Хасинто. Книга 1
Марина Аэзида, 2017

Испания. Королевство Леон и Кастилия, середина 12-го века.Знатного юношу Хасинто призвал к себе на службу богатый и влиятельный идальго. Не каждому выпадает такая честь. Впору гордиться и радоваться, но не когда влюблен в жену сеньора и поэтому заранее его ненавидишь.Оказалось, оруженосцем быть непросто, многое выходит иначе, чем думалось изначально. Неприязнь перерастает в восхищение, а выбор не очевиден и невозможно понять, где заканчивается верность и начинается предательство.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хасинто. Книга 1 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1

Хасинто запрокинул голову и в очередной раз уставился на беременное грозой небо. Изжелта-синие тучи складывались в образ громадного чудовища, как-то раз виденного на старой гравюре. Казалось, оно вот-вот придавит и буковую рощу на горизонте, и далекую горную цепь, и высокий холм, опоясанный крепостной стеной.

Воздух, пропитанный терпкостью трав, липнул к телу, заставив Хасинто взмокнуть от пота. По спине, груди, вискам и шее стекали раздражающие кожу струйки. Потели даже ладони, их то и дело приходилось вытирать об одежду.

Всадникам из его свиты ехать по жаре тоже было тяжко. Наверняка и весельчак Мигель, и вечно хмурый Чебито, и старый Фернандо мечтали о дожде так же сильно, как Хасинто. Сейчас даже противная морось порадовала бы, но лучше — хороший свежий ливень.

А если небо обрушится на замок и утопит его вместе с владельцем — будет и вовсе славно.

Хасинто пришпорил Валеросо и усмехнулся бестолковым мыслям. Ведь ясно, что небеса по хотению людей на землю не падают — только по воле Божьей. Ливни же замку не навредят, да и грешно желать смерти брату по вере, тем более что за стенами скрывается не только проклятый Иньиго Рамирес, но и Марита…

Марита… Стоило о ней вспомнить, как сердце зашлось в рваном ритме, будто не сердце вовсе — кастаньеты. Кровь и так чуть не вскипала от зноя, а тут и вовсе пламени ада уподобилась. Вот-вот испепелит!

Марита… Черные кудри, белое лицо, восхитительно-алые губы и крошечная родинка на левой щеке… Глаза синие-синие, как небо ранней осенью.

Марита… Как часто она приходила в нечистых снах! Обычно на рассвете, незадолго до утренней молитвы. Ласково смотрела, медленно-медленно проводила языком по своим губам, а затем ее рука скользила вниз — по нежной шее, между грудей, по животу и, скомкав тонкую ткань ночной сорочки, замирала между ног.

В такие мгновения Хасинто всякий раз просыпался, изливая семя. Щеки горели, а на лбу выступали капельки пота. Хотелось тотчас забыть искушение — несомненно, посланное отцом всей лжи, — до того стыдно было! Но и сладко тоже было…

Он наскоро вытирался грубым шерстяным одеялом, натягивал широкие штаны-брэ и менял камизу1 — чтобы святые отцы ничего не заметили.

В своем грехе исповедовался не раз и, следуя наказу падре, каждый вечер не единожды читал Pater noster2 и Confiteor Deo omnipotenti3.

Спустя полгода Хасинто почти отчаялся, но тут сны наконец ушли. Греховные желания сменились чистыми. Захотелось служить Марите, совершать ради нее подвиги, как герои из легенд, а когда его посвятят в рыцари, жениться.

Да только он опоздал. Она вышла замуж за другого. Вместо того, чтобы стать сеньорой де Варгас, превратилась в сеньору де Лара.

О том, что Марита этому рада, Хасинто даже думать не хотел. Наверное, она просто покорилась воле отца, как надлежит хорошей дочери. Согласия женщин в таких вопросах не спрашивают, а для идальго Санчеса де Рохес неслыханная удача — породниться с рико омбре4. Вот он и отдал ему Мариту, тут дивиться нечему. Но почему де Лара пошел на неравный брак? Загадка. Может, из-за похоти? Не сумел соблазнить деву и решил заполучить ее, обвенчавшись. Теперь бедная Марита принадлежит старику.

Хасинто, впрочем, не знал точно, сколько сеньору лет. Вроде около сорока, а то и больше. Наверняка обрюзгший толстяк, чьи славные дни остались далеко в прошлом.

Иньиго Рамирес, конечно, не подозревал, что Хасинто его терпеть не может, и пожелал видеть своим оруженосцем. Вообще-то служить рико омбре, а после принять от него рыцарское посвящение — большая честь. Не каждый ее достоин, не каждому она выпадает, нужно бы гордиться, радоваться… Хасинто гордился, а вот радоваться не получалось. Но благополучие рода и долг важнее чувств.

Поэтому он и едет в чужие владения, к чужому человеку. Хотя сейчас, раздраженный, утомленный духотой, он не мог ненавидеть де Лару по-настоящему. Да и просто что-то чувствовать было сложно. Мысли ползли с неохотой, еле-еле, злость беспомощным моллюском всплывала из глубин души — и тут же снова растворялась. Чуть дольше держались думы о Марите — беспокойные, будоражащие. Как она поведет себя, увидев Хасинто? А каково будет встречаться с ней взглядами? Отразятся ли на ее лице печаль и тоска о потерянной любви?

Усталый рассудок порождал глупые мечтания: вот он, верный оруженосец, выносит смертельно раненого сеньора из битвы. А тот, умирая, просит его позаботиться о жене…

Или вот: не в силах противиться любви, Хасинто и Марита идут на грех и сбегают. Ее муж бросается в погоню, но, видя силу их чувств, не решается мстить, а говорит что-то вроде: «Не я, но Бог станет вам судией». И уезжает.

Конечно, эти измышления — несуразица, нелепица. Так всегда бывает — представляешь одно, а на деле выходит иначе. Скорее всего, сейчас тоже так получится, но мечтать приятно. Уж точно приятнее, чем злиться. Тем более такой ленивой, вялой от жары злостью.

Последнюю четверть пути Хасинто провел в тягучей полудреме, свесив голову на грудь. Изредка приоткрывал глаза, пытаясь смотреть на дорогу, но тяжелые, непослушные веки тотчас снова опускались.

Очнулся он неожиданно. Вздрогнул, выпрямился и, крепче сжав поводья, заозирался. Никакой опасности. Да и не должно ее быть: не просто же так его сопровождают трое кабальерос.

Плечи расслабились и поникли. Впору снова уснуть, да не следует: конец пути близко. Хорош он будет, если с заспанным видом к сеньору явится.

Наружная стена выросла резко, вдруг: только что находилась в отдалении — и вот уже возвышается, нависает. Словно нет ничего, кроме нее. Угрюмая, мощная, с ощеренной пастью ворот, она сливалась с сизым небом и походила на дракона, охранявшего сокровище — спящего, но готового испепелить того, кто потревожит.

Хасинто зажмурился на несколько мгновений, передернул плечами и сглотнул собравшуюся слюну. Опомнившись, устыдился. Ведь всем известно, что драконов не существует, их еще в древности истребили рыцари-драконоборцы. А если бы даже существовали, бояться все равно постыдно. Пусть он в последние два года почти не покидал монастырь, а во все предыдущие — родовой замок, это не оправдание. Будущий рыцарь должен быть храбр сердцем и благороден душой. Единственный страх, ему дозволенный — страх перед Господом.

Хасинто мотнул головой, отгоняя наваждение, и, приосанившись, прогудел в рог. Таков обычай, хотя дозорные с башен, без сомнения, уже издали заметили отряд из четырех всадников.

Дождавшись ответного зова, Хасинто двинулся по широкому мосту, перекинутому через ров. До ворот доехать не успел: путь преградили четверо копейщиков.

— Приветствую, кабальеро, — вперед выдвинулся верзила с широченными плечами и скошенной влево челюстью. — Позвольте спросить, кто вы и с чем пожаловали?

— Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал дона Иньиго, сеньора де Лара. Он ждет меня.

О том, что он будущий эскудеро5 ненавистного Иньиго, Хасинто умолчал. Об этом и думать-то было неприятно, не то что говорить.

Как же он удивился и разозлился, услышав:

— Хасинто Варгас? Оруженосец? Знаем, как же. Дон Иньиго вас ждал, это верно.

— Так я могу пройти? — спросил Хасинто, пряча досаду.

— Конечно, ваша милость, — стражник добродушно осклабился. — Родриго вас проводит.

Он махнул рукой на пучеглазого юношу с редкой бородкой, а Хасинто внимательнее осмотрел стражников. У каждого из них имелся хоть какой-то, да изъян. У одного челюсть сломана, у второго вот-вот глаза из глазниц вывалятся. У третьего рожа обезображена оспинами, а у четвертого на лице и вовсе живого места нет: за багровыми рубцами даже черт не угадать. Возможно, это случайность. А может, Иньиго Рамирес намеренно держит в замке лишь уродливых мужчин. Понятно: к чему искушать красавицу-жену? Зато это давало надежду! Или…

Хасинто пронзило неприятное предчувствие: вдруг, увидев будущего оруженосца — молодого, высокого, без изъянов, — сеньор не примет клятву и отошлет его обратно? Такой великий позор даже представить страшно.

— Ваша милость, так вы въезжаете? — переспросил стражник.

— Да, — опомнился Хасинто.

Следом за Родриго он и его рыцари миновали ворота и оказались в первом дворе. Кроме гарнизонных жилищ здесь же находились мельница, колодец и большой хлев, из которого доносилось коровье мычание. Под лохматыми каштанами гуси пощипывали травку. А вот людей было мало — наверное, попрятались, опасаясь грядущего дождя.

На полпути Родриго остановился и повернулся к Хасинто.

— Ваши спутники могут разместиться здесь. — Он указал на один из длинных домов. — Приветим, как надо, постелью и едой не обидим, о лошадях тоже позаботимся. У нас, знаете, и на этом дворе конюшня есть, — в голосе стражника прозвучала гордость.

— Благодарю. — Хасинто кивнул и перевел взгляд на Мигеля. — Отдохните как следует, наберитесь сил, а там и обратно езжайте.

— Да, сеньор.

Мигель улыбнулся во весь рот и спрыгнул с лошади. Спешились и остальные, а у Хасинто сердце сжалось. Еще нескоро он увидит своих людей. Теперь ему самому предстоит служить, причем тому, кому служить не хочется. Словно уловив его настроение, Миго попытался приободрить:

— Удача любит смелость и доблесть, а вы и тем, и другим не обделены. Вот она на вас свой взор и обратила, сделала оруженосцем рико омбре. Благослови вас Бог.

Хасинто кисло улыбнулся, махнул на прощание рукой и, не оборачиваясь, двинулся за провожатым к внутренней стене. Там прозвучали те же вопросы, те же ответы, что и снаружи, потом стражники открыли ворота.

— Дальше провожать не надо, — обратился Хасинто к Родриго. — Сам дорогу найду.

Не хватало еще, чтобы при встрече с доном стражник воскликнул что-нибудь вроде: «Сеньор, ваш оруженосец пожаловал!»

Правда, куда идти, он не знал, но надеялся, что быстро поймет. Когда же оказался на замковом дворе и спешился, то растерялся. Донжон-то вот, впереди — длинный, высокий, с двумя зубчатыми башнями. А где вход в него, неясно. К тому же сначала нужно Валеросо в конюшню устроить. Слуг, которые могли отвести туда коня, как назло поблизости не оказалось — не кричать же через все подворье, подзывая тех, кто копошился поодаль. Просить же помощи у стражников после того, как сам от нее отказался, глупо.

Он свернул направо в надежде, что среди торчащих там амбаров, сараев и прочих дворовых построек отыщется конюшня. Валеросо заартачился: подался назад и взвился на дыбы так, что поводья больно врезались в ладонь и едва не выскользнули из нее.

— З-зараза! — выругался Хасинто, пытаясь справиться с жеребцом.

Тот же, громыхнув копытами о камень мостовой, истошно заржал. Словно вторя этим звукам, молния рассекла небо и зарокотал гром. Выходит, Валеросо просто почуял близость грозы, потому испугался.

— И ты считаешь себя боевым конем? — с усмешкой спросил Хасинто.

Встрепенулся ветер, прохлада окатила лицо. Для измученного жарой просто дар Божий! Втягивать влажный холодный воздух ноздрями, ртом и как будто даже кожей — ни с чем не сравнимое наслаждение. Наверное, рыцари посреди пустыни чувствовали то же, набредая на оазис.

Ветер рванул. Еще и еще раз. Но теперь принес не свежесть, а колючую удушливую пыль.

Нужно скорее найти конюшню.

Хасинто с удвоенной силой потянул Валеросо за собой. Тот, будь славен, больше не сопротивлялся. Правда, не успели они с конем сделать нескольких шагов, как грянул ливень. Ледяной, больно бьющий по телу косыми струями. Крупная градина угодила прямо в темечко.

— Mierda!6 — ругнулся Хасинто.

Очертания дворовых построек размылись в белесой пелене дождя, идти пришлось почти зажмурившись. Подумать только: не так давно он чуть ли не мечтал о ливне. Небеса же решили подшутить и разверзлись именно сейчас, когда это не только ни к чему, но и не вовремя. Наказание Господне! Явиться к Иньиго Рамиресу мокрой курицей с монастырского подворья — хуже не придумать. Бежать в укрытие еще ужаснее — этак он покажет себя изнеженным юнцом. К тому же поздно: дождь уже волосинки сухой не оставил.

За каменным, похожим на кузницу строением заржала лошадь, и Хасинто, вскрикнув от радости, бросился на звук.

И впрямь конюшня! А возле нее человек в простой одежде, посмеиваясь, пытается завести внутрь перепуганную, бьющую копытами кобылицу. Наверное, младший конюх.

Хасинто приблизился.

— Эй! — окликнул он мужчину и тот обернулся. — Отведи моего коня в стойло!

Конюх склонил голову набок, слегка нахмурился, будто недоумевая, а затем усмехнулся.

— Конечно… олько угом…. эт……сиху.

— Что?! — спросил Хасинто: за грохотом дождя разобрать слова сложно.

Мужчина кивнул на лошадь, все еще неспокойную, и, перекрикивая шум ливня, повторил:

— Да! Но сначала. Эту. Бесиху. Угомоню!

Хасинто не хотел ждать. В конце концов, он и сам может завести Валеросо в конюшню. Не стоять же здесь, не мокнуть лишь потому, что одна из кобыл де Лары взбесилась. К тому же холодно — зубы хоть едва заметно, а постукивают.

Он обогнул незадачливого конюха, открыл двери конюшни и вошел. Тут же обдало влажным теплом, а в нос ударили запахи свежего сена и навоза. В конюшне родного замка стояли такие же. Совсем не те, что в огромном монастырском хлеву, где лошади и коровы, козы и свиньи мирно соседствовали друг с другом.

Как только глаза привыкли к свету единственной масляной лампы, подвешенной на вбитом в стену крюке, Хасинто отвел жеребца в одно из пустующих стойл. Больше ничего не успел сделать: скрипнула и хлопнула дверь, глухо застучали копыта, зашелестели шаги — явился конюх со своей «бесихой». Не обращая внимания на Хасинто, он расседлал ее и принялся чистить. Можно было окликнуть мужчину, но тот как раз оглянулся и бросил через плечо:

— Что привело вас в земли Лара?

— Мне нужен твой сеньор, — Хасинто думал сказать это властным тоном, а получилось, что протараторил. Вот проклятье!

— Мой? Так это вам в Леон надо.

Мужчина наконец закончил с кобылой, завел ее в стойло, а вернувшись, встал в двух шагах от Хасинто.

— В столицу вам нужно, — повторил он.

В его взгляде не иначе как усмешка сверкнула. Впору бы возмутиться, но лучше выяснить как можно больше.

— То есть как? Когда же он вернется?

— А куда ему возвращаться? — Незнакомец широко улыбнулся. — Мой сеньор и так в своих владениях.

Язык чесался осадить дерзкого конюха, вот только прежней уверенности в том, что перед ним конюх, не было: в поведении мужчины чувствовался какой-то подвох. Пришлось напомнить себе, что терпение и скромность — добродетели.

— Я Хасинто Гарсиас де Варгас, вассал сеньора де Лара, — в этот раз голос получился таким, каким надо: твердым, но доброжелательным. — Дон Иньиго меня ждет.

— Верно. Я и есть дон Иньиго, и я вас ждал. Правда, немного позже. Дней этак через пять.

Хасинто торопливо поклонился, приветствуя сеньора, а потом его бросило в жар. Пожалуй, так жарко не было, даже когда он ехал под душным предгрозовым небом. И почему он из-за любой ерунды краснеет? Подумаешь — сеньора не узнал! Он и не мог: слишком давно его видел, в детстве. Приехал раньше времени? Да после того, как услышал, чьим оруженосцем станет, просто невозможно было оставаться в родном замке. Мучиться бессильной злобой, сплетенной с гордостью и робкой надеждой заполучить чужую жену. Потому отправился в путь уже на третий день после возвращения из монастыря. Матушка, конечно, возражала: хотела подольше побыть с сыном, говорила, что соскучилась. Хасинто не послушал, и она смирилась. Нежная, добрая, милосердная матушка всегда со всем смирялась. Несомненно, ей уготовано место на небесах. В отличие от него, пренебрегшего материнской просьбой и тем самым презрев сыновний долг…

Сожаления быстро промелькнули в голове и улетучились. Куда больше его сейчас занимал де Лара — если это правда он. Нарисованный в мыслях облик никак не вязался с настоящим. Вместо тучного рыцаря в богатых одеждах и с выпирающим брюхом — осанистый, вовсе не старый мужчина. Под прилипшей к телу туникой угадываются мышцы, о каких Хасинто остается только мечтать. Лицо скуластое, нос с горбинкой, в черных волосах серебрятся только две седые прядки. Что хуже всего, они его даже не портят! Но, может, при свете дня седины окажется больше, чем при отсветах тусклой лампы?

И все же: если это правда Иньиго Рамирес, то почему на нем некрашеная камиза, поношенные бурые шоссы7, домашняя шапка да поцарапанные сапоги, подобающие разве что прислуге? Оружия на поясе нет… Так может, это все-таки конюх, решивший изобразить господина?

Сеньор-конюх, судя по всему, заметил сомнения Хасинто и опустил взгляд на свои ноги.

— Ах, это… — пробормотал он и вскинул голову. — Ясно, почему вы приняли меня за… кого-то другого. Надеюсь, вы простите, что я сразу не представился. Еще я мог бы извиниться за свой вид… если бы мне было за него стыдно — Он улыбнулся. — А вот я узнал вас почти сразу. Хоть вы сильно изменились, зато стали диво как похожи на своего отца, царствие ему небесное. Вам говорили об этом?

— Только матушка, — буркнул Хасинто.

Если сеньор не врет, утверждая, что сразу узнал будущего оруженосца, то к чему была его игра? Наверное, он просто глумился, проклятый Иньиго! Как бы то ни было, а нужно что-то сказать, ибо де Лара смотрит выжидающе.

— Я приехал, потому что…

— Знаю, не объясняйте. Вы здесь, потому что я позвал.

Его снисходительный тон раздражал и унижал! Таким голосом говорят с неразумными детьми. Таким голосом говорила матушка, когда Хасинто умудрялся измазать праздничную одежду.

Де Лара продолжил:

— Церемония пройдет через день, в часовне. Сейчас же вы мой гость, и я предлагаю вам отдохнуть и поужинать. Должно быть, вы устали с дороги и проголодались.

— Я не голоден. И не устал.

— Хорошо. Ваша выдержка пригодится вам в походах. Но сейчас она не повод оставаться в конюшне, верно? О своем красавце не беспокойтесь. — Он кивнул на Валеросо. — Конюх отправился за другими лошадьми, но скоро вернется и обо всем позаботится.

Возразить было нечего да и не нужно. Хасинто взвалил на плечи вещевые мешки и первым вышел под поутихший дождь. До главной башни добирались в молчании, и это радовало: о чем говорить и как отвечать сеньору, если тот задаст вопрос, Хасинто все равно не знал.

К жилым помещениям вела узкая винтовая лестница — почти такая же, как в родном замке. Да и остальное не особенно отличалось. Все те же длинные коридоры. Пол, устеленный где соломой, а где свежей травой. Те же снующие у стен крысы и свисающие с потолка летучие мыши — разбегаются и разлетаются, стоит посветить факелом.

Де Лара — сам, вот странность! — привел его в маленькую, но вполне приличную комнату, опять же похожую на ту, где Хасинто жил до монастыря. А по сравнению с кельей, которую он делил с другими воспитанникоми, она вовсе выглядела хоромами. Одна стена была закрыта гобеленом с изображением рыцаря, повергающего язычника, возле нее стояла кровать, застеленная серым шерстяным одеялом, у изголовья висело огромное деревянное распятие. Рядом с жаровней у противоположной стены темнела широкая длинная скамья, прикрытая бурой овчиной. К мутному окну жались подставка для чтения и узкий столик, на котором лежали часослов и еще одна книга: обитая зеленым шелком, с изображением дамы и рыцаря.

Овидий «Наука любви».

О, это интересно! Неосознанным движением Хасинто дотронулся до прохладного гладкого переплета, затем провел пальцами по тисненому на обложке рисунку. От этого занятия отвлек сеньор. Он подошел к столу и взял именно эту книгу. Раскрыв ее на середине, нахмурился и пробормотал:

— Вижу, она вас заинтересовала…

Хасинто сжался в ожидании упрека или насмешки. Вдруг дону не понравилось, что он первым делом не к Библии прикоснулся. Или, может, он считает, что прежде чем читать о любви, нужно сначала стать рыцарем, а рукопись сюда положил, чтобы его проверить.

— Я принес их сюда, — сказал сеньор, — ибо слышал от вашей матушки, что вы читать способны. Это… почти восхищает. И как вы разбираетесь в этих… червячках?

— В монастыре научили, — ответил Хасинто и тут заметил, что дон Иньиго держит книгу вверх ногами.

Из груди едва не вырвался вздох облегчения, а Иньиго Рамирес показался чуть менее ненавистным, чем прежде. Вроде все должно было случиться наоборот: неприязнь дополнилась бы осознанием, что хоть в чем-то он лучше сеньора. Но ничего такого не произошло. Неужели он падок на лесть, и его подкупили слова о восхищении?

— Если вы уже осмотрели комнату, — снова заговорил де Лара, — то переоденьтесь в сухое. Я жду вас в пиршественной зале. Гильермо покажет, где она. Только не задерживайтесь.

Он развернулся и ушел, неслышно закрыв за собой дверь. Хасинто же застыл в недоумении. Почему де Лара не отправил его поесть на кухню, а пригласил разделить ужин с ним? Хочет получше изучить соперника? Похоже на то…

Хасинто бросился к кожаному вещевому мешку: раз сеньор сказал не задерживаться, то он не станет. Пусть дон Иньиго видит: его оруженосец не капризная дева, часами выбирающая наряд.

Он быстро сменил камизу, брэ, чулки — и тут задумался, не в силах выбрать, что надеть еще. Длинное, почти до щиколоток блио из пурпурного шелка, у горловины украшенное гранатами и тесьмой, излишне пышное. В такое наряжаются на празднества, торжества. Чего доброго сеньор подумает, будто Хасинто хочет произвести впечатление.

Зеленая котта, наоборот, чересчур невзрачна. Да еще и подол молью побит: Хасинто позабыл сказать старой Бените, чтобы залатала. А вдруг к ужину выйдет Марита? Нельзя показаться перед ней небрежно одетым. Взгляд дамы всегда заметит и дырочку на подоле, и то, что шерсть старая.

Может, подойдет синее блио? Из тонкой верблюжьей шерсти, отделанное шелком и неброской вышивкой. Скромное, но добротное. Такое и подобает идальго, явившемуся к дому сеньора.

Хасинто схватил платье, потеребил в руках, все еще сомневаясь, и, наконец, надел. Стряхнул несколько волосков, прицепившихся к ткани — пусть черное на синем почти незаметно, но все-таки лучше, если их не будет. Теперь осталось только обуться, подпоясаться — и он готов. Узнать бы еще, где искать неведомого Гильермо…

Впрочем, искать никого не пришлось: слуга поджидал под дверью. Хасинто едва в него не врезался. Крепкий старик осклабился, обнажив три зуба и воспаленные десны.

— Здоровья вам и благ всяческих, — прошамкал он. — Дон Иньиго велел к ужину вас сопроводить. Ну так если вы готовые, так Гильермо к вашим услугам.

— Благодарю.

Хасинто следом за стариком спустился по лестнице, а потом завернул к пиршественной зале. Оказавшись на пороге, Гильермо поклонился и ушел, а Хасинто замер, не осмеливаясь войти. Когда же все-таки вошел, то первым делом отметил, что Мариты нет. За длинным темным столом, тянущимся между колоннами, сидел только дон Иньиго, теперь одетый в вышитую по горловине камизу и зеленое шелковое блио. За спиной сеньора, чуть поодаль, застыл юноша, на вид ровесник Хасинто. Похоже, кто-то из пажей: платье небедное, но меча на поясе нет. У огромного камина грелись две черные гончие, посматривая на хозяина голодно-выжидающими глазами.

Блюда уже были расставлены, и запахи сырной похлебки, свежих лепешек и жареного мяса били в ноздри. В животе громко заурчало. Оставалось надеяться, что Иньиго Рамирес этого не услышал.

Де Лара приглашающим жестом указал на место по правую руку от себя.

— Присаживайтесь, разделите со мной трапезу — Он улыбнулся.

Хасинто в этой улыбке почудилась насмешка. Стереть бы ее с ненавистного лица!

Он подошел к столу и опустился на указанное место. Аромат жареного мяса — судя по всему, оленины, — сильнее защекотал ноздри. Захотелось тотчас наброситься на еду, но это было бы непристойно.

Дон Иньиго размашисто перекрестился.

— Благослови, Господи, нас и эти дары, которые мы вкушаем по твоим щедротам, и научи нас делиться хлебом и радостью.

Хасинто тоже осенил себя крестом и вторил:

— Благослови!

Можно было есть. Он так и сделал бы, находись в одиночестве. Но сейчас следовало дождаться, когда приступит к еде сеньор, а тот, как назло, не спешил.

— Я рад привечать сына Гарсии Варгаса в моем замке, — заговорил он. — Простите, что повторяюсь, но вы и впрямь очень напоминаете своего батюшку. Право, мне сложно называть его только вассалом, он столь многому меня научил… Был мне другом, наставником, почти отцом. Потому и на вас я смотрю как… — он усмехнулся и покачал головой, — почти как на младшего брата, а не оруженосца.

Вот еще! Неужели он думает, будто Хасинто в это поверит?!

Иньиго Рамирес помолчал и добавил:

— Кстати, помимо вас у меня их еще двое.

— Кого? — ляпнул Хасинто.

— Оруженосцев. Позже вы с ними познакомитесь.

Его кольнуло нечто похожее на ревность. Хотя, пожалуй, это не ревность вовсе, а гордыня. По наивности он полагал, будто ему и только ему оказана честь быть оруженосцем де Лары. Ерунда какая! Известно же, что у рикос омбрес бывает и пять, и десять эскудерос.

— А кто они? — он не удержался от ревнивого вопроса, но задал его небрежным тоном, выдавая за праздное любопытство.

— Как кто? Мои. Оруженосцы. Я же сказал: вы еще познакомитесь. — Де Лара поморщился, а Хасинто не понял: то ли сеньор недоволен его любопытством, то ли своими оруженосцами.

Дон Иньиго наконец зачерпнул похлебку и поднес ложку ко рту. Тогда и Хасинто приступил к трапезе, но с первым блюдом управился так быстро, что едва почувствовал его вкус, нисколько не наелся и теперь с легким недоумением взирал на пустую миску. Надо же, он и не подозревал, что настолько голоден! Зато сеньор, кажется, догадывался об этом, потому что бросил насмешливо-понимающий взгляд. Спустя несколько мгновений доел тоже, потянулся к оленине и, помогая себе ножом, оторвал от нее большой кусок на кости. Хасинто с радостью последовал его примеру. Поджаренная до цвета меди корочка вкусно хрустела на зубах, восхитительно-нежное мясо обволакивало небо и таяло на языке, даруя чудесное предвкушение сытости — то самое, которое лучше самой сытости.

Иньиго Рамирес швырнул псам обглоданную кость. Одна из гончих — та, что побольше и посильнее, — тут же прижала ее лапами к полу, принялась грызть. Вторая еле слышно заскулила. Впрочем, своей части пира ей не пришлось долго ждать: Хасинто как раз прожевал последний кусок и в свою очередь бросил кость собакам.

— Это Пака и Лопе. — Дон Иньиго кивнул на гончих. — Они брат с сестрой. Мои любимцы.

— Наверняка хороши в охоте?

— Великолепны!

Де Лара подал знак пажу, чтобы налил вина. Наполняя кубки, юноша смерил Хасинто таким неприветливым и злым взглядом, что аж кусок в горле застрял. Почему незнакомец смотрит, как на врага? Может, услышал о нем от сеньора что-то дурное? Наверняка. Проклятый Иньиго Рамирес только притворяется дружелюбным, юноша же еще не научился лгать, вот и выдал своего господина. Да чтоб ему пусто было, этому де Ларе!

Сеньор поднял кубок и сделал несколько быстрых глотков.

— Как поживает ваша матушка? В последний раз я видел ее довольно давно.

Какое ему дело?! Оставил бы в покое со своими расспросами!

— Хорошо, сеньор. Она много читает, молится, а еще вышивает чудесные гобелены. По саду часто гуляет. По-прежнему скорбит по отцу — так и не сняла траур, — но принимает свое горе со смирением. — Вроде он сказал именно то, что нужно, то, что де Лара хотел услышать.

Хасинто отхлебнул вина, весьма сладкого и терпкого, и теплая волна прокатилась от горла к животу. Дон Иньиго все не унимался:

— А братец как? Уже подрос, наверное? Вовсю ездит верхом, охотится и играет в рыцарей?

Хасинто не удержался от улыбки, вспомнив кучерявого Санчито. Когда вернулся из монастыря, мальчишка бросился навстречу не с объятиями, а с деревянным мечом и криком: «Сдавайся, сарацин!» Улыбнувшись еще шире, Хасинто глотнул вина и ответил:

— Он славный, наш мальчик, веселый и смелый. Как-то раз на дурно выезженную лошадь взобрался, та его, понятно, сбросила. А Санчито даже не заплакал. Кровь утер и давай требовать, чтобы его опять на ту же кобылу усадили. А еще…

Хасинто осекся, недовольный своей говорливостью — почти мальчишеской. Не стоило забывать, что он за столом не просто сеньора, а соперника в любви. Нечего откровенничать.

— Ну так что еще?

— Нет, ничего… Я уже сам забыл, простите.

— Не страшно.

Паж снова наполнил кубки. Иньиго Рамирес одобрительно кивнул и велел:

— Пусть несут следующее блюдо. — Затем, повернувшись к Хасинто, спросил: — Все ли ладно у вашей сестрицы? Мне довелось быть гостем на их венчании с идальго де Руэда, а потом и на крестинах их девочки. Тогда донья Пилар выглядела довольной.

Любопытно: Хасинто тоже был и на венчании, и на крестинах, но дона Иньиго не запомнил. При том, что ему не могли не указать на рико омбре, тем более на того, чьим вассалом был род Варгас. Ну, ладно на свадьбе… Его в ту пору, как и Санчито, больше интересовали игры в рыцарей, чем сами рыцари. Но потом, на крестинах, через целых пять лет? Ведь его тогда подвели к сеньору и представили — сейчас Хасинто это вспомнил. Удивительно! Он был достаточно взрослым, чтобы запечатлеть лицо Иньиго Рамиреса в памяти — но забыл. Наверное, из-за Мариты. На том празднестве он видел лишь ее… Все его внимание, все думы, мечты, восхищение посвящались ей одной. А что если де Лара заметил Мариту тогда же?

— Мой сеньор, а вам представили Марию Табиту де Рохес в тот же день, на крестинах? Тогда вы познакомились с ней… с сеньорой… де Лара… с вашей женой… сеньорой нашей… — Хасинто задал неприличный вопрос и сам это понял. Увы, с запозданием: вино затуманило голову. Теперь он не знал, как выкрутиться. Потемневшее хмурое лицо сеньора не добавляло уверенности. — Я хотел сказать… спросить…

— Так как поживает ваша сестрица? — прервал его дон Иньиго. Выглядел он раздосадованным, но Хасинто рад был перевести речь на другое.

— Я давно ее не видел, мой сеньор…

Он чуть не добавил «и не хочу видеть», но спохватился. О холодной, чопорной, набожной как монахиня Пилар у Хасинто остались не лучшие воспоминания. Когда старшая сестра замечала его шалости, то поджимала губы, цедила что-нибудь нравоучительное — из молитвенника, вестимо, — а потом бежала жаловаться родителям. Когда же отец умер, Пилар надоумила матушку отправить Хасинто в монастырь. В ту пору она восхищалась каким-то епископом-воителем, вот и мечтала, что брат изберет ту же стезю. А матушка взяла и согласилась! Из лучших побуждений, конечно, потому что хотела дождаться, когда де Лара соблаговолит взять ее старшего сына в услужение. Тьфу! Обидно.

Не то чтобы Хасинто не нравилось в монастыре — в конце концов, святые отцы выучили его читать и писать. Вот только рыцарю это ни к чему. Его путь — война. Правда, кабальеро Антонио, живущий при монастыре, обучал знатных воспитанников биться на копьях и мечах, но лишь в свободное от книжных занятий время. А его, этого времени, было не так-то много.

— Неужели вы совсем ничего о сестрице не знаете? — спросил сеньор, выдернув Хасинто из мыслей.

— Что?.. А, да… Знаю, что здоровы все: и Мария Пилар, и муж ее Альфредо Бермудес, и маленькая Кончита.

Сеньор, похоже, даже не услышал ответа. Молчал, глядя куда-то вдаль. Хасинто же кольнуло любопытство.

— Дон Иньиго, а с матушкой моей вы на венчании Пилар познакомились? Или раньше?

Вошли слуги, внесли и поставили на стол новое блюдо — на этот раз перепелов. Казалось бы, теперь ответа не дождаться — сеньор просто забудет вопрос, а Хасинто не отважится переспросить. Однако де Лара ответил:

— Раньше, намного раньше. Это случилось через несколько лет после того, как сюзерена нашего Альфонсо8 венчали императорской короной. В тот год он призвал нас к мечу, и мы отправились на сарацинов… — Де Лара опять уставился вдаль, но взгляд не выглядел отсутствующим. Вроде сеньору нравилось вспоминать и рассказывать. — Ваш отец сражался рядом со мной, потом мы вместе возвращались. Да только пока добрались до родных краев — зима грянула. И, скажу я вам, страшной она выдалась, зима эта. Дожди шли днем и ночью, дороги — не дороги, а болота. Кони, и те по колено вязли. Я загостился у вашего отца: его владения были ближе моих — тогда и познакомился с вашей матушкой. А через несколько лет и с вами. — Улыбнувшись, он пояснил: — Ну, вы еще карапузом были. Я вас вот на этой ноге качал. — Де Лара вытянул правую ногу, два раза поднял ее и опустил. — Вы, наверное, думали, будто она конь. — Он рассмеялся. — Но, конечно, этого не помните. Однако ваш батюшка уже тогда очень вами гордился, я это видел. Повезло вам с ним, а мне с наставником… Славный рыцарь. Не только храбрый и могучий, но и добрый, справедливый, щедрый. До сих пор по нему скучаю…

Хасинто промолчал. А что сказать, если у него и у сеньора разные воспоминания о Гарсии Варгасе? Он помнил вечно хмурого, строгого мужчину, которого боялся, любил и всегда старался заслужить его одобрение. Правда, на похвалу отец был скуп, да и байками о воинской жизни не баловал, хотя нередко сражался то с сарацинами, то с мятежными вассалами, причем часто под стягом того же де Лары.

Хасинто всегда с нетерпением ждал его возвращений с войны. Ждал с надеждой, что отец наконец заметит, сколь многому научился сын — и всякий раз обманывался в ожиданиях. Может, Варгас-старший и замечал успехи Хасинто, только никак этого не показывал. Нельзя сказать, что отец не выполнял свой долг, нет. Он учил ездить верхом, обращаться с оружием, носить доспехи, охотиться, а еще по нескольку дней жить почти без еды. И ведь хорошо учил! Но не хвалил никогда. Даже ни разу за плечо одобрительно не потрепал, не улыбнулся ободряюще. А Хасинто все равно хотел видеть этого угрюмого мужчину как можно чаще. Пусть перед ним он робел, но ему же и радовался.

Отец… Смуглый, с густо-черными волосами, бровями, бородой. У Хасинто кожа и волосы того же цвета, что у него, и глаза такие же — серые в зеленую крапинку. Отец как-то рассказывал, что такой цвет иногда появляется в их роду из-за того, что далекий предок Варгосов взял в жены золотоволосую голубоглазую красавицу-принцессу с далеких северных островов. Правда это или нет, на самом деле не знали ни отец, ни даже дед, погибший еще до рождения Хасинто.

— А мой отец? С ним вы давно познакомились? — унять любопытство так и не удалось.

— В походе к Нуэво-Балуарте. Я тогда почти мальчишкой был, недавно в рыцари посвященным. Сначала мы поссорились, а потом… Он убедил меня, что я ошибаюсь — и простил мою ошибку. Потом мы подружились…

Узнать бы, что это за ошибка такая! Увы, спрашивать еще и об этом дерзость, недопустимая для эскудеро, пусть даже будущего.

Иньиго Рамирес помолчал и продолжил:

— Его смерть — настоящее горе… Такое неожиданное. Рана-то была неопасна, просто загноилась. А вокруг — пустошь, вода почти закончилась, еще и жара… Он у меня на руках умер. Последние его слова были о семье: он просил позаботиться о вдове и сиротах.

Ну конечно, вот отчего де Лара хоть и тянул до последнего, а все-таки его призвал! Просто выхода не было: опекать семью погибшего вассала — долг любого сеньора, тем более, если вассал приходился еще и другом. Теперь Иньиго Рамиресу приходится изображать дружелюбие, хотя на самом деле будущий оруженосец ему неприятен. Наверняка из-за Мариты. Может, де Лара как-то узнал об их любви, может, возлюбленная плакала, выходя замуж, и он вынудил ее открыть причину? Это объясняет, почему он прячет жену, даже не говорит о ней.

Ненавистный! Дон Иньиго отнял не только Мариту, но и отца. Для дона Иньиго Варгас-старший оказался добрым и милостивым наставником, каким никогда не был для родного сына. Дон Иньиго принял его последний вздох, услышал последние слова. Дон Иньиго схоронил его, а Хасинто даже не знал, где могила: прах отца остался на чужбине, лишь меч и щит вернулись в родные земли. Их привезли рыцари, что воевали с ним вместе — так матушка сказала. Сам Хасинто этого не видел — он тогда был на охоте вместе с одним из наставников и рыцарями. Когда получил горестную весть, то сразу помчался домой, но успел только к заупокойной службе.

— Я тоже по нему скучаю… — пробормотал Хасинто, глядя на опустевший кубок, на гранях которого причудливо играли отблески пламени, сплетались и расплетались тени.

Глава 2

Хасинто проснулся под колокольный звон, возвещающий о молитве девятого часа9. Распахнул глаза и не понял, где находится. Голова болела. Наверное, после вина…

Вина? Какого вина?..

Как ошпаренный, он вскочил с кровати.

Ну надо же так осрамиться: не услышать ни гудка рассветного рога, ни колоколов, созывающих к обедне! Mierda! Как можно в первый же день показывать себя балованным мальчишкой, просыпающимся заполдень!

Одежда неопрятной кучей валялась на полу рядом с недоразобранным вещевым мешком. Хасинто бросился к ней и, торопясь, натянул на себя первое, что попалось под руку. Сразу же ринулся к двери, уже хотел открыть ее и — замер. Ну, выйдет он в коридор, а дальше куда идти? Что сказать, когда де Лара спросит, почему он не явился ни к утренней службе, ни позже? А вдруг рядом с Иньиго Рамиресом будет Марита? Опозориться перед ней хотелось еще меньше, чем перед сеньором.

Надо что-нибудь придумать. Врать, конечно, негоже, но что делать, если другого выхода нет. Можно сказать, что утро он провел за чтением Псалтыря и священных писаний. Нет… в это вряд ли поверят, хотя виду не подадут. Сказаться больным еще хуже, это все равно что признать себя слабаком.

Хасинто так ничего и не придумал, но, уповая на милость Божью, все-таки собрался с духом и вышел в коридор. К счастью, пустой. А может, к сожалению. Будь здесь прислуга, он бы выяснил, где искать сеньора, а сейчас с трудом вспомнил даже, где расположена лестница. Хорошо, что вообще вспомнил.

Спустившись на второй этаж, Хасинто наткнулся на служанку. Она, подобрав юбку, убирала старую солому с пола и забрасывала его свежей. Заслышав шаги, девиц обернулась, вскрикнула и одернула платье. Правда, Хасинто уже заметил ее обтянутые чулками тонкие щиколотки и крепкие икры. Успел даже представить, как выглядит то, что находится выше.

— В-ваша милость, — промямлила служанка, глядя на него испуганными черными глазами. Потом, словно опомнившись, склонила голову, присела в поклоне и добавила: — Чем могу услужить?

О, Хасинто сказал бы, чем она может услужить, но сдержался. Похоть — это дьявольское семя, нельзя давать ему пищи, дабы оно не проросло во грех. Любовь же духовная бессмертна и угодна Богу. Такую он питает к Марите.

— Где я могу найти сеньора? — спросил Хасинто.

— Извинять прошу, ваша милость… Не знаю, где господин… Но после обедни он на дворе порою… часто бывает. Всяческим оружием занимается…

Уточнять, что она подразумевала под «оружием занимается», Хасинто не стал. Тут одно из двух: либо сеньор в оружейне, либо упражняется.

Стараясь не смотреть на служанку и не вспоминать ее ноги, он двинулся дальше по коридору, а потом вниз по лестнице. По дороге никого больше не встретил: видимо, большинство слуг на дворе заняты. Хорошо, что у ведущей наружу двери стояли стражники, им наверняка лучше, чем той девице, известно, где сейчас дон Иньиго.

— Да будет ваш день добрым, кабальерос, — обратился к ним Хасинто. — Где я могу увидеть сеньора?

— И ваш день благословен будь, — откликнулся тот, что помоложе. — А дон Иньиго на дворе. Как обычно.

Седой же пояснил:

— Как выйдите, так поверните направо да пройдите малость. Там воинская площадка. Сразу ее узнаете, она плетенью огорожена. А к плетню любимая сеньорова кобылица привязана, желтая такая. Это если он на ней, на Эстрелле — кобылице то есть, — не ускакал куда… Но тут уж мы не знаем.

— Спасибо вам.

Больше не задерживаясь, Хасинто вышел из замка.

Снаружи вовсю палило солнце, но воздух оставался влажным и пах землей, травой, конским навозом. Тут и там виднелись мутные лужицы и непросохшая грязь. Чтобы не вляпаться в нее, Хасинто старался идти только по каменной дороге. Хотя рано или поздно с нее придется сойти: она, огибая дворовые постройки, тянется к воротам и вряд ли заворачивает к тренировочной площадке.

На подворье, в отличие от сонного замка, жизнь кипела. Из кузни и оружейни доносились удары молота и грохот желез, у псарни крутились собаки, удерживаемые за поводки высоким кучерявым малым. Хасинто украдкой покосился на него, пытаясь рассмотреть внимательнее: кто знает, вдруг этот юноша — один из оруженосцев дона Иньиго. Незнакомец, видимо, заметил его взгляд.

— Доброго дня, кабальеро, — улыбнувшись, сказал он.

— И вам того же.

— Диего Нуньес де Вела, — представился юноша.

Значит, он не просто прислужник, иначе не стал бы называть свое имя, пока не спросят.

— Хасинто Гарсиас де Варгас.

— О! Рад знакомству, ваша милость. Дон Иньиго говорил, что вы приедете.

Не зная, что на это сказать, Хасинто протянул неопределенное:

— Да-а… я приехал.

— Славно! — бросил Диего. — А то надоело почти в одиночку с этими волчищами возиться, — он кивнул на гончих, хохотнул и добавил: — Плодятся, как мыши в амбаре, что б их!

Хасинто, вторя новому знакомцу, тоже засмеялся. Диего ему понравился. Тем более что тот, похоже, и впрямь оруженосец, раз с сеньорскими собаками возится. Неплохо бы с ним поладить.

— Вы извините, — сказал Диего. — Пойду я. Нужно их поднатаскать.

— Да-да, конечно. Доброй охоты.

Несколько мгновений Хасинто смотрел вслед Диего и гончим, затем двинулся дальше, но, дойдя до конюшни, остановился. Ведь вчера он не проследил, хорошо ли конюх устроил Валеросо. Проведать жеребца сейчас? Нет, лучше после того, как найдет сеньора. Хасинто и так до стыдного поздно проснулся, де Лара наверняка понял это, когда не увидел его ни утром, ни днем. Потому задерживаться еще дольше не стоит.

Воинскую площадку он нашел без труда. К ней вел деревянный настил, так что даже месить сапогами грязь не пришлось. Как и говорил стражник, к плетню была привязана кобыла. Хасинто заметил ее издали, затем услышал лязг железа и увидел сеньора. Тот, облаченный в длинную кольчугу, бился на мечах с каким-то рыцарем. Хасинто приблизился и, встав у ограждения, принялся наблюдать за поединком.

Де Лара двигался ловко, словно не чувствуя тяжести кольчуги, удары его были сильны. А ведь это даже не настоящий бой! Хасинто скрипнул зубами от злости. Да уж, зря он мечтал, что Иньиго Рамирес — стареющий и слабеющий рыцарь. Как ни тяжко сознавать, но такого Марита вполне могла предпочесть ему, тем более что много времени прошло. Далеко не каждый муж способен почти три года хранить в своем сердце любовь к избраннице, а привязанности дам и вовсе быстротечны. Что если Марита любит своего супруга? Нет, не может быть… Этого просто не должно быть!

Де Лара одолел рыцаря, повалил на землю, приставил к его груди меч. Тут же убрал и протянул сопернику руку, помогая подняться, затем обнял его и расцеловал в обе щеки.

Наконец взгляд сеньора упал на Хасинто. Подойдя к ограде, дон Иньиго облокотился о нее и сказал:

— Вы, гляжу, проснулись.

Это насмешка, не иначе.

— Прошу п-простить… что так поздно!

Проклятье! Ну почему, разговаривая с сеньором, он мямлит и заикается?

— Не страшно, — отмахнулся де Лара. — Я бы на вашем месте вообще спал до самого вечера.

Хасинто подождал, пока незнакомый рыцарь пройдет мимо и удалится, затем переспросил:

— На моем месте?

— Ну да. Вас измотала дорога, а я не учел вашу юность. Неудивительно, что вас вчера так… разморило.

О чем это он? Хасинто попытался вспомнить, что вчера было, но воспоминания обрывались на разговоре об отце. А дальше?.. Он не знал, что было дальше. Не помнил даже, как добрался до кровати, как разделся… А разделся ли? Или его раздели слуги, и до опочивальни довели они же? Похоже, он напился. Немыслимый позор!

К щекам прихлынула кровь. Наверняка он сейчас краснее заката, а сеньор, конечно, это видит и злорадствует.

— Вы уже оттрапезничали? — спросил он.

При мысли о еде Хасинто затошнило, но показывать этого он не хотел.

— Да, — уголок губ слегка дернулся, но, может, Иньиго Рамирес этого не заметил.

Интересно, когда сеньору надоест притворяться? Когда он покажет свое истинное отношение к Хасинто?

— Я собираюсь проехаться по окрестностям. Желаете присоединиться? Неподалеку, среди скал, есть на диво красивое озеро. Думаю, оно вам понравится. Что скажете? Вас подождать?

— Да.

— Вы не очень-то многословны… — усмехнувшись, проронил де Лара.

— Простите…

— Да хватит извиняться, я ведь ни в чем не обвиняю, — дон Иньиго сдвинул брови. — Напротив: думаю, что сдержанность — одно из рыцарских достоинств. Как видите, я им, увы, не обладаю, — лицо его разгладилось, а губы растянулись в улыбке.

Хасинто заставил себя улыбнуться в ответ, хотя ему было совсем не весело. Мысли вращались вокруг вчерашнего вечера и Мариты. Что он вчера натворил и насколько сильно осрамился? Где сейчас возлюбленная, как скоро он ее увидит и увидит ли вообще?

— Тогда я жду вас здесь, — бросил де Лара. — Берите своего красавца и поехали.

Хасинто развернулся, собираясь уйти, но сеньор его окликнул:

— Хотя подождите. Сначала помогите снять кольчугу.

Пришлось вернулся. Хасинто ухватился за край доспеха, нагретого солнцем и разгоряченным телом, потянул его на себя. Иньиго Рамирес нагнулся, высвобождая руки и голову. Распрямившись же, взъерошил свои и без того растрепанные волосы, помахал на себя рукой. На Хасинто повеяло запахом свежего пота, и неудивительно: на котте де Лары явственно темнело огромное мокрое пятно. Наверняка и на спине такое же, и подмышками.

Повесив кольчугу на перекладину, Хасинто спросил:

— Так я могу идти за Валеросо?

— Валеросо? Так вот как зовут вашего коня… Хорошее имя10, — протянул сеньор и, словно опомнившись, добавил: — Да, конечно, ступайте. Жду вас здесь.

Озеро посреди каменной долины и правда радовало взгляд. Голубые скалы, кое-где подернутые зеленью кустов и травы, нависали над яркой синевой, сейчас неподвижной. Солнечные лучи золотили ее поверхность, а облака отражались так ясно, что казалось, будто под ногами не вода — небеса раскинулись. Наверное, праведники в раю нечто подобное видят.

А еще здесь было тихо той чудесной тишиной, когда хочется усесться на землю, смотреть вдаль и ни о чем не думать. Лишь глухой перестук лошадиных копыт разрезал прозрачную тишь.

— Как красиво! — выдохнул Хасинто и вздрогнул, услышав собственный голос, неожиданно громкий.

— Да… Иногда мне кажется, что так выглядит рай…

Надо же, дон Иньиго словно его мысли подслушал!

Де Лара подвел кобылу к берегу, сам присел рядом и, опустив руку в озеро, глянул на Хасинто.

— Вода здесь диво как хороша. Теплая, спокойная. Вас учили плавать?

— Да. Отец учил.

Вообще-то Хасинто боялся воды, как, впрочем, многие воины. Просто некоторые преодолевали свой страх, и он был одним из таких. Этим впору гордиться.

— Тогда советую вам как-нибудь прийти сюда, потренироваться.

Хасинто промолчал. Не говорить же, что в воде ему не нравится. Умение плавать — одно из рыцарских доблестей, а любое умение нужно тренировать хотя бы изредка.

Он отпустил жеребца — тот сразу двинулся к воде и, пристроившись рядом с Эстреллой, принялся пить. Хасинто же встал поодаль от сеньора, за его спиной. Восхищаться красотами долины уже наскучило, и душу снова оплели тревожные сомнения.

Он хмурился, кусал губы в попытках вспомнить, что вчера случилось. Бесполезно. В голову ничего не приходило, и его разрывали два противоречивых желания: выяснить у сеньора подробности — и не выяснять их. Никогда. Ни за что. А то стыда не оберешься. Да и ни к чему доставлять Иньиго Рамиресу такое удовольствие.

С другой стороны, разве рыцарь не должен смотреть в лицо своим страхам и отвечать за свои дела? А значит, все-таки нужно собраться с духом и спросить. И, если что, повиниться. Главное, решить когда: сейчас или на обратном пути. Пожалуй, лучше сразу, пока не передумал, пока малодушие не взяло верх. Только бы не лепетать, словно дитя, а говорить с достоинством, спокойно и неторопливо, как подобает инфансону.

Пока Хасинто решался, сеньор, кажется, забыл, что не один. Стоял вполоборота у самой кромки воды и глядел на скалы.

— Дон Иньиго… — протянул Хасинто. — Позвольте сказать… спросить…

Mierda! Он все же произнес это тихим, робким, даже молящим голосом. К счастью, сеньор вроде не услышал — даже головы не повернул.

— Дон Иньиго! Дозвольте мне сказать, — вот, теперь то, что надо.

Де Лара обернулся, рассеянно потер подбородок. Наконец ответил:

— Да, я слушаю, говорите.

— Мой дон, я, увы, не знаю… не помню, что вчера натворил. Но смиренно прошу простить мое… поведение.

На лице сеньора одновременно отразились растерянность и странная веселость.

— А что такого вы натворили, мой друг? Ну, задремали, когда я о последнем походе на мавров рассказывал. Увлекся, признаюсь, на вас и не смотрел. Это потом уж заметил, что ваша голова на столе покоится. Я и до этого, конечно, догадывался, что хуглар, странствующий певец, из меня никудышный, — он усмехнулся. — Вы убедили меня в этом окончательно.

У Хасинто на душе полегчало. Выходит, он всего лишь уснул, а не предался греху пьянства. Правда, и это не очень хорошо — он показал себя неучтивым.

— Прошу извинить… я не хотел…

— Прекратите, Гарсиас! — прикрикнул сеньор. — Я уже говорил: неудивительно, что вас разморило. А в том, что я рассказчик дурной, вашей вины тем более нет.

Он смотрел на Хасинто, почти не моргая. Этот требовательный, словно ждущий чего-то взгляд оказалось непросто выдержать. Так и подмывало отвести глаза или уставиться под ноги. Все же он выдержал. Будто в награду, сеньор первым отвернулся и махнул рукой на скалы.

— Посмотрите туда! Видите? Темное пятно — там, у самой вершины?

Иньиго Рамирес вытянул указательный палец и очертил неясный силуэт. Что нужно увидеть, Хасинто не понял. Пятно как пятно — то ли бурое, то ли серое. Какого ответа ждет сеньор, неизвестно.

— Встаньте со мною рядом, — повелел тот, и Хасинто послушался. — Теперь следите за пальцем.

Он снова обвел некие очертания. Потом снова и снова.

Хасинто прищурился и наконец неясное пятно сложилось в узнаваемый образ.

— На корову похоже…

— Не на корову, нет, — возразил де Лара. — На быка. Он появился, когда перед большой корридой у меня гостил ваш отец. Мы оба собирались поехать на нее, сразить своих быков. А тут пятно это… Словно знак… Хотя, может, оно и до этого было, просто я не замечал. А ваш отец заметил и назвал toro de piedra.

Так вот зачем де Лара так упорно показывал эти очертания — чтобы снова заговорить о своем друге. Хотя пятно это — размытое, едва узнаваемое, — походило как на быка, так и на корову, а то и за барана могло сойти. Но спорить не хотелось.

— Бык. Да, вижу.

Сеньор улыбнулся, опустил руку, а Хасинто спросил:

— Дон Иньиго, а вы и отец в тот раз сразили своих быков? Ну, там, на корриде?

Де Лара сказал совсем не то, что Хасинто ожидал услышать:

— Однако, Гарсиас, интересно вы беседы ведете. Одни вопросы, а о себе почти ничего.

Так и есть. Не откровенничать же с укравшим сокровище. Правда, он для Хасинто еще и сеньор, лгать ему бесчестно, потому приходится отмалчиваться.

— Просто я мало чего видел… Не о монастыре же говорить…

— А почему нет? Вот я всяческим книжным премудростям не обучен, а вы читать умеете. А может, даже писать?

— Да… но о чем тут рассказывать? Это… скучно. Прошу извинить. Просто я…

— Да хватит оправдываться! Почему вы меня боитесь?

Боится? Неправда! Всего лишь опасается и не верит в его показную открытость и лживое добродушие. А еще ревнует Мариту. И давно умершего отца ревнует тоже, но не хочет, чтобы де Лара это заметил.

— Сеньор… Я могу рассказать, если желаете.

— Нет, — он отмахнулся. — Только если желаете вы. Вот если бы я приказал вам, как сеньор вассалу — это одно. Но пока я ничего не требовал. Захотите — сами заговорите. Ну а насчет вашего вопроса… Гарсия одолел своего быка, а я своего… не совсем.

— Как это?..

— А так. Мой конь споткнулся, упал на колени, копье в землю ушло. Бык же, не будь дурнем, на меня бросился. Следы от его рогов до сих пор здесь. — Он провел рукой по груди. — И навсегда останутся. Из седла я, понятно, вылетел. Благо, успел прийти в себя и вернуться в него, иначе бык меня растоптал бы. Хорошо, что конь мой сумел подняться и унес от этого демона. В общем, Гарсиас, я спасся бегством.

Все-таки странный человек. Хасинто никогда не признался бы в таком позоре своему эскудеро.

После недолгого молчания Иньиго Рамирес продолжил:

— Но, понимаете, то была моя первая коррида… Я был молод и не слишком умен. Мне казалось: лучше умереть, чем смириться с тем, что по юности я считал немыслимым унижением. А еще эта толпа на трибунах… Потому я не позволил увести ни себя, ни быка, снова против него вышел, даже о ранах забыл. Вроде я их и не чувствовал. Стыд оказался сильнее…

Теперь ясно, отчего де Лара все-таки рассказал о той корриде. Решил похвастать. Конечно, не каждый отважится выйти против быка после того, как еле спасся.

— Быка я все-таки убил. Толпа ликовала, я гордился. До тех пор, пока ваш отец не отчитал меня. Наедине, разумеется.

— За что отчитал?!

— Не понимаете? Я тоже не сразу понял…

Хасинто надеялся, что сеньор продолжит, но тот, глянув на возлегшее на гребень горы солнце, подозвал кобылу. Не касаясь стремян, взлетел в седло.

— Поехали. Задержались мы тут, а нужно еще в одном месте побывать. Тут недалеко, но если хотим успеть к вечерне, все равно нужно поторопиться.

* * *

Еще одним местом оказалась бегетрия11 в дюжину домов. Крестьяне в конце прошлого — весеннего — месяца избрали своим сеньором Иньиго Рамиреса из рода де Лара и принесли вассальную присягу. Он же теперь хотел самолично глянуть, что за земли оказались под его покровительством. По крайней мере, так дон сказал Хасинто.

В саму деревню заезжать не стали, а, взобравшись на холм, осмотрели хижины и поля сверху. Солнце еще не закатилось, в его рыжих лучах краснели фигурки волов и крестьян, алело истерзанное плугом поле.

Странно, что его вспахивают только сейчас, когда уже лето. Может, до этого люди чего-то опасались, поэтому земля пустовала? Наверное, сейчас она страдает от плуга, но пройдет немного времени, и на ней жизнь заколосится. Так всегда бывает… Всё рождается в муках — и благодаря мукам.

Интересно: зерну больно, когда его оболочку прорезает юный, но острый и жестокий росток?

— Больно ли зерну?..

— Чего? — переспросил Иньиго Рамирес.

Это что же, Хасинто задал вопрос вслух? Ерунда какая! Теперь де Лара подумает, будто его эскудеро безумен. Сказать «я ничего не говорил» или «вы не так услышали» — не выйдет, сеньор не поверит. Значит, остается повторить глупый вопрос.

— Да так, вздор… Подумал: а зерну не больно прорастать? Как вам кажется?

Сдвинув брови, де Лара долго смотрел на Хасинто.

— Забавные у вас мысли, Гарсиас… — наконец протянул он и пожал плечами. — Не знаю, никогда о таком не задумывался. Да и зачем? Зерно нас кормит, таков его удел по божественному промыслу. А души, которая бы скорбела, у него все равно нет.

Верно… Все есть Божий промысел. Ведь человеки тоже не так просто рождаются, живут, умирают в страданиях, а из-за грехопадения первых людей. Но ещё страдания — это испытание духа и веры. Тех, кто их претерпит и не возропщет, ждет Царствие Небесное.

А насчет зерна все же любопытно…

Хасинто закусил губу и помотал головой, чтобы из нее выветрились глупые мысли. Исчезать они, правда, не спешили. Благо, сеньор помог.

— Поедемте обратно. Иначе к закату не успеем.

Он развернул кобылу и двинулся к подножию холма. Хасинто направил Валеросо следом. Сначала копыта глухо застучали по земле, а потом звонко — по камню.

Кратчайший путь к замку пролегал мимо уже знакомого озера. Только теперь его гладь походила не на чертоги небесные, а на адово пекло. Вместо подернутой золотом сини — густо-кровавая мгла, а вокруг — каменные огненные великаны. Нависают, наступают. Вот-вот сдавят, переломают кости и зашвырнут в глубины преисподней. Тишина тоже другая: не мирная, как днем, а жуткая, грозящая. Только лошадиные копыта стучат, стучат, рискуя пробудить зло.

Хасинто поежился и догнал сеньора. Все же лучше ехать рядом, чем в десятке шагов. Правда, стоило приблизиться, как де Лара остановился. Развернул Эстреллу к озеру и сказал:

— Люблю это место…

Да что тут любить? Нет, днем-то понятно. Но сейчас, на закате?! Это же недра адовы!

— Частенько я здесь бываю, — продолжил сеньор вместо того, чтобы скорее уехать из проклятой долины. — Случается даже, что ночую…

— Ночуете?! Это же страшно! — выпалил Хасинто, не подумав. Как бы Иньиго Рамирес не принял его за труса. Нужно придумать объяснение своим словам. — Ну… опасно, если в одиночку. А вдруг разбойники? Как бы могуч рыцарь ни был, но если отребья много…

— А что им здесь делать? Разбойникам? Они ближе к городам и торговым путям жмутся. К тому же заставы кругом… Вас мои люди не остановили только потому, что вы по главной дороге подъехали, она и с башен просматривается. Поверьте: днем здесь безопасно, а ночью разве что волки угрожают. Это вам не паломничество к святым местам и не путь в одиночку по незнакомым землям… Вот тогда со многими опасностями можно столкнуться.

Он пришпорил кобылу, направляя ее к выезду из долины. Очень не вовремя. Хасинто уже забыл об адовом озере, о чудовищных скалах. Любопытство оказалось сильнее страха, и вопрос сам слетел с языка:

— Вы совершали паломничество?

— Да, — дон Иньиго оглянулся на Хасинто и снова перевел взгляд на дорогу. — Совсем недавно. Этой весной.

— А куда?

— В Саньтьяго-де-Компостела12.

Вот бы узнать побольше об этом паломничестве… Интересно, почему де Лара решил в него отправиться и что видел на своем пути. Как выглядит святой город, какие там живут люди? А брал ли он с собой Мариту?

Не стоит задавать столько вопросов. Тем более нельзя спрашивать о Марите. Но если не сейчас, то когда? В конце концов, сегодня он еще гость, а завтра станет оруженосцем — тенью сеньора.

— Наверное, донья Мария Табита тоже была с вами? Это еще большей доблести требует — отвечать не только за свою жизнь и честь, но и за жизнь и честь дамы.

Хасинто показалось, или де Лара сильнее сжал бока своей кобылы?

— Вы уже второй раз о Табите спрашиваете. Почему? — процедил он.

Что ответить? А отвечать что-то надо… И лучше правду.

— Кабальеро Перо Санчес де Рохес принес моему отцу оммаж за себя и свой род.

— Знаю.

— Ну… они иногда у нас гостили. А Марита… то есть донья Мария Табита… Когда мы с ней были детьми, то дружили. Ну, мы были маленькие совсем…

Не правда и не ложь. Они познакомились, когда были детьми, но потом…

— Ясно, — бросил дон Иньиго и наконец. — Нет, Табите не довелось побывать в Сантьяго-де-Компостела.

Она не Табита! Она Ма-ри-та! — хотелось вскричать. Конечно, Хасинто сдержался.

Вообще-то странно: сеньор открыто поведал о не очень успешной корриде. И о какой-то ошибке, на которую указал отец Хасинто. И о том, как ему нравится озеро. И что хуглар из него никудышный. И о бегетрии. Упомянул о паломничестве. Все это за полдня.

О Марите же по-прежнему говорить избегал. Хотелось верить, что из ревности, да не выходило. Мысли, владеющие Хасинто совсем недавно, сейчас казались смешными, самонадеянными, стыдными. Ну правда: кто он, а кто дон Иньиго? Хасинто пока ни одного подвига не свершил, ни в одной битве не сразился, даже в рыцари еще не посвящен. Ни в турнирах не участвовал, ни в корриде. Ее он вообще только единожды видел, и то в детстве: отец как-то раз взял с собой. Могучие рыцари, повергающие свирепых быков, в памяти запечатлелись ярко и надолго. Хасинто потом не один год играл не только в рыцарей креста, но и в тореодоров, а несчастному старому борову Чуче доставалась роль быка.

Да что вообще он видел? Монастырь да замок с окрестностями. Ну, изредка еще замки соседей.

Другое дело Иньиго Рамирес де Лара. Рико омбре, рыцарь. Он славился на турнирах, побеждал на корридах, воевал с неверными. Он знает, что такое настоящий бой. О, Хасинто видел гербовый щит в пиршественной зале — башня, а над ней три звезды. Значит, целых три ночных победоносных сражения. А его род настолько могуществен, что несколько десятилетий назад спорил за власть с самим королем! Правда, проиграл, и некоторые из де Лара лишились земель и ушли в изгнание. Но ненадолго: даже государю приходилось считаться с их силой и богатством.

А еще у Иньиго Рамиреса есть она — Марита! Как после всего этого хорошо к нему относиться? Как справиться с завистью, ревностью? Остается радоваться хотя бы тому, что он сделается эскудеро такого большого сеньора. Всему у него научится и станет лучшим оруженосцем, чтобы как можно скорее принять рыцарское посвящение. А Марита… что ж, она навсегда останется его единственной чистой любовью. Он будет поклоняться ей издали и совершать подвиги в ее честь! А потом… Потом, когда сеньор умрет — конечно же раньше, чем Хасинто, — то Марита останется вдовой и…

Ужасные, недостойные христианина мысли! Господь всеблагой и всемилостивый, избавь от лукавого!

— Приехали, — резкий голос сеньора рассек тишину, и Хасинто очнулся от горько-сладких дум.

Впереди темнели стена и ворота, а стражники уже опустили мост. Пока Хасинто и дон Иньиго по нему проезжали, угас, подмигнув на прощание, последний солнечный луч. Вслед за этим до ушей донесся перезвон колоколов, созывающий к вечерне.

— Успели, — сказал де Лара и улыбнулся.

***

Как же здесь темно. Только несколько свечей и лампада отбрасывают тусклые блики на фигуру святого отца и на статую Девы Марии с младенцем-Христом в руках. Лиц прихожан не видно. Господские места и вовсе погружены во мрак. Не понять, кто там находится. Четыре силуэта, но отсюда не разглядеть, где мужские, а где женские. Там ли, среди них ли Марита?

Domine quis habitabit in tabernaculo tuo… 13

Рядом с Хасинто сидит Диего. Спросить его, здесь ли донья? Нет. Оруженосец неверно поймет такой вопрос. То есть наоборот: поймет правильно, а это ни к чему.

Нужно выйти из церкви раньше сеньора и его домочадцев, а потом задержаться у дверей. Тогда он точно увидит Мариту. А она увидит его.

Qui ingreditur sine macula et operatur iustitiam…14

Женщины ветренее мужчин, и все-таки она не могла забыть Хасинто, не могла забыть их любовь! И первую встречу…

В саду цвел боярышник — прямо как в одной красивой рассветной песне, — а они с Маритой наперегонки мчались к ручью. По сколько же лет им тогда было? Ему вроде не меньше девяти. А ей на год с лишним больше. Когда их только познакомили, Хасинто даже говорить с Маритой не хотел. Думал, что все девчонки похожи на сестру — скучные вредные ябеды. Но нет… Марита оказалась совсем другой! Сама схватила его за руку, как только отошли подальше от родителей, и принялась носиться по саду, увлекая Хасинто за собой. В расшитых туфельках перебежала ручей. Приподняв юбку, уселась на плетень вокруг алых маргариток, заботливо взращенных по приказу матушки — сеньоры де Варгас. Потом сплела из этих маргариток венок (на следующий день Хасинто взял вину на себя), возложила на свою голову и, вздернув подбородок, сказала:

— Я королева красоты. Ради меня вы одолели дракона, мой верный рыцарь, и вызволили меня из плена. Моя благосклонность навсегда с вами. Преклоните колено!

Хасинто преклонил. Затем поцеловал ее руку: такая нежная кожа — и грязь под ногтями, которой никогда не было у Пилар.

Марита тоже заметила. Нахмурилась, внимательнее посмотрела на свои пальцы и выпалила:

— Теперь матушка заставит меня виниться. А еще молиться, вышивать и снова молиться!

О том, что сеньора де Рохес строга, Хасинто знал. Чем-то она напоминала ему старшую сестрицу. Удивительно, что Марита оказалась не похожа ни на одну, ни на другую.

Pater noster qui in celis es, sanctificetur nomen tuum…15

Тогда, в детстве, они просто дружили. Пока Марита из девчонки не превратилась в прекрасную деву. Она больше не бегала, не пачкала одежду и руки, не срывала цветов в чужом саду — но при этом оставалась прежней. Мимолетный взгляд из-под полуопущенных ресниц. Беглая, но такая манящая улыбка…

Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo.16

Как-то раз, когда семейство Рохес снова гостило у Варгасов, Марита после вечерни улизнула из-под присмотра нянек… Хасинто встретился с ней в саду, за желтеющими зарослями боярышника. Там он вырвал у нее поцелуй — единственный, зато такой сладкий. Марита ответила на него, но сама же испугалась. Вскрикнула, прижав ко рту ладошку, и убежала.

Весь следующий день Марита избегала смотреть на Хасинто открыто. А когда думала, будто он ее не видит, бросала взгляды украдкой. Тогда его кровь ускоряла бег, по телу растекалась пьянящая, дурманящая волна. Голова кружилась. Казалось, вот-вот ноги оторвутся от земли, и он взлетит.

Ite missa est. Deo gratias.17

Вечерня закончилась. Надо же, он и не заметил. Прихожане потянулись за благословением к падре, а Хасинто, изо всех сил стараясь не бежать, двинулся к выходу. Оказавшись снаружи, притаился и застыл в тени стен, куда не долетал свет висящих над дверями ламп.

Время тянулось долго, как тонкая льняная нить, сходящая с прялки старухи-Бениты. В животе крутило то ли от голода, то ли от волнения. А скорее всего, и от того, и от другого.

Наконец, спустя, наверное, вечность, у выхода появился сеньор. Хасинто резко выпрямился и напрягся так сильно, будто в спине вместо позвоночника был железный прут. Выходить из укрытия, однако, не спешил. Наблюдал, как Иньиго Рамирес, сойдя с короткой лестницы, подает руку высокой тучной даме. Потом еще одной — пониже ростом и постройнее, но не Марите, нет.

Затем появились Диего и лысый мужчина. Лицо последнего искажал бугрящийся шрам — змеясь от правого виска, пересекал нос, губы и обрывался где-то на левой части шеи.

Судя по тому, что этот муж шел рядом со знакомцем Хасинто и следом за сеньором — он и есть второй оруженосец.

Любимая не показалась. Что с ней? Где она?

Голову пронзила догадка, все объясняющая: Марита на сносях, вот и не явилась к вечерне.

Все равно, если не спросить, Хасинто еще долго не узнает, так ли это. Но как спросить?

Придумать он не успел: троица господ уже отдалялась от часовни. Троица? Он же видел четыре силуэта! Точно четыре! Значит, последний принадлежал Марите. Тогда почему она не вышла вместе с остальными?

Мысли, сомнения — все выветрилось из головы. Осталось только одно желание: узнать, где она. Узнать, чего бы это ни стоило.

Хасинто бросился наперерез сеньору, но застыл, наткнувшись на его недоумевающий взгляд. Вопрос так и не слетел с языка. Дон Иньиго сам заговорил:

— О, Гарсиас! Я вас, признаюсь, потерял. — Он повернулся к спутницам и, указав на Хасинто, сказал: — Донны, перед вами Хасинто Гарсиас де Варгас, мой будущий оруженосец.

— Сын того самого Гарсии? — спросила та, что постарше.

Сеньор кивнул и обратился уже к Хасинто:

— Познакомьтесь. Моя тетушка — донья Беренгария. И моя двоюродная сестрица — донья Бланка.

Хасинто поклонился женщинам, выдавив из себя приветствие:

— Знакомство с вами, донны, для меня большая честь, великая радость.

Они что-то ответили, но Хасинто едва расслышал. Все внимание было приковано к сеньору, к его лицу. Понять бы, насколько он сейчас благодушен, можно ли дерзнуть и все-таки задать наглый, неприличный вопрос.

Словно о чем-то догадавшись, де Лара протянул:

— Тетушка, сестрица, прошу меня извинить. Я задержусь ненадолго. Диего и Гонсало вас проводят.

Он обернулся, подозвал оруженосцев, и женщины ушли в их сопровождении.

Рука дона Иньиго легла на плечо Хасинто, и он вздрогнул. Сеньор, видимо, это почувствовал и нахмурился. Впрочем, ничего не сказал, а повел Хасинто прочь от дороги. Когда они отдалились шагов на двадцать, де Лара развернул его к себе и спросил:

— Ну, что случилось?

— Н-нет, ничего такого…

— Не лгите. На вас лица нет. В чем дело?

Так: сейчас или никогда! Преодолеть страх, пережить ярость де Лары. Он готов на это, потому что неизвестность куда хуже. Хасинто задержал дыхание, будто перед броском в холодную воду, и выпалил:

— На вечерне я не видел вашей жены, доньи Марии Табиты. Здорова ли она? Все ли у нее хорошо?

Последовавшее молчание оглушило. Смотреть на сеньора Хасинто не осмелился и опустил голову. Зато почувствовал его тяжелый, давящий взгляд. Это было невыносимо. Лучше бы Иньиго Рамирес накричал, ударил. Или просто развернулся и ушел. А он молчал и как будто не шевелился.

Наконец раздался тяжелый вздох, а следом слова:

— А я-то гадал, почему так вам не нравлюсь. Вроде ничего плохого не делал… Теперь ясно: это из-за моей жены.

— Простите, я…

— Да, теперь вам есть за что извиняться, — усмехнулся де Лара. — Хотя знаете: юноша, влюбленный в жену своего сеньора — это достойно баллады.

Он издевается! Впрочем, стоит признать, Хасинто это заслужил. Хорошо, что в темноте не видно, как запылали. Еще бы дрожь в голосе унять, когда оправдываться станет.

— Нет… что вы… просто в детстве…

— Я помню. Дружили. Только сейчас вы не ребенок. И спрашиваете о ней не по детской памяти.

Конечно, Иньиго Рамирес не мог не догадаться о его чувствах. Любой бы догадался. Какой же Хасинто глупец! Все испортил! О Марите так ничего и не узнал, да еще дона разозлил. Наверное, он теперь отошлет его обратно. Может, прямо сейчас. Каково это — с позором вернуться в родовой замок?

Хасинто приготовился к худшему, а голос сеньора, теперь усталый и безразличный, прозвучал снова:

— Она за часовней. Туда ступайте.

— Что вы, дон Иньиго, я не смею…

— Вы уже посмели, когда задали наглый вопрос. Имейте же смелость не отступать. Идите. Это приказ. Пусть он станет вам наукой.

Хасинто ничего не оставалось, как подчиниться. Он сглотнул слюну, поклонился и, почти не чувствуя ног, двинулся к ограждению за часовней.

— Там темно, — бросил де Лара ему в спину. — Лампу возьмите. Ту, что у входа в часовню висит. Я разрешаю.

Хасинто снова послушался. Подойдя к дверям, привстал на цыпочки и снял с крюка светильник. Оглянулся на сеньора, но издали едва различил его силуэт.

Кованое витое ограждение, оплетенное вьюном, словно змеями. Узкий проход, а за ним — густой мрак. В мутно-желтом сиянии лампы крутится мошкара. Серый мотылек бьется о защищающую огонь слюду — тук-тук-шорх. Стрекочут кузнечики, до ноздрей долетает еле уловимый цветочный аромат.

По спине Хасинто пробежала и схлынула студеная зыбь. Потом еще и еще раз. Но дрожал он не от страха — от нетерпения и возбуждения. Скоро, совсем скоро он увидит возлюбленную! Нужно только сделать шаг, следующий — пройти за ограду. Сейчас даже злость сеньора безразлична, неважна и его возможная месть. Только Марита имеет ценность!

Хасинто бросился во тьму. Споткнувшись обо что-то, едва не выронил светильник. Тут же снова поднял его над головой и — обомлел.

Это же кладбище! Родовое кладбище де Лара, сеньоров де Кабрелес! Конечно, а что еще могло находиться за часовней? Дурень, какой он дурень! Как можно было не догадаться, куда его отправил Иньиго Рамирес?!

Хасинто глубоко и медленно задышал, пытаясь преодолеть готовую накатить панику. Подумаешь, кладбище! Главное, он видел в ложе четвертый силуэт, наверняка принадлежащий Марите. Помнится, в церкви Хасинто подумал, что она на сносях. Но кто знает, вдруг она недавно родила, а ребенок умер? Ничего удивительного, если горюющая мать проводит дни и ночи у могилы, заодно это объясняет, почему дон Иньиго избегает о ней говорить: может, ему совестно, что он весел, занят обычными делами, а не страдает по своему дитю вместе с женой. Ведь умри сама Марита, сеньору незачем было бы это скрывать.

Он кое-как успокоил себя этими мыслями. Смотря под ноги, чтобы снова не споткнуться, двинулся между редких могил, обрамленных ползучими кустарниками. Скоро оказался у заднего оконца церкви; оттуда сочился свет, перекрещиваясь и сливаясь с подрагивающим лучом лампы. На другом конце кладбища, словно отвечая ему, подмигивал еще один огонек. Нужно идти к нему: может, это светильник Мариты.

Десяток шагов и — точно! — уже различима хрупкая женская фигура со склоненной головой.

— Марита… — шепнул Хасинто. Она не услышала, он позвал громче: — Марита!

Тут же осекся. Надо же, на радостях он не подумал ни об осторожности, ни о чести возлюбленной. Ведь она здесь не одна, наверное, а в сопровождении рыцаря, приставленного супругом, или прислужницы.

— Донья Табита, вы здесь? Меня прислал к вам дон Иньиго.

В ответ тишина. Неужели любимая так погружена в горе, что не слышит?

Хасинто подошел ближе.

— Донья Мария Та… — начал он решительным голосом, а закончил слабым: — Царица небесная…

Ибо перед ним была она — дева Мария, королева небес. Изящные складки одеяния, склоненная голова под покрывалом и застывшая улыбка на каменном лике. Статуя. На постаменте перед ней стояла угасающая лампада, а по обе стороны тянулись надгробия. Маленькие и большие, украшенные херувимами обелиски и простые каменные кресты.

…где-то среди них моя Марита…

Подумал так — и сам испугался.

Нет! Этого быть не может!

На лбу выступила испарина. Губы дрожали, пальцы дрожали, светильник в руках ходуном ходил.

Нет-нет-нет, только не она! Только не Марита! Боже всемилостивый, не допусти!

Господь допустил.

…на все воля его…

Пятая могила слева. Неистово благоухают живые розы, а по краям надгробия вьются высеченные из камня — мертвые. Свиваются в петли, сплетаются в узлы. В середине плиты сверкает, обжигая глаза: донья Мария Табита Перес де Лара, сеньора де Кабрелес. Чуть ниже эпитафия «Да вознесет Господь в Царствие небесное».

Язык онемел и не двигается, горло перехватило — ни звука. Грудь вздымается и опускается быстро и часто, а воздуха не хватает. Задохнуться бы, лечь подле могилы, умереть у ног Мариты.

Хасинто опустился на колени, оледеневшими пальцами дотронулся до шершавой поверхности камня. Она холоднее рук, она дышит смертью, вытягивает из души надежду и саму жизнь. Стекающие по щекам слезы, напротив, горячие-горячие, обжигают, словно огонь.

Марита… сокровище… ангел…

Ну почему?!

Иньиго, негодяй Иньиго улыбался, болтал, нисколько не печалясь о ней! Может, уже следующую девицу присматривает, чтобы надеть ей на руку обручальный браслет?! Может, уже присмотрел?! Проклятый!

Жгучая скорбь по Марите срослась со столь же жгучей ненавистью к ее мужу — не различить, где одно, а где другое. Хотелось то стонать и умирать, то кричать от ярости и громить все вокруг.

Зачем жить? Ради чего, кого теперь жить? Нет, он никогда не заведет семью! Он сохранит верность Марите. Станет послушником рыцарского ордена: тамплиеров или госпитальеров. Уйдет к ним и будет сражаться с неверными. Но даже это никогда не заглушит горя.

Марита! Мертва!

Ее нет. Никогда не будет.

Теперь жизнь его что скитание по выжженной пустыне.

Хасинто не знал, сколько времени просидел у могилы. Может быть, несколько минут, растянувшихся в часы. А может, и правда часы. Наконец поднялся, покачиваясь. С трудом переставляя ноги, наугад поплелся к выходу. Светильник давно выпал из ослабевшей руки, покатился по земле и угас. Лишь желтое окно часовни до поры указывало путь. Потом пришлось идти вдоль стены, наощупь.

Вот и ограда, а в ней проход. Дальше — жизнь. Чуждая, холодная, далекая, как острые звезды над головой.

Хасинто казалось, что сил хватит лишь на то, чтобы добраться до опочивальни, а там упасть хоть на кровать, хоть на пол, и лежать до скончания времен.

Он ошибался. Силы проснулись, стоило неподалеку от часовни увидеть сеньора. Мерзавец стоял, глядя то ли на небо, то ли на крышу Божьего дома. Свет от единственной висящей у входа лампы кощунственно венчал его голову нимбом.

Из груди Хасинто с хрипом вырвался воздух. Де Лара вздрогнул и обернулся.

— А, вы вернулись.

Разум покинул Хасинто.

— Вы… вы… Она мертва! — он подлетел к сеньору. — Вы скрыли! Не сказали! А ведь я спрашивал! Вы не уберегли ее! Вы даже не скорбите! Как?! Почему?! Это… это бесчестно!

— Не забывайтесь, Гарсиас!

— Вы не уберегли, вы…

Его прервала оплеуха — унизительная и… отрезвляющая.

Хасинто покачнулся, прижал руку к пылающей щеке. Возле уха пульсировала боль. Левое веко задергалось, ресницы часто-часто заморгали. Он открывал и закрывал рот, громко дыша.

— Я жду, — процедил дон Иньиго.

Чего он ждет, Хасинто понял сразу: извинений. В груди червячком шевельнулась совесть, ведь сеньор сейчас проявил снисхождение, а мог разъяриться, оскорбиться по-настоящему. Для семейства де Варгас это было бы чревато неприятностями — вплоть до утраты части земель и потери покровительства. За себя не страшно, но есть еще матушка и Санчито. Да как он вообще осмелился нанести оскорбление рико омбре? Совесть уже не просто шевелилась, а бушевала, перерождаясь во стыд. Хасинто склонил голову и рухнул на колени — не опустился, а именно рухнул.

— Мой сеньор! Смею ли молить о прощении? Я оскорбил вас… Вел себя, как безумный. И все же позвольте надеяться на ваше милосердие! Скажите, могу ли я хоть как-то искупить вину?

Де Лара долго молчал, а когда заговорил, то голос прозвучал глухо и будто издалека:

— Хорошо, что вам хватило ума осознать вину. И скажите спасибо, что еще не стали моим оруженосцем. Только поэтому — и в память о вашем отце, — я прощу. Но еще одна подобная выходка, и ни ваша юность, ни ваша дурость, ни то, что вы сын Гарсии, оправданиями не станут.

— Да, дон Иньиго, — прохрипел Хасинто. — Я понял.

Он наконец осмелился вскинуть на сеньора взгляд. Де Лара, прищурившись, тоже посмотрел ему в глаза, затем протянул руку для поцелуя, и Хасинто поцеловал.

— Можете встать.

— Так вы… прощаете меня?

— Да. Я же сказал.

— И не отошлете? — Он наконец поднялся на ноги. — И по-прежнему готовы видеть меня своим… эскудеро?

— Гарсиас, если я кого-то прощаю, то полностью. Запомните это.

Глава 3

Рассвет лениво вползал в окно, расчерчивая серыми полосами стол и лежащие на нем книги, а в глубине комнаты все еще топталась больная ночь. Бессонная — Хасинто ни на миг не сомкнул глаз. То носился от стены к стене, от окна к двери, то, преклонив колени перед крестом, шептал молитвы. Под утро просто лежал, глядя в никуда.

Веки опухли от слез, воспалились и, наверное, покраснели. Глаза разъедало, будто в них песок насыпали. Но разве муки тела сильнее боли души? Нет! Лучше бы он страдал от ран, от лихорадки — от чего угодно! — лишь бы Марита была жива.

Прогудел рассветный рог.

Надо встать. Переодеться. Выйти из комнаты. Найти сеньора.

Такие простые действия, а кажутся чуть ли не подвигами…

Надо. Заставить. Себя.

Да, он утратил любимую, но не может лишиться еще и чести. Раз де Лара сказал, что утром этого дня ждет клятву эскудеро — нужно ее дать.

Хасинто приподнялся и сел на кровати. Встать, правда, не удалось, настолько непослушным было тело. Зато стоило разразиться колокольному звону, громко-пронзительному, и некая сила словно подняла, вздернула Хасинто на ноги. В глазах потемнело, он закачался, но быстро пришел в себя. Через несколько минут, облачившись в простую камизу, вышел из опочивальни, а потом из замка.

Хасинто не обнаружил сеньора ни у часовни, ни в ней. Когда же после утрени разошлись прихожане, остался сидеть на скамье, глядя на деву Марию. Казалось, она вместе с ним скорбит по Марии другой — Марии Табите.

За спиной вздохнула и застонала дверь, потом захлопнулась. Хасинто не оглянулся, даже услышав гулкие, отзывающиеся эхом шаги. Лишь когда тяжелая рука легла на плечо, вздрогнул и повернул голову. Дон Иньиго. А рядом с ним Диего стоит, улыбается.

Хасинто поднялся со скамьи и, встав напротив сеньора, поклонился. Тот задержал взгляд на его лице. Наверняка обратил внимание и на опухшие веки, и на искусанные губы.

— Доброе утро, — протянул де Лара. — Мне сказали, что вы здесь.

— Я счастлив вас видеть, дон Иньиго.

Какой же осипший у него голос! Вот и от Диего это не ускользнуло: оруженосец наконец перестал лыбиться, склонил голову набок, а между его бровей пролегла складка. Зато сеньор остался невозмутимым.

— Я и мои кабальерос собрались на охоту. Несколько неожиданно, понимаю. Хотел спросить, желаете ли поучаствовать? Вот только одеты вы не как для охоты, а как для… — он замолчал и многозначительно приподнял брови.

— Мой сеньор… Я так одет, ибо… вы говорили, что этим утром… Вот я и подумал…

— Желаете принести клятву? Вы все-таки решили сделать это сегодня?

Вестимо, это намек на его вчерашнее неподобающее поведение. Понятно, что теперь сеньор вряд ли хочет, чтобы Хасинто так скоро стал эскудеро.

— Дон Иньиго, я бы рад, но ни в коем случае не смею отвлекать вас от охоты. Не хочу вас задерживать. П-пр… — он осекся. Помнится, сеньора раздражали постоянные извинения.

— Диего, найди и приведи сюда трех рыцарей, — де Лара обращался к оруженосцу, но смотрел по-прежнему на Хасинто. — Выбери тех, кто породовитее, будь так любезен. И еще зайди в оружейню, возьми… Ладно, ты и так все знаешь. — Он махнул рукой. — Ступай же!

Юноша не заставил повторять дважды и тут же двинулся к выходу. Как только дверь за ним затворилась, дон Иньиго спросил:

— Вы правда уверены, что хотите принести клятву? Если нет, я не стану заставлять.

— Я уверен. Если позволите…

— Позволю. Или, думаете, я просто так отправил Диего за свидетелями?

В душе всколыхнулась благодарность. Ведь сеньор мог отказать, мог даже поиздеваться или с унизительной заботой поспрашивать о самочувствии. Но не стал этого делать. Напротив, он словно не замечал, как слаб сейчас Хасинто и как несчастен.

— Благодарю, мой сеньор! Хотя и жаль, что я вас задерживаю.

— Много времени это не займет, — хмыкнул Иньиго Рамирес. — Это вам не рыцарское посвящение.

Он отошел и сел на скамью по правую сторону от алтаря. Хасинто остался стоять, не смея отвлекать сеньора: неважно, от чего — мыслей или молитвы.

Дверь в часовню раскрылась через несколько минут, и на пороге появились три воина. Омыв пальцы в чаше со святой водой, они сотворили крестное знамение и прошли дальше.

Один из них держал в руках кроме шапки еще и пояс с мечом. Это для него, для Хасинто! По телу пробежала дрожь, горло сдавило от волнения.

Дон Иньиго поднялся навстречу своим людям, кивнул в знак приветствия, и они, ответив легким поклоном, приблизились.

— Сей отрок, — де Лара указал на Хасинто, — станет моим оруженосцем. Прошу вас быть свидетелями.

— Конечно, сеньор, — пробасил седовласый муж, насупив густые, как мох, брови.

— Тогда приступим.

Со стороны алтаря послышались шаги, и де Лара повернулся на звук.

— Приветствую, падре! Вы очень вовремя.

Из сакристии и впрямь выходил святой отец. Сейчас, в почти пустой церкви, он показался Хасинто куда менее внушительным, чем во время службы. Невысокий, худощавый, даже хрупкий: кажется, тронь его, и переломится, как сухой стебель.

— Услышал ваш голос, дон Иньиго, и вышел. На душе моей всегда становится легко и благодатно, когда вижу вас в Божьем доме.

Изящный наклон головы, полуулыбка на тонких губах. Падре, несомненно, из благородного рода.

— Мне тоже радостно здесь находиться, — откликнулся сеньор и, кивнув на Хасинто, сказал: — Я решил сделать этого юношу эскудеро. Благословите, прошу вас.

Он шагнул вперед, склонил голову. Святой отец осенил его крестом и прошелестел:

— Да снизойдет на тебя Божья благодать, сын мой.

Дон Иньиго встал к падре вполоборота, а тот отступил на несколько шагов назад. Седой рыцарь вручил святому отцу меч.

Сейчас все случится! Осталось совсем немного — и Хасинто сделается оруженосцем!

Судорожно сглотнув, он трясущимися пальцами расстегнул и сбросил свой пояс. Тот, серебристо звякнув, змеей изогнулся на полу. Рядом упала шапка, до этого удерживаемая в руках.

Едва чувствуя ноги, Хасинто подошел к сеньору и опустился перед ним на колено.

Так, теперь слова. Лишь бы ничего не перепутать.

— Дон Иньиго, молю о чести стать вашим оруженосцем. Дозвольте принести клятву верности.

Вдруг де Лара откажет? Вдруг вчера и сегодня он намеренно обнадежил, чтобы сейчас унизить, покарать? Что Хасинто знает о доне Иньиго? Ни-че-го. Возможно, сеньор злопамятный и мстительный…

— Дозволяю, — ответил де Лара.

Его низкий голос взметнулся к сводам часовни, отразился от стен и опустился на Хасинто благословением. Опасаясь поверить в удачу, он едва удержался от того, чтобы сейчас же протараторить нужные слова. Но, сделав глубокий вдох, все-таки заговорил спокойно и размеренно:

— Мой сеньор, клянусь быть достойным носить ваше оружие. Клянусь защищать вас в бою и в миру пусть даже ценою собственной жизни. Клянусь быть верным, чего бы мне это ни стоило. Клянусь не лгать, не наносить вам оскорблений и не предавать. Да будет честь моя тому порукой!

— Да будет так. Я принимаю этого отрока в оруженосцы и беру под свое покровительство.

Дон Иньиго протянул руку, Хасинто принял ее в свою и коснулся губами.

Пальцы у сеньора шершавые и горячие… А вчера были прохладные…

Де Лара выставил в сторону открытую ладонь, в нее тут же легли пояс и меч, поданные падре.

— Встаньте.

Хасинто поднялся и замер, боясь лишний раз вздохнуть, пока сеньор его опоясывает.

— Служите верно, — молвил Иньиго Рамирес. — Пусть этот меч защищает Господа, меня и вас.

— Благословляю, сын мой. — Святой отец перекрестил Хасинто. — Служите верно.

— Служите верно! — вторили кабальерос.

Всё. Свершилось. Ощущение такое странное: будто всего миг пролетел и в то же время сутки, недели промчались.

Теперь жизнь его на два, три года, а может, и больше, неразрывно связана с сеньором.

Стоило выйти из часовни, как обжигающе-яркое солнце резануло Хасинто по глазам. Он зажмурился и не сразу увидел стоящих чуть поодаль Диего и Гонсало. Юноша радостно улыбался, на перечеркнутом шрамом лице второго оруженосца, напротив, отражалась лишь скука.

— Гонсало, Диего, — заговорил сеньор, — познакомьтесь с моим новым эскудеро, если еще не успели. Что же касается вас… — он перевел взгляд на Хасинто. — Я приглашал вас на охоту, но это было до присяги. Сейчас важнее, чтобы вы осмотрели замковое хозяйство и поняли, что от вас требуется. Диего все покажет и объяснит. И не огорчайтесь: это не последняя охота. Сейчас со мной отправится Гонсало, но в другой раз возьму кого-то из вас. — Сеньор повернулся к рыцарям. — Поторопимся. Думаю, остальные кабальерос, да и ловчие тоже, нас заждались.

Едва де Лара и его люди отдалились, Диего вздохнул и протянул обреченно:

— Возьмет кого-то из нас, да нескоро…

— Почему? — вообще-то Хасинто не очень интересовал ответ, но из вежливости спросить стоило.

— Не знаю… Может, вам больше посчастливится… А меня дон Иньиго не так уж часто звал на охоту, по крайней мере на опасного зверя. И когда я пажом был, и сейчас… В бой вообще всего один раз брал, причем сражаться не дозволил: велел позади воинства с запасными конями стоять. Самой битвы я толком и не видел… Так и хожу за лошадьми да псами, ну и тренируюсь, понятно. Для остального у нашего сеньора Гонсало есть.

Похоже, юноша ревновал и завидовал — это проскальзывало не только в словах, но и в тоне.

В другое время Хасинто расспросил бы Диего, не упустил возможности выяснить о сеньоре что-то новое. Но не сейчас: волнение схлынуло, на смену ему пришли опустошенность, безразличие, усталость.

Зато Диего, видимо, хотелось выговориться:

— Это, конечно, понятно. Гонсало дону Иньиго уже лет десять служит, не меньше. Это такие, как мы с вами: несколько лет — и в рыцари.

Отмалчиваться и дальше неправильно, придется все-таки задать вопрос.

— А Гонсало нет?

— Ну, он же то ли из консехо18, то ли из бегетрии. Может, когда-нибудь сеньор и посвятит его в рыцари, кто знает? Но сами понимаете: кабальеро можно стать, а идальго нужно родиться.

— И как простолюдин сделался оруженосцем рико омбре?

— О! Это интересная история! — Диего взмахнул руками, с воодушевлением произнес: — Однажды… — и умолк, выжидающе поглядывая на Хасинто.

Наверное, хотел, чтобы он сам спросил. А ему ничего не хотелось. Разве что спать или плакать. Но если нельзя сделать ни первого, ни второго, то лучше притвориться, будто разговор ему любопытен. Может, он хоть немного взбодрит.

— И что за история? Расскажите.

Диего снова оживился.

— Однажды наш сеньор гостил неподалеку от Овьедо, у какого-то своего вассала. Ну и в город, понятно, время от времени выезжал. Гонсало прослышал об этом, а он давно мечтал стать эскудеро, причем не у кого-то из идальгос, а, представляете, у рикос омбрес! Вот и повадился ходить к дону Иньиго: то в городе подловит, то на выезде из замка. Просил, значит, чтобы сеньор наш взял его в оруженосцы, а тот, конечно, отказывал. Ну а зачем ему простолюдин, если дети идальгос почтут за честь ему служить? Но Гонсало все равно ходил и ходил, и просил. Как-то раз сеньору это надоело, так он его хлыстом и отходил. Ну, да вы видели, — Диего наискось провел рукой по лицу — от виска до шеи.

— Так это дон Иньиго его так?

— Истинно! Причем не только по лицу, а вообще. Но после этого — представляете! — Гонсало снова явился. Отлежался сколько-то дней — и явился. А ведь жизнью рисковал! Сеньор и убить его мог… Но Гонсало все равно… — в голосе Диего прозвучали уважение, даже восхищение. Неудивительно. Хасинто, пусть и был измотан до равнодушия, а тоже оценил отчаянную храбрость простолюдина. — Вот после этого дон Иньиго и принял его клятву, — закончил юноша.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Хасинто. Книга 1 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Камиза — нижняя рубаха, служившая также подобием белья.

2

Pater noster (лат.) — Отче наш.

3

Confiteor Deo omnipotenti (лат.) — «Каюсь перед Богом всемогущим». Покаянная молитва, обращенная к Богу.

4

Рико омбре (от исп. rico — богатый, знатный и hombre — человек) — в средневековой Испании (Леоне и Кастилии, Арагоне, Наварре) представитель высшей знати.

5

Эскудеро (исп.) — оруженосец, щитоносец

6

Mierda (исп.) — дерьмо

7

Шоссы (фр. chausses) — узкие плотные чулки. С помощью завязок крепились к поясу, пропущенному через верхнюю часть брэ — коротких широких штанов.

8

Имеется в виду Альфонсо VII, правящий королевством Леон и Кастилия в период 1126 — 1157 гг. В 1135 году в г. Леон короновался как император всей Испании.

9

Молитва девятого часа — приблизительно в 3 часа дня (девятый час от восхода солнца)

10

Valeroso (исп.) — отважный

11

Бегетрия (исп. — behetria) — вольная крестьянская община в средневековой Испании

12

Сантьяго-де-Компостела(галис.Santiago de Compostela, исп. Santiago de Compostela) — город в Галисии, образовавшийся вокруг Сантьягского собора. По преданию, в нем захоронены останки апостола Иакова

13

Domine quis habitabit in tabernaculo tuo aut quis requiescet in monte sancto tuo (14-ый Псалом Давида, лат.) — Господи! кто может пребывать в жилище Твоем? Кто может обитать на святой горе Твоей?

14

Qui ingreditur sine macula et operatur iustitiam (14-ый Псалом Давида, лат.) — Тот, кто ходит непорочно и делает правду, и говорит истину в сердце своем

15

Pater noster qui in celis es, sanctificetur nomen tuum (лат.) — Отец наш, сущий на небесах, да святится имя Твоё

16

Et ne nos inducas in tentationem, sed libera nos a malo (лат.) — И не введи нас в искушение, но избавь нас от зла

17

Формула христианской католической церкви, которой заканчивались богослужения. Ite missa est (лат.) — Идите, [собрание] распущено. Deo gratias (лат.) — Благодарение Богу

18

Консехо — городская община

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я