрасной едой в обществе своей очаровательной дочери. И принеси бутылку портвейна!

Лора поблагодарила его улыбкой.

«Было время, когда, повстречай меня этот любезный господин, он не дал бы мне и цента на хлеб, — с горечью подумала она. — Деньги слепят глаза, равно как и дорогая одежда, и драгоценности. А ведь все это не более чем блестящий фасад, за которым скрываются наши прегрешения и ошибки…»

Ханс подошел к Эрмин. Девушка не могла думать ни о чем, кроме постигшего ее разочарования. Она находилась в трех шагах от родной матери, однако это ее больше не радовало. Она сгорала от желания узнать, почему родители ее бросили, и в то же время жестоко страдала оттого, что сердце ее полнилось ненавистью к Элизабет и Жозефу.

«Они не имели права!» — бесконечно повторяла она про себя.

— Мадемуазель, прошу вас, сегодня вечером вы должны спеть, — обратился к девушке Ханс. — Я понимаю, что после всего случившегося это будет нелегко. Но ведь люди приехали издалека, чтобы вас послушать. Каждую субботу за столиком в первом ряду сидит пожилая женщина, она восхищается вашим талантом. Я знаю это, потому что говорю о своей матери. Вы станете великой артисткой, я в этом уверен. А артист всегда выполняет условия своего контракта, даже когда это стоит ему огромных усилий. Спойте хотя бы три песни!

Эрмин прочла в грустном взгляде пианиста искреннюю просьбу. Она показалась ей более убедительной, чем ее горе.

— Вы правы, я должна петь, — согласилась девушка. — Но я не хочу встретиться с опекуном в зале ресторана…

— Я вас провожу. Он не осмелится скандалить. Разумеется, если ваша мать позволит… — предложил Ханс.

— Если Эрмин хочет петь, я буду счастлива ее послушать. Я сяду на свое обычное место. У меня словно камень с души свалился!

Директор кивнул. Он готов был одобрить любое решение, лишь бы оно устраивало одну из его лучших клиенток.

— Мое предложение касательно ужина остается в силе, мадам, — напомнил он и галантно поклонился.

— Благодарю, но я сама оплачу ужин, месье, — ответила женщина.

Ханс сделал Эрмин знак, что пора идти. Девушка испуганно посмотрела на мать. Лора подбодрила ее сияющей улыбкой. Она последовала за своей дорогой девочкой и на этот раз не стала надевать шляпку с вуалью.

* * *

Во время недолгого перехода от номера Лоры к эстраде ресторана Эрмин в немногих словах описала все, что случилось, Хансу Цале. Пианист сумел внушить ей доверие.

— Кто бы мог подумать, что все так сложится! — вздохнул он.

Одобрительный шум послышался в зале, когда девушка вышла на маленькую сцену. Она была тронута тем, что ее выступления ожидали, и даже польщена. Пальцы Ханса пробежали по клавишам, двое скрипачей взмахнули смычками, и над залом вознеслись первые аккорды песни «La Paloma».

Жозеф вернулся за свой столик. Он только что изложил мэру Валь-Жальбера свое видение дела, сделав упор на странном поведении Лоры Шарден как в прошлом, так и в настоящем. Рабочий был зол и разговаривал так громко, что сидевшая за соседним столиком дама потеряла терпение.

— Потише, месье! — сердито воскликнула она.

Мэр заметил напряженным шепотом:

— Дама права, Жозеф! Мы все это обсудим позже, по дороге домой. У Эрмин удивительный дар и ангельский голос!

Девушка спела «Золотые хлеба» и «О Канада!», как того желал директор отеля. Пение частично освободило ее от беспокойства и гнева, с корнем вырвав из сердца все страдания, которые она испытала за свою недолгую еще жизнь и которые пришла пора позабыть. Этим вечером голос «снежного соловья» звучал с такой силой, брал такие высокие ноты, что аудитория буквально вибрировала от восторга.

Последовал гром аплодисментов. Ханс, сидя за своим фортепиано, не сводил глаз с хрупкой фигурки в белом. Эрмин оказалась настоящим чудом, исключением из правил.

«Она могла бы выступать в Капитолии, в Квебеке, — думал он. — У девочки сопрано исключительной красоты! Поработав над техникой, она покорит весь мир!»

Заглядывая в будущее, музыкант видел театр Ла Скала в Милане, театр де ла Моне в Брюсселе и нью-йоркский Метрополитен Опера. Рядом с девушкой он видел себя — человека, который направляет и строит ее карьеру.

Внезапно Эрмин торопливо подошла к нему.

— Месье Цале, я больше не могу! Я хочу закончить выступление. Мой опекун не сводит с меня глаз, делает мне знаки, чтобы я подошла. В глубине зала я вижу свою мать, ту, кого я привыкла называть «дама в черном». Понимаете ли вы? Моя мать! Я называю ее так, словно это нечто само собой разумеющееся, а ведь она много лет не интересовалась моей судьбой…

— Соберитесь с силами, мадемуазель, — тихо сказал ей Ханс. — Вы пели прекрасно! Закончите выступление, тем более что осталась всего одна песня. Потом я вам советую выслушать своего опекуна. И обязательно еще раз поговорите с матерью. У меня нет четкого представления о ситуации. Однако узнать правду нужно обязательно.

Их разговор не остался незамеченным. Дирижер дважды кашлянул, адресуя певице и ее аккомпаниатору недвусмысленные взгляды.

— Она ни слова не сказала о моем отце, — добавила Эрмин едва слышно. — Почему?

— Спросите у нее сами, — ответил Ханс. — А теперь нужно спеть последнюю песню.

Девушка еще раз дала себя уговорить. Она вернулась к рампе и посмотрела сначала на Жозефа, потом на Лору. Но, к великому ее изумлению, Ханс последовал за ней. И звонким голосом четко объявил:

— Песня, которую сейчас исполнит для вас снежный соловей, пользуется огромной популярностью во Франции. В нашей стране она пока мало известна, но вам обязательно понравится. «Белые розы»!

Эрмин поблагодарила его улыбкой. Заиграл оркестр. На первых словах припева голос девушки задрожал.

В воскресный чудный день для матушки родной

Букет из белых роз я принесу домой…

Она остановилась, задыхаясь. Мысли вихрем закружились в голове, но тут же чудесным образом все встало на свои места.

«Я ее нашла, мою милую мамочку! Я молилась всей душой, и вот она пришла! Как в моем сне! Остальное не имеет значения, все наладится. Потому что моя мать вернулась!»

Публика затаила дыхание, все взгляды были прикованы к губам «снежного соловья», который наконец снова запел. Многие женщины утирали слезы. История маленького мальчика, который несет розы своей умирающей матери, не могла не растрогать их сердца.

Эрмин поклонилась и вернулась к фортепиано. Жозеф, за которым следовал мэр, бросился к ней. Он схватил девушку за запястье, но не грубо.

— Мимин, крошка, не дай ввести себя в заблуждение! — сказал он, с неодобрением покосившись на пианиста. — Поверь, если я и запрещал тебе подходить к Лоре Шарден, то только для того, чтобы ты не расстраивалась понапрасну. Ведь что выходит? Богатая женщина в трауре заявляет, что ты — ее дочь, и мы должны ей поверить на слово? Ты меня знаешь, я не из доверчивых. Господин мэр меня понимает. Как бы то ни было, пока что я твой опекун. И я считаю тебя своим ребенком, а мои сыновья любят тебя как сестру. Не забывай и о нашей Бетти. Она тоже испугалась, когда приехала эта дама и стала заявлять на тебя свои права.

— Жозеф по-своему прав, — поддержал опекуна мэр Валь-Жальбера. — Нельзя отрицать того факта, что эта дама бросила тебя на произвол судьбы, когда ты была годовалой крошкой. Нужно проявить осмотрительность. Почему она вдруг заинтересовалась тобой именно сейчас? Она производит впечатление дамы состоятельной. Тем более это не делает ей чести — бросить ребенка и на долгие годы забыть о нем!

Девушка не могла больше этого слушать. Ханс Цале отодвинул обоих мужчин.

— Не сбивайте мадемуазель с толку, — сказал он. — Чего вы боитесь? Я немного узнал характер мадемуазель Эрмин и полагаю, что она способна вынести свое собственное суждение.

— Да! — подхватила девушка. — Я хочу поужинать со своей матерью. Она пообещала все мне объяснить.

— Ты немедленно вернешься домой! — вспыхнул рабочий. — Приедешь сюда в другой день!

Собравшиеся говорили на повышенных тонах. Лора бесшумно подошла к группе и теперь молча слушала. И не она одна — рядом стояли два официанта и директор отеля. Сидящие за ближними столиками клиенты тоже навострили уши.

— Жозеф, я не поеду домой сегодня, — сказала Эрмин. — Во-первых, я очень сердита на вас с Бетти. Во-вторых, у меня есть право провести вечер с матерью, потому что я, в отличие от вас, точно знаю, что это действительно моя мать. А спать я лягу на диванчике.

— Будет лучше оставить ее здесь, Жозеф, — вмешался мэр. — Я готов завтра привезти вас сюда, чтобы вы могли всё уладить. Идемте, мой друг. А тебя, Эрмин, от души поздравляю! Ты поёшь великолепно! Браво! Браво!

Лора решила, что пришло время действовать. Она подошла к девушке и ласково обняла ее за талию.

— Не беспокойтесь, месье Маруа, завтра мы с вами встретимся снова.

Жозеф повернулся и направился к выходу. Мэр последовал за ним. Эрмин сразу же почувствовала себя лучше. Присутствие опекуна с определенного момента стало для нее невыносимым.

— Поднимемся в мой номер, — предложила Лора. — Ужин уже подали.

— Желаю вам приятного аппетита! — сказал Ханс.

Он стоял и смотрел им вслед. Эрмин улыбнулась ему, прежде чем уйти. И эта исполненная надежды улыбка сделала ее лицо еще более очаровательным.

«Настоящая фея! — думал пианист. — Фея света! Такая миниатюрная, такая легкая! И такая голубоглазая!»

Ханс Цале вздохнул. Он был влюблен.

* * *

Эрмин казалось, что она очутилась в ином, непривычном мире. Комната Лоры была просторной, обстановка поражала своей роскошью. Девушка с любопытством рассмотрела желтые бархатные шторы на атласной подкладке, мягкий ковер и инкрустированную мебель. Накрытая шелковистым покрывалом кровать показалась ей огромной.

— У тебя нет с собой другой одежды? — спросила у нее мать.

— В машине мэра я забыла свою шерстяную шаль. Я укрываюсь ею на обратном пути, вечером прохладно.

— Я дам тебе что-нибудь более удобное, чем это шелковое платье.

Лора, казалось, взяла себя в руки, хотя нервозность еще ощущалась в каждом ее жесте. Она открыла платяной шкаф и достала юбку из легкой струящейся ткани, блузку с длинными рукавами и трикотажный жилет.

— Вот, держи. Можешь переодеться за ширмой. Очень жаль, но у меня вся одежда черного цвета.

Эрмин с восхищением рассматривала накрытый белой скатертью круглый столик. Блюда были под колпаками из серебристого металла. Посуда и столовые приборы сияли. На девушку неожиданно накатила новая волна страха.

«Я совсем не знаю эту женщину, мою мать, — подумала она. — Она говорит со мной так, словно мы вместе много дней, но ведь мы ничего не знаем друг о друге! Когда она обнимала меня, я чувствовала, что она любит меня. Но теперь…»

Лора села за стол и пригубила бокал вина. Несколько предстоящих часов обещали быть мучительными, она это знала.

«Господи, только бы она смогла понять! Я так торопилась поговорить с ней, и вот теперь мне страшно, так страшно! И я никогда не смогу рассказать всей правды…»

Девушка вышла из-за ширмы. Лицо ее было бледным, щеки пылали. В черной одежде она выглядела еще более хрупкой.

— Давай поужинаем, моя дорогая! Ты, должно быть, проголодалась и хочешь пить. О себе могу сказать, что с удовольствием что-нибудь съем!

— Я тоже выпью портвейна, — сказала Эрмин. — Совсем чуть-чуть, чтобы расслабиться.

— О-ля-ля! Разве твои сверстницы пьют вино? — шутливо отозвалась молодая женщина. — Но ты права, нужно отметить нашу встречу.

В молчании они отведали тостов с черной икрой и говяжьего жаркого с поджаренным луком. Эрмин впервые попробовала столь изысканную и вкусную пищу. Щеки ее раскраснелись от вина. Она наконец начала получать удовольствие от этих мгновений, казавшихся почти нереальными.

— Если бы кто-то сказал мне, — начала она робко, — что я буду ужинать со своей матерью, элегантной дамой, в роскошном отеле в Робервале, я бы никогда не поверила!

— Я тоже, — отозвалась Лора. — Если бы мне рассказали, когда я сошла с корабля в Квебеке двадцать лет тому назад, сколько счастья и горя ждет меня на этой земле, я бы тут же вернулась на судно. Я приехала в Канаду из Бельгии, это страна в Европе. Я родилась в городке Рулер[1]. Это промышленный город, в двадцати милях от Северного моря. Моя семья переехала туда из Брюсселя. Тебе о чем-нибудь говорят эти названия?

— Конечно, я учила географию в монастырской школе. Я была прилежной ученицей, потому что жила с сестрами.

Эрмин ответила довольно сухо. Она заранее приготовилась к тому, что рассказ матери доставит ей огорчение. Выходило, что ее предки по материнской линии не были канадцами. Что ж, она восприняла это спокойно, решив отложить на потом вопросы о своих корнях.

— Ты тоже о многом должна мне рассказать, — сказала Лора. — Хочешь чего-нибудь на десерт? Например торт с черникой?

— У нас, на озере Сен-Жан, говорят не торт, а пирог. Спасибо, я уже наелась.

— Эрмин, что с тобой? Ты кажешься сердитой. Расстроилась, узнав, что я родилась в другой стране? Но в Канаде очень много эмигрантов. И пожалуйста, называй меня «мама» хотя бы время от времени. Для меня это огромное удовольствие.

Они обменялись погрустневшими взглядами.

— Жаль, что ты не можешь снова назвать меня так, — вздохнула Лора.

— Когда я очнулась от обморока, я сказала «мама», потому что не совсем понимала, что со мной, — пыталась оправдаться девушка.

— Я понимаю… Так вот, однажды июньским утром я сошла на берег в порту Квебека. Мои отец и мать недавно умерли от туберкулеза. На свете у меня остался единственный близкий человек — старший брат Реми, он работал на заводе в городке Труа-Ривьер. Он прислал мне денег на дорогу. Я бы ни за что не решилась сама отправиться за океан, но перспектива жить рядом с Реми меня радовала. Мой брат был добрым, серьезным, не имел вредных привычек. Увы! Когда я пришла на бумажную фабрику, один из мастеров сказал, что мой брат совсем недавно погиб в результате несчастного случая. Я была в отчаянии. Я чувствовала себя потерянной в этой огромной чужой стране. У меня не было ни знакомых, ни жилья, потому что я намеревалась на первых порах жить вместе с братом.

Эрмин слушала молча, не сомневаясь в правдивости рассказа, и сердце ее сжималось, потому что в голосе матери звучала неподдельная боль. Лора между тем продолжала:

— Я всюду просила помощи, искала работу, которая могла бы меня спасти. В одном отеле меня наняли горничной и выделили мне каморку под лестницей, где я могла спать. Я была голодна, постоянно голодна… Платили мне сущие гроши. Но однажды я повстречала Жослина Шардена. Твоего отца.

Лора встала и выключила люстру, оставив только декоративную лампу под золотистым абажуром.

— Жослина Шардена! — повторила Эрмин. — Высокий, с бородой, он был траппером, правда?

— На момент нашего знакомства он еще не был траппером. Но откуда ты знаешь, что он им стал? Тебе рассказали об этом монахини?

— Да, сестра-хозяйка. А я его видела во сне, вместе с тобой. Мне часто снился один и тот же сон: мужчина правит собачьей упряжкой, а в санях сидит женщина и укачивает меня в своих объятиях, целует меня, и я называю ее мамой…

— То, что ты говоришь, удивительно, дорогая! Люди говорят, что в Канаде происходят невероятные вещи, и виной этому ледяные зимние ветры, огромные просторы и не нашедшие покой души индейцев…

— Расскажи мне о моем отце! — взмолилась Эрмин.

— Он работал бухгалтером в одном учреждении и был очень экономным человеком. Но не это привлекло меня в нем. Жослин был красив — темноволосый, сильный, воспитанный и галантный. Я полюбила его с первых дней, когда он стал за мной ухаживать. Мы говорили о литературе, о живописи, о том, что я изучала еще в Бельгии. Он очень скоро предложил мне стать его женой, и я согласилась. У нас было все для счастья — деньги на счету в банке, квартира. Через год у нас родился ребенок — прекрасная маленькая девочка с белоснежной кожей и голубыми глазами, которая сучила ножками и ручками и лепетала чуть ли не с рождения. Это я выбрала тебе имя — Мари-Эрмин. Мари — чтобы ты всегда пребывала под защитой Святой Девы Марии. Имя Эрмин пришло мне в голову, когда я вспомнила о роскошной мантии, которую носили французские короли. Позднее я увидела зверька, который называется так же и такой же беленький и подвижный, как ты. Я увидела горностая в лесу, среди лиственниц, на берегу озера. И я очень обрадовалась, что выбрала тебе такое имя.

Девушка опустила голову. Она смотрела перед собой невидящими глазами и представляла Лору двадцать лет назад, влюбленную в красивого парня по имени Жослин. Они обожали друг друга и, конечно же, так же сильно любили свою дочь.

«В одном месте рассказа я солгала, — подумала Лора, — но девочка еще так невинна! Как я могу открыть ей мою постыдную тайну, мой позор?»

— Наши неприятности начались, когда мною увлекся один опасный человек. Я не хочу рассказывать тебе о нем, хватит того, что он стал меня преследовать. То, что я вышла замуж, его не остановило. Дважды на улице он настигал меня и целовал при всех. Я не осмеливалась признаться в этом твоему отцу. Он мог жестоко расправиться с моим обидчиком. Он был очень ревнив. Но я имела неосторожность рассказать о моей беде соседке, которая тут же все выложила Жослину. Я помню, что он сказал мне тогда: «Лора, если этот человек еще раз к тебе прикоснется, я могу его убить. Будет лучше, если мы уедем из города. Если я окажусь в тюрьме, что станет с тобой и дочкой?»

По телу Эрмин пробежала дрожь. Она позабыла о роскошно убранной комнате отеля и о сладости черничного пирога, кусок которого так и остался лежать на тонкой фарфоровой тарелке. Каждое слово матери уносило ее все дальше в прошлое, о котором она ничего не знала и которое наконец разворачивалось перед ней, словно живописное полотно.

— Я поняла, что для Жослина этот инцидент стал поводом, чтобы круто изменить жизнь. Он маялся, сидя целыми днями в своей конторе; атмосфера города угнетала его. В Труа-Ривьер бурно развивалась промышленность, но твой отец мечтал о широких просторах и о свободе. Он говорил мне, что будет лучше, если ты вырастешь в лесах, на свежем воздухе. Он купил собак, сани и все, что нужно для кочевой жизни. Даже палатку из непромокаемой ткани. У нас были свободные деньги, это облегчало задачу. В первую нашу зиму Жослин снял домик на окраине Тадуссака. Ты была такой маленькой, моя дорогая… Я боялась холода и волков. Но эти зимние месяцы были самыми счастливыми в моей жизни. Твой отец сражался со стихиями: возвращаясь из лесу вечером, он показывал мне свои трофеи. Бедный, он так хотел преуспеть! Следующим летом я случайно узнала, что он покупал шкурки у других трапперов, более опытных, чем он сам. Дорогой Жослин, он не был создан для такой суровой жизни… Я бы с удовольствием выпила чаю. Сейчас закажу!

Лора прошла через просторную комнату к двери и потянула за шнурок. Скоро постучал грум и спросил, чего желает мадам. Через несколько минут он вернулся, неся поднос с серебристым чайным сервизом и двумя китайскими фарфоровыми чашками.

— Мне это не нравится, — сказала Эрмин. — Юноше пришлось бежать, чтобы принести все так быстро!

— Но так будет постоянно, если ты будешь останавливаться в роскошных отелях, — возразила мать. — Когда я жила в лесу, в хижине лесоруба, я бы тоже рассмеялась, скажи мне кто-то, что я буду жить в этом отеле — элегантная и богатая дама, такая же, как те, которых я видела в Брюсселе в годы моей молодости.

Девушка молчала. Лора хотела пошутить, но голос ее звучал так грустно, что она не знала, смеяться ей или плакать. Она также чувствовала, что мать намеренно затягивает разговор, боится вспоминать тот день, когда она согласилась оставить свое дитя на пороге монастырской школы.

— А что было потом, мама?

Лицо молодой женщины посветлело. Она дрожащей рукой поднесла чашку к губам и сделала глоток.

— Потом? Наше счастье разлетелось на кусочки, Эрмин. Лето мы провели все там же, под Тадуссаком. Ты была прекрасным ребенком, и растить тебя было одно удовольствие. В октябре твой отец решил вернуться в Труа-Ривьер, чтобы продать шкурки и забрать деньги из банка. Во всем я виновата! Я так часто просила его обосноваться в каком-нибудь поселке! Я хорошо шила, Жослин получил прекрасное образование. Я думала, что мы сможем заработать себе на жизнь. Жослин принял решение продать сани, оставив себе собак. Он мысли не допускал о том, чтобы расстаться с ними, особенно с Бали — прекрасным псом, похожим на волка. Мы вернулись в город и сняли комнату в отеле, планировали уехать через два дня. В первый же вечер мы оставили тебя под присмотром хозяйки отеля и отправились поужинать в ресторан. Но этот ресторан мы выбрали не случайно — именно там мы ужинали тет-а-тет в день нашей свадьбы. Когда мы возвращались в гостиницу, на улице к нам подошел мужчина. Это был тот самый человек, о котором я тебе говорила. Все произошло очень быстро, эта сцена до сих пор стоит у меня перед глазами. Он сгреб меня в охапку, ударил, а потом поцеловал. Я потеряла сознание. Когда очнулась, Жослин почти нес меня на себе, и ноги мои тащились по каменной кладке гостиничного двора. «Я убил его, Лора! Я его убил! — повторял твой отец. — Нужно бежать! Быстрее!»

Сердце Эрмин билось так, словно хотело выпрыгнуть из груди. Во рту пересохло. Она с недоверием смотрела на мать.

— Неужели это правда? Он убил его? — едва слышно спросила она.

— Да, но позже он объяснил, что это был несчастный случай. Они подрались, и этот человек упал на спину и ударился головой о камни мостовой. Напрасно Жослин пытался привести его в чувство. Он был мертв, а я лежала в нескольких шагах без сознания. Знала бы ты, какая нас охватила паника! Мы быстро запрягли собак, стараясь как можно меньше шуметь. Ты спала среди подушек в плетеной корзинке. Я успела переодеть тебя и тихонько поблагодарила хозяйку за ее доброту. Мы уехали до наступления полуночи, сходя с ума от страха. На Жослине лица не было, он вел себя как сумасшедший. Мне даже казалось временами, что рядом со мной незнакомец. Когда мы останавливались вечером, он отказывался разжигать огонь и все время был начеку, ни на секунду не выпускал из рук ружья. Я умоляла его сдаться полиции, объяснить, что произошло, но он отказывался.

Лора замолчала. Она плакала. Растроганная Эрмин погладила ее по руке.

— Выпей немного вина, — предложила она. — Я понимаю, тебе тяжело рассказывать мне об этом.

«Тяжело врать тебе, моя дорогая, — думала женщина. — Я-то прекрасно знаю, почему Жослин отказывался. Он хотел уберечь меня от бесчестия, от людского осуждения…»

Лора заговорила снова:

— Твой отец боялся тюрьмы. Ему была невыносима мысль, что мы с тобой останемся одни в целом мире. К сожалению, он не успел ни забрать деньги из банка, ни продать шкурки.

Эрмин кивнула. В ее голове кусочек за кусочком складывался пазл[2], а она очень любила эту игру. Она понимала, что, когда все фрагменты займут свое место, перед ней появится картинка ее собственной истории.

— Одна из монахинь, сестра-хозяйка, говорила, что меня нашли завернутой в меха на пороге монастырской школы, — сказала девушка.

Лора сжала ладони и тихонько раскачивалась из стороны в сторону.

— Это я посоветовала сделать так, дорогая, — сказала она. — Но мы пока еще до этого не дошли. Знай, что, когда мы убегали, я не понимала, каким опасностям тебя подвергаю. В конце октября начались снегопады. В ноябре день ото дня становилось все холоднее. Я кормила тебя, как могла, но ты все равно худела. Я носила тебя за пазухой, чтобы тебе было теплее. Я представить не могла, как мы переживем длинную канадскую зиму в лесу, без настоящей крыши над головой. Если Жослину удавалось по пути найти заброшенную хижину лесорубов, мне казалось, что я остановилась в настоящем дворце. В хижинах мы могли наконец развести огонь. И тогда я поила тебя разведенным в теплой воде сухим молоком. Я никогда и никому не рассказывала об этих страшных месяцах, мне больно вспоминать об этом. Твой отец сильно изменился. Перестал за собой следить, стал суровым и замкнутым. Ночью часто просыпался с криком: «Я убил его!» Я теряла последние силы. Однажды мне удалось уговорить Жослина заехать в небольшой поселок. Он продал несколько шкурок, и мы смогли нормально поесть. Но через несколько дней я заболела. Меня сжигал страшный жар, ужасно болела голова. У меня не было сил ухаживать за тобой. Твой отец делал это вместо меня с неловкостью, которая меня умиляла. Но скоро ты тоже заболела, и я чуть не сошла с ума от горя. Жослин был уверен, что мы заразились оспой, а это ужасная болезнь. У меня по всему телу пошли красные пятна, и я очень ослабела, даже не могла подняться на ноги. Мне казалось, что жар у тебя не спадает. Я была уверена, что скоро тебя потеряю. Ты не улыбалась, а все время спала и стонала во сне. К счастью, на нашем пути попалась хижина. Ночью я услышала звон колоколов. Значит, где-то поблизости была церковь. Я снова стала умолять отца пойти попросить о помощи и сдаться властям. Я мечтала о том, чтобы мы с тобой оказались в тепле, в хорошей постели…

— Это была церковь Валь-Жальбера? — спросила Эрмин, хотя заранее знала ответ.

— Да. На следующее утро Жослин ушел и, когда вернулся, рассказал, что видел поселок возле большого водопада. Он выглядел более жизнерадостным. Я смутно помню его рассказ. Еще в свою бытность бухгалтером он читал в газете, как строился этот поселок, что в нем есть целлюлозная фабрика, рабочие получают хорошую зарплату и живут в самых современных домах. Несмотря на мое тяжелое состояние — а я была в полубреду от жара, — я стала просить его устроиться здесь на работу под вымышленным именем. Он отказался под предлогом, что он вне закона, он — пария. Мне неприятно говорить об этом, но в тот момент я его ненавидела, потому что он не думал о том, какой опасности нас подвергает. И тогда случилось самое страшное. Твой отец завел долгий разговор. С его слов выходило, что мы можем спасти тебе жизнь, только оставив тебя на попечение монахинь в Валь-Жальбере. Он поклялся, что видел в поселке монастырь и сестер в черных одеждах и белых платках. Я не соглашалась. Но я чувствовала, что умираю. Приступы кашля разрывали мне грудь. Глядя на тебя, тоже можно было подумать, что ты при смерти.

Лора налила себе стакан портвейна и выпила его залпом. Ее красивое лицо было белым как полотно. Глаза наполнились слезами, и она даже не смотрела на дочь.

— Мне не следовало соглашаться, — проговорила она едва слышно. — Или нужно было потребовать, чтобы он оставил на монастырском крыльце нас обеих. Господи! Как я горько пожалела о своем решении, пожалела в тот же вечер, когда он вернулся без тебя! Я без конца рыдала, и мне так хотелось оказаться под крышей монастыря, рядом с тобой!

— Мама, успокойся! — воскликнула девушка.

— Дорогая, я должна была остаться с тобой, никогда тебя не оставлять… Склоняясь над колыбелью, я мечтала о твоей счастливой судьбе… Боль расставания оказалась слишком сильной: мой разум не перенес удара. Очень скоро я потеряла память. Я упрекаю себя, упрекаю твоего отца. Даже сегодня…

С этими словами Лора снова встала и стала мерить шагами комнату. Эрмин не смела пошевелиться и только следила глазами за измученной угрызениями совести женщиной. Внезапно она вскочила со стула и подбежала к матери.

— Ты нашла меня, мама! Не грусти! Я вас прощаю, тебя и моего отца. Слышишь, я вас прощаю! Вы были так несчастны!

Лора обняла ее. Прижимать дочь к себе, вдыхать аромат ее молодого здорового тела было для нее величайшей радостью. Она поцеловала девушку в щеку, потом в лоб.

— Я хочу, чтобы ты знала: я любила тебя больше всего на свете. Мне всегда хотелось иметь детей, потому что я вместе с родителями похоронила двух своих маленьких братьев и трех сестричек. Как только я смогла прижать тебя к груди, такую красивую и совершенную, я полюбила тебя больше, чем себя самое, хотя ничем не заслужила такого счастья. Сама я достойна только презрения…

Последние слова матери озадачили Эрмин. Она погладила ее по плечу и сказала мягко:

— Я не могу понять одного… Это касается моего отца. Пускай он убил того человека, но кто знал об этом? Кто видел, как они дрались? Откуда он мог знать, что его ищет полиция?

— В этих краях от людей ничего не скроешь. Тем более что в Труа-Ривьер Жослина хорошо знали. И того, другого, тоже. Все знали, в чем причина их вражды. Я не хочу об этом говорить.

Мать и дочь вернулись за стол. Лора посмотрела на бронзовые часы, украшавшие каминную полку.

— Скоро полночь! Но мне совсем не хочется спать. А тебе?

— Мне тоже не хочется, — заверила мать Эрмин. — Я хочу знать, что было дальше. Ты потеряла память! Когда? Почему?

— Об этом в двух словах не расскажешь, — со вздохом сказала молодая женщина. — Недавно один доктор сказал мне, что глубокое горе или другое сильное эмоциональное переживание могут спровоцировать амнезию. Это медицинское название потери памяти. Поправившись, я смогла привести в порядок некоторые свои воспоминания: я помнила свою жизнь до расставания с тобой, эпизодами — после, но некоторые периоды оставались неясными. Например, я не помнила дни, которые последовали за тем вечером, когда твой отец завернул тебя в меха, чтобы ты не замерзла, и оставил на пороге монастыря. Он заметил, что одна из сестер вышла по делам, и дожидался ее возвращения. Та самая, что нашла тебя.

— Ее звали сестра Мария Магдалина, — уточнила Эрмин. Голос ее дрожал от волнения. — Это был ангел, сошедший с небес на землю. Она умерла в эпидемию испанского гриппа. Она хотела вернуться к мирской жизни и удочерить меня.

— Я знаю, — едва слышно отозвалась Лора. — Не думай, что случайность привела меня к Маруа в начале лета. Я часто вспоминала Валь-Жальбер, поэтому решила разузнать о поселке побольше. Мои поиски привели меня в Шикутими, к сестрам Нотр-Дам-дю-Бон-Консей. Там я познакомилась с очень пожилой монахиней, сестрой Аполлонией. Она была первой настоятельницей монастыря.

— Это была монастырская школа, — поправила ее девушка.

— Да, но твой отец этого не знал.

— Значит, ты говорила с сестрой Аполлонией? — нетерпеливо спросила Эрмин. — Я прекрасно ее помню. Она была доброй. Строгой, но доброй.

— Я многое узнала благодаря этой святой женщине, — согласно закивала Лора. — Она отнеслась ко мне тепло и с пониманием, и это от нее я узнала, что ты жива, прилежно училась в школе и что Господь наградил тебя прекрасным голосом. Еще я узнала, что некий господин Жозеф Маруа стал твоим официальным опекуном, когда сестры насовсем уехали из Валь-Жальбера. Мне не терпелось повидаться с тобой, но я не знала, как ты меня встретишь. Сестра Аполлония все повторяла, как ты ждала возвращения своих родителей, и я подумала, что ты на меня сердишься и не захочешь видеть.

— Но что стало с моим отцом? Где он? Из разговоров я поняла, что ты была замужем второй раз. Он умер? Жослин умер?

— Об этом мне ничего не известно, дорогая, — ответила молодая женщина. — Это трагедия моей новой жизни, ибо я считаю, что начала жить заново, когда вновь обрела память. Я Лора Шарден, которая, будучи восемнадцати лет от роду, уехала из Бельгии в Канаду и там вышла замуж за Жослина, своего возлюбленного. Та Лора, которая родила маленькую девочку — тебя…

Эрмин посмотрела в окно. Сквозь натянутую в проеме белую сетку в комнату не проникали комары и другие насекомые, но ей удалось разглядеть спокойную поверхность озера Сен-Жан и мириады звезд на темно-синем небе.

— Но что произошло? Мама, почему ты потеряла память?

— Это случилось не сразу. Мы оставили тебя в Валь-Жальбере, и я все время плакала. Твоему отцу это решение тоже далось очень тяжело. Я помню метель, помню хижину, в которой жила супружеская пара. Они приютили нас, но надолго ли — не помню. Я все время спала и видела тебя во сне. Какая-то женщина давала мне пить. Потом, похоже, мы поехали дальше, и мне было очень холодно, я хотела есть… Единственное, что я помню из этих дней, — это ощущение ужаса. Потом я вижу себя идущей рядом с мужчиной, высоким и крепким, но это не твой отец. Я помню до мелочей свою жизнь в Бельгии, свою встречу с твоим отцом Жослином, нашу любовь, твое рождение, но о том времени — ничего. Это можно сравнить с попыткой проникнуть сквозь запертую дверь.

— А когда ты шла с тем мужчиной, ты уже потеряла память? — спросила Эрмин.

— Да! Воспоминания о тебе стерлись из моего разума, моего сердца. Я не помнила ни тебя, ни Жослина. Я оказалась в больнице. Медсестры делали мне уколы, наверное, я была беспокойной. Меня лечили, как лечат сумасшедших, невменяемых. Мне прописали сильнодействующие успокоительные препараты и заперли в палате. Один молодой доктор заинтересовался моим случаем. Каждое утро он задавал мне вопросы. Позже он показал мне отчеты, в которых описывал процесс лечения. Приехав в Монреаль (больница, в которую я попала, была в Монреале), я говорила доктору о своем брате Реми так, словно он все еще был жив. Мы провели ночь без сна, и я начала понемногу вспоминать детали. Этому доктору по имени Овид Шарлебуа стало жаль меня. Он решил по воскресеньям забирать меня из больницы. Я обедала с ним и его супругой, очаровательной молодой женщиной. Они оба умерли в эпидемию испанского гриппа, когда жена доктора Шарлебуа ждала малыша…

К тому времени я познакомилась с отцом Овида, Фрэнком Шарлебуа, богатым промышленником. Он год носил траур по своему сыну и невестке, а потом взял меня в жены. Фрэнк был на тридцать пять лет старше меня. С ним я чувствовала себя защищенной, у меня появились роскошный дом и прислуга. Благодаря ему я смогла улучшить свое образование, научилась вести себя как леди из высшего общества и говорить, как они. У нас родился сын, Жорж, но ему не суждена была долгая жизнь. Перед родами меня осмотрела акушерка. Я слышала, как она пробормотала под нос, что это не первый мой ребенок. Я возразила, и она не стала настаивать.

Лора выпила воды. Эрмин заметила на ее красивом лбу крохотные жемчужинки пота.

— Мама, ты не обязана рассказывать мне все это. Если подумать, меня это не касается. Но что же стало с моим отцом?

— Подожди, дай мне закончить, — взмолилась Лора. — Я понимаю: то, что я говорю, не предназначено для ушей невинной девушки, но акушерки в таких вещах не ошибаются. Я была поражена и взволнована этим открытием. Роды прошли плохо. Пуповина обвилась вокруг горла малыша, и он задохнулся. Доктор попытался его реанимировать, но на следующий день Фрэнк похоронил своего новорожденного сына.

— Как давно это случилось? — взволнованно спросила Эрмин.

— В двадцать седьмом году… Мне было так плохо, что я больше не хотела детей. Что до моего бедного супруга, то он стал угасать на глазах. Смерть маленького Жоржа стала для него сильным ударом. Я же думала только о том, что сказала акушерка. Я знала, что не помню многого из своей прежней жизни, и не могла найти покоя, терзаясь мыслью о том, что где-то растет мой ребенок, рожденный от мужчины, которого я, без сомнения, любила. Но память оставалась закрытой.

И вот в прошлом году на Рождество случилось то, чего никто не ожидал. Муж преподнес мне, среди прочих подарков, чудесную муфту из горностаевого меха. Фрэнк обожал меня. Заказывал мне платья в Париже, дарил драгоценности. Только Господу известно, почему ему пришло в голову подарить мне эту горностаевую муфту. Я сидела возле елки в большой гостиной и перебирала подарки, как вдруг мои пальцы коснулись чего-то мягкого и шелковистого. Я долго рассматривала муфту, потом сунула в нее руки. Мне она очень понравилась. «Мех горностая! — сказал Фрэнк. — Этот зверек все реже встречается в наших лесах». Я гладила мех, прижимала его к лицу, повторяя про себя это слово — «горностай». Потом я вдруг заплакала, тело мое сотрясала дрожь. Мне показалось, что еще мгновение — и я умру на месте. Едва слышно я повторяла: «Белый горностай, белый горностай…» И вдруг, как во сне, я увидела лицо мужчины. Он смеялся и прижимал к груди ребенка. В сознании всплыло имя — Мари-Эрмин… Знала бы ты, моя дорогая, как странно это было… Я попыталась описать свое состояние Фрэнку. Словно передо мной была картина в рамке с матовым или запотевшим стеклом, и я пыталась очистить его, чтобы увидеть хотя бы фрагмент картины. Это мне удалось. Если так можно выразиться, я постепенно очищала это стекло, и другие фрагменты полотна появлялись один за другим. Фрэнк пристально наблюдал за мной. Спрашивал, что со мной происходит. И я ответила ему: «Я вспомнила! Я уже была замужем. И у меня была дочка по имени Мари-Эрмин».

Девушка внимательно слушала. Рассказ матери она находила одновременно увлекательным и грустным.

— Фрэнк очень рассердился, я никогда не видела его в таком состоянии. Он вырвал муфту у меня из рук и бросил ее в камин. Я не находила смысла в этом поступке. Мне показалось, что он хотел сжечь мое прошлое — то прошлое, которое занимало все больше места в моих мыслях. Он допрашивал меня с таким пристрастием, словно я была преступницей. Хотел знать, где мой первый муж, но я не могла ему ответить. Мы сильно поссорились. В свою защиту скажу, что, беря меня в жены, он знал, что я потеряла память.

На следующий день он успокоился. Пришел наш семейный доктор, и я говорила с ним более двух часов. За ночь ко мне вернулось многое из того, что я забыла. Это были мучительные часы. Без труда я подсчитала, что тебе, моей дочке, уже пятнадцать. И я, твоя мать, прожила в разлуке с тобой четырнадцать лет. Я предложила Фрэнку развестись. Я полагала, что это будет достойное решение в такой сложной ситуации. К тому же я хотела снова стать свободной, хотела найти вас, Жослина и тебя, но особенно тебя. Фрэнк согласился, но неделю спустя умер у меня на руках. Его сердце не выдержало всех этих волнений. Какая ирония судьбы! Я осталась вдовой с солидным состоянием. Об остальном ты догадываешься. Я нашла тебя и решила остановиться на лето в этом отеле. Дорогая, я очень устала. Давай ляжем на кровать.

Лора встала, хрупкая, но сильная. Не дожидаясь ответа дочери, она легла на кровать и положила голову на подушку. Потом грациозным движением сбросила свои атласные туфельки. Эрмин тоже чувствовала себя усталой. Долгая исповедь матери вызвала в ее душе массу противоречивых эмоций.

С робкой улыбкой она прилегла рядом с матерью, и та сразу же притянула ее к себе.

— Теперь мы можем говорить сколько угодно долго, я и ты. Время у нас есть. Я намеренно не стала вдаваться в подробности. А ты, мое дорогое дитя, еще ничего не успела рассказать мне о своем детстве под строгим надзором монахинь, о своей жизни у Маруа…

— А мой отец? — грустно спросила Эрмин. — Ты правда не знаешь, что с ним случилось?

— Нет! Может, он все еще прячется на севере страны, в лесах. А может, он умер. Я все же думаю, что его нет на свете. Иначе как он мог меня оставить? Но он оставил. Когда и где? Я не могу вспомнить. А ведь он так меня любил! Что-то с ним случилось, скорее всего, несчастный случай.

На Эрмин снизошло внезапное озарение. Приподнявшись на локте, она заглянула в лицо Лоре.

— Мама, ведь его могла задержать полиция! Ты везде искала?

— У меня достаточно денег для таких поисков. Я звонила во все мэрии крупных городов, в больницы, в полицейские участки, в тюрьмы. Но никто не мог мне сказать, что случилось с высоким черноволосым Жослином Шарденом. Я сама съездила в Труа-Ривьер. Представь себе, деньги Жослина до сих пор лежат в банке. Там же хранилось и наше свидетельство о браке.

Лора коснулась губами лба дочери, погладила ее по волосам.

— Ты здесь, со мной, и это самое главное, моя маленькая Эрмин!

Девушка вздохнула. Она посмотрела в глаза своей матери, которые были так близко, и сказала:

— Мама, я думаю, что отец исчез, когда ты потеряла память, когда тебе было холодно и голодно. Сделай усилие! Люди, которые вас приютили, кто они? И кто был тот мужчина, который отвез тебя в Монреаль? Ты должна вспомнить его имя, имя его жены… Были ли у них собаки, дети? И в какой местности это случилось?

Молодая женщина смежила веки, словно прячась от пронизывающего взгляда девушки.

— Я пыталась десятки раз, дорогая. Но ничего не выходит. Хотя нет, я помню, что Жослин говорил о Перибонке. Однажды я это вспомнила. А теперь я очень устала.

— Перибонка! — повторила Эрмин. — Ты говоришь о реке Перибонке? Но она очень длинная!

— Я это знаю. Отец хотел подняться вверх по течению и поселиться в отрогах гор Отиш. В середине зимы! Это было все равно что перейти через белую пустыню! — вспомнила Лора.

— Сестра Викторианна, хозяйка, любила поговорить, — начала Эрмин. Ей было приятно, что можно рассказать матери что-то о своем детстве. — Она часто заставляла меня повторять то, что я выучила по географии. Поэтому я знаю, что на берегах Перибонки, в песках, нашли золотоносные жилы.

На этот раз пришел черед Лоры: молодая женщина села на постели и прислонилась к спинке кровати. Красивое лицо озарилось радостью.

— Дорогая, ты сказала «золотоносные жилы»? Да, теперь я вспоминаю, что мужчина, который отвез меня в больницу, был золотоискатель! Если бы только вспомнить его имя! Он-то точно знал, что случилось с твоим отцом. Я так хочу найти Жослина! Пойми, то, что я потеряла память, все еще довлеет над моей жизнью. Это, если верить врачам, случается с людьми нечасто. Иногда мне кажется, что я только вчера рассталась с твоим отцом. Я любила его всем сердцем и до сих пор тоскую о нем. Увы! Если бы он все еще был жив, кто-нибудь знал бы, где он и что с ним. Особенно служащие банка, в котором хранятся его сбережения, мне так кажется.

Эрмин взяла руки матери и сжала их в своих ладонях. Ей в голову пришла поразительная идея, но это просто не могло быть правдой…

— Мама, у этого золотоискателя была жена, она давала тебе пить. Можешь ее описать?

— Нет, я не помню, — сокрушенно ответила Лора.

Между тем Эрмин думала о Тошане Дельбо, своем возлюбленном, своем будущем супруге. Он намеревался сесть на корабль и поплыть вверх по Перибонке, к матери-индианке, которая жила одна в хижине. Эрмин также не забыла, что его отец, золотоискатель, погиб прошлой зимой. Совпадение казалось невероятным, но ведь говорил же Тошан о невидимых дорогах, которые приводят друг к другу тех, кому суждено встретиться…

— Будет лучше, если мы поспим немного, дорогая, — сказала Лора. — Завтра нам предстоит трудный разговор с твоим опекуном. Нам нужно хорошо подготовиться.

Эрмин никак не могла решиться. Она задумчиво кивнула, соглашаясь. Она не осмеливалась произнести фамилию Дельбо. Если мать ее не вспомнит, теория о невидимых путях разлетится вдребезги.

— Мама, послушай! Я слышала об одном золотоискателе, который жил на берегу Перибонки. Его звали Дельбо. В Валь-Жальбере я познакомилась с его сыном, Тошаном. Его мать — индианка.

Голос девушки дрогнул от удовольствия, когда она произносила имя «Тошан». Лора это заметила.

— Дельбо… Дельбо… — повторяла молодая женщина. И вдруг добавила: — Анри Дельбо! Ну конечно, именно так — Анри Дельбо! Дорогая, благодаря тебе у меня появился шанс найти Жослина, твоего отца. Ты права, у них был сын, черноволосый и смуглый мальчик, который меня сторонился.

Девушка прижалась к матери. Ей было жаль ее огорчать.

— Нужно будет расспросить жену Анри Дельбо, потому что сам он утонул в реке. Мне очень жаль.

Лора еще нежнее обняла девушку и осыпала ее лоб благоговейными поцелуями.

— Конечно, мы поедем к ней, если найдется кто-нибудь, кто сможет указать нам дорогу, например этот Тошан, с которым вы познакомились. А теперь тебе нужно поспать, уже очень поздно. Это первая ночь, когда мы вместе после пятнадцатилетней разлуки. Ты уже не ребенок, но я люблю тебя так же сильно, как и раньше. Я могла бы целовать тебя до рассвета. Я так счастлива здесь с тобой, бесконечно счастлива…

— Я тоже счастлива, мамочка! — прошептала Эрмин, пряча лицо на плече у молодой женщины.

Эта правда, она уже не ребенок, но, окутанная теплотой материнского тела, убаюканная его запахом, она погрузилась в блаженство, чудесным образом похожее на ощущение абсолютного счастья, которое она испытывала в своих снах.

— Мама, мамочка, — пробормотала она. — Наконец-то ты вернулась! Ты ведь не оставишь меня, скажи?

— Не думай об этом, моя дорогая девочка, — ласково сказала Лора. — Я не оставлю тебя, если жизнь нам это позволит.

Сон смежил веки девушки, и последних слов матери она уже не слышала…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сиротка. Книга 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Голландское название города — Роезеларе. Город расположен в западной части Бельгии, в западной Фландрии.

2

Эту игру изобрел англичанин Джон Спилсбери (ок. 1760 г.); изначально она была обучающей.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я