За все надо платить (Александра Маринина, 1995)

У Анастасии Каменской серьезные неприятности: ее отстраняют от работы, идет служебное расследование обстоятельств ее сотрудничества с криминальным авторитетом Денисовым. Можно, конечно, объяснить, что они вместе разыскивают убийц женщины и ее ребенка, но это значит сорвать всю операцию. Ведь речь идет о выявлении целой преступной организации, на чьем счету ряд странных смертей научных и творческих работников. Каменская вычисляет, что источник ее неприятностей – таинственная «контора», люди которой внедрены во все силовые структуры. Следовательно, Анастасии – слабой, беззащитной женщине – надо переиграть эту «контору». Что ж, задача сформулирована, а для аналитика это главное...

Оглавление

Из серии: Каменская

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги За все надо платить (Александра Маринина, 1995) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

Жара, стоявшая в Москве всю первую половину июня, внезапно сменилась холодными дождливыми днями. Окна в комнате были распахнуты настежь, и струи дождя, с ровным шумом проносящиеся вниз, то и дело сердито выплевывали крупные капли прямо на широкий, уставленный цветочными горшками подоконник. Михаил Владимирович Шоринов любил дождь. В такую погоду на него нисходили умиротворение и тихая радость.

Ольга знала, что к Шоринову лучше всего приходить в субботу вечером. Это было самое спокойное время. Во все остальные вечера телефон надрывался от постоянных звонков, которые прерывали разговор, мешали сосредоточиться, сбивали настрой. По этой же причине она никогда не приходила к нему в офис. Только домой и только в субботу, когда жена с детьми на даче, а деловые звонки в большинстве своем откладываются на воскресенье, поближе к понедельнику, чтобы не забылись.

Она аккуратно сняла мокрый плащ, скинула туфли и босиком прошла в комнату. Ступни у нее были красивые, изящные, ухоженные, с тщательным педикюром, и Ольга никогда не упускала возможности продемонстрировать их. Шоринов не без удовольствия оглядел ее ноги, довольно откровенно обнаженные укороченной юбкой строгого костюма. Когда-то давно они с Ольгой были любовниками, правда, недолго, но воспоминания у него остались самые приятные. Она была умной и ненавязчивой, темпераментной и нетребовательной. С тех пор, как она вышла замуж за своего психиатрического гения, их интимные отношения прекратились и перешли в сугубо деловые.

– Как идут дела? – поинтересовалась Ольга, усаживаясь на мягкий диванчик возле окна и вытягивая ноги.

– Успешно. Мы ее нашли. Но она оказалась той еще щучкой, – усмехнулся Шоринов. – Запросила столько, что мне одному не потянуть. Нужно искать спонсора, который войдет в долю.

– Черт!

Она с досадой стукнула кулачком по диванной подушке.

– Неужели эта дура понимает ценность архива? У нее же образования – полтора класса и три койки. Ее кто-то консультирует?

– Непохоже, – покачал головой Шоринов. – Мой человек присматривался к ней, он считает, что ее просто жадность обуяла. Дура-то она дура, но ведь сообразила, что если приложены такие усилия, чтобы найти ее, то цена архиву ее покойного мужа – далеко не три рубля. Короче, сейчас я занимаюсь тем, что пытаюсь найти деньги. Она просит миллион долларов наличными.

– Миллион! – ахнула Ольга. – Да она с ума сошла!

– И тем не менее.

Шоринов встал и подошел к окну. Ольга смотрела на его широкую чуть сутуловатую спину и понимала, что сейчас решается ее судьба. Михаил с самого начала поверил в идею и в то, что она принесет громадные прибыли, но он, конечно, не ожидал, что потребуются такие огромные затраты. Миллион долларов! Да его и через таможню-то не пронесешь. Неужели он откажется, бросит все на полпути?

– Что у твоего мужа? – глухо спросил он. – Никакой надежды, что обойдемся своими силами?

– Никакой, – твердо ответила Ольга. – Он, правда, уверен, что сможет, думает, что он не глупее Лебедева. Но я в это не верю. И потом, это становится опасным. Люди же умирают один за другим, уже восемнадцать человек за полгода. И никакого просвета. Это просто счастье, что никто из родственников не поднял скандал, но везенье когда-нибудь кончается. Я боюсь рисковать.

– Значит, надо искать человека, который даст наличные там, на месте. Из России столько не вывезти, даже если бы они у меня были. Оля, пойми меня правильно, я сделаю все, что в моих силах, но я должен быть уверен, что это не блеф, не мыльный пузырь. Мой риск – это мой риск, я ввязался в это дело добровольно и готов был рисковать своими деньгами. Но только своими. А поскольку я вынужден обращаться к третьим лицам, я буду рисковать уже их деньгами. Если ничего не получится, я должен буду вернуть долг. Ты понимаешь, в какую кабалу я попаду? Поэтому подумай еще раз и скажи мне: ты точно знаешь, что в архиве Лебедева есть то, что вам нужно? Ты точно знаешь, что он разрабатывал именно тот препарат, о котором идет речь у нас с тобой? А не какое-нибудь лекарство от поноса?

– Миша, ты не должен сомневаться. У нас ведь почти все получилось. У нас уже есть лакреол – препарат, стимулирующий творческий потенциал, интеллектуальную деятельность. Препарат необычайно эффективный, ты сам прекрасно знаешь это, ты же читаешь газеты. Во всех некрологах сказано: «Ушел из жизни в расцвете творческих сил, буквально за день до скоропостижной смерти завершил лучшее свое произведение…» Это же не я придумала, это оценка специалистов. Но они умирают, Миша, и с этим мы ничего поделать не можем. Поэтому и нужен архив Лебедева. Он что-то придумал, хитрость какую-то, но в его экспериментальной группе не было ни одного летального исхода.

– Хорошо.

Шоринов обернулся и пристально посмотрел на Ольгу, потом сделал несколько шагов и подошел к ней вплотную. Теперь он возвышался над ней, навис, заслоняя собой свет, падающий из окна, и ей на какое-то мгновение стало страшно, она почувствовала себя слабой и зависимой.

– Я найду деньги, чтобы выкупить архив у вдовы Лебедева. Но ты должна мне пообещать…

– Все что хочешь, – быстро ответила она.

– Не торопись, Оля. Так вот, поскольку речь идет об очень больших деньгах, всегда возможны осложнения и неприятности. Не исключено, что кого-то нужно будет положить к вам в отделение. Ты меня поняла?

– Да, – едва слышно прошептала она, не сводя глаз с лица Шоринова.

– Как ты будешь обманывать своего мужа, будешь ли ты лечить людей в клинике или принесешь препарат мне, меня сейчас не интересует. Мне может понадобиться твоя помощь, и ты мне эту помощь должна будешь оказать. Ты будешь соучастницей. А может быть, и исполнительницей. А теперь подумай еще раз. Согласна ли ты? Стоит ли игра свеч?

– Да, – ответила она хрипло и тихо. Откашлялась, глубоко вздохнула и еще раз повторила, громко и отчетливо: – Да. Я согласна.

* * *

На следующий день, в воскресенье, Михаил Владимирович Шоринов сидел за одним столом с человеком, который приходился ему родственником и у которого он собирался просить денег на то, чтобы выкупить архив Лебедева. Но для того, чтобы получить эти деньги, нужно было ввести родственника в курс дела.

А дело состояло в том, что когда-то на одном из закрытых номерных заводов в научно-исследовательской лаборатории работал Василий Васильевич Лебедев, который изобрел чудодейственные бальзамы, позволяющие в считанные минуты снимать ревматическую и головную боль, похмелье, усталость, бессонницу, стресс. Один бальзам за две недели останавливал катастрофическое выпадение волос, другой в течение месяца избавлял от множества кожных болезней, третий мгновенно снимал все виды аллергических реакций, а всего их было пять. Бальзамы эти выпускались на том же заводе, но в очень ограниченных количествах – только для правящей элиты. Но методика, примененная Лебедевым для составления и изготовления бальзамов, открывала достаточно широкие перспективы, и Василий Васильевич продолжал работать в этом направлении. Беда, однако, состояла в том, что работал он не по плану научно-исследовательской работы лаборатории, а в свободное время, по вечерам и выходным дням, по собственной инициативе, следовательно, что бы он там ни изобрел, завод на это никаких прав не имел. Если бы по плану НИР – другое дело, тогда все разработки Лебедева считались бы служебным произведением и принадлежали бы организации, в которой он работал. А то, что он сделал дома в свободное от основной работы время, принадлежало только ему.

Разрабатывал же Лебедев новый бальзам, который благотворно влиял на творческие способности и вообще на интеллектуальную деятельность. Разумеется, если было на что влиять. От его бальзама человек не делался умнее или талантливее, чем был. Но зато уж если что в человеке было, то раскрывалось в полной мере. Василий Васильевич, по-видимому, не был наивным и доверчивым и прекрасно понимал, что если будет работать над своим препаратом в лаборатории, то при успешном исходе на бальзам тут же наложат руку, а сам он получит какую-нибудь паршивенькую премию в конце квартала. Поэтому работал он дома, кустарно, соорудив мини-лабораторию в своей комнате, а результаты опробовал на своих близких друзьях и родственниках. Ну и на себе, разумеется. Результаты оказались потрясающими, и информация об этом просочилась. А Лебедев возьми и умри. Прямо, можно сказать, в расцвете творческих сил, в возрасте шестидесяти восьми лет. И случилось это около двух лет назад. Его молодая вдова спустя несколько месяцев после похорон отбыла на постоянное жительство в Западную Европу, прихватив с собой весь архив мужа.

В Москве нашлась группа энтузиастов, которые решили повторить путь, пройденный покойным ученым. Разыскали первым делом тех его друзей и родственников, на которых Лебедев проверял свое изобретение. Они рассказали, что он использовал два из пяти официально производимых бальзамов и добавлял к ним еще что-то, еще какой-то препарат. Какие именно два из пяти, они не помнят, внимания не обращали, но бутылочки были заводские, с этикетками, на которых крупными красными буквами было написано «Бальзам Лебедева». Группа энтузиастов с рвением взялась за дело, раздобыв все пять разновидностей бальзама Лебедева и начав экспериментировать с ними. Первые результаты был обнадеживающими. Найдены те два бальзама, которые лежат в основе, и полным ходом идет поиск третьей составляющей, которую в тиши своей квартиры изобрел Василий Васильевич. И здесь уже достигнуты определенные успехи, создан препарат, который назвали лакреол, но… Необходимый эффект получен, а пациенты умирают. Вот ведь неприятность какая. И чтобы с этой неприятностью покончить, нужно раздобыть у вдовы Лебедева архивы. Вдову нашли, уговорили ее отдать архивы, но она просит за них очень большие деньги. Вот, собственно, и вся проблема. А то, что новый препарат принесет огромные доходы, сомневаться не приходится. Он будет дешев в производстве, потому что в основе его лежат бальзамы, изготовление которых уже давно налажено и никаких новых вложений, кроме как на закупку сырья, не потребует. Более того, в ходе конверсии завод, производивший бальзамы Лебедева, был рассекречен и акционирован, а в настоящий момент его полновластным хозяином является не кто иной, как сам Михаил Владимирович Шоринов, лицензии на производство бальзамов Лебедева больше ни у кого нет, так что конкуренции опасаться не следует. Цену новому бальзаму установят сверхвысокую, но покупать его все равно будут, куда денутся. Его будут литрами закупать мамы мальчиков-абитуриентов, которые не допустят, чтобы их чадо провалилось на вступительных экзаменах в институт и загремело в армию. Научные работники, люди творческих профессий, студенты перед сессией – да все будут покупать. Даже дворники. Каждый будет лелеять надежду на то, что в нем проснется Пикассо или Эйнштейн.

– Сколько? – коротко спросил родственник Шорина.

– Она требует миллион долларов. Но наличными и там, за кордоном. Отсюда мне столько не вывезти.

– В какой стране?

Михаил Владимирович был слишком осторожен, чтобы назвать родственнику страну, где проживала вдова Лебедева Вероника. Родственник был богат и могуществен, и с него станется Шоринову отказать и сделать дело самому. Если архив Лебедева попадет в его руки, то он и сам найдет возможность изготавливать препарат. Поэтому Шоринов сказал неправду. Более того, он скрыл от дорогого дядюшки и то обстоятельство, что Вероника Лебедева уже вовсе и не Лебедева, поскольку вышла замуж за гражданина Австрии Вернера Штайнека. Незачем ему знать, ни где живет вдова, ни как ее теперь зовут.

– В Нидерландах.

– Значит, наличные нужны в Нидерландах?

– Не обязательно. Меня устроила бы любая страна Евросоюза, я легко могу найти людей, которые без проблем перевезут наличные через границы.

– Как скоро нужны деньги?

– Как можно скорее, пока вдова не передумала.

– Что ты предлагаешь мне?

– Двадцать процентов. Я беру у вас в долг миллион долларов под двадцать процентов в месяц.

– Тридцать пять, – жестко сказал родственник.

– Да помилуйте, дядюшка! – всплеснул руками Шоринов. – Какие тридцать пять! Это ж через три месяца долг вырастет в два раза. Мы только-только развернуться успеем за это время.

– А ты поворачивайся быстрее, – усмехнулся его богатый родственник. – Хорошо, договоримся так. Я даю тебе деньги на четыре месяца под двадцать пять процентов. Через четыре месяца ты должен будешь вернуть мне два миллиона. Если ты не успеваешь, я получаю долю в прибылях. Тридцать процентов в течение первого года, а там посмотрим. Так что в твоих интересах шевелиться быстро, а то обдеру тебя как липку. Позвони мне завтра вечером, скажу, где и когда получишь деньги. Все, Миша, свободен.

Из дома своего дядюшки Михаил Владимирович вышел с мокрыми подмышками и колотящимся сердцем. Бог мой, в какую кабалу он влезает! Если Ольга ошиблась и в архиве Лебедева нет того, что им нужно? Если они не успеют развернуться за четыре месяца? Если… Если… Черт бы его побрал, живодера! Но деньги пообещал, и на том спасибо.

На следующий день вечером Михаил Владимирович получил информацию о том, с кем нужно связаться, чтобы получить деньги за границей. Дядюшка дает ему «лимон» на месте, чтобы не рисковать и не тащить доллары через таможню.

К этому времени Михаил Владимирович принял решение. Если все пройдет успешно, он сможет вернуть родственнику долг уже через неделю, тогда и проценты нарастут мизерные. С ними Шоринов уж как-нибудь справится.

* * *

Вероника Штайнек, в недавнем прошлом носившая фамилию Лебедева, проклинала тот день и час, когда решила, что в России ей живется плохо, а за границей будет гораздо лучше. И с чего это она так решила? Теперь она уже не могла вспомнить, то ли в книжках прочитала, то ли подруги рассказывали, но убеждение такое у нее было с самого детства. При этом никто почему-то не объяснил ей, что за границей хорошо только тем, у кого есть деньги, а тем, у кого есть деньги, и в России очень даже неплохо живется.

С симпатягой Вернером Штайнеком она познакомилась, когда Василий Васильевич еще был жив. Штайнек частенько наведывался в Москву, он работал в фирме, имевшей в России несколько представительств, и в каждый свой приезд неизменно приглашал Веронику к себе в гостиницу, угощал ужином, ублажал в постели и задавал ставший дежурным вопрос: «Ты станешь моей женой?» Вероника смотрела на себя в зеркало и пребывала в полнейшей убежденности, что Вернер покорен ее неземной красотой и феерической сексуальностью. Ведь именно об этом постоянно твердил ее старый муж Лебедев, весь из себя заслуженный, лауреат всяких разных премий, профессор, почетный член и так далее. Уж он-то должен понимать толк в женщинах, если выбрал среди множества желающих ее, медсестру физкультурного диспансера Веронику. Коль выбрал ее, значит, она и в самом деле лучше их всех, разнаряженных в кожу и меха интеллектуалок, рвущихся замуж за недавно овдовевшего представительного седовласого Лебедева.

Когда они познакомились, Веронике было двадцать три года, а Лебедеву шестьдесят два, но он многим молодым мог нос утереть. Стройный, мускулистый, с сухими поджарыми ногами, без устали отмахивающими километры быстрой ходьбы, с гривой белоснежных волос над высоким лбом, с орлиным носом и сверкающими глазами, он рассыпал комплименты дамам, целовал ручки и был предметом вожделения для тех, кто хотел выйти замуж не только удачно, но и красиво. Понятно ведь, что можно найти богатого преуспевающего мужика и женить его на себе, но частенько оказывается, что жизнь рядом с ним превращается в тошнотворную муку, унижение, отчаяние и вообще гадость. Такие иногда попадаются, что с ними на люди-то выйти стыдно. А брак с Лебедевым обещал стать во всех отношениях приятным, а главное – недолгим, учитывая разницу в возрасте.

Василий Васильевич оказался в диспансере, где работала Вероника, после того, как получил травму ноги, играя в волейбол. Через год они поженились, и молоденькая медсестра была своим супружеством вполне удовлетворена, ибо получила все, чего и ожидала от брака с шестидесятитрехлетним Лебедевым. Единственное, чего он не мог дать ей, это жизни за границей. Уезжать Василий Васильевич отказывался категорически, утверждая, что ему и здесь очень неплохо. Поэтому, побыв какое-то время женой заслуженного и известного ученого, Вероника стала подумывать о новом замужестве, на сей раз с иностранцем, а молодой резвый Штайнек подходил для этой цели как нельзя лучше. Вероника уже принялась составлять план, как она поведет дело к разводу со старым профессором, чтобы оттяпать у него изрядную долю имущества, нажитого задолго до их знакомства, но все разрешилось само собой. Василий Васильевич скоропостижно скончался, оставив молодую вдову на произвол судьбы и на съедение двум взрослым дочерям от первого брака и их семьям, которые, естественно, претендовали на наследство и терпеть не могли папочкину новую жену. Вероника оказалась не настолько крепкой и зубастой, чтобы достойно встретить вызов и вступить в борьбу с людьми, которые были и старше ее, и опытнее, и жестче. Она сдалась без боя, утешая себя тем, что все равно выйдет замуж за Штайнека и уедет отсюда к чертовой матери. Так и случилось. Узнав о том, что Вероника овдовела, австрийский бизнесмен чрезвычайно воодушевился, немедленно зарегистрировал брак с ней в Москве и через полгода, покончив со всеми формальностями, увез к себе в небольшой городок Гмунден, расположенный в живописнейшем месте, на берегу озера Траун, в предгорьях Альп.

Разочарования начались сразу же. Во-первых, не блистательная Вена и даже не Зальцбург (других австрийских городов малообразованная Вероника просто и не знала), а какой-то заштатный Гмунден. По жизни в России она твердо знала, что есть Москва и Питер, а все остальное – периферия, провинция, откуда в эти города ломятся лимитчики. Ей и в голову не приходило, что может быть и по-другому, что на Западе большие города отличаются от маленьких только размерами, а также шрифтом, которым их названия наносятся на географические карты. Уровень жизни и комфорта там всюду одинаков, плати деньги и получай, чего душа желает. Но к этой мысли нужно было еще привыкнуть, и первое время Веронику ужасно угнетало, что она покинула столицу, а оказалась чуть ли не в деревне.

Во-вторых, Штайнек оказался вовсе не крупным бизнесменом, а мелким служащим, мальчиком на побегушках, которого посылали в Москву отнюдь не для ведения переговоров, а для выполнения разных поручений, не требующих высокой квалификации. Тут бы Веронике-то и задуматься, откуда же у ее новоиспеченного мужа столько денег, если он никакой не крупный воротила финансового мира. Но она не задумалась, ибо о жизни за границей знала мало и в основном хорошее: там все богатые и у всех все есть, денежные купюры растут на деревьях, а о благосостоянии каждого члена общества заботится государство, выплачивая пенсии и пособия по безработице, на которые вполне можно существовать, не бедствуя.

В-третьих, очень скоро выяснилось, что мода на русских жен, на волне которой Веронике и удалось подцепить своего Штайнека, имеет под собой весьма прочное основание. С одной стороны, русскую жену можно запереть дома, приставив к кухне и детской и ничего не давая взамен. Языка, как правило, они не знают, поэтому подружек не заводят, никуда не шляются, никого в дом не зовут и вообще всего боятся. Права не качают, потому что в России у них никаких особенных прав и не было, а про то, какие у них права здесь, они и знать не знают. Голову им заморочить – раз плюнуть. Можно и домой не приходить, и ночевать, где вздумается, и напиваться, и денег не давать, они все стерпят. Потому как что толку скандалить, когда деваться им некуда. Ну хлопнут дверью, ну уйдут, а дальше что? Папы-мамы нету, к подругам уходить здесь не принято, это вам не Россия, где обиженных жалеют да привечают, нет, здесь каждый кусок хлеба, каждая порция мяса, каждая таблетка аспирина на счету. Жить-то на что? Работать? Кем? Кому ихние российские дипломы нужны на Западе? Остается неквалифицированный труд, так и на такую работу очередь – студенты да школьники всегда рады подработать в свободное от учебы время. Помоет строптивая жена посуду в ночную смену, постирает чужое грязное белье в какой-нибудь захолустной гостинице, да и прибежит назад к мужу. Что ни говори, а Россия – страна отсталая, нецивилизованная, редко какой женщине удается справиться с западными порядками, освоиться с ними и наладить свою жизнь так, как нужно.

Но, с другой стороны, Россия хоть и нецивилизованная страна, а все-таки европейская. И женщины в России красивые, с европейской внешностью. В постели с ними интересно, а на кухне – безопасно, что тоже немаловажно. Ведь много на свете отсталых стран, можно жену и из Кореи привезти, из Вьетнама, из Монголии, из Зимбабве какого-нибудь. Но поди знай, чем она тебя накормит, у них кулинарные традиции совсем другие, такое приготовит, что неделю будешь животом маяться и с горшка не слезать. Покорных и беспомощных жен-домработниц можно сейчас найти только в Азии и Африке, но уж больно они отличаются от европейцев и по культуре, и по традициям, и по быту. Нарвешься еще… Так что жена из России – вариант оптимальный. Будет сидеть тихо и не чирикать, денег на нее нужно мало, внимания особого тоже можно не уделять, все равно никуда не денется. А деток нарожает опять-таки с европейской внешностью, а не молочно-шоколадных и не с раскосыми глазками.

Совместная жизнь с мужем-австрийцем радовала Веронику ровно две недели, потом она оказалась одна в небольшом коттеджике наедине с весьма ограниченной суммой денег, на которую ей предстояло вести хозяйство всю ближайшую неделю. Вернер сказал, что будет давать ей деньги каждый понедельник и требовать письменного отчета за каждый истраченный шиллинг, так что пусть не забывает складывать чеки и записывать расходы. Кроме того, оказалось, что командировки у Штайнека бывают не только в Москву, поэтому отсутствовать он будет весьма часто и подолгу.

Первый скандал не заставил себя ждать. Вероника была дома одна, когда в дверь постучали. На пороге стоял приятный молодой человек с блокнотом в руках. Немецкого языка Вероника не знала, в школе учила с грехом пополам английский, с Вернером объяснялась на чудовищной смеси плохого английского и вполне приличного русского, которым владел муж, а из речи молодого человека она поняла, что речь идет об участии в уборке улицы. Она подумала, что это что-то вроде субботника, и с милой улыбкой отказалась. Молодой человек лучезарно улыбнулся, что-то черкнул в своем блокнотике, отпустил комплимент по поводу ее красоты и удалился. А в конце недели Вернер ворвался на кухню с белым от ярости лицом, размахивая какой-то бумажкой.

– Тебе что, трудно было жопу оторвать и улицу подмести?! – орал он. – Из-за твоей лени я вынужден оплачивать еще и эти счета! Чтобы больше такого не было! Каждое утро – метлу в руки и на улицу.

Оказалось, что за чистоту тротуара владельцы домов, расположенных на улице, несут коллективную ответственность, и каждый домовладелец ежедневно должен убирать строго определенный участок перед своим домом. Если же домовладельцы по каким-то причинам не могут или не хотят этого делать, муниципальные власти организуют уборку улицы или ее части, но за работу государственных дворников выставляют счет тому хозяину, вокруг чьего дома было не убрано. Не хочешь улицу мести – не мети, никто тебя не заставляет. Но, поскольку улица должна быть чистой и опрятной, отчисляй в муниципальный бюджет денежки на оплату работы дворников. Не хочешь платить – мети. Все справедливо.

На следующий день, взяв в руки метлу и совок и собирая с тротуара чужие окурки и обертки от жевательной резинки, Вероника с недоумением подумала о том, что еще полгода назад она была профессорской женой. Это недоумение стало первым, пока еще небольшим шагом на пути к открытию неприятной истины, состоящей в том, что решение уехать со Штайнеком было ошибочным.

Но, как говорится, лиха беда начало. Первый-то шажок был маленьким и робким, а потом процесс постижения истины пошел просто-таки семимильными шагами. Финишный рывок на этом тернистом пути был совершен спустя еще полгода, когда Вернера арестовали за участие в контрабанде оружия из стран Латинской Америки в Россию и посадили, всерьез и надолго. Причем настолько всерьез, что конфисковали практически все, что лежало на его счетах. И Вероника Штайнек осталась одна. Ну, не совсем одна, конечно, с коттеджем, мебелью и машиной.

Поразмышляв над сложившейся ситуацией, она поняла, что выхода у нее только два. Или возвращаться в Россию, или приноравливаться к здешней жизни. От Гмундена до Вены больше двухсот километров, не наездишься в посольство-то, на одном бензине разоришься. Одну попытку Вероника все-таки сделала, но ей популярно разъяснили, что жену преступника, осужденного за контрабанду оружия в Россию, вряд ли примут в этой самой России с распростертыми объятиями. На получение разрешения на въезд придется потратить много сил и времени. А также денег.

Времени у Вероники было много, а вот с силами и деньгами дело обстояло хуже. Надо было идти работать, чтобы не сдохнуть с голоду. Она вспомнила о своем дипломе медсестры и отправилась в расположенную на берегу озера клинику, специализирующуюся на лечении легочных заболеваний у детей.

– Вы имеете опыт работы с детьми? – спросили у нее в клинике.

– Нет.

– Вы имеете опыт работы с легочными больными?

– Нет.

– Может быть, вы имеете опыт работы в операционных при проведении операций на легких?

– Нет…

– Тогда на что же вы рассчитывали, придя сюда?

– Я подумала, что, может быть, лечебная физкультура… – пробормотала Вероника упавшим голосом.

– Ваш диплом инструктора лечебной физкультуры для нас пустое место. Мы могли бы предложить вам работу воспитателя, но у вас нет опыта работы с детьми. Кроме того, ваш немецкий пока еще очень плох, так что о воспитательной работе и не мечтайте. Легочных болезней вы не знаете, так что медсестрой в нашей клинике быть не можете. Единственное, что мы могли бы вам предложить, это работу уборщицы-санитарки. Здесь знание языка не обязательно и диплом не требуется.

Санитарка! Горшки выносить. Полы мыть. Грязное белье собирать. Боже мой, всего какой-нибудь год назад она была женой профессора, известного ученого, лауреата и почетного академика! Как же это ее так угораздило?

Ну что ж, решила Вероника Штайнек-Лебедева, раз угораздило, надо выбираться. Помощи ждать неоткуда, придется своими силами.

На работу санитарки она согласилась. Зарплата была крошечной, работа изматывающей, но во всем этом был один большой плюс. Персоналу, работающему по скользящему графику, предоставлялось служебное жилье – на территории клиники было построено отдельное пятиэтажное здание с небольшими, но удобными и уютными квартирками. Плата за эти квартирки была умеренная, тем более что большинство медсестер, воспитательниц и санитарок жили в них по двое, по трое. Администрация клиники справедливо полагала, что нельзя требовать от младшего медперсонала, чтобы у каждого была машина, а коль добираться на работу и с работы надо своим ходом, то при скользящем графике неизменно будут возникать проблемы со сменщиками. Как бы ни разбивать сутки на три смены, все равно кому-то придется приходить и уходить в вечернее и ночное время. Мало ли что может случиться с женщиной, добирающейся ночью на такси или пешком. Да и опоздания в таких случаях неизбежны. Поэтому пусть все желающие живут рядом с клиникой на охраняемой территории. А уж кто не желает, с того и спрос другой. Пусть попробует опоздать хоть на полминуты.

Вероника перевезла в служебную квартиру свои вещи, а дом сдала в аренду. Не бог весть какие деньги, конечно, но все-таки. Она собиралась тратить только часть этих денег, остальные решила откладывать и начать понемногу строить собственную жизнь в этой чужой стране. О том, чтобы ждать освобождения Вернера из тюрьмы, она и не думала. На нем был поставлен большой жирный крест. Оформлением развода Вероника не занималась по единственной причине – это требовало денег.

Два месяца назад ее разыскал какой-то тип, представившийся Николаем Первушиным. Ему нужны были бумаги ее покойного мужа Василия Васильевича Лебедева, которые Вероника вывезла из России единственно из вредности, чтобы не достались прожорливым дочерям. Ей самой эти бумаги тоже не были нужны, она даже не достала их из ящика, в котором перевозила свой багаж. Вот она, волшебная жар-птица, радостно подумала Вероника. Раз затратил столько труда, чтобы найти ее, раз приперся в далекий Гмунден за этими бумагами, значит, заплатит столько, сколько она скажет. Она потребовала миллион долларов. И непременно наличными.

– Вы хотя бы отдаленно представляете себе, о чем говорите? – недоуменно спросил ее Первушин. – Самая крупная купюра – сто долларов, в пачке сто купюр, это десять тысяч. Миллион – это сто вот таких пачек. Вы хоть понимаете, сколько места это занимает?

– Все равно. – Она упрямо покачала головой. – Мне нужны наличные.

– Почему? Ну зачем они вам? Куда вы их денете? Их же нужно спрятать, иначе они будут бросаться в глаза всем и каждому. Да вас обворуют в первые же сутки.

– Не обворуют. Или вы платите наличными, или не получите архив мужа.

– Поймите же, – настаивал Первушин, – речь не идет о том, что вы просите слишком много, вы назначаете свою цену, и мы с ней согласны. Вы получите свой миллион. Но наличными?! Ведь это невероятно усложняет задачу для нас. Разве можно вывезти из России такую сумму? Если вы хотите проблем для себя – это ваше дело. Пусть вас ограбят, пусть даже вас убьют, раз вам на это наплевать. Но, выдвигая требование получить наличные, вы рискуете тем, что нас задержат на таможне и отберут деньги. Тогда уж вы точно ничего не получите. Вы этого хотите?

– Я вам ясно сказала: я хочу получить миллион долларов наличными и сама, своими руками положить их в банк. Только тогда я буду спокойна.

– Я не понимаю, – разводил руками Первушин. – Какая вам разница, кто положит эти деньги в банк, вы лично или кто-то другой просто перечислит их на ваш счет. Ну объясните мне, дураку, какая разница, и может быть, я соглашусь с тем, что ваше требование справедливо.

– Я никому не верю, – сказала ему Вероника. – Где гарантии, что вы меня не обманете? Я вас вижу второй раз в жизни, я ничего о вас не знаю. Почему я должна вам верить? Вы покажете мне какую-то бумажку, в которой будет что-то написано по-немецки, и скажете мне, что это – свидетельство того, что вы перечислили деньги на мой счет. А на самом деле это окажется уведомлением с телефонной станции, что у вас просрочена оплата. И я как дура попрусь с этой бумажонкой в банк, а меня там на смех поднимут. Я даже не пойму, чего они мне там объяснять будут.

– Так вы что же, совсем языка не знаете? – изумился Первушин. – Как же вы обходитесь?

– Ну, объясняться-то я могу, – ответила она, ничуть не смутившись. Она вообще быстро разучилась смущаться, когда поняла, что из респектабельной жены видного ученого превратилась в низкооплачиваемую санитарку, да к тому же жену преступника. – Так, на бытовом уровне, для работы и магазинов хватает. Но все на слух. Читать не могу, не понимаю ничего.

– Так учите. Купите учебники и учите язык. Нельзя же жить в стране и не говорить на ее языке. Вас действительно кто угодно вокруг пальца обведет, – посоветовал Николай.

– Пробовала, – призналась она. – По учебнику не получается, у меня способностей нет к языкам, это мне еще школьные учителя говорили. А нанять преподавателя – дорого. Не могу себе позволить. Пока. А потом видно будет. Так что, Коля-Николай, вы сами видите, что выбора у нас с вами нет. Я возьму только наличные. Более того, у меня есть дополнительное условие. Вы совершенно правы, держать такую сумму у себя опасно и сложно. Кроме того, вы можете ведь и «куклу» мне подсунуть, и фальшивые купюры, которые я не могу отличить от настоящих. А где я вас потом искать буду, если окажется, что с деньгами что-то не так? Поэтому мы с вами сделаем таким образом. Вы привозите деньги, мы с вами садимся в машину и едем в банки. Заезжаем в банк, открываем счет, кладем наличные, кассир проверяет каждую купюру, у него специальная машинка стоит. И так несколько раз, пока не пристроим всю сумму. В последнем банке вы получаете бумаги. Они к тому времени будут лежать там в сейфе.

– Что ж, разумно, – не мог не согласиться Первушин. – Теперь поговорим о моих гарантиях. Как я могу быть уверен, что вы отдадите мне все бумаги вашего мужа, а не изымите из них как раз то, ради чего мы и покупаем у вас весь этот хлам? Архив, насколько я понимаю, огромный, в нем десятки папок. Не хотите ли вы сказать, что в последнем банке мы с вами усядемся рядышком и начнем внимательно читать все подряд? И потом, если окажется, что нужные нам бумаги куда-то исчезли, что мы будем делать? Деньги-то, целый миллион, уже лежат на ваших счетах, вы спокойненько посылаете меня куда-нибудь в район мужских гениталий и говорите, что знать ничего не знаете. За что уплачено, то и получено.

– Тоже верно.

Наконец Вероника позволила себе улыбнуться. Этот Первушин ей жутко нравился. Он был словно ожившая картинка «женского любовного романа» – точная копия героев-любовников. Когда ей попадались в книгах такие описания, Вероника каждый раз думала, что это плод фантазии писателя, потому что мужиков с такой внешностью просто не бывает. Высокий, хорошо сложенный, с черными волосами, точеными чертами лица и огромными светло-синими глазами, не темно-голубыми, что бывает достаточно часто, а именно светло-синими. Такой цвет Вероника видела только на экране компьютера, когда чуть-чуть притушишь яркость. И разрез этих синих глаз был удлиненным и необыкновенно красивым.

– Можно сделать вот как. Вы сейчас сядете и просмотрите весь архив. Все листы, которые представляют для вас ценность, вы пронумеруете и поставите свою подпись. Мы отложим их в отдельную папку. Тогда на последнем этапе все будет проще. Вы откроете папку, проверите нумерацию листов и свою подпись, и все.

– Нет, не все, – возразил Николай. – Мы кладем деньги на ваши счета, а на последнем этапе оказывается, что в папке лежат не все листы, которые я пометил. Нумерация меня не спасет. Просто некоторых листов не окажется. А вы будете мне говорить, что папку не открывали и ничего из нее не вынимали. И как бы я на этом этапе ни кочевряжился, сделать уже ничего нельзя будет. Деньги ушли к вам. Как тогда мы поступим?

– Ну хорошо, – сдалась Вероника. – Я не буду класть папку в банковский сейф. Я сразу возьму ее с собой, вы проверите листы, и только после этого мы поедем в банки. Но папка останется у меня до тех пор, пока мы не положим все деньги.

На том и порешили. По договоренности с жильцами, арендующими ее домик, архив хранился в подвале, потому что больше его девать было некуда. Вместе с Первушиным они съездили за папками и отвезли их в ее служебную квартиру. К счастью, девушка, с которой Вероника делила квартиру, была на дежурстве. Они втащили большую картонную коробку с папками в ее комнату, Вероника пошла на кухню варить кофе, а Николай уселся на полу, разложив вокруг себя бумаги. В комнате не было большого стола, а маленький столик, стоявший у изголовья дивана, годился только для того, чтобы поставить на него чашку или положить книгу. По привезенной из России привычке ела Вероника на кухне.

Пока на плите грелась вода, она успела зайти в ванную, умыться и переодеться в нечто соблазнительно распахивающееся при каждом движении. Впервые за последний год, прошедший с момента ареста мужа, она почувствовала, что хочет мужчину, хочет совершенно безрассудно, иррационально, не какого-то конкретного, который бы ей нравился, а мужчину вообще. Любого. Хоть первого встречного. Такое сильное неперсонифицированное желание у нее возникало раньше только тогда, когда она смотрела по видику «жесткое порно». На самом деле Вероника понимала, что хочет она именно этого синеглазого красавчика Николая Первушина, но, поскольку у нее целый год не было мужчины, из-за Николая она «завелась» так круто, что теперь ей уже все равно, с кем лечь в постель, лишь бы с кем-нибудь.

Она критически осмотрела себя в большом зеркале, висящем в прихожей. Год изнуряющей работы и постоянного недоедания сказался на ее внешности не самым лучшим образом, добавив морщинок и поубавив блеска в глазах. Но все равно она была еще в большом порядке в свои тридцать два года. Слава богу, даже самая тяжелая жизнь не делает ноги короче, они по-прежнему, что называется, росли из плеч. Правда, грудь начала немного обвисать…

Очень удачно, что Николай сидел на полу. Он оказался нормальным мужиком, чутко реагирующим на красивую женщину, которой он к тому же нравится. Но поведение его показалось Веронике немного странным. Он потянул ее за руку, усадил рядом с собой на пол, обнял за плечи и начал поглаживать одной рукой, другой перебирая бумаги и делая на них пометки в углу страниц. Одним словом, как бы говорил: детка, я ценю твой порыв, и ты мне тоже очень нравишься, но дело – в первую очередь. Вероника собралась было обидеться, но потом вспомнила, что речь идет все-таки о миллионе долларов. Ну надо же, как ее забрало, так захотелось трахаться, что даже про деньги забыла. Сумма оказалась достаточно большой, чтобы Вероника пришла в себя, сбросив похотливую одурь. Она встала и пересела на диван, поставив на столик чашечку с кофе. Устроившись поудобнее и подложив под спину маленькие подушечки, она пила кофе и исподтишка разглядывала Николая. Нет, что ни говори, а он дьявольски красив. Хорошо бы, конечно, уложить его, но, наверное, не стоит увлекаться, когда речь идет о миллионе. Еще начнет торговаться потом, попросит снизить цену: раз они стали любовниками, то вроде как сделались «своими».

Николай долго читал бумаги Василия Васильевича, и Вероника не заметила, как задремала: минувшую ночь она работала и поспать после этого не успела. Наконец он аккуратно сложил все папки, завязал шелковые шнурочки и встал.

– Вот, я отобрал триста с небольшим страниц, это то, что нам нужно. Я их пронумеровал и расписался на каждой странице. У тебя есть пустая папка?

Вероника молча кивнула и принесла папку.

– Спрячь подальше и никому не показывай, – попросил он на прощание. – Не дай бог, пропадет хоть одна страница – денег не получишь. Материал имеет ценность только весь целиком.

Только сейчас она обратила внимание на то, что он перешел на «ты». Что бы это значило? Готовность откликнуться? Или она своим поведением, тем, что ясно заявила о своем желании, сразу перевела себя из разряда достойных уважения дам в разряд дешевых и доступных девиц?

– Хотите еще кофе? – спросила она подчеркнуто вежливо.

– Нет, благодарю. Знаешь, Вероника, ты очень красивая женщина, и, если ты позволишь, мы вернемся к этому разговору после того, как покончим с делами. Я вернусь домой, доложу своим компаньонам о твоих условиях, потом сообщу тебе об их решении. Если они согласятся заплатить тебе столько, сколько ты просишь, я приеду для окончательного завершения сделки. И тогда мы поговорим еще об одной чашечке кофе. Хорошо?

– Хорошо.

Она постаралась улыбнуться, но почувствовала, как в уголках глаз закипели слезы. Вероника даже удивилась такой реакции. Почему ей хочется плакать, глядя в эти невероятные синие миндалевидные глаза, которые словно сошли с иконы? Почему ей хочется плакать при мысли о том, что эти гладкие руки с длинными пальцами не будут ее обнимать? Неужели это из-за того, что она целый год одна? Безобразие, подумала она, работа работой, но и о себе подумать надо. Немедленно заведет кого-нибудь. Хотя кого ей заводить? Младший медперсонал может рассчитывать только на санитаров, электриков и сантехников, работающих в клинике, ну еще на садовников и механиков из гаража. Надо повнимательнее присмотреться к этому контингенту, может, удастся найти что-нибудь не очень отвратительное и необременительное для употребления в оздоровительных целях не чаще двух раз в неделю.

Закрыв дверь за Первушиным, она вернулась в свою комнату, судорожно сглотнула и уже собралась было дать себе волю и расплакаться, как снова вспомнила о деньгах. Вероника уселась на диван, взяла со столика зеркальце и стала внимательно всматриваться в свое отражение, повторяя про себя: «Скоро я буду богатой. Скоро кончится эта дурацкая клиника, и эта дурацкая работа, и эта дурацкая квартира, и эта идиотка-соседка. Я смогу забыть все это, как кошмарный сон. Я начну все сначала. Я оформлю развод с Вернером, куплю себе небольшой уютный домик, найму учителя, выучу этот проклятый немецкий и буду жить как все. Может быть, еще смогу выйти замуж, на этот раз более удачно. Только бы все получилось, только бы не сорвалось».

Прошло два месяца, которые показались Веронике двадцатью годами. За эти два месяца Николай еще два раза приезжал, чтобы уточнить кое-какие детали сделки. И оба раза он проникновенно глядел на Веронику и напоминал о чашечке кофе, которую они оба отложили «на потом». К этому времени Вероника уже перегорела, найдя утешение в объятиях симпатичного веснушчатого электрика, который оказался как раз таким, как ей хотелось, – не отвратительным и не обременительным. Она уже не умирала, глядя в светло-синие глаза Первушина, но мысль о том, что она ему небезразлична и он помнит об отложенной чашечке кофе, ее грела. Когда все будет закончено, она с большим удовольствием выпьет с ним вместе этот чертов кофе. Уж тут-то она покажет ему класс! Уж в чем, в чем, а в изысканном сексе она была великая мастерица и усталости не знала. Большую и добротную школу прошла она под чутким руководством профессора Лебедева, что и говорить, не смотрите, что старый был, вроде другое поколение. Знатоки и любители во все времена были, и поколение тут ни при чем. Калигула вон аж когда жил…

Наконец все утряслось. Николай приехал в Австрию в третий раз и позвонил ей из Вены. Поскольку в крошечном Гмундене негде было разместить миллион долларов, чтобы это не бросалось в глаза, решили операцию провести в Вене. Но поскольку ни Николай, ни Вероника города не знали достаточно хорошо, чтобы легко в нем ориентироваться, то место встречи Николай предложил назначить там, где невозможно заблудиться. Договорились, что Вероника выберется на автостраду, соединяющую Зальцбург и Вену, доедет по ней до Амштеттена, дальше до поворота на Визельбург, свернет и остановится у первого же кафе. Судя по карте, сказал Николай, кафе стоит в полутора километрах после поворота. Встречу назначили на восемь утра: от Визельбурга до Вены не меньше полутора часов езды даже на хорошей машине, а ведь им предстоит посетить десяток банков.

Накануне зарядил дождь, да не мелкий, а самый настоящий проливной. Дождь всегда наводил на Веронику тоску, вгонял ее в уныние. Она всегда любила простые понятные радости – хорошую еду, красивую одежду, солнечную погоду, веселую кинокомедию. Ночь она провела без сна, думая о том, как переменится завтра вся ее жизнь. Завтра в это же время она уже будет богата.

В шесть утра она вскочила бодрая и полная сил, и снова к ней вернулась мысль о чашечке кофе в компании с синеглазым Первушиным. Она решила одеться соответственно. С одной стороны, в банке она должна выглядеть так, как и должна выглядеть состоятельная дама, через руки которой проходят большие суммы наличными. Актриса или писательница, получающая гонорары. Деловая женщина. Дорогая содержанка, получающая подарки. Или еще что-нибудь в таком же роде. С другой стороны, она должна безусловно понравиться Первушину. Сегодня вечером, когда она станет богатой и независимой, она устроит себе праздник в компании с мужчиной, о постели с которым она с удовольствием думает вот уже два месяца.

Надев длинную узкую юбку и такой же топик из темно-синего шелка, Вероника накинула сверху облегающий пиджак из ткани с сине-бежево-розовыми цветами. Получилось очень элегантно. Серебряные браслеты и цепочки хорошо гармонировали с темно-синим шелком, а бежевые туфли оказались как раз в тон бежевым цветам. Одним словом, она осталась довольна собой.

Выйдя из подъезда, она раскрыла зонт и побежала к своей машине. Дождь лил еще сильнее, чем вчера, небо заволокло, и не было видно ни малейшего просвета. Бросив сумочку на пассажирское место, Вероника повернула ключ зажигания. Никакой реакции. Машина чихнула и смолкла. Вероника даже не обратила внимания на эту глупость: мало ли случаев, когда совершенно исправный автомобиль не заводится с первого раза. И даже со второго. Она спокойно повторила попытку. Снова ничего. И в третий раз. И в пятый… Минуты шли, а она так и не отъехала от своего дома, хотя по предварительным расчетам должна уже была выезжать на автостраду Зальцбург – Вена. Вероника снова и снова поворачивала ключ и в отчаянии думала о том, что ничего не понимает в устройстве автомобиля. Единственное, что она может, это нажать на рычажок и открыть капот. Но что делать дальше, она не имеет ни малейшего представления.

Мелькнувшую было мысль взять такси она отвергла сразу. Она слишком долго думала о том, как будет класть деньги в банки, и понимала, что ни за что не сядет в машину, в которой лежит миллион долларов наличными. Эта машина уже заранее казалась ей начиненной взрывчаткой. Конечно, она планировала, что они будут ехать на двух машинах: она – на своей, Первушин – на своей. Охрана денег и их перевозка – его задача, его проблема. И если что-то случится в пути, то пусть случится с ним, а не с ней. Если ехать в Визельбург на такси, то придется или отпускать водителя и пересаживаться в машину к Первушину, или брать такси до Вены, ездить на нем целый день по городу и потом возвращаться в Гмунден. Во-первых, это очень дорого, у нее нет таких денег, а тот миллион, который уже сегодня будет положен на ее имя, предназначен вовсе не для таких трат. Во-вторых, это опасно. Водителю ничто не помешает подсмотреть в окно, чем они с Первушиным будут заниматься в десяти разных банках, и кто знает, как он себя поведет на обратном пути. Ведь будет уже вечер… Конечно, есть надежда, что Николай проведет этот вечер с ней вместе, и даже ночь, но все равно завтра придется возвращаться в Гмунден. Маловероятно, что Николай ее отвезет, ему нужно будет срочно возвращаться в Москву, везти документы. Нет, Вероника Штайнек-Лебедева знала совершенно точно, что лучше всего было бы ехать на своей машине и ни от кого не зависеть. Но со своей машиной явно не получалось. Значит, придется ловить такси. «Черт с ним! – сердито подумала Вероника. – Доеду до Визельбурга и отпущу машину. Из Визельбурга до Вены доеду с Николаем, а там посмотрим. Сейчас главное – скорее добраться, я и так уже опаздываю. А вдруг он меня не дождется, решит, что я передумала, и уедет? Это означает, что сделка откладывается снова на неопределенное время. А я не могу больше ждать. Вчера после дежурства я сняла халат и сказала себе, что больше никогда, никогда, никогда не прикоснусь к нему. Я больше никогда не возьму в руки горшок с вонючим дерьмом. Я больше никогда не буду возиться с чужими обоссанными простынями. Господи, я так радовалась! Я не смогу снова…»

Она выскочила из машины и побежала через парк, на территории которого была расположена клиника, в сторону шоссе в надежде поймать такси. Умом она понимала, что в половине седьмого утра в субботу, когда на улице проливной дождь, это нереально. Но все равно надеялась.

Прошло еще пятнадцать минут, а она так и не двинулась в сторону Визельбурга. Улица была пустынна и заполнена, казалось, одним только дождем. Даже воздуха не было, кругом один дождь…

Внезапно она услышала шум мотора у себя за спиной. Вероника обернулась и увидела темно-бордовую «Ауди», выползающую из ворот клиники. Машина притормозила возле нее. Вероника наклонилась, заглянула в салон и почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы облегчения. Это была фрау Кнепке, пятилетний сын которой лечился в клинике. Сейчас он забился в уголок на заднем сиденье, и его темные глазенки восторженно поблескивали, словно в предвкушении настоящего приключения. Радость же Вероники была вызвана тем, что фрау Лилиана Кнепке была русской. И слава богу, ей можно было все объяснить и обо всем договориться.

Фрау Кнепке тоже узнала санитарку, потому что приветливо улыбнулась и открыла дверь.

– Садитесь. Вам куда?

– Мне хотя бы до Визельбурга, если вам по пути.

– Что значит «хотя бы»? – вскинула красиво очерченные брови Лилиана. – А на самом деле вам куда?

– На самом деле в Вену, но в Визельбурге я должна встретиться с одним человеком. Мне неловко вас затруднять…

– Глупости, – весело прервала ее Лилиана. – Здесь, в Гмундене, кроме вас, по-русски не с кем поговорить. В Вене с этим проще, у меня большой круг знакомых из числа наших эмигрантов, а в Гмундене вы, наверное, единственная русская. Так что если мой приход к сыну не совпадает с вашим дежурством, то я так и лопочу весь день по-немецки. Устаю ужасно, все-таки неродной язык очень утомляет, правда? Пока не привыкнешь, конечно. В котором часу у вас назначена встреча в Визельбурге?

– В восемь.

– Хорошо. Если этот человек уже ждет и если ваша встреча с ним ненадолго, я довезу вас до Вены. Вы уж извините, задерживаться я не могу. У нас с Филиппом сегодня о-о-очень ответственное мероприятие, да, Филипп?

– У меня сегодня день рождения! – гордо сообщил малыш, вставая на заднем сиденье на колени и начиная подпрыгивать. – Мама получила разрешение забрать меня из клиники и отвезти домой на целых два дня! Мы будем вместе с папой, маленькой Анни и Большим Фредом справлять мой день рождения.

– Анни – наша младшая дочь, – с улыбкой пояснила Лилиана, – а Большой Фред – наша собака, черный терьер. Он действительно большой. Мы хотели ехать вчера вечером, но из-за дождя решили подождать до утра, думали, ливень прекратится. Знаете, на ночь глядя ехать по мокрому шоссе как-то боязно. Утром все-таки светло, даже если дождь и не кончится. Филипп проснулся в начале седьмого и больше не захотел ждать ни минуты. По отцу соскучился, по сестренке, по собаке, вообще по дому. Он ведь уже полгода лежит в клинике, конечно, ему все надоело.

Вероника знала, что Лилиана проводит в Гмундене очень много времени. Она сняла здесь коттедж и жила по две-три недели подряд, потом уезжала на неделю в Вену и снова возвращалась на две-три недели. Сама Вероника мечтала как раз о таком браке, как у Лилианы Кнепке: богатый респектабельный муж, еще не старый и довольно привлекательный, двое детишек, собственный особняк в Вене. Ну почему одним все, а другим ничего?

Они продолжали болтать, и постепенно Вероника почувствовала, как в ней начинает закипать злобная завистливая ненависть к этой холеной сытой удачливой эмигрантке, олицетворяющей собой все то, к чему стремилась сама Вероника и чего ей так и не досталось. «Ну почему? – думала она, искоса поглядывая на уверенно ведущую машину Лилиану Кнепке. – Почему ей это удалось, а мне нет? Разве она красивее меня? Нет, у меня фактура намного качественнее. Почему же ей так повезло, а меня жизнь возит мордой о грязный стол? Может, дело не в том, какая она и какая я, а в том, где и как искать мужа?»

– Простите, фрау Кнепке… – начала было Вероника.

– Да ты с ума сошла! – расхохоталась Лилиана. – Какая я тебе фрау Кнепке? Давай на «ты» и зови меня просто Лилей. Что ты хотела сказать?

– Я хотела спросить, где ты познакомилась со своим мужем.

– Меня с ним познакомили, – ответила Лилиана, не отрывая взгляда от залитого водой шоссе. – А почему ты спросила?

– Просто интересно. А где вас познакомили?

– Господи, Вера, ну какое это имеет значение! – раздраженно откликнулась Лилиана.

Вероника поняла, что она не хочет обсуждать это при сыне. Значит, это была не премьера спектакля в престижном театре и не вернисаж модного художника, а что-то такое, о чем неприлично говорить в присутствии детей. Очень интересно. Лилиана Кнепке, уж не валютная ли ты проститутка в прошлом?

В любом случае с ней нужно подружиться. Конечно, она сказала, что в Вене у нее большой круг знакомых, в том числе и русских, так что в обществе Вероники фрау Кнепке не больно-то нуждается. Но вот в Гмундене, где, кроме Вероники, русских больше нет и где Лилиане придется провести еще немало времени… Это шанс прорваться в ту сферу, о которой мечтает Вероника. Может быть, со временем ее станут приглашать в дом к Кнепке, когда у них будут большие приемы, и там, как знать, быть может, ее познакомят с тем, на кого можно будет делать ставку. К этому времени она будет богата и независима и больше не попадется в такую ловушку, в какую она угодила с веселым контрабандистом Штайнеком.

– Поворот на Визельбург, – сказала Лилиана. – Прямо или поворачиваем?

– Поворачиваем. Километра через полтора должно быть придорожное кафе, там меня будут ждать.

Судя по счетчику, после поворота они проехали уже три километра, а никакого кафе и в помине не было. Не было вообще ничего, кроме леса по обеим сторонам дороги.

– Ну, где твое кафе? – спросила Лилиана. – Ты точно знаешь, что оно должно быть?

– Я не знаю, – растерянно ответила Вероника. – Человек, с которым я договаривалась, смотрел по карте и сказал, что на карте оно обозначено.

– Может, мы не там свернули?

Лилиана остановила машину и вытащила из-под приборной доски карту.

– Смотри, поворот на Визельбург только один, предыдущий поворот направо был на Шейббс, а следующий только через двенадцать километров, на Лилиенфилд. Ничего перепутать мы не могли.

– Я не знаю, – упавшим голосом повторила Вероника, чувствуя, как рушится все, о чем она мечтала. Идиотка, она что-то забыла, что-то не так запомнила, перепутала какое-то название! Дура, кретинка!

– Ладно, проедем еще немного вперед, – вздохнула Лилиана.

Но буквально через двести метров Вероника радостно подпрыгнула.

– Вот он! Он меня ждет. Наверное, на его карте была какая-то ошибка или ему кто-то неправильно сказал, что здесь есть кафе. Слава богу!

Впереди стоял джип, а рядом с ним Вероника увидела Первушина, который преспокойно прогуливался взад и вперед, поджидая ее. Он был в длинном дождевике с капюшоном, и дождь ему был не страшен.

– Останови, пожалуйста, – попросила Вероника. – Я скажу ему буквально два слова, и поедем в Вену.

Лилиана остановила машину, блаженно потянулась и закурила, выпуская дым в открытую дверь. Вероника выскочила из машины, держа в одной руке папку с отобранными Первушиным материалами, а в другой – раскрытый зонтик.

– Привет! – взбудораженно сказала она. – Ты меня напугал этим несуществующим кафе. Я уж подумала, что неправильно поняла тебя.

– Да я и сам испугался, – ответил Николай, забирая у нее папку. – Потом сообразил, что рано или поздно ты все равно по этой дороге проедешь, и решил ждать.

Он открыл дверь джипа и протянул руку с папкой внутрь.

– Проверь, пожалуйста, – сказал он кому-то, кого Вероника не видела.

Она попыталась заглянуть внутрь, но Первушин быстро захлопнул дверь, а через тонированные стекла Вероника ничего разглядеть не смогла.

– Ты опоздала, – произнес он как-то равнодушно, без упрека и без раздражения.

– У меня машина не завелась, – стала оправдываться Вероника. – Представь, время – седьмой час утра, суббота, проливной дождь, ни одной живой души кругом. Хорошо, Лилиана в это время ехала, она меня подвезет до Вены, а там я возьму такси.

Она ожидала, что сейчас Николай удивится, почему она не хочет ехать с ним при такой ситуации, и уже начала придумывать аргументы, которые должны будут убедить его в том, что ей просто необходимо доехать до Вены с Лилианой Кнепке, но он ничего не спросил, принял ее информацию к сведению и все.

– А кто там у тебя? – спросила она, не сумев справиться с любопытством.

– Помощник, – коротко ответил Николай. – Ты же не думаешь, что я оставлю миллион долларов в машине без надежной охраны.

– А-а, – понимающе протянула Вероника.

В этот момент стекло с их стороны опустилось и женский голос сказал:

– Триста двенадцать страниц. Порядок?

– Порядок, – откликнулся Первушин.

«Ничего себе помощник, – с обидой подумала Вероника. – Баба какая-то. А я-то, дура, надеялась, что вечер мы проведем вместе. Зря старалась. Он обо мне и думать забыл. Вот сукин сын!»

– Я могу взглянуть на деньги? – спросила Вероника металлическим голосом, всем своим видом показывая, что ни о каком доверии между ними и речи быть не может.

– Конечно.

Он распахнул заднюю дверь и взял лежащий на сиденье кейс.

– Вот твои деньги.

– Покажи.

Он послушно открыл замки, и внутри Вероника не увидела ничего, кроме множества каких-то документов.

– Я не поняла, – медленно сказала она. – Мы же договаривались о наличных. Надуть меня хочешь?

– Это и будут наличные, – терпеливо объяснил Николай. – Я не сумасшедший, чтобы возить в незащищенном автомобиле сто пачек по десять тысяч долларов. Может быть, тебе, дуре непроходимой, это кажется нормальным, потому что ты в жизни не заработала ни одной тысячи долларов и для тебя вообще нет разницы, пять долларов или пять миллионов. А я очень хорошо понимаю, что, случись что-нибудь с машиной или с этими деньгами, меня убьют, если я их не верну в течение месяца. В каждом банке, куда мы с тобой приедем, я буду получать по этим документам наличные, а ты в соседнем окошечке будешь класть их на свое имя. Понятно?

Она почти ничего не поняла, потому что «дура непроходимая» больно резанула ухо и усилила раздражение, возникшее оттого, что в машине оказалась женщина. А она так мечтала…

– Понятно, – ответила она машинально. – Давай сюда папку.

Николай выпростал руку из-под полы дождевика, и Вероника не сразу поняла, что здесь что-то не так. Рука не потянулась к открытому окошку, за которым сидела невидимая Веронике женщина, чтобы взять у нее папку с материалами Лебедева. И вообще рука была какой-то другой формы. В следующее мгновение Вероника Штайнек-Лебедева поняла, что в руке у Николая пистолет. Она даже не успела додумать эту мысль до конца. Край исчезающего сознания еще успел зацепить непонятный, но страшный звук. Это дико кричала Лилиана Кнепке.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги За все надо платить (Александра Маринина, 1995) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я