Петербург в царствование Екатерины Великой. Самый умышленный город (Джордж Манро, 2016)

Перед вами книга по истории Петербурга на одном из самых важных этапов его развития – во времена Екатерины II. Государыня безмерно любила свою столицу. Тот незабываемый облик города, который мы знаем и любим, начал формироваться именно во времена ее правления: гранитные набережные, бастионы Петропавловской крепости, Медный всадник, решетка Летнего сада, здания в стиле классицизма, который пришел сюда как раз благодаря Екатерине, ценившей изящество, строгость, воздушность этих бело-желтых сооружений. Ведь они так великолепно вписались в простор городского пространства этого, как писал Федор Достоевский, «самого умышленного города»… Американский профессор из Ричмонда Джордж Манро, влюбившийся в Петербург с первого взгляда и посвятивший его изучению годы, открывает в этой книге то, что не было видно за великолепными фасадами дворцов. Он изучает ту повседневность, обыденность, без которой не может быть полноценной жизнь города. Подробно, с вниманием и интересом автор пишет о том, как преображалась столица, как она снабжалась, как было устроено ее управление, торговля, промышленность, чем занимались ее жители 250 лет назад.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Петербург в царствование Екатерины Великой. Самый умышленный город (Джордж Манро, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

«…И обитать в нем всякому любезно»: население и общество

За время царствования Екатерины II население Санкт-Петербурга значительно выросло. Его постоянный численный рост сопровождался далеко идущими изменениями во взаимоотношениях внутри общества. Российское государство уже давно пыталось разделить население на несколько утвержденных законом категорий (сословий), чтобы удовлетворять свои фискальные потребности и получать повинности в форме службы, а также держать общество под контролем. Вершиной этого процесса стало, по выражению Петра Великого, «произведение подданного всероссийского народа»[90]. Но если зафиксированные в праве сословия отражали структуру общества, которое являлось по преимуществу сельским, то для городской среды Санкт-Петербурга они оказались неподходящими и неприемлемыми. В сельской местности перераспределение богатств происходило медленно, а иерархия социальных связей развивалась ещё медленнее. В то же время в городе доходы от коммерции и производства постоянно перераспределялись, что создавало давление на принятое общественное устройство, хотя на деле и не меняло его. Разумеется, эти процессы не воздействовали в равной степени на всех горожан. Так, торговцы и ремесленники, прибывая в город, быстрее втягивались в его жизнь, чем крестьяне, многие из которых проводили в столице лишь по полгода и потому сохраняли гораздо более прочные связи с родной деревней. Внушительное население иностранного происхождения тоже поддерживало связи с родиной, и многие возвращались туда, прожив годы в Петербурге. Но откуда и зачем все они ни являлись бы в новую столицу России, эти переселенцы к концу правления Екатерины сделали Санкт-Петербург шестым или седьмым по численности жителей городом Европы. Возможно, жить здесь было не так уж «любезно» всякому, как утверждал Василий Тредиаковский в своих стихах 1752 г., приведённых нами в названии этой главы, но всё равно люди ехали в Петербург[91].

Игра чисел

Оценить величину населения Санкт-Петербурга в тот или иной момент крайне трудно – получается страшный разброс цифр. Многие историки согласны с подсчётами, дающими цифру около 120 тыс. человек в начале царствования Екатерины и почти 220 тыс. в его конце[92]. Весьма примечательно, что данные эти были опубликованы ещё в 1830-е гг. Министерством внутренних дел и с тех пор никем не оспаривались. Но их точность можно поставить под сомнение по нескольким причинам. Судя по всему, эти подсчёты основаны на полицейских рапортах, которые составлялись весьма формально. Полиции вменялось в обязанность регулярно представлять данные о численности городских жителей на предмет предупреждения чрезвычайных ситуаций, например в случае нехватки продовольствия: властям требовалось знать, сколько продуктов им следует держать в запасе на складах. Но не нужно слишком долго вчитываться в эти документы, чтобы убедиться в том, что каждый еженедельный полицейский рапорт списан с предыдущего. Ведь всякий раз пересчитывать жителей заново было слишком обременительно и долго. Со временем цифры, сообщаемые полицией, и реальная численность населения резко разошлись. Полицейская статистика не успевала за истинным ростом населения. Её данные сильно отличаются от показаний других – чрезвычайных – докладов о состоянии населения, которые составляли полицейские чиновники по различным поводам. Более того, еженедельные полицейские рапорты охватывали лишь территорию в пределах административных границ города, хотя населённые районы всё расширялись и давно уже вышли за официальные городские пределы. К тому же в то время, когда проводились эти границы, в них не включили несколько населённых окраинных районов, в том числе кварталы Охты и Галерной гавани, жители которых явно принадлежали к числу горожан – во всяком случае, в экономическом отношении. Таким образом, столичная территория «Большого Санкт-Петербурга» фактически охватывала и население, живущее вне официальных административных границ города[93].

Более чем вероятно, что цифра 120 тыс. слишком велика для 1762 г., а цифра 220 тыс. слишком мала для 1796 г. Исследование Н.А. Варламовой показало, что, по данным приходских книг, в которые вносили сведения о православных прихожанах, являвшихся к исповеди и причастию, в начале 1770-х гг. численность их не превышала 70 тыс. человек[94]. В 1730-е гг. Святейший синод ввёл единую форму отчетности – исповедальные ведомости, в которых надлежало учитывать каждого человека, независимо от пола и возраста, от младенцев до стариков. Их сводили в категории, начиная с духовенства, военных, затем шли казённые работные люди и т. д., по всему спектру населения. Учитывался каждый, кто проживал в каком-нибудь жилище – в частном ли доме, в казенном здании, в казарме, в бараке для работных, в больнице, в богадельне, в монастыре, в воспитательном учреждении, даже в доме у иноверца. Имена людей, приходивших на исповедь в чужом приходе, полагалось пересылать в их приходскую церковь по месту жительства для включения в ведомость. Хотя сведения из тридцати восьми приходов Петербурга за 1762 г., вероятно, неполны (согласно им, здесь насчитывалось всего лишь 52 298 православных), едва ли истинная численность населения могла быть в два с половиной раза больше (таблица 2.1). Из-за Семилетней войны количество войск в городе в 1762 г., несомненно, было немного меньше, чем в 1750 г., и снова упало в 1772 г., когда часть гарнизона отправили на юг воевать с турками и в Польшу, чтобы осуществлять её первый раздел.


Таблица 2.1

Православные, являвшиеся к исповеди в Санкт-Петербурге[95]



Независимо от того, как церковь считала своих прихожан, для наших целей следует включить в оценку численности также временное население Петербурга, хотя эти люди и проводили почти по полгода вне города. Они существенно увеличивали собой численность рабочей силы в столице в те шесть – восемь месяцев, что жили в Санкт-Петербурге. Временные жители обитали то в столице, то в своих провинциальных городах и в деревнях, главным образом потому, что зимой в Петербурге для них было мало работы и именно в это время жизнь здесь дорожала. Кроме того, присутствие работников периодически требовалось и в деревне, так что им выгоднее было ежегодно переселяться в город и обратно, чем содержать здесь постоянное жилье[96].

Солдат, размещённых в городе, иногда включали в оценки населения, а иногда нет. При Екатерине Петербург служил постоянным местом дислокации гвардейских полков – Преображенского, Семеновского, Измайловского, Конного. Почти весь их личный состав жил в полковых казармах. Сверх того, части регулярной армии постоянно переводили из гарнизона в гарнизон, поэтому в Петербурге всегда находились какие-нибудь подразделения кавалерии, несколько полков пехоты, артиллерия, инженерные войска, казаки, матросы, морская пехота. Большую часть екатерининского царствования солдаты регулярной армии стояли не в казармах, а на частных квартирах, и нередко с ними жили венчанные (или невенчанные) жёны с детьми. Только эти войска в начале царствования насчитывали 25 тыс. человек, а к концу его составляли свыше 40 тыс.[97]. Так как количество войск было довольно устойчивым, а члены солдатских семей нередко участвовали в экономической жизни города, их тоже следует включать в общую численность населения, если стремиться к полноте картины.

Прибавив данные об этих группах населения к цифрам, представленным полицией, мы получим на начало екатерининского царствования численность жителей столичного региона, равную по меньшей мере 100 тысячам. К концу же его, когда площадь города немного выросла, население увеличилось примерно на 150 тыс. человек и достигло около 250 тыс. Фактический прирост мог быть ещё больше. В докладах за 1786 г. генерал-полицмейстер Рылеев при помощи подсчетов и оценок определил, что в январе, когда цифра была минимальной, она составляла 247 572 человека, с конца июня и в течение всего лета достигала 300 тыс., а к концу года снизилась до 255 696[98]. С другой стороны, И.Г. Георги в своем объёмистом опубликованном описании города, оперируя цифрами за 1784–1792 гг., предоставленными ему полицией, а также данными четвертой ревизии, т. е. подушной переписи податного населения, и сведениями статистиков из Академии наук, пришёл к общему результату от 200 тыс. до без малого 228 тыс. человек. К тому же в это число, по его словам, не были включены «ещё большая часть придворного штата, бывающие здесь пехотные и конные полки и пр.»[99]. На фоне данных Рылеева и Георги можно считать вполне правдоподобной оценку населения города к концу екатерининского царствования в четверть миллиона человек.

Само собой разумеется, что любой из этих показателей численности населения столицы, как и в целом по России того периода, должен использоваться с осторожностью. Точность их весьма сомнительна, так что их можно считать лишь ориентировочными. Главная польза этих цифр состоит в том, что они демонстрируют текучесть городского населения. Из-за оживлённого притока и оттока жителей было почти нереально установить надежно точную численность на какой-то отрезок времени, хотя бы на протяжении года. При этом каждую из вышеприведенных цифр кто-нибудь считал верной для Петербурга конца XVIII в. И даже если по меркам сегодняшней статистики они не могут быть признаны точными, они всё же демонстрируют общую ситуацию и пропорциональное соотношение между группами населения. Других цифр у нас нет, и сколь бы неполную картину они ни создавали, это всё же лучше, чем ничего.

Все наборы цифровых данных, полученные в XVIII в., говорят о том, что темпы прироста населения Петербурга были неравномерными. Например, период 1770–1775 гг. показывает убыль примерно в двести человек, что, вероятно, можно приписать суровым мерам, введённым в 1771–1772 гг. для защиты столицы от чумы, а также увеличению рекрутского набора и переброске войск на войну с Турцией. В первое пятилетие 1780-х гг., напротив, население возросло на восемнадцать тысяч (т. е. на 10 %) – это к тому времени был самый сильный скачок численности при Екатерине (см. таблицу 2.2)[100].


Таблица 2.2

Рождаемость, смертность и естественная динамика численности населения на 1000 человек



На графике 2.1[101] показаны данные о рождаемости в Санкт-Петербурге за 1764–1790 гг. по сведениям, собиравшимся губернаторами[102].

Невозможно с уверенностью оценить, насколько они точны, но хотя бы некоторая степень надежности подтверждается сводным коэффициентом соотношения мальчиков и девочек за весь период (105,1: 100), так как этот показатель отвечает естественной пропорции. Поскольку для ведомости, по-видимому, собирались данные о рождении младенцев обоего пола, то ежегодные цифры можно сопоставлять с известной долей уверенности. Особенно примечательно в этих цифрах то, что число рождений на тысячу населения, оставаясь сравнительно устойчивым, было примерно на четверть ниже, чем традиционная рождаемость в сельской местности (она составляла 40 на 1000). Это явление легко объясняется стойкой диспропорцией мужчин и женщин в Санкт-Петербурге, так как в город мигрировало меньше женщин, чем мужчин. В ситуации, когда население увеличивалось в основном за счет мужчин, едва ли можно было ожидать роста рождаемости на тысячу человек. Для того чтобы узнать, не сокращался ли коэффициент плодовитости, следовало бы разделить население по полу, но сохранившиеся данные, к сожалению, этого не позволяют.

То, что в население города вливалось всё больше мужчин, выявляется при анализе городской статистики смертности (график 2.2), которая свидетельствует о значительно большем численном перевесе мужчин, чем цифры рождаемости.


График 2.1. Рождаемость в Санкт-Петербурге (1764–1790 гг.).


График 2.2. Смертность в Санкт-Петербурге (1764–1790 гг.).


Сравнивая данные о рождаемости и смертности, мы ясно видим, что в целом естественный прирост населения был незначительным и далеко не достаточным для того, чтобы объяснить, почему население при Екатерине выросло со ста тысяч до четверти миллиона и даже больше. В течение 19-ти из 27 лет её царствования в городе рождалось больше людей, чем умирало. Из тех восьми лет, когда смертность превышала рождаемость, два года были отмечены нехваткой хлеба или просто чрезвычайно высокими ценами на него (1766 и 1786 гг.), а ещё шесть лет выпало на войны (1770–1772 и 1788–1790 гг.). Крайне резкий рост мужской смертности в конце 1780-х гг., несомненно, вызван тем, что солдат, раненных или заболевших в военных походах против шведов, недалеко от Петербурга, доставляли в город, где они и умирали. Если не принимать в расчет годы, когда велась война, превышение рождаемости над смертностью в среднем составляет 977 человек в год. С учетом же военных лет получается, что в Петербурге рождалось в год примерно на 367 человек больше, чем умирало. Из-за преобладания мужчин в столице было гораздо меньше рождений на душу населения, чем в любом другом большом европейском городе. Похоже, что здесь также был ниже процент детской и младенческой смертности[103]. С учётом всего этого громадный прирост населения Санкт-Петербурга нельзя в первую очередь приписывать естественному увеличению.

Этот прирост был большей частью вызван миграцией в город из русской деревни, в основном – бессемейных мужчин в поисках работы. Многие приходили по своей воле или по распоряжению властей в юном возрасте наниматься в подмастерья. По этой причине большую часть подростков 16–17 лет составляли юноши: их было 60 %, а на долю девушек приходилось 40 %. Среди взрослых диспропорция была ещё заметнее, в чём отражалось также присутствие в городе многочисленного военного гарнизона[104]. Дисбаланс усилился к концу столетия. Если в 1750 г. соотношение мужчин и женщин составляло примерно 14: 10, то к середине 1780-х гг. оно поднялось до 20: 10 и продолжало расти[105]. Преобладание мужчин в статистике Петербурга подтверждается и сведениями об уровне смертности. Ежегодно здесь умирало по крайней мере на две трети больше мужчин, чем женщин, а в середине 1780-х гг. мужская смертность более чем вдвое превышала женскую. Статистика других русских городов не показывает столь подавляющего большинства мужчин. Только столица принимала огромный поток работников, приходивших без семьи[106]. Такая модель, сформировавшись при Екатерине, оставалась характерной для Петербурга и в течение следующего столетия, обеспечивая потребности города в рабочей силе для строительства и промышленности.

Перевес рождаемости над смертностью, пусть и небольшой, поражает, так как он противоречит опыту большинства других европейских городов начала Нового времени. Вообще обычно города показывали явное превышение смертей над рождениями, что заставляло большинство наблюдателей заключать, что города являются менее здоровым местом для жизни, чем сельская местность. Против этой точки зрения выступил А. Шарлин, предположив, что миграция в города приводила к росту уровня смертности, потому что большинство переселенцев не привозило с собой семьи, а значит, не участвовало в повышении уровня рождаемости в городах[107]. Однако в Петербурге, судя по всему, несмотря на такой приток населения, какого не испытывал в то время ни один европейский город, всё равно было больше рождений, чем смертей. Это соотношение сохранялось, несмотря на данные за 1790-е и начало 1800-х гг., показывающие, что в Петербурге было меньше жителей старше 60 лет, чем в любом другом городе Европейской части России. Современники приписывали это нездоровому петербургскому климату[108]. Но тот факт, что низкий уровень рождаемости в столице всё-таки превышал уровень смертности, предполагает и другие возможные объяснения. Может быть, те, кто переселялся в город в репродуктивный период своей жизни, в старости покидали его, возвращаясь умирать к себе в деревню или домой в Европу? Судя по субъективным наблюдениям, такая вероятность существует. Вероятно также, что город был ещё так молод и процессы миграции начались так недавно, что просто не успел состариться слой первых переселенцев. Так как на работу в город стремились молодые люди, то резкого роста естественной смертности среди мигрантов следовало ожидать не раньше, чем через несколько десятилетий после начала массовой миграции.


Таблица 2.3

Население Санкт-Петербурга в 1801 г. (по сословиям)



Крестьяне – простые работники – составляли самую большую группу переселенцев, но и другие категории населения были представлены в Петербурге, как ясно показывает проведенная советским историком А.Г. Рашиным сравнительная оценка численности разных сословий в 1801 г. (таблица 2.3). Согласно его оценке, свыше трех восьмых жителей города были крестьянами, так как большинство дворовых людей принадлежало к этой категории[109]. В Петербурге жило вдвое больше дворовых, чем дворян. Почти пятая часть населения служила в армии и на флоте. В большинстве этих аспектов столица отличалась от других русских городов.

Социальный состав населения

На протяжении XVIII в. российское государство пыталось распределить своих подданных по взаимоисключающим категориям, основанным на форме их службы государству. Разумеется, и до петровских реформ начала века большая часть населения уже относилась к той или иной обширной группе. Верхушку общества составляли дворяне, обязанные лично служить государству, как правило, в форме несения военной службы. Внизу помещались крестьяне, разбитые на различные подгруппы в зависимости от того, кому принадлежал их труд – прежде всего государству (государственные крестьяне), помещикам (крепостные крестьяне) или церкви (церковные крестьяне). Немногочисленные горожане (гости, гостиная сотня, посадские люди), составлявшие около 3 % населения, были обязаны время от времени выполнять как денежные, так и отработочные повинности. Служители церкви несли перед государством повинность духовного окормления всего народа и к тому же платили налоги. Петровские реформы упростили эту систему, повысив унификацию повинностей всех категорий населения (в том числе путем введения подушной подати с большинства из них); одновременно была сделана попытка распределить по конкретным нишам все группы, до тех пор избегавшие включения в сословия и обложения повинностями. Вся эта система была внедрена ради того, чтобы упорядочить поступления в казну.

Устанавливая официальный статус для каждой группы общества, государство оставляло открытыми лазейки, позволявшие перебраться из одной категории в другую. Но в целом задача состояла в том, чтобы создать систему, не подверженную изменениям, и извлекать максимальные доходы для казны из фиксированного устройства общества. Социальное «состояние» медленно эволюционировало в сословие – это понятие историки, изучающие XIX в., обычно используют, анализируя общество[110]. Однако в XVIII в. группы общества были более аморфными, так как ещё шел процесс их формирования и устанавливались параметры их отличий друг от друга. В правовых дефинициях наблюдалось больше чёткости, чем в реальной действительности. Каждой категории полагались особые права и привилегии, только ей присущие обязанности перед государством и собственное место в социальной иерархии. Людей, которых невозможно было отнести ни к одной из основных групп, помещали в общую категорию разночинцев[111]. Но эта зафиксированная в праве система социальной дифференциации предназначалась для статичного общества, в котором каждая категория в целом придерживалась своей постоянной роли; однако на деле в России такой ситуации никогда не существовало ни в городе, ни в деревне.

Ещё меньше, чем для относительно стабильной сельской местности, такая система годилась для растущего Санкт-Петербурга. Официальная категория, к которой принадлежал человек, не всегда совпадала с тем способом, которым он зарабатывал на жизнь. Например, к купцам и ремесленникам официально принадлежали только те, кто был приписан к купеческим гильдиям или ремесленным цехам. Люди, занятые этими профессиями, но по каким-либо причинам не приписанные к соответствующим корпорациям, не считались купцами и ремесленниками. Хотя назвать точные цифры невозможно, но, судя по всему, немало людей, занимавшихся в Петербурге торговлей и ремеслами, так никуда и не приписывалось[112].

Далее, для такой сельской категории, как «крестьянин», в городе места не было. Поэтому крестьянам, жившим в Петербурге, для того чтобы стать городскими жителями, необходимо было приписываться к официально признанным категориям городского населения. Если они этого не делали, то и горожанами не считались. Приобретая же статус городских жителей, крестьяне попадали в другие группы. Те, кто не приписывался к цехам и гильдиям, оказывались в числе посадских людей. После 1785 г., если они имели собственные дома, то попадали в разряд «настоящих городовых обывателей». Дворовые же ни в какие разряды горожан не попадали, даже в низшую категорию посадских людей.

Кроме того, эта система классификации не учитывала новые виды деятельности. По крайней мере одна группа, приобретавшая всё большую важность, а именно чиновная бюрократия, включала в себя выходцев из разных сословий – дворянства, купечества, духовенства и т. д. Чиновничество, официально не признанное как сословие, начинало тем не менее складываться в особую группу городского населения с собственными ценностями, интересами и мотивами поведения[113].

Итак, в XVIII в. система социальной дифференциации в столице определялась официальной сословной принадлежностью, а не экономической деятельностью. Но поскольку эта система сословий фактически не отражала все виды занятий петербуржцев, то в настоящем исследовании большее значение придается их экономической и социальной функциям, чем классификации по сословиям. Таким образом, мы будем рассматривать городское население не столько исходя из сословной системы XVIII в., сколько ориентируясь на классификацию жителей по социальным и экономическим ролям, которые они играли в городской жизни. В Петербург людей приводила не сословная принадлежность, полученная от рождения, а род занятий, поэтому их место в жизни города лучше всего объясняется их экономической функцией. Необходимость заново определять социальные категории, отражающие реальность Петербурга, ясно показывает, что жизненная энергия, динамика развития города была чрезвычайно высока. Власть не успевала осмысливать идущий процесс урбанизации и тем более контролировать и направлять его посредством планирования. В новой системе классификации некоторые группы в целом остаются прежними, но другие выходят за рамки ряда категорий XVIII в. Шесть групп, которые мы выделяем и рассматриваем ниже, – это городская аристократия, гражданские государственные служащие, торговцы, ремесленники (включая и не приписанных к цехам), военные, работники (в том числе подёнщики и прислуга). Численность духовенства была так мала, что его рассмотрение носит лишь дополнительный характер. Эти подразделения ни в коем случае не представляли собой социальные классы и явственно отличались друг от друга образом повседневной жизни. Место каждой группы в социальной системе и роль в экономической жизни можно определить в общих чертах следующим образом.

Группа, названная здесь городской аристократией, может быть также описана как богатейшее титулованное и нетитулованное дворянство, к которому можно добавить и крупнейших купцов. Эта группа образовывала не только официально признанную верхушку общественной структуры, но и стояла на вершине экономической иерархии. Она пользовалась более широкими законными правами и привилегиями, чем любая другая группа. В самом деле, привилегированный социальный статус дворянства проистекал из его глубокого и прочного правового превосходства над остальными категориями горожан, дарованного государством. Городская аристократия владела половиной каменных домов в городе, расположенных главным образом вблизи от центра, на лучших участках, выходящих на реки и каналы. У многих имелись ещё и загородные дома за окраинами города или по берегам Финского залива.

Городская аристократия тяготела к более роскошному образу жизни, чем любая другая группа. Богатейшие её представители, высокородные вельможи, стремились превзойти друг друга богатством и окружали себя множеством слуг. Известнейшие и богатейшие аристократы выставляли напоказ, сверх обычного штата домашней прислуги, толпы ливрейных слуг на особых ролях – конюхов, кучеров, егерей, буфетчиков. Кирилл Григорьевич Разумовский держал в городе свыше двухсот слуг, а о Шереметевых говорили, что у них целых триста[114]. Никакая другая категория населения не могла подражать им в такой нарочитой пышности. Именно этих людей чаще всего приглашали на придворные приемы, маскарады, балы, и это в их дома сама Екатерина нередко заглядывала на обед, скоротать вечер за картами или на какое-нибудь другое светское собрание[115].

Имена каких семейств ассоциируются с этой группой? Во-первых, те дома, что были глубоко вовлечены в придворную жизнь. Это были хозяева дворцов. К их числу принадлежали не только обладатели высших государственных должностей, но и придворные чины, а также члены их обширных семейных кланов. В работе Д. Рэнсела, посвящённой политике придворных «партий» в екатерининской России, названы многие из них. В первую очередь это имена Бестужевых, Долгоруких и Долгоруковых, Куракиных, Орловых, Паниных, Потемкиных, Шереметевых, Шуваловых, Трубецких и Воронцовых, но были и другие, не занимающие видного места в исследовании Рэнсела – Белосельские, Бецкие, Демидовы, Нарышкины, Юсуповы. Высокопоставленные военные нередко имели в Петербурге дома, в которых жили их многочисленные родственники в те долгие периоды, когда сами они отсутствовали. Например, М.И. Кутузов, будущий победитель Наполеона, в конце 1760-х гг. унаследовал от отца дом на берегу Невы и продолжал содержать его, несмотря на свои длительные отлучки из города[116]. В числе привилегированного купечества значились русские имена Болин, Чулков, Северин, Шемякин, фамилии голландцев Бахерахта и Бетлингка, британские дома Кейли, Гарднер, Гомм, Шэрп, Сазерленд, Своллоу и Томсон, армяне Маничар и Лазарев.


М.И. Кутузов


Эта городская аристократия лучше всех разбиралась в последних модах из Западной Европы и больше всех была им привержена. Время от времени элегантные дамы появлялись в торговом порту, чтобы поскорее узнать, что нового в парижской моде. В городе процветали портные и парикмахеры – изготовители париков, обыкновенно иностранцы. Богачи держали собственных цирюльников и платили им внушительное жалованье. Вполне естественно, что люди, не столь привыкшие следовать капризам госпожи моды, находили в подобном поведении своих сограждан немало поводов для насмешек. Вот один пример: издатели журнала «И то и се» в одном номере писали, что люди высшего общества все делают «по моду» (т. е. по моде, à la mode). Они одеваются «по моду», ходят «по моду», говорят и думают «по моду» – даже бранятся «по моду». В конце статьи раскрывались пути культурного влияния: там говорилось, что Петербург внимательно следит за новинками из Парижа, Москва подражает Петербургу, а провинция изо всех сил старается не отстать от Москвы[117]. Конечно, только у высшей группы общества были и средства, и желание столь рабски следовать европейской моде.

Городская аристократия включала в себя многих, но, разумеется, не всех дворян, живших в Санкт-Петербурге. Никоим образом все они не могли – даже если бы хотели – вести подобный образ жизни. Многие дворяне не располагали средствами, которые позволяли бы им жить праздно. Если уж на то пошло, беднейшие дворяне часто шли служить мелкими государственными чиновниками и с трудом сводили концы с концами. Материалы долговых расписок говорят о том, что большую часть должников составляли военные и гражданские служащие низших рангов с дворянскими титулами[118]. Но, несмотря на это, процент дворян, которые могли считаться бедными, был в столице явно гораздо ниже, чем в сельской местности, так как Санкт-Петербург всё-таки привлекал главным образом тех, кто стремился добыть себе богатство, общественное положение и власть.

Городские аристократы являлись прежде всего потребителями, а не производителями. Своей тягой к роскошной мебели, одежде, экзотическим лакомствам они давали средства к существованию множеству ремесленников и торговцев. Деньги, которыми они расплачивались за эти товары, поступали в основном из сельских имений за пределами Санкт-Петербургской губернии. Конечно, многие дворяне также получали крупные доходы прямо в городе – некоторые пускались в торговлю, сбывая оптовым торговцам продукцию своих имений, или содержали промышленные предприятия, как граф Ягужинский, владелец фабрики шелковых чулок (до тех пор, пока долги, вызванные бурной жизнью графа, не заставили кредиторов лишить его права выкупа фабрики), или князь Потёмкин, имевший стекольный завод и несколько кирпичных производств, или князь Несвицкий, глава компании, строившей торговые корабли. Но, богатые или бедные, все дворяне из числа столичной аристократии всегда могли претендовать на высший правовой и социальный статус, соразмерный их происхождению или заслугам.

Вторую четко выделяющуюся группу населения Санкт-Петербурга составляли государственные служащие. Этот разряд, разумеется, включал в себя высших администраторов, управляющих, словом – людей, принимавших решения, но в гораздо большем количестве в него входили мелкие чиновники, копиисты, секретари и другие бюрократы, которые составляют любой государственный аппарат. В то время ещё не существовало представления об этой группе как об отдельной категории городских жителей. Если в 30-е гг. XIX в. Николай Гоголь уже высмеивал их в своих сатирических произведениях, то в XVIII в. их присутствие едва намечалось в статистике, обозначаемое такими словами как «чиновник» или, реже, «разночинец» – эти термины относились к государственным служащим недворянского происхождения[119]. Из дворянства тоже происходили многие служащие бюрократии, и даже должностные лица, стоявшие на низших ступенях служебной лестницы, нередко бывали дворянами по рождению. В этот период, с ростом числа государственных служащих, занятость в системе гражданского управления всё больше приобретала признаки профессиональной карьеры[120]. В начале царствования Екатерины в Петербурге насчитывалось меньше 10 тыс. гражданских служащих, а к концу столетия в столице трудилось уже около 35 тыс. государственных чиновников. В итоге доля петербуржцев, занятых на государственной службе, выросла с 7 % почти до 14 % – заметная бюрократизация городского населения. К 1796 г. чиновники составляли третью по численности группу населения после крестьян и военных и быстро догоняли последних[121].

Чиновники в большинстве своём селились поблизости от тех учреждений, в которых работали. Так как ядро администрации – здание Двенадцати коллегий – помещалось на Васильевском острове, то многие мелкие чиновники предпочитали жить в этой части города. Также немало их обитало на Петербургской стороне. Из-за того что чиновники низкого ранга на своё скудное жалованье не могли себе позволить покупать землю и дома, множество их нанимало жильё, от удобных квартир до жалких комнатушек. Случалось, что чиновники работали и жили по одному и тому же адресу, т. е., спали на чердаке или в подвале своего учреждения[122].

После издания в 1785 г. Жалованной грамоты городам чиновничество занимало в городе странное положение (см. главу 3, с. 146 и след.). Дело в том, что в Грамоте их совершенно не приняли в расчет при определении групп, призванных составлять городское сообщество и участвовать в городском управлении. Это было важное упущение, так как, судя по предварительным исследованиям, гражданская бюрократия к концу екатерининского правления уже являлась, в сущности, самовоспроизводящейся группой[123]. Её социальное происхождение было различным. Одна треть происходила из дворянских семейств, ещё одна треть – из служилых недворян, как гражданских, так и военных. Оставшуюся треть составляли выходцы из купечества, ремесленники, иностранцы, мещане, крестьяне. Подавляющее большинство не имело иных источников дохода, кроме казённого жалованья, а это значит, что лишь немногие из них могли быть приписаны к гильдиям, цехам или к посаду. Мало кто из чиновников владел недвижимостью, а значит, мог быть внесен в число «настоящих городовых обывателей», т. е. в первую категорию согласно Жалованной грамоте. Фактически этот документ не предусматривал включения казенных служащих в число законно зарегистрированных городских жителей. Несмотря на то что они составляли шестую часть населения Петербурга, они не могли участвовать в делах города, если не были приписаны к какой-то из официальных категорий, а это выпадало на долю лишь немногих из чиновников. Очевидно, что большинство оставалось никуда не приписанным, т. е. фактически они жили в городе, но не считались членами городского сообщества.

Подобно гражданским служащим, люди, занятые закупкой и продажей различных товаров, занимали важное место в жизни города. В коммерции участвовало больше жителей, чем показывает статистика XVIII в., – главным образом потому, что термин «купец» прилагался только к тем, кто был приписан к одной из трех купеческих гильдий. Только члены гильдий пользовались законными купеческими правами и привилегиями, но несколько тысяч незарегистрированных торговцев из мещан (эти люди не имели необходимого для принадлежности к гильдии капитала в 500 руб. до 1775 г., а после этой даты – в 1000 руб.) вместе с семьями сильно увеличивали разряд купечества. Разумной оценкой числа людей, которые жили за счёт доходов от коммерции, кажется цифра в 6–8 тыс. человек на начало рассматриваемого периода. За последующие тридцать лет эта цифра выросла больше чем в два раза и достигла 17 тыс. к концу правления Екатерины[124]. Всё больше и больше купцов из мелких российских городов переселялось в Петербург. В 1781 г., когда был отмечен пик этой миграции, триста купцов переписались из своих городов в столицу[125]. Ещё немало купцов каждый год проживало в столице столько времени, сколько уходило на распродажу всего привезённого товара.

Доходы людей, занятых в коммерции, колебались в широких пределах. На одном конце шкалы находились те видные горожане, занимавшиеся торговлей, которые официально считались самыми привилегированными после дворян и имели состояния, доходившие до 100 тыс. руб. На другом конце стояли уличные разносчики, обычно только что прибывшие из деревни, которым ещё не на что было арендовать лавку, а тем более вступить в гильдию. Они ходили по улицам и торговали тем товаром, что носили с собой на лотке – доске, к углам которой привязывали шнур или веревку, перекинутую через шею, или в корзинках, бочках, коробах. Основное же большинство торговцев оказывалось между этими двумя полюсами: их доходы превышали прожиточный минимум, однако риск остаться без средств всё же существовал. Богатые купцы достигали уровня жизни, сравнимого с дворянским (которому они подражали), особенно после того как в законодательных актах 1775 и 1785 гг. был уточнён и разъяснён правовой статус купечества. Время от времени их приглашали на придворные праздники, куда довольно часто допускали по билетам – надежный способ отсеять тех, кому недоставало средств, чтобы войти в избранный круг. Самые богатые купцы имели дома в респектабельных центральных районах города и участвовали в городском управлении. В числе наиболее зажиточных были купцы из Англии, населявшие одну из самых восхитительных столичных улиц вдоль левого берега Невы, вниз по течению от последнего моста. Она уже была известна в обиходе как Английская набережная, и авторы описаний Петербурга считали, что она не уступала великолепием ни одной улице в мире.

Купцы со средним достатком селились во всех частях города, но больше всего их насчитывалось в районе, с 1770 г. именовавшемся Третьей Адмиралтейской частью, а также в Московской части и на Васильевском острове. Постоянно обитавшие в Петербурге выходцы из Западной Европы находили, что купцы такого уровня могут жить здесь с гораздо большим шиком, чем во многих других городах. Можно было нанять сколько угодно слуг за совсем низкое жалованье, что позволяло множеству купеческих семейств содержать штат прислуги в десяток – полтора человек[126]. Впрочем, благополучие было преходяще, и купцы, чаще остальных категорий населения жившие не по средствам, частенько разорялись[127].

Для того чтобы приписаться к купечеству, требовался сравнительно крупный капитал – 500 руб., поэтому многие люди, занятые коммерцией, торговали нелегально, без регистрации. К их числу принадлежали не только те, у кого просто не было минимального капитала, но и члены других сословий, уклонявшиеся от своих сословных обязанностей. Если они вообще были куда-то приписаны, то к мещанам или к посадским, а права этих категорий в делах торговли были определены менее ясно и хуже защищены, чем права приписанных к купечеству. Крестьяне, жившие за городом, но постоянно торговавшие в городе своей продукцией, не могли претендовать на регистрацию ни в одном из разрядов горожан. Как правило, ни мещане, ни посадские, ни крестьяне не арендовали лавки. Однако под их торговлю отводились пустые площадки на рынках и базарах с условием, что никаких постоянных или временных построек там не будет[128]. Другие торговцы нанимали угловые помещения в подвальных этажах больших домов, где и жили, и торговали.

Как и внутри купечества, внутри ремесленного сословия наблюдалась большая разница в уровне доходов. Несмотря на то что никто из ремесленников не был так богат, как высший слой купечества, квалифицированные мастера, в основном иностранцы, могли заработать свыше тысячи рублей за год. Тем не менее к концу екатерининского царствования лишь единицы из ремесленников владели собственностью в центральных частях города, хотя довольно многие, разумеется, жили там на съёмных квартирах. Большинство же обитало в удалённых районах, где жилище нередко служило им и местом работы[129].

Доля городского населения, связанного с военной службой, в екатерининское время оставалась постоянной, на уровне примерно пятой части от общей численности[130]. Как отмечалось выше в этой главе, громадный военный гарнизон существенно увеличивал перевес мужского населения в городе. Отборные гвардейские части, состоявшие из молодых дворян, занимали отдельные слободы по Фонтанке. Несколько площадей, в первую очередь Царицын луг, который позднее назвали Марсовым полем, были отведены для летних парадов и строевых учений четырех гвардейских полков. Эти полки участвовали в торжественных парадах в честь приезда членов иностранных царствующих домов, в праздничных церемониях по случаю отбытия и возвращения императорского двора после длительного отсутствия в столице. Служба в гвардии помогала многим провинциальным дворянам войти в ускоренный темп петербургской жизни. Некоторые, привлеченные её удовольствиями, оставались в столице после выхода в отставку и либо занимали посты в гражданской бюрократии, либо просто пользовались множеством городских возможностей, не доступных в провинции.

Регулярные части армии и флота под командованием офицеров-дворян составляло в основном крестьянство. Со времен Петра Великого эти войска размещались не в казармах, а стояли на постое в домах гражданского населения. Горожане стонали под бременем постойной повинности и издавна пытались от неё избавиться. Принимая во внимание их непрерывные жалобы, генерал-полицмейстер Н.А. Корф в начале 1763 г. представил план, призванный облегчить эту ношу[131]. В результате домовладельцы постепенно получили возможность вместо постоя платить дополнительные налоги. В свою очередь, эти денежные поступления направлялись на строительство больших казарм, которые и сейчас стоят в центральных районах города.

Подобно молодым дворянам из гвардейских полков, рекруты, набиравшиеся в армию и на флот, попав на военную службу, впервые после деревни сталкивались с городской жизнью. Но для них город был не столь притягателен; почти все они были без средств, одиноки, вдали от дома, и, наверное, им надоедала гарнизонная жизнь. Неудивительно поэтому, что солдаты, матросы, морские пехотинцы часто попадали в полицию за драки, пьянство, воровство или убийства[132]. Семьи женатых солдат могли жить вместе с ними, но только не в военное время. Им было очень трудно найти жильё, потому что солдатам полагалось селиться поблизости от полковой штаб-квартиры, а съёмные квартиры в центре города были им не по карману. Поэтому солдатские жены и даже дети нередко пополняли семейный бюджет, торгуя вразнос молоком, зеленью и проч. Солдаток в народе часто приравнивали к проституткам, и, конечно, случалось, что нужда доводила их и до этого[133].

Хотя жизнь в городе была дорогая, многие военные, отслужив свой срок, оставались в Петербурге. Некоторые из первых благотворительных начинаний в городе предназначались для помощи этим солдатам, солдатским вдовам и сиротам. Иначе им предстояло перебиваться не лучше, чем только что прибывшим в столицу деревенским жителям, ведь большинство отставных солдат не владели никакими профессиями, пригодными в мирной жизни[134]. Правда, их охотно брали в сторожа и привратники, но жалованье никогда не превышало 30 руб. в год.

Крестьяне, в том числе дворовые и прислуга, составляли крупнейшую социальную группу в Санкт-Петербурге – свыше 35 % от общей численности населения. И в каждом уголке города можно было видеть, что они едва сводят концы с концами. В благополучных районах они работали прислугой у богатых домовладельцев, а селились в подвалах, на чердаках, во всяких пристройках. Но большинство держалось в отдалённых кварталах, в особенности в нищих убогих слободках, росших к югу от Фонтанки. Жизнь людей, только что явившихся из деревни, часто была совершенно безысходной, и им приходилось браться за любую работу, сколько бы за неё ни платили. Те крестьяне, которые дольше прожили в городе и уже успели здесь осмотреться, а также те, кто владел ремеслом или приводил с собой в город лошадей, находили места получше. Они работали портовыми грузчиками, домашней прислугой, строительными рабочими на постоянной основе, извозчиками и др. Как только новоприбывшие находили работу, их жизнь делалась легче, хотя фактически немногие из них становились впоследствии зажиточными людьми[135]. При этом помещичьи крестьяне, богатые или бедные, продолжали платить оброк своим помещикам, в имения в глубине страны, государственные крестьяне посылали деньги в казну, и все они платили ещё и подушную подать. Эти повинности оставались в силе даже тогда, когда крестьяне получали официальный статус горожан, приписавшись к купеческой гильдии или к ремесленному цеху. Существуют рассказы (правда, не подтвержденные источниками) о богачах, которые нажили состояния в сотни тысяч на морских перевозках, но продолжали ежегодно платить феодальные повинности своим хозяевам-помещикам.

Выше шла речь о крепостных, которые переселялись законно, имея необходимые документы. А как же те, кто являлся в город нелегально? Так поступало множество крепостных, несмотря на угрозу сурового наказания, такого как возвращение к хозяину, заключение под стражу или каторжные работы в городе. Невзирая на неоднократные призывы полиции (часто оглашавшиеся через Канцелярию от строений) задерживать таких людей, молчание источников по этому поводу свидетельствует о том, что большинство крестьян, приходивших в столицу без паспорта, избегало разоблачения и ареста. Многие даже находили работу на казённых стройках. Другие кормились, нарушая закон, воровством или контрабандой[136]. И те из крестьян, кого манило неодолимое притяжение города, и те, кто бежал от жалкой деревенской участи, стекались в Петербург тысячами.

Дворяне, чиновники, купцы, ремесленники, солдаты или крестьяне – все жители Петербурга, конечно, оставались под властью российских законов и обычаев. Правовая и социальная система, царившая во всей стране, действовала и в городе, где под воздействием той роли, которую играли его жители в экономике, сформировался собственный набор социальных категорий. Особенно часто в двойственном положении с точки зрения правового статуса оказывались крестьяне. Возникшие противоречия не были устранены ни при Екатерине, ни десятилетия спустя. Даже простой вопрос о том, кто и в какой степени может быть допущен к избранию в городское самоуправление, нелегко было решить в обществе, где сама сущность городской жизни так резко противоречила правовой и социальной структуре, неотъемлемо присущей огромной аграрной стране[137].

Кроме того, сословная иерархия, установленная государством, крепко сидела в сознании петербуржцев, не переставая влиять на их привычки и стремления. Не приходится удивляться тому, что в обществе, где высокое социальное положение приносило не меньшие выгоды, чем богатство, а ценилось больше него, купцы старались любым путём добиться возведения в дворянство[138]. В атмосфере старого режима было в известном смысле предпочтительнее повысить свой социальный статус, чем разбогатеть. Повышение статуса влекло за собой соответственное расширение прав и привилегий. В России в целом, если не в самом Петербурге, богатство лишь в ничтожной мере могло заменить собою чин.

Динамика населения

Санкт-Петербург привлекал и иностранцев, и жителей российских городов и сельских местностей. В столице были представлены почти все основные народы Европы. Здесь можно было встретить и выходцев из Азии – турок, персов, татар, узбеков, кавказцев, даже несколько китайцев. Немногочисленных африканцев, особенно ценившихся в России за экзотическую внешность, использовали как слуг. Все вместе они придавали Петербургу интернациональный колорит, по впечатлению Шторха – такой же, как в любом большом городе на свете[139].

Пестрота общества вызывает вопросы о социальной интеграции петербуржцев в эмоциональном и психологическом смысле. В любой момент рассматриваемого периода большинство населения города состояло из людей, не родившихся в столице, а приехавших туда на каком-то этапе своей жизни. Трудно ли им было оставить позади прошлую жизнь и превратиться в петербуржцев? Хорошо ли вновь прибывшие, выходцы из разного окружения, приживались в городе? В какой степени они сами считали себя петербуржцами?

Размышляя над этими вопросами, нельзя забывать, что Санкт-Петербург принадлежал XVIII столетию. В нём нельзя было усмотреть никаких признаков «послойной» городской жизни, сложившейся после транспортной революции XIX в. Социологическое понятие сегментации городской жизни проистекает из того обстоятельства, что многие обитатели современных городов занимаются различной повседневной деятельностью – едят и спят, работают, играют, молятся и т. д. – в составе совершенно разных групп и зачастую в разных географических районах. Поэтому те люди, с которыми современный горожанин связан в одной сфере деятельности, часто знают его или её только в этой единственной роли и никогда не разделяют с ним другие грани его жизни и даже о них не подозревают. Но в Петербурге XVIII в. было не так, потому что здесь мало кто имел широкие связи в разных районах города. Переезжая с одной квартиры на другую, они обычно оставались в пределах всё той же городской части. Буквально все отраженные в документах сведения о ремесленниках и неквалифицированных рабочих говорят об этом. Далее, жильё старались найти как можно ближе к месту работы. В каждой городской части имелось достаточно магазинов, лавок и рынков, чтобы удовлетворять повседневные потребности населения, так что отправляться в другие места было незачем. Поэтому жизнь в основном сосредоточивалась в рамках кварталов. К тому же бесчисленные протоки невской дельты и несколько городских каналов способствовали обособлению городских районов друг от друга. Многих петербуржцев, редко покидавших свою часть города, поразили бы его истинные размеры.

Может показаться, что такая слободская модель существования ближе к традиционному деревенскому укладу, чем к жизни в современном городе, но на самом деле петербургское общество сильно отличалось от традиционного. Может быть, Москва и была большой деревней, но никак не Санкт-Петербург. Во-первых, это был новый город, и по форме, и по сути своей непривычный русским людям. Связи и отношения в деревне складывались за целую жизнь, и каждый деревенский житель и жительница знали свою роль и положение в обществе. Но для того, чтобы найти собственную нишу в городе, требовалось время. Здесь было больше людей, причём самого разного происхождения; требовалось время и на психологическое приспособление. Город предлагал больше вариантов устроить себе жильё, чем деревня, где количество домов оставалось более или менее постоянным и где редко переселялись из одного дома в другой. Читая объявления в приложении к «Санкт-Петербургским ведомостям» – газете, издававшейся Академией наук, поражаешься тому, – как часто состоятельные обитатели столицы меняли адреса. По крайней мере часть из тех, кто жил на съёмных квартирах, переезжала каждые полгода. Дома часто переходили из рук в руки. Время от времени в газетах появлялись частные объявления популярных в свете людей, в которых те извещали друзей и знакомых о последней перемене адреса[140]. Подобная мобильность не была характерна для деревенской жизни. Впрочем, с другой стороны, едва ли переселение из деревни в город оказывало немедленное воздействие на отношения между членами разных сословий. Ремесленники продолжали общаться в основном с ремесленниками, купцы – с купцами, крестьяне – с крестьянами и т. д. В этом смысле огромное большинство жителей, никогда не сомневавшихся в своём положении в обществе, не видело большой разницы между городом и сельской местностью.

Вновь прибывавшие, особенно иностранцы, во многом придерживались своего прежнего образа жизни. Нерусские были изолированы из-за языка и обычаев. Некоторые национальные группы легко сохраняли свою обособленность благодаря тому, что их представителей было в городе довольно много. Один французский священник в 1792 г. сказал Джону Паркинсону, что в Петербурге тысяча французов и пятнадцать тысяч англичан[141]. Иностранные уроженцы, жившие в городе, не стремились смешиваться с русскими. По прибытии – а то и ещё до отъезда с родины – они завязывали контакты с земляками в Петербурге, довольно часто нанимали у них жильё и бывало даже, что разделяли с ними их комнаты[142]. Петербургские немцы, англичане, шведы, финны и армяне имели собственные церкви, которые обычно и служили центрами жизни национальных общин. У немцев с 1770-х гг. была собственная газета – Sanktpeterburgisches Journal. Её издатели редко печатали сообщения о российских новостях, предпочитая заполнять газетные страницы рассказами о событиях в разных германских княжествах и известиями о немцах. Лишь изредка в газете появлялись заметки, посвящённые изменениям в российских законах, регулирующих коммерцию. Одно время у немцев был даже собственный театр, принадлежавший Карлу Книперу, где ставились пьесы также на английском, французском и итальянском языках. В начале 1770-х гг. был в Петербурге и английский театр, перестроенный из конюшни при доме Ф.Г. Вульфа, где представляли в основном пьесы современных авторов, но также и Шекспира[143]. Буквально ни один из английских купцов не засвидетельствовал своего умения хоть сколько-нибудь говорить по-русски, даже те, кто родился и вырос в Петербурге. Вместо этого они рассчитывали на способность русских «выше крестьянского состояния» изъясняться по-немецки или по-французски[144]. С 1770 г. в Петербурге местом встреч для англичан, а также для русских англофилов служил Английский клуб[145]. Начиная с 1785 г. городские власти разрешили ввести в цехах, где преобладали иностранцы, деление не только по профессиям, но и на русские и иностранные объединения внутри одной профессии[146]. Не вполне чувствуя себя дома в Петербурге, большинство иностранцев надеялось быстро сколотить в русской столице состояние и возвратиться на родину. Никому из них и в голову не приходило поступать иначе. И тем не менее некоторые иностранцы отказывались от своего гражданства, становились российскими подданными и даже принимали крещение в православной церкви и русифицировали свои имена.

Русские переселенцы, не встречавшие в столице ни языкового, ни культурного барьера, сталкивались с иными проблемами, приспосабливаясь к жизни в Петербурге. Полное погружение в городскую среду было особенно трудным для временных обитателей столицы. Шторх хорошо описал их положение: «Большую часть низшего класса людей едва ли можно причислить к жителям столицы из-за их непрерывного притока и оттока. Всё лето многие тысячи их работают плотниками, каменщиками, мостильщиками, малярами и т. п., которые возвращаются домой с приходом зимы и чьи ряды пополняют новые тысячи, зарабатывающие на хлеб извозом, заготовкой льда и т. д. Многие из них, таким образом, не имеют постоянного местопребывания в городе и никакого имущества, кроме инструментов своего ремесла. Они живут в основном на окраинах города или в окрестных деревнях, где вступают в артели, или компании, составленные из разного количества людей, и оплачивают расходы на жильё из общего котла. Многие из них, подрядившись возвести здание или выполнить другую работу как каменщики, плотники и т. п., никогда не покидают места работы, но спят на открытом воздухе между кучами всякого хлама, чтобы с утра раньше всех приступить к делу. Множество их живет всё лето напролёт на баржах и деревянных плотах, которые они сами пригоняют в Санкт-Петербург»[147].

Эти кочевые обычаи, установившиеся в екатерининское время и известные в исторической литературе как отходничество, подрывали прежнюю оседлую сельскую жизнь и способствовали переходу людей от круглогодичного пребывания в имении или в деревне к окончательному выбору Петербурга своим домом. И хотя бывало, что переселение насовсем оказывалось невозможным, психологическая готовность оторваться от прошлого, созревшая в этот период, привела к ещё более мощному росту города в начале XIX в. Модель частичного разрыва с деревней и неполной ассимиляции в городе ещё долго просуществовала среди русских крестьян в индустриальный период[148].

Российское общество XVIII в. очень чутко воспринимало различия в чинах, статусе, месте людей в социуме. И нигде эта чуткость не была заметнее, чем в новой столице, потому что именно там обнаруживались самые крайние ступени общественной иерархии. В тот век нельзя было не ощущать социальные различия острейшим образом. Они выражались даже в одежде. Буквально каждого человека, изображённого в то время на городских видах, подготовленный зритель сможет сразу же отнести к тому или иному слою общества.


С.Я. Яковлев


При этом общественное положение не было застывшим намертво, имелись возможности переместиться из одного сословия в другое. Так, Н.И. Павленко описал старания некоторых ведущих представителей купечества стать дворянами[149]. По мере того как Петербург расширялся и крестьяне становились городскими жителями, многие из них находили способы повысить свой статус и перейти в другое сословие. И в самом деле, несколько известнейших петербуржцев того времени начинали безродными бедняками, не имея никаких чинов, и сделались чрезвычайно богатыми и уважаемыми людьми. Лучше всего отражено в источниках возвышение Саввы Яковлева из уличных разносчиков в лавочники, а там и в откупщики и фабриканты[150]. Но такой путь к успеху был открыт немногим, подъёму от столь низкого положения до такого высокого достоинства сопутствовала необыкновенная удача, и всё же Шторх привел пример Яковлева, чтобы показать, что иногда честолюбивые и удачливые люди могли добиться в Петербурге богатства и чинов.

Несмотря на то что данные о количестве крестьян, приписанных к городским сословиям, являются неполными, график 2.3 показывает, что число крестьян, приписанных к ремесленным цехам, а особенно к купеческим гильдиям, постоянно возрастало[151].

Становясь горожанами, крестьяне гораздо чаще вступали в купеческое сообщество, чем в ремесленное, потому что требования к кандидатам тут были куда ниже. Независимо от того, занимался ли человек на самом деле коммерцией или нет, если он мог объявить, что располагает положенным капиталом, то имел возможность приписаться к соответствующей гильдии. Ремесленные же цехи испытывали навыки претендентов и по необходимости гораздо ревнивее оберегали доступ в число своих собратьев. Естественно, огромное большинство горожан никогда и не помышляло о том, как бы перебраться из одного сословия в другое, хотя, судя по приведённым сведениям, меньшинство, всё-таки искавшее пути вверх по социальной лестнице, могло отыскать лазейки к повышению статуса.


График 2.3. Крестьяне, приписанные к купеческим гильдиям и ремесленным цехам в Санкт-Петербурге


Однако социальная и правовая мобильность порождала в обществе известную напряжённость. В социуме, так остро воспринимавшем всё связанное со статусом, как Россия XVIII в., движение наверх из низов встречало сопротивление представителей высших слоев, чьё положение, на их взгляд, обесценивалось или оказывалось под угрозой со стороны выскочек. В связи с этим сразу приходят на ум трения между купечеством и дворянством. Злополучная попытка Екатерины вывести «средний род людей» – городской средний класс – задумывалась, по крайней мере отчасти, ради предотвращения конфликтов между этими двумя группами путём создания для горожан новой и почётной ячейки в структуре общества. Придворные балы и маскарады для дворян часто сопровождались подобными же развлечениями для купечества и других прилично одетых людей, хотя два сословия никогда не смешивались и веселились в разных помещениях дворца. Жалованная грамота городам помогла повысить уважение к купеческим гильдиям. Место в обществе, личный статус осознавались настолько остро, что внутри самого купечества существовала жесткая градация привилегий, особенно ярко выраженная в правилах относительно числа лошадей, которое дозволялось запрягать в экипажи членов каждой гильдии для поездок по городу.

Но сословная гордость была не единственной причиной социальной напряжённости в Петербурге. Другой причиной трений служили экономические противоречия по поводу прав на торговлю между местными купцами и пришлыми крестьянами. Аналогичная ситуация порождала жалобы зарегистрированных ремесленников и купцов на городских жителей, не приписанных к торговле и ремеслам, но ими занимающихся. Законы, оберегавшие права купцов в первом случае и законно зарегистрированных подданных во втором, расширялись и дополнялись, но исполнение указов так никогда и не могло подавить нелегальную экономическую деятельность[152]. Проблема сидела глубоко и сохранялась до тех пор, пока государство пыталось закрепить те или иные виды экономической деятельности за особыми социальными группами.

Третий источник социального напряжения был связан с отношениями между крестьянами, составлявшими группу неквалифицированных подённых рабочих («чёрные рабочие»), и их нанимателями. Известен по крайней мере один случай, когда цехи строительных рабочих обратились к властям с жалобой на плохие условия труда и их попытка возымела некоторый успех[153]. Но неприкрытая эксплуатация чернорабочих, очевидно, к концу столетия уже представляла собой потенциальный источник преступности и бунта, хотя никаких вспышек неповиновения на деле и не происходило.

Качество жизни

Гигиена

В тот век, когда не многие европейские города могли похвастаться особой чистотой, санитарный уровень в Петербурге тоже был невысок. Этому способствовали многие обстоятельства: лошади загрязняли улицы навозом, порядочной канализации не было, а потому для стока нечистот использовались реки и каналы, воды которых загрязнялись из разных источников, непрерывно дымили трубы[154].

Но главной причиной плохих гигиенических условий была крайняя скученность населения. Хотя дома в центре города стояли не слишком тесно, они были забиты людьми до отказа и ещё сверх того. Строительство не успевало за ростом населения, отчего в уже готовых постройках возникала перенаселенность. К концу екатерининского царствования для бедных районов стали характерны меблированные комнаты – в каждом из таких помещений теснилось по десять, а то и по двадцать человек[155]. Современник так описывал жилищные условия рабочих: «Эти люди находят жильё даже в лучших частях города; оно пользуется таким спросом, что часто подвалы уже полны жителей, когда рабочие все ещё заняты постройкой первого и второго этажей дома. Здесь многочисленные семьи живут, теснясь в единственной комнате; и нередко население всего здания равняется числу жителей его подвала. Низкое расположение, тесное пространство, малая высота комнаты, испарения от сырых стен несомненно должны вызывать большие потери среди толп, обитающих в этих подземельях… Но если случайно бывает по-другому, то всё же и тогда там страшно недостает той чистоты, без которой даже самые пышные апартаменты являются нездоровыми»[156].

В таких условиях быстро распространялись инфекционные болезни. К счастью, город избежал угрозы чумы, опустошавшей Москву в 1771 г. Туберкулез – другая инфекционная болезнь, пусть и не вызывавшая такого же страха, как чума, наряду с желудочными расстройствами неясного происхождения, был, пожалуй, причиной большинства смертей в городе[157]. Эти желудочные расстройства не были такими тяжелыми и заразными, как холера или тиф, да и нет никаких данных об эпидемии подобных болезней в рассматриваемый период. Они поразили Санкт-Петербург позже, в XIX в. Сейчас невозможно точно установить, что это были за желудочные расстройства с точки зрения современной науки, как ни соблазнительно было бы приписать их симптомы лямблиозу. Таким же образом, апоплексия, часто упоминаемая как причина внезапной смерти, могла означать и инсульт, и сердечный приступ, и какое-то другое внутреннее повреждение. Эпидемии оспы время от времени поражали Петербург до 1760-х гг. и грозили ему и впоследствии, несмотря на широко рекламируемые кампании оспопрививания горожан. Не существовало никакого надежного барьера и от вспышек гриппа, который тяжко обрушился на город в конце 1780-х гг.

Как бы это ни влияло на здоровье горожан, но способы, которыми в Петербурге избавлялись от отходов жизнедеятельности человека, показывают, что о нормах гигиены здесь заботились мало. Один из немногих наблюдателей, касающихся этой темы, Джон Паркинсон, отмечал, что при входе в дом вице-канцлера графа Остермана он был «почти отравлен вонью из нужника». Паркинсон фактически ни разу не видел стульчака – такого, какие вошли в моду в Англии, – ни в одном русском доме Петербурга, даже в Зимнем дворце. Зловоние остермановского «нужника», о котором Паркинсон писал в дневнике всякий раз, как посещал вице-канцлера, по его предположению, исходило из какой-то обычной ёмкости. Зимой, «так как всё замерзает, это неудобство незаметно; но весной, особенно когда начинает таять, эта неприятность невыносима»[158]. В низших слоях населения санитарные условия были, вероятно, ещё хуже. Наверно, следовало благодарить лишь холодные зимы за то, что не случалось серьезных эпидемий или вирусных инфекций.

При столь низких гигиенических нормах в целом неудивительно, что и в конце столетия местные жители все ещё считали «прозрачной и безвредной» невскую воду, которую использовали как питьевую, особенно процедив её дома. Зато вода из каналов была «мутная, илистая, нездоровая и неприятная на вкус» из-за отбросов, которые выкидывали в каналы из близлежащих домов[159]. Хуже всего была Мойка. Тем не менее люди продолжали пить из неё воду, правда, с предосторожностями – прокипятив и добавив уксуса, чтобы отбить запах.

Медицинская помощь

В рассматриваемый период был достигнут значительный прогресс в обеспечении больных и немощных лечебными учреждениями, которое началось в 1763 г. с созданием Медицинской коллегии по указу императрицы. В то время сфера медицинского обслуживания ещё переживала своё детство, однако в Санкт-Петербурге при Екатерине было основано множество различных медицинских заведений и общественное здравоохранение распространилось довольно широко. Но до 1770 г. только военный и морской госпитали на Выборгской стороне были нормально оснащены для того, чтобы лечить пациентов хотя бы от простейших хворей. Основанный ещё при Петре Сухопутный госпиталь имел тысячу коек и штат почти в 80 человек профессиональных медиков. К концу екатерининского царствования в нём нашлось и место для нескольких докторов, служивших на сверхштатных должностях. Известные как «вольные» доктора, они стремились добиться полной профессиональной аттестации[160]. Военно-морской госпиталь был несколько меньше и примыкал к Сухопутному. Оба госпиталя лечили только людей в форме и бывали особенно загружены работой в военное время. Генрих Шторх записал, что за период войны 1788–1789 гг. в Морском госпитале лечилось от 7900 до 8800 пациентов[161]. По утверждению Георги, за 1790 г. через него прошло свыше 11 тысяч больных[162]. Ни один из госпиталей не был «городским» в строгом смысле слова, но, так как военное население Петербурга исчислялось десятками тысяч, они действительно обслуживали внушительную часть людей, живших в столице.

В 1770 г. для населения в целом прибавилось два лечебных учреждения. Во-первых, на тот случай, если в Петербурге возникнет угроза чумы, был открыт карантинный дом. (Чума вспыхнула в русской армии в Молдавии в 1768 г., а к 1770 г. дошла до Москвы.) Этот карантинный дом действовал только два года, пока сохранялась опасность чумы.

Постоянный же карантинный дом с центром оспопрививания был организован уже в 1783 г. Его деятельность состояла в бесплатном прививании детей от оспы весной и осенью за счёт императорского двора. Дети оставались под наблюдением центра на две недели, пока не заживало место прививки. За первые десять лет работы через эту процедуру прошло всего лишь около 1600 детей, примерно 55 % из них составляли мальчики. Официальная статистика зафиксировала за этот период только четыре смерти[163]. Поскольку количество привитых детей явно составляло лишь малую часть всех детей в Петербурге, можно подозревать, что только самые зажиточные семьи, особенно семьи выходцев из Европы, прибегали к этой услуге.

Других детей обслуживали Приют для подкидышей и Сиротский дом, которые тоже открылись в 1770 г., в основном благодаря покровительству Ивана Ивановича Бецкого. Несмотря на добрые намерения его попечителей, приюту удавалось спасать мало жизней. С 1770 по 1798 г. свыше 80 % младенцев и детей, попавших туда, умирало (большей частью в младенчестве)[164].

В 1779 г. открылась первая публичная больница на 60 коек. Она находилась на содержании казны и предназначалась прежде всего для тех людей, которые не имели средств, чтобы платить за лечение. К больнице примыкало отделение для душевнобольных. Обе эти лечебницы, расположенные в южной части города, на Фонтанке, были перегружены с самого начала. Быстрое расширение больницы стало возможно с сооружением в середине 1780-х гг. внушительного двухэтажного каменного здания на 300 коек. Впрочем, замечание современников о том, что можно бы втиснуть в него и 400, показывает, что эта больница удовлетворяла пока лишь самые первоначальные потребности города. В 1790 г. прибавилось ещё 260 мест, пригодных к использованию только в тёплое время года, – в неотапливаемых деревянных бараках, построенных Медицинской коллегией во дворе больницы. Для своего времени больница была современной и хорошо управлялась. Ею руководил старший хирург города, доктор Нилус. Кроме него в штат больницы входило ещё пять хирургов и вдобавок специалист, лечивший несчастных пациентов электричеством – экспериментальный метод для того времени, от которого, к счастью для пациентов, с тех пор давно отказались. В 1791 г. больницу оборудовали водопроводом с горячей и холодной водой. Воду накачивали в поставленные наверху резервуары и оттуда направляли по трубам по всему зданию. По своим гигиеническим и лечебным показателям больница вполне выдерживала сравнение с медицинскими учреждениями других европейских городов. Всех поступающих пациентов мыли, брили и переодевали в больничную одежду. Мужчины и женщины содержались строго раздельно. Нуждающихся больных лечили бесплатно (те из них, кто был в состоянии, в возмещение работали в больнице по хозяйству), а ремесленники и чиновники платили по 4 руб. в месяц[165]. В конце екатерининской эпохи Генрих Шторх утверждал, что казна ежегодно расходовала свыше 15 тыс. руб. на содержание городской больницы. Официальная статистика, фиксировавшая, сколько пациентов было принято, выписано, умерло, показывает, что уровень смертности на протяжении 1780-х гг. медленно снижался и достиг минимума в 14 % в 1792 г.[166]. Палата для душевнобольных, пристроенная позади больницы, представляла собой, наверное, первую попытку в России госпитализировать пациентов с психическими болезнями. Тех из них, кто впадал в буйство, связывали кожаными ремнями, а не цепями, а днём всех выпускали свободно бродить по территории, на которой имелся сад для отдыха. Палата вмещала одновременно 44 человека[167]. То, что их клали в больницу, а не просто помещали в сумасшедший дом, характеризует весь эксперимент как особенно просвещённый.

Кроме городской больницы было ещё несколько лечебных центров специального назначения. В 1783 г. открыли больницу для венерических больных. Там было всего 60 коек, половина мужских и половина женских. Из-за того что сифилис и гонорея считались в обществе позорными болезнями, здесь хранили имена пациентов в строжайшем секрете и вообще было принято лечиться инкогнито. Известная в народе как Калинкин дом, потому что она располагалась в дальнем конце Фонтанки, у Калинкина моста, эта больница, кажется, была гораздо меньше, чем следовало бы, судя по потребности[168].

К концу столетия при Медико-хирургической школе был открыт небольшой клинический госпиталь, в котором могли стажироваться 80 студентов-хирургов. Они практиковались в своём искусстве на неимущих пациентах, свыше сотни которых ежегодно проходило через госпитальные двери. Примерно тогда же лютеране Петербурга учредили благотворительную медицинскую службу для бедных. В совместной программе участвовало около двадцати врачей, оказывавших бесплатные врачебные услуги. Похоже, что они лечили лучше, чем в городской больнице, так как у них умирало меньше 10 % больных[169]. Наконец, нехватка обученных акушерок (отмеченная в городском Наказе 1767 г.) частично восполнилась открытием двух родильных приютов. Один находился при Медико-хирургической школе, а другой – при Воспитательном доме. В последнем учреждении хранили строжайшую конфиденциальность в отношении женщин, приходивших рожать; это значит, что родильный приют, по-видимому, помогал скрывать незаконные рождения в высшем свете. Если младенцев, рождённых в этом заведении, не забирали матери, то их отдавали в сиротский приют Воспитательного дома[170].

Медицинская коллегия надзирала за городскими аптеками и содержала Аптекарский огород. К концу правления Екатерины в Петербурге существовали две главные казённые аптеки и пять их отделений поменьше, а также неизвестное число частных аптек, каждую из которых несколько раз в год инспектировал профессиональный «штад-физик»[171].

Несмотря на многие недостатки, эти медицинские учреждения и службы представляли собой первые попытки организации государственного здравоохранения, в ходе которых город брал на себя определенную ответственность за своих наименее благополучных обитателей. Финансируемые как сбором средств по подписке, так и налоговыми поступлениями, эти больницы оказывали медицинские услуги и богатым, и бедным горожанам.

Культурная жизнь и развлечения

Рост города сопровождался не только развитием здравоохранения. Он вызвал к жизни множество новых способов провести свободное время, особенно для избранного меньшинства, тяготевшего к новым формам культурного досуга, присущим России в той же мере, сколь и Европе. Театральная жизнь процветала ещё в конце царствования Елизаветы Петровны, когда всё более и более искушенные зрители смотрели и слушали комедии, драмы, комические оперы, балеты[172]. На протяжении екатерининской эпохи популярность театра непрерывно росла, как и склонность его завсегдатаев сплетничать и болтать во время представления, а то и выкрикивать из передних рядов оскорбления в адрес актёров и авторов. Но даже с учётом этих, не таких уж безобидных, нарушений порядка, к концу века, по сообщениям осведомленных иностранцев, петербургские зрители выслушивали актеров, проявляя не меньше вежливости и вкуса, чем английские театралы[173].

Характер постановок также изменился за этот период. Если поначалу в театрах представляли в основном переводные сочинения силами иностранных артистов, то постепенно их репертуар становился всё более русским, по мере того как произведения иностранных авторов дополняли пьесы А.П. Сумарокова, Д.И. Фонвизина и самой Екатерины, а место итальянцев, французов и немцев занимали русские актёры, такие как Пётр Плавильщиков или Михаил Щепкин.

С самого начала царствования Екатерина финансировала постановку спектаклей в своих дворцах для развлечения светской и экономической элиты, продолжая традицию, заложенную Елизаветой. С 1760-х гг. в Зимнем дворце действовали придворный театр и опера, опередив на два десятилетия сооружение Эрмитажного театра. Рост популярности театральных зрелищ был отмечен постройкой громадного Большого каменного театра, который открылся в 1783 г. и вмещал свыше тысячи зрителей. Новым доказательством растущих возможностей и интереса к театральным постановкам стал в 1776–1777 гг. переход Деревянного театра, где с 1757 г. выступала опера-буфф под руководством композитора Локателли, в руки богатого ревельского купца Карла Книпера, намеренного ставить пьесы и оперы на немецком языке. В 1783 г. этот театр перешёл под управление императорского двора. Помимо этих публичных театров в домах многих петербургских вельмож ставились спектакли для частного развлечения[174].

Другую форму развлечения культурных петербуржцев представляли собой клубы и светские собрания. Пример подавали масонские ложи, которые сначала следовали английским и шотландским образцам, а впоследствии приняли германскую и шведскую модель. Они привлекали не только членов иностранного происхождения, но и многих русских людей, так что Н.И. Новиков был лишь самым знаменитым из русских масонов[175]. Масоны, по идее, стремились к поиску истины и глубинного смысла нравственного долга, но эти занятия неизбежно приобретали черты приятного времяпрепровождения. С основанием в 1770 г. Английского клуба начали возникать и другие клубы. В Английском клубе, несмотря на его название, состояло больше русских членов, чем англичан[176]. Некоторые объединения такого рода просто придавали определённую форму обычным светским контактам, другие объединялись ради какой-нибудь специальной задачи или цели.

Клубы и масонские ложи охватывали лишь малую долю горожан – дворянство, богатых купцов (особенно иностранных), лиц свободных профессий. Ведь подобные затеи выходили за рамки кругозора большей части петербуржцев. Само по себе понятие «досуга» было им чуждо. Для большинства людей групповые празднества и торжества оставались в Петербурге такими же, как там, откуда они пришли в столицу. Православный церковный календарь предусматривал двенадцать главных праздников и дни святых местного значения. Некоторые из этих праздников сопровождались крестными ходами, как, например, бывало каждое лето 15 августа, на Успение Пресвятой Богородицы, когда массовая процессия следовала от церкви Казанской Божьей Матери до Александро-Невского монастыря.

Помимо крестных ходов простые люди любили прохаживаться и прогуливаться – действия, определяемые русскими словами «шествие» и «гуляние». Эти мероприятия были регулярными, их участники прогуливались в общеизвестных местах, чтобы и на людей посмотреть, и себя показать, а по дороге предавались всяким увеселениям – катались на каруселях и качелях, забавлялись другими легкими физическими упражнениями, покупали и продавали мелкие сезонные товары. Примерами таких праздников служат Масленица и первомайское гуляние, когда петербуржцы отправлялись на шествия и гуляния из центра в Екатерингофский парк; то же самое происходило и в разгар лета, на Ивана Купалу[177]. Традиционным русским праздником был семик, т. е. седьмой четверг после Пасхи, иначе говоря – четверг перед Троицыным днем, или Пятидесятницей. По традиции люди в этот день собирались на берегах ручьев и прудов, плели венки, пели хором, плясали. Главным центром этого праздника в Петербурге была церковь Иоанна Крестителя в Московской части, где собирались купцы и мещане, чтобы отпраздновать семик, как в деревне. Сообщали, что сама Екатерина в хорошую погоду отправлялась туда посмотреть на народный праздник[178]. Многие религиозные и народные праздники отмечались на средства казны или двора – так, например, строили ледяные горы на замерзшей Неве для масленичных гуляний, сооружали к пасхальной неделе качели на площадях и в садах, в том числе на Марсовом поле, нанимали бродячих комедиантов и актеров, чтобы веселить народ[179].

В Петербурге религиозные процессии уступали по важности светским шествиям и парадам. Светские процессии в центре города, естественно, имели целью внушить благоговейный трепет толпе, а также служили самовосхвалению и самопрославлению императорского двора и непосредственно связанных с ним персон[180]. В этом смысле показательно, что статс-секретари императрицы, оставившие официальные описания таких процессий, обычно отмечали также присутствие многочисленных зрителей, которые криками одобряли и само торжество, и двор, его устроивший. Такие события, как ежегодный спуск кораблей на воду на Адмиралтейских верфях, водосвятие на Неве, весенние и осенние торжественные шествия двора из Зимнего в Летний дворец и обратно, сопровождались звуками фанфар, оглушительными салютами из дюжин орудий Петропавловской и Адмиралтейской крепостей и, конечно, вечерними фейерверками и иллюминациями. Всё это не в последнюю очередь предназначалось для развлечения простого народа[181].

Изредка императорский двор устраивал и другие публичные зрелищные празднества в честь самого себя. В качестве примеров упомянем два самых знаменитых праздника, в одном из которых участвовала элита, а народ смотрел, а в другом, наоборот, народ участвовал, а высшее общество наблюдало. Первое празднество – карусели – происходило в июне – июле 1766 г., а средоточием его служил огромный деревянный амфитеатр, возведённый на Дворцовой площади. В этот период было назначено три дня, когда пышно разряженные процессии, двигаясь кружным путем по окрестным улицам, выходили к амфитеатру, где начинались различные состязания, возрождавшие былые исторические эпохи: рыцарские турниры, скачки на лошадях и т. п. Все участники этих состязаний, мужчины и женщины, принадлежали к верхушке общества. В числе сидящих в амфитеатре зрителей была и сама императрица. Простой народ заполнял улицы, усеивал крыши, высовывался из окон и с балконов, чтобы рассмотреть происходящее[182]. Прошло больше двадцати лет, и всё та же обширная площадь стала местом другого зрелища, устроенного в честь празднования мира со Швецией в 1792 г. Две круглые платформы были завалены, как из рога изобилия, всяческими яствами: хлебом, фруктами, овощами, мясом, и всё это увенчивалось четвертью бычьей туши. Внутри каждой платформы были проведены трубы, благодаря которым они превращались в фонтаны вина: один – красного, другой – белого. Под взглядами высокородных зрителей нетерпеливую толпу простонародья, по сигналу самой Екатерины, пустили к платформам, где люди купались в винных фонтанах и хватали что попадётся из выставленных даров, – раблезианская сцена, доставившая удовольствие как её участникам, так и наблюдателям[183].

Из более традиционных развлечений для широкой публики императрица, на радость народу, каждое воскресное утро устраивала медвежью травлю в Екатерингофском парке, к юго-западу от города[184]. Однако большую часть года народ сам себе устраивал не столь торжественные развлечения. Джон Паркинсон описывал, как 30 декабря 1792 г. видел на одном загородном поле кулачный бой, в котором с каждой стороны участвовало по пятьдесят человек[185]. Досуг и развлечения в пределах кварталов обычно сосредоточивались в кабаках, которых насчитывалось около двухсот. Большинство их завсегдатаев были простолюдинами. Питейные дома также часто служили местом свиданий, где продажные женщины ловили клиентов, где воры замышляли свои преступления и где драки часто кончались убийством. Несколько трактиров, служивших также и гостиницами, пользовались лучшей репутацией. Люди со средствами могли зайти туда, чтобы выпить и поговорить, а путешественники, не имевшие знакомых в городе, могли остановиться там. Кофейни, уже процветавшие в Лондоне, судя по всему, в Петербурге ещё не появились. В начале царствования Екатерины существовало всего несколько отелей хорошего уровня, зато к началу 1790-х гг. целый ряд известных гостиниц, таких как «Лондон», «Париж», «Рояль», «Гродно», «Вюртемберг» и многие другие, предоставляли приезжим безопасное и вполне удобное жилье – верный признак развития города[186]. Лучшей, по общему мнению, тогда считалась гостиница «Лондон».

Учебные заведения

При Екатерине власти прилагали больше усилий к тому, чтобы давать жителям города правильное образование, чем в прежние годы. Когда она взошла на престол, не существовало даже самой зачаточной государственной системы образования. Единственными учебными заведениями столицы были четыре военные академии, танцевальная школа, приходская школа при крупнейшей лютеранской церкви Санкт-Петербурга – Петеркирхе, и несколько частных школ-интернатов, именовавшихся пансионами. В согласии со своим стремлением к просветительству, Екатерина сделала для поощрения образования в России больше, чем любой другой российский монарх XVIII в., – она организовала школы, призванные давать всеобщее начальное образование, а также училища, где обучали ремеслам и специальным навыкам[187]. В частности, она учредила первые в России государственные женские учебные заведения, открыв два института для девочек в комплексе зданий, построенных для Смольного женского монастыря на берегу Невы, – один для дворянских дочерей, а другой для девочек недворянского происхождения.

В 1781 г. по инициативе государыни в столице было учреждено семь народных училищ, в которых давали двух- или четырехклассное начальное образование. Эти училища, послужившие прототипом для разработанной в 1786 г. системы всеобщего образования Янковича де Мириево, сначала приняли на обучение около пятисот учеников. В 1786 г. к ним прибавилась учительская семинария, чтобы готовить учителей для начальных школ, которые было задумано открыть в других городах. В том же году «Устав для народных училищ» распространил систему Янковича за пределы столицы, на губернские и некоторые уездные города.

Но, несмотря на добрые намерения государыни, лишь немногие родители в Петербурге посылали своих детей в новые народные училища. Ради того чтобы увеличить в них количество учащихся, в 1786 г. закрыли частные пансионы. В результате в училищах прибавилось 159 учеников. Невзирая на все меры поощрения к образованию, к концу екатерининского царствования всего 4 тыс. учеников (меньше четверти детей школьного возраста) посещало народные училища столицы, причём большинство их составляли, вероятно, дети купцов, мещан и солдат[188]. Хотя предполагалось, что эти училища будут привлекать все сословия и состояния, из дворян происходило меньше 20 % учеников. Немного выше был процент дворянок среди учащихся девочек[189]. Но из-за того, что общество в целом не поддерживало идею образования, большинство учеников, даже поступив в школу, не заканчивало полный курс обучения. Многие в то время считали, что хватит и начальных навыков письма и счёта, а всякая книжная ученость – лишь напрасная трата времени. Даже для того, чтобы получить должность в государственном учреждении, достаточно было нахвататься знаний по верхам. Впрочем, задуманная Екатериной реформа образования всё же лучше продвигалась в Петербурге, чем в других местах, ведь на столичные школы приходилась целая четверть всех учащихся государственных школ в России.

Частные школы, дополнявшие эту зачаточную систему начальных учебных заведений, предлагали другой способ получить образование детям иностранцев, живших в Петербурге. Самой обеспеченной из таких школ была уже упомянутая школа лютеранской общины при церкви Святого Петра на Невском проспекте, открытая в 1762 г. Размещенная в отдельном здании, построенном на земле, принадлежавшей церкви, школа работала на некоммерческой основе, а учителя получали жалованье. Учиться в ней приглашали детей всех вероисповеданий и обоего пола, хотя обучение, судя по всему, велось на немецком языке. Школа была недешевой, годовое обучение стоило от 100 до 200 руб. в зависимости от того, в какой класс ходил ребенок. При основании школы было заявлено о намерении сравняться с лучшими заграничными учебными заведениями и готовить мальчиков к университету и к карьере в гуманитарных науках, в коммерции и в различных профессиях[190].

Попытки в 1777 г. учредить частные начальные школы для русских детей получили было некоторую поддержку властей, однако провалились, когда их основатель Н.И. Новиков через два года переехал в Москву. Женщины, получившие школьное образование, появились в России с созданием уже упомянутых женских школ в Смольном Новодевичьем монастыре в 1764 г., одной для дворянок, а другой для простолюдинок[191]. Несмотря на высокие замыслы – и широковещательные заявления – Екатерины, эти заведения фактически представляли собой пансионы благородных девиц, вызывавшие постоянную критику за то, что не достигали своих целей, вопреки усиленной поддержке со стороны двора. Впрочем, по сравнению с другими государственными и частными школами Смольный институт выделялся как центр оживлённой интеллектуальной и умственной жизни.

Другие учебные заведения открывались для обучения конкретным навыкам и профессиям. К уже существовавшей танцевальной школе за годы правления Екатерины прибавились ещё пять специальных училищ, в том числе Водоходное училище для мореплавания купеческих судов, училище при Фарфоровом заводе, Горное училище, Медико-хирургическая школа и школа драматического искусства[192]. Все они были довольно скромными как по части преподавательского состава, так и по средствам, но тем не менее готовили все больше специалистов.

Высшее образование

То, что Екатерине не удалось внушить уважение к образованию широким массам, не охладило её стремления развивать науки и искусства. При ней и Академия наук, основанная в 1725 г., и Академия художеств, основанная в 1757 г., процветали как никогда прежде. Из Академии наук во все уголки империи отправлялись экспедиции для исследования флоры и фауны, а также для изучения туземных народов. Академики П.С. Паллас и С.Г. Гмелин особенно существенно обогатили знания об Азиатской части России своими обширными дневниками и зарисовками. Леонард Эйлер внес крупный вклад в изучение теоретической механики, оптики, астрономии, акустики и других отраслей физики. А.И. Лексель открыл орбиту планеты Уран. Как видно по этим фамилиям, значительную часть учёных составляли иностранцы, преимущественно немцы, особенно в начале правления Екатерины. Академия художеств, хотя она и не дала художников с мировым именем, под руководством Екатерины Романовны Дашковой воспитала первое в России поколение обученных по всем правилам скульпторов, художников и архитекторов. Императрица разместила обе академии в великолепных классических зданиях на берегу Невы (Академия художеств в 1788 г., а Академия наук в 1789 г.).

Академии дополнялись по крайней мере тремя учреждениями, занятыми накоплением и распространением знаний. В 1765 г. было основано первое научное общество в России – Императорское Вольное экономическое общество. Изначально предназначенное для внедрения научных приемов сельского хозяйства, оно вскоре охватило и другие экономические отрасли, такие как горное дело, обрабатывающая промышленность. «Труды» Вольного экономического общества начали выходить в 1766 г. Они содержали статьи практического и теоретического значения и за следующие полтора столетия достигли количества в 280 томов. Российская академия, занятая стандартизацией письменного и разговорного русского языка, была основана в 1783 г. княгиней Дашковой и другими лицами[193]. Хотя академия не достигла поставленной цели, всё же она приступила к составлению фундаментального академического «Словаря русского языка». В начале 1790-х гг. создавалась коллекция книг Императорской Публичной библиотеки. Идея возникла ещё в 1766 г., но открылась библиотека уже после смерти Екатерины, хотя и получила исходный импульс в её царствование[194]. То, что эти учреждения были созданы в Петербурге, имеет решающее значение: столичный город явно стал не только политическим, но и первостепенным культурным центром России.


Ф. Дюрфельт. Академия наук со стороны Невы. 1792 г.


Гравюра Т. Малтона по рис. Д. Хирна. Нева у Академии художеств. 1789 г.


Итак, все данные свидетельствуют о том, что Петербург становился чрезвычайно многообразным городом. Утверждение Т.П. Ефименко, что к концу екатерининского царствования столица превратилась в два отдельных города, богатый и бедный, является сильным упрощением[195]. В каком-то смысле здесь было столько разных городов, сколько сословий, потому что среди них не нашлось бы и двух, равных друг другу в правах, привилегиях, обязанностях. С другой стороны, однако, Петербург надо воспринимать не как искусственную комбинацию сословий, но как живой организм, представлявший собой нечто гораздо большее, чем просто сумма его составных частей. Кроме того, Петербург был городом из нескольких четко выделяющихся районов. По населению они отличались друг от друга тем, что в них жили люди разных слоев, а в географическом смысле районы города разделяли водные преграды, образующие их границы. Развивающееся городское сообщество, которое представлял собой Петербург, было новым для России. В нём впервые возникли виды деятельности и задачи, определяемые как специфически городские: организация учреждений культуры, мест развлечения и отдыха, попечительство об общественном благосостоянии. Рост города вызвал такой социальный приток, что потребовалось преобразование городских сословий в Жалованной грамоте городам 1785 г. и в других законодательных актах. Эта трансформация общества, как ни один другой показатель, свидетельствует о том, что в столице шёл мощный процесс урбанизации.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Петербург в царствование Екатерины Великой. Самый умышленный город (Джордж Манро, 2016) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я