Муза ночных кошмаров
Лэйни Тейлор, 2018

Одна секунда изменила все. Теперь Лазло и Сарай уже не те, кем были прежде. Он – бог, она – призрак. Минья, которой подвластны все души, держит под контролем ниточку призрачной жизни Сарай. Но дочь Скатиса готова в любой момент разрушить хрупкую связь, если Лазло ослушается ее приказов. Юноша оказался перед немыслимым выбором – жизнь возлюбленной или благополучие жителей Плача. Сможет ли мечтатель спасти темную душу, что погрязла в глубинах гнева и отчаяния? Или Минья уничтожит все, что ему дорого.

Оглавление

  • Часть I
Из серии: Young Adult. Бестселлеры

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Муза ночных кошмаров предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Laini Taylor

Muse of Nightmares

© 2018 by Laini Taylor

© Харченко А., перевод на русский язык, 2018

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

* * *

Часть I

Элилит (сущ.)

Татуировка вокруг пупка, которую наносят девочкам Плача, когда они становятся женщинами.

Архаичное; происходит от слова «элес» (личность) + «лилитай» (судьба) — означает время, когда женщина овладевает своей судьбой и определяет собственный жизненный путь.

1. Как драгоценности, как непокорство

Кора и Нова никогда не видели Мезартим, но многое о нем знали. А кто нет? Девушки знали об их коже: «голубая, как сапфиры», — говорила Нова, хотя сапфиров они тоже никогда не видели. «Голубая, как айсберги», — говорила Кора. Вот их они видели постоянно. Сестры знали, что «Мезартим» означает «слуги», но не в привычном понимании слова. Они служили имперскими солдатами и магами. Могли летать или дышать огнем, читать мысли или превращаться в тень и обратно. Приходили и уходили через бреши в небе. Умели исцелять, видоизменяться и испаряться. Обладали военными дарами, невероятной силой и предсказывали смерть. Не все одновременно конечно же, а что-то одно-единственное, но Мезартим не выбирал свой дар. Он был внутри них, как и во всех остальных, ожидая — словно уголек воздуха, — пока кому-нибудь не повезет стать благословленным, избранным.

Именно так избрали маму Новы и Коры шестнадцать лет назад, когда Мезартим в последний раз посещал Риеву.

Тогда сестры были совсем маленькими и не могли вспомнить слуг с лазурной кожей или их металлические воздушные корабли, как не могли вспомнить свою маму, поскольку слуги забрали ее и сделали одной из них, после чего она уже не возвращалась.

Раньше она писала им из Аки, имперского города, где, по ее словам, жили люди не только с белой или голубой кожей, а с лицами всевозможных оттенков, и в небе парил дворец из божьего металла, перемещаясь с места на место. Мои дорогие, — начиналось последнее письмо, пришедшее восемь лет назад. — Я отправляюсь Вовне и не знаю, когда вернусь, но вы к тому времени, безусловно, уже будете взрослыми женщинами. Заботьтесь друг о друге ради меня и никогда не забывайте, что бы вам ни говорили остальные: если бы мне дали выбор, я бы выбрала вас.

Я бы выбрала вас.

Зимой в Риеве нагревали плоские камешки на костре и прятали их на ночь в шкуры зверей, хотя они быстро остывали и давили на ребра при пробуждении. Эти четыре слова были раскаленными, как камни, которые никогда не остывали и не оставляли синяков на коже, и Кора с Новой брали их с собой повсюду. Нет, сестры носили их на себе как драгоценности. Как непокорство. «Кто-то нас любит», — твердили их лица, когда они смотрели свысока на Скойе или отказывались робеть перед отцом. Это не так уж много, просто буквы вместо матери. К тому же теперь у них осталось только воспоминание о письмах, поскольку Скойе «случайно» бросила их в костер, — но зато они были друг у друга. Кора и Нова: спутницы, союзницы. Сестры. Они неразделимы, как строки куплета, которые теряют свое значение без контекста. С тем же успехом у них могло быть одно имя — Кораинова, — так редко их произносили отдельно, а если это все же случалось, имена казались незавершенными, как половина ракушки мидии, вскрытой и разделенной надвое. Они были друг для друга всем: лучшими подругами, убежищем в трудную минуту. Им не нужна магия, чтобы читать мысли друг друга — достаточно одного взгляда, и их мысли становились близнецами, несмотря на внешнее различие сестер. Они стояли плечом к плечу, дружно приготовившись ко всему, что преподнесет им будущее. К чему бы ни принудила жизнь, они знали, что могут положиться друг на друга.

А затем вернулся Мезартим.

* * *

Нова увидела его первой. Она была на пляже и как раз поднялась, чтобы убрать волосы с глаз. Делать это пришлось предплечьем, поскольку в одной руке у нее был багор, а в другой — нож для свежевания. Пальцы обхватили их, как когти, а кожа была в крови до самых локтей. Нова почувствовала, как та запекается и стягивает плоть, пока проводила рукой по лбу. Вдруг что-то блеснуло в небе, привлекая ее внимание.

— Кора, — позвала она.

Кора не слышала. Ее стоическое лицо, тоже забрызганное кровью, лишилось всяких эмоций. Нож работал взад-вперед, но глаза оставались пустыми, будто и разум отправился в более приятное место, не желая участвовать в этом грязном деле. Между ними лежала наполовину освежеванная туша уула. По пляжу рассыпались десятки туш и таких же сгорбленных людских фигурок. Песок сочился кровью и животным жиром. Птицы с пронзительными криками боролись за потроха, а мелководье кишело рыбами-шипами и клювакулами, которых привлек приторно-солоноватый смрад. Наступил Убой, худшее время в году в Риеве — по крайней мере, для девочек и женщин. Мужчины и мальчики им наслаждались. Они орудовали не баграми и ножами, а копьями. Убивали и спиливали бивни, чтобы вырезать из них трофеи, а туши просто бросали на берегу. Разделка туши — женская работа, и не важно, что для этого требуются крепкие мышцы и больше выносливости, чем для убийства. «Наши женщины сильные», — хвастались мужчины с мыса, вдали от вони и мух. И они действительно были сильными… а еще утомленными, мрачными, дрожащими от перенапряжения и пропитанными мерзкими выделениями мертвых существ. И тут Нова заметила уголком глаза какой-то блеск.

— Кора, — повторила она, и на сей раз сестра подняла голову, а потом проследила за ее взглядом.

Казалось, будто Нова видела, что там, но не могла переварить эту информацию без Коры. Как только сестра подняла глаза к небу, они онемели от потрясения.

Там парил корабль.

Летающий корабль подразумевал Мезартим.

А Мезартим подразумевал…

Свободу. Свободу от Риевы и льдов, от уулов и тяжкого труда. От тирании Скойе и отцовской апатии. А в последнее время и — остро необходимую — свободу от мужчин. В этом году мужская половина населения деревни замедляла шаг, завидев сестер, переводя взгляд с Коры на Нову и с Новы на Кору, словно выбирая цыпленка на заклание. Коре было семнадцать, Нове — шестнадцать. Отец мог выдать их замуж в любой момент, когда пожелает. Единственная причина, по которой он еще этого не сделал, заключалась в том, что Скойе, их мачеха, не хотела терять пару рабынь. Они выполняли большую часть работы и приглядывали за группкой своих маленьких сводных братьев. Но Скойе не могла держать их вечно. Девушек дарили, как подарки, а не хранили — или, скорее, продавали, как скот, о чем прекрасно знал каждый отец желанной дочери в Риеве. А Кора и Нова были довольно симпатичными со своими пшеничными волосами и ярко-карими глазами. Тонкие запястья скрывали их силу, и хоть изгибы тел в основном прятались под слоями шерсти и шкурами уулов, сделать из своих бедер тайну стало проблематично. Они были достаточно фигуристыми, чтобы согревать ночами меховые шкуры, и, кроме того, славились усердностью в работе. Это не займет много времени. К Глубокозимью, когда наступит темный месяц, они наверняка уже будут женами и переедут к тем мужчинам, которые сделают отцу наилучшие предложения — иными словами, они больше не будут вместе.

И дело не только в том, что их разделят, или в их нежелании становиться чьими-то там женами. Хуже всего то, что они потеряют свою ложь.

Какую?

Это не наша жизнь.

Сколько они себя помнили, именно это девушки твердили друг другу словами и безмолвием. Им хватало одного пронзительного взгляда, и с тем же успехом фраза могла прозвучать вслух. Когда становилось совсем тяжело — в середине Убоя, когда туши шли одна за другой, когда Скойе била их или у них заканчивалась еда, а конец зимы был еще далеко, — они согревались пламенем этой лжи. Это не наша жизнь. Помни. Нам здесь не место. Скоро вернется Мезартим и выберет нас. Это не настоящая жизнь. Как бы ни были плохи дела, эта фраза заставляла их двигаться дальше. Будь они одним человеком, а не двумя, то его жизнь давно бы угасла, как свечка, прикрытая одной ладошкой. Но их двое, и общими усилиями они поддерживали этот огонек, видели его отражение в глазах друг друга и поочередно заимствовали веру — единые и непобедимые.

По ночам сестры шептались о том, какие у них откроются дары. Они будут могущественными, как их мать, несомненно. Им суждено быть солдатами-магами, а не женами-сиделками или рабами-дочерьми, и однажды их увезут в Аку, чтобы подготовить к сражениям и носить металл богов на своей коже. А когда придет время, они тоже улетят Вовне — вверх через брешь в небе, чтобы стать героями империи; такие же голубые, как сапфиры и ледники, и прекрасные, как звезды.

Но годы шли, а Мезартим все не появлялся, и ложь постепенно истрепалась. Теперь, когда они искали веру, горевшую между ними, сестры все чаще натыкались на страх. Что, если это все-таки наша жизнь?

Каждый год в канун Глубокозимья Кора и Нова взбирались по обледеневшей горной тропе, чтобы посмотреть на краткий приход солнца, прекрасно зная, что в следующий месяц им его не видать. Что ж, потерять эту ложь все равно что потерять солнце — и не на месяц, а навсегда.

Так что вид небесного корабля… подействовал на них как возвращение света.

Нова радостно вскрикнула. Кора засмеялась — счастливо, раскрепощенно и… осуждающе.

— Сегодня? — требовательно обратилась она к кораблю в небе. Потрясающий, волшебный звук ее смеха прокатился по пляжу. — Серьезно?

— Не могли прилететь на неделю раньше? — крикнула Нова, откинув голову с тем же счастьем и распущенностью в голосе, а еще суровыми нотками.

Они были грязными от пота, воняли кровью, их глаза покраснели от ядовитых газов потрохов, а Мезартим выбрал именно этот момент, чтобы вернуться? По всему пляжу, среди влажных полых туш расчлененных чудищ и тучек кусачих мух, другие женщины тоже подняли головы. Ножи замерли. В навеянном Убоем унынии заворошился восторг, когда корабль подошел ближе. Он был сделан из ярко-голубого и зеркально-чистого божьего металла, отражавшего лучи солнца, из-за чего в глазах женщин заплясали черные пятнышки.

Небесные корабли Мезартима формировались под влиянием разумов их капитанов, и этот был сделан по подобию осы. Его крылья гладкие, как лезвие ножа, голова — сужающийся овал с двумя большими сферами вместо глаз. Насекомоподобное тело состояло из грудной клетки и брюшка, соединенных узенькой талией. У него даже имелось жало. Корабль двигался над их головами, направляясь к мысу, и скрылся из виду за скалистым палисадом, оберегавшим деревню от ветра.

Сердца Коры с Новой забились чаще. Голова шла кругом, руки тряслись от трепета, волнения, благоговения, надежды и правдивости их мыслей. Сестры взмахнули своими баграми и вонзили их в уула, поскольку знали, разжимая пальцы с истасканных рукояток инструментов, что уже никогда за них не возьмутся.

Это не наша жизнь.

— Вы что это такое удумали?! — требовательно спросила Скойе, когда они поплелись к берегу.

Девушки проигнорировали ее, упав на колени на ледяном мелководье, чтобы омыть головы водой. Морская пена порозовела, на волнах покачивались куски жира и хрящей, но вода все равно была чище, чем сестры. Они оттирали собственную кожу, волосы, лица друг друга, опасаясь заходить слишком глубоко, где бесновались акулы и рыбы-шипы.

— Возвращайтесь к работе, вы, обе! — отчитала их Скойе. — Еще не время для отдыха.

Они окинули женщину скептическим взглядом.

— Мезартим вернулся, — сказала Кора с теплотой и восхищением в голосе. — Скоро нас испытают.

— Нет. Не до тех пор, пока вы не закончите работу с тем уулом.

— Сама заканчивай, — отрезала Нова. — Тебя-то им видеть не нужно.

Лицо Скойе помрачнело. Она не привыкла, чтобы сестры огрызались, но дело было не только в резком ответе. Она уловила интонации в голосе Новы. В нем слышалось пренебрежение. Скойе уже испытывали шестнадцать лет назад, и сестры знали, каков ее дар. В Риеве проверяли всех, кроме детей, но лишь одной посчастливилось стать Избранной: Ньоке, их маме. У Ньоки оказался дар поражающей силы: буквально поражающей. Она могла посылать ударные волны — в землю, в воздух. Когда ее сила впервые пробудилась, то сотрясла всю деревню и создала лавину, уничтожившую путь к заколоченным шахтам. Формально дар Скойе тоже был военным, но столь малого размаха, что считался смехотворным. Она могла навлекать ощущение, подобное уколам иголок — по крайней мере, на короткое время испытания. Лишь Избранные могли сохранить свой дар строго для службы империи. Все остальные увяли до обычных людей: недостойных. Бессильных. Бледных.

Оскорбленная, Скойе замахнулась, чтобы влепить Нове пощечину, но Кора поймала ее за запястье. Девушка ничего не сказала. Просто покачала головой. Скойе выдернула руку, ошеломленная и разгневанная в равной степени. Сестры постоянно злили ее — не своим неповиновением, а поведением, будто они неприкасаемые, выше всех, будто смотрят вниз на остальных с какого-то высокого положения, на которое у них не было права.

— Думаете, вас выберут только потому, что выбрали ее? — требовательно поинтересовалась она.

Идеальная Ньока. Скойе чуть не сплюнула. Мало того, что Ньоку избрали и увезли с этого чертового ледяного острова в самой глуши, так она еще и осталась здесь — в сердце мужа, в фантазиях дочерей и в благородных воспоминаниях всех жителей. Ньоке удалось сбежать и сохранить напускную безупречность — всегда и навеки красивая юная мать, которую призвали для великих целей. Губы Скойе изогнулись в жестокой усмешке.

— Думаете, вы лучше остальных? Думаете, она была лучше?

— Да, — прошипела Нова на первый вопрос. — Да, — прошипела на второй. — И да.

Нова оскалила зубы. Ей хотелось кусаться. Но Кора взяла ее за руку и потянула к дорожке, вьющейся по скале. К ней направлялись не только сестры. Все женщины и девочки стали подниматься обратно к деревне. У них посетители. Риева находилась на дне мира — где был бы водосток, имейся он у миров. Любые чужаки считались столь же редкими, как принесенные бурей бабочки, а эти чужаки были Мезартимом. Никто не собирался пропускать такое событие, даже если оно подразумевало, что уулы сгниют на пляже.

Отовсюду слышалась возбужденная болтовня, сдавленный смех, шум и гам трепета. Остальные не потрудились умыться. Впрочем, и Кору с Новой нельзя было назвать чистыми, но их руки и лица посветлели и порозовели, а влажные соленые волосы были зачесаны пальцами назад. Другие женщины были жирными и грязными от запекшейся крови, некоторые до сих пор сжимали в руках багры и ножи.

Они напоминали рой убийц, вылетающий из улья.

Толпа дошла до деревни. Осоподобный корабль опустился на поляну. Вокруг него собрались мужчины и мальчики, поглядывая на своих женщин с отвращением и стыдом.

— Простите за запах, — сказал деревенский старейшина, Шергеш, высокопоставленным гостям.

И так Кора с Новой впервые увидели Мезартим — или же, возможно, во второй раз, если шестнадцать лет назад Ньока держала своих детей на руках, пока стояла на том же месте, где они сейчас, и готовилась изменить жизнь.

Их было четверо: трое мужчин и женщина, и они действительно были голубыми, как айсберги. Если у сестер и имелась хоть крупица надежды, что среди них окажется их мать, она тут же исчезла. Ньока была светло-русая, как ее дочери. У этой женщины черные кудри. Что же касается мужчин, один высокий и бритоголовый, у другого — длинные белые дреды длиной до пояса. А вот последний выглядел вполне привычно, не считая голубой кожи. Или… он должен был выглядеть привычно. Шатен, лицо простецкое. Не высокий и не низкий, не красавец и не урод, но что-то в нем все равно отвлекало взгляд от его соратников. Широкая посадка, высокомерно вздернутый подбородок? По неясной причине Кора с Новой были уверены, что это капитан — тот, кто сообщил божьему металлу форму осы и доставил его сюда. Он — кузнец.

Из всех талантов Мезартима — а их было не сосчитать, новые мутации постоянно появлялись в непрерывно растущем индексе магов — один дар считался первоклассным. Все рожденные в мире Мезарета обладали бездействующей способностью, которая пробуждалась при прикосновении к божьему металлу — или мезартиуму, как они называли редкий голубой элемент. Но среди миллионов только горстка владела первоклассным талантом: манипулировать самим божьим металлом. Этих уникумов называли кузнецами, поскольку они могли обрабатывать мезартиум, как обыкновенные кузнецы обрабатывали обыкновенные металлы, хотя и не использовали для этого огонь, наковальни и молоты — только свой разум. Мезартим — самое сложное вещество, известное миру. Оно абсолютно невосприимчиво к повреждениям, плавлению или обтравке кислотой. Его даже поцарапать невозможно. Но разуму кузнеца оно поддавалось с бесконечной легкостью и реагировало на мысленные приказы. Они могли добывать, лепить, пробуждать его удивительные свойства. Могли строить из него, летать в нем, контактировать с ним, как с чем-то живым.

Это дар, о котором мечтали дети, играя в Мезартим в деревне, и он единственный, о ком они шептались сейчас, раскрасневшиеся и нетерпеливые, обсуждая, каким будет их собственный корабль, когда они получат приказ: крылатые акулы и воздушные змеи, металлические ящеры, демоны и скаты. Некоторые называли менее опасных существ: певчих птиц, стрекоз и русалок. Аоки, один из маленьких сводных братьев Коры с Новой, заявил, что его корабль принял бы форму задницы.

— А двери будут дырой, — пропищал он, указывая себе на зад.

— Милостивая Такра, не дай Аоки стать кузнецом, — прошептала Кора, ссылаясь на искательницу-серафима, которой они молились в маленькой церкви в скале.

Нова подавила смешок.

— Только представь, какой бы страх нагонял военный корабль в форме задницы! Может, я позаимствую его идею, если окажусь кузнецом.

— Ну уж нет, — возразила Кора. — Наш корабль будет в форме уула, в память о любимом доме.

На сей раз их смех вышел недостаточно приглушенным и привлек внимание отца. Одним взглядом он заставил сестер замолчать. Это у него хорошо получалось. По их мнению, таким и должен был быть его дар: убийца веселья, враг смеха. Но при проверке их отец оказался стихийником. Он мог обращать предметы в лед, что тоже ему подходило. Но его сила была слабой, как у Скойе и всех остальных в Риеве, а если говорить откровенно, почти как у всех в этом мире. Могущественные дары встречались редко. Поэтому слуги отправлялись на поиски, как сейчас, и испытывали людей повсюду, нащупывая иголки в стоге сена, чтобы приобщить их к имперским рядам.

Кора с Новой знали, что они и есть эти иголки. Иначе и быть не может.

Их радость померкла, но не из-за взгляда отца, а слуг, пока те осматривали собравшихся женщин… и принюхивались к ним. Их лица выдавали отвращение. Один пробормотал что-то другому, и его ответный смех был резким, как кашель. Кора с Новой их не винили. Вонь была страшной даже для тех, кто к ней привык. Каково же тем, кто не имел дела с уулами, тем, кому никогда не приходилось потрошить или свежевать? Сестрам было физически больно находиться среди этой омерзительной толпы и знать, что для гостей они такие же невыразительные, как и все. Обе с отчаянием повторяли в голове одну и ту же просьбу. Девушки не знали, что сосредоточились на одной и той же мысли в один и тот же момент, но это бы их не удивило.

«Заметьте нас, — молили они Мезартим. — Заметьте нас».

И тогда, как если бы эта фраза была сказана вслух, как если бы была проскандирована, один из четырех оборвал себя на середине фразы и посмотрел прямо на них.

Сестры оцепенели, сцепившись огрубевшими от ножей пальцами, и съежились под его взглядом. На них обратил внимание высокий слуга с бритой голубой макушкой. Он их услышал. Должно быть, он телепат. Его взгляд впился в девушек и влился в их разумы. Они чувствовали его подобно дуновению ветра, колышущего траву, подвижного и всевидящего, как они того и хотели. А затем слуга шепнул что-то женщине, которая, в свою очередь, обратилась к Шергешу.

Деревенский староста недовольно поджал губы.

— Может, сперва мальчиков… — отважился предложить он, но женщина строго перебила:

— Нет. Среди вас есть наследницы слуги. Их мы и испытаем первыми.

Посему Кору с Новой проводили на корабль в форме осы, и дверь за ними исчезла.

2. Новые ужасы

Сарай жила и дышала кошмарами с тех пор, как ей исполнилось шесть. Четыре тысячи ночей она изучала пейзажи сновидений Плача, став свидетелем и создателем разных ужасов. Она — Муза ночных кошмаров. Ее сотня стражей-мотыльков приземлялась на каждый лоб. Ни один мужчина, женщина или ребенок не могли от нее укрыться. Сарай знала их позоры и агонии, печали и страхи, и думала… верила… что знала каждый ужас, и ее уже ничем не удивить.

Это было до того, как ей пришлось сидеть на коленях посреди сада цитадели и готовить собственное тело к кремации.

Несчастное, изувеченное. Оно лежало среди белых лепестков, прекрасное и насыщенное оттенками — голубая кожа, розовая сорочка, каштановые волосы, алая кровь.

На протяжении семнадцати лет это тело было ею. Эти ноги наматывали по цитадели нескончаемые беспокойные круги. Эти губы расцветали в улыбке, выкрикивали мотыльков в небо и пили дождевую воду из чеканных серебряных кубков. Все, что подразумевало Сарай, связано с плотью и костями перед ней. Или так было раньше. Теперь ее вырвали, освежевали смертью, и это тело стало… чем? Оболочкой. Артефактом ее прерванной жизни. И вскоре его сожгут.

Для новых ужасов всегда найдется место. Теперь она это знала.

3. Неопрятная девочка с глазами, словно панцири жуков

Прошлой ночью цитадель Мезартима чуть не свалилась с неба. Она бы раздавила город Плач. Если бы кто-то и выжил, то утонул бы в водах подземной реки, которая наводнила улицы. Но ничего не произошло, поскольку кое-кто предотвратил катастрофу. И не важно, что цитадель высотой в тридцать метров сделана из чужеродного металла и сформирована богом по подобию ангела. Лазло поймал ее — Лазло Стрэндж, мечтатель-фаранджи, который и сам каким-то чудом оказался богом. Он не дал цитадели упасть, и посему погибли не все, а только Сарай.

Что ж, это не совсем правда. Подрывник тоже умер, но его смерть воплощала поэтическое правосудие. Сарай же просто не повезло. Она стояла на своей террасе — прямо на раскрытой ладони гигантского серафима, — как вдруг цитадель вздрогнула и накренилась. Ей было не за что ухватиться. Она скользнула шелком по мезартиуму, по гладкому голубому металлу руки, и прямо за край.

Сарай упала и умерла, и можно было бы подумать, что на этом все ужасы закончатся, но не тут-то было. Впереди ее ожидало исчезновение, а это еще хуже. Души погибших не угасали, когда искра жизни покидала их тело. Они поднимались в воздух для плавного перевоплощения. Если прожил долгую жизнь, если устал и чувствуешь, что готов, тогда, пожалуй, это сродни покою. Но Сарай не была готова и чувствовала, будто растворяется — как капля крови в воде или градина на теплом красном языке. Мир пытался растворить ее, расплавить и переварить.

Но… что-то его остановило.

Этим чем-то конечно же была Минья.

Девочка оказалась сильнее, чем вся зыбучая пасть мира. Она доставала призраков прямо из глотки, пока та пыталась поглотить их целиком. Она вытащила Сарай. Спасла ее. В этом заключался божий дар Миньи: ловить ужасающих призраков и не позволять им растаять. Ну, если точнее, это лишь половина ее дара, и в первые пьянящие секунды своего спасения Сарай не думала о последствиях.

Те же ощущения возникают, когда тебя спасают от утопления. Она распадалась — одинокая и беспомощная, подхваченная потоком умирания, — как вдруг, совершенно внезапно, все прекратилось. Сарай снова стала собой и оказалась в саду цитадели. Первое, что она увидела своими новыми глазами, была Минья, и первым делом побежала обнимать ее своими новыми руками. В своей радости она полностью забыла об их былой вражде.

— Спасибо, — яростно прошептала Сарай.

Минья не обняла ее в ответ, но девушка едва ли заметила это. В ту секунду она ощущала лишь облегчение. Сарай едва не превратилась в ничто, но вот же она — настоящая, осязаемая, дома. Несмотря на все мечты о побеге из этого места, теперь оно казалось прибежищем. Сарай осмотрелась и увидела, что все здесь: Руби, Спэрроу, Ферал, Эллен, другие призраки и…

Лазло.

Лазло здесь — величественный, лазурный, с колдовским светом в глазах. Сарай поразил его вид. Она почувствовала себя воздухом, который вдохнули во тьму, лишь чтобы выдохнуть как песню. Она мертва, но она — музыка. Она спасена и легкомысленна. Сарай полетела в его объятия. Лазло поймал ее, и его лицо засияло в лучах любви. По его щекам текли слезы, но Сарай быстро их поцеловала. Ее губы, застывшие в улыбке, коснулись его.

Она — призрак, а он — бог, и они целовались так, словно потеряли мечту и обрели ее вновь.

Губы Лазло коснулись ее плеча, тонкой бретельки сорочки. В их последнем сне он поцеловал ее именно сюда. Когда тело юноши погрузило Сарай в перьевой матрас, жар наполнил их тела, как свет. Это произошло только вчера. Он целовал ее воображаемое плечо, а теперь целовал призрачное. И тогда Сарай склонила голову, чтобы прошептать ему на ухо.

С ее губ были готовы сорваться слова, что были слаще всех других. Парочка еще не успела произнести их друг другу. У них было так мало времени, и Сарай больше не хотела терять ни единой секунды. Но слова, слетевшие с ее уст, были не сладострастными и… не принадлежали ей.

Вот в чем заключалась другая часть дара Миньи. Да, девочка хватала души и привязывала их к миру. Придавала им форму. Делала настоящими. Не давала растаять.

А еще контролировала их.

— Мы сыграем в игру, — услышала Сарай собственные слова. Голос принадлежал ей, но не тон. Он был приторным и острым, как лезвие ножа со стекающей сахарной глазурью. Это Минья говорила от лица Сарай. — Я умею играть. Скоро ты это поймешь. — Девушка пыталась замолчать, но не могла. Ее губы, язык, голос стали неподвластными. — Вот как все будет дальше. Есть только одно правило. Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу. Как тебе такое?

Делаешь все как я скажу.

Или я отпущу ее душу.

Сарай почувствовала напряжение Лазло. Он отстранился, чтобы посмотреть ей в лицо. Колдовской свет погас в его глазах и сменился страхом, вторившим ее собственному, пока они обдумывали свою новую реальность: Сарай теперь призрак в плену у Миньи, а Минья увидела в этом преимущество и ухватилась за него. Лазло любил Сарай, а Минья держала в кулаке ниточку ее души и посему… она контролировала и Лазло.

— Кивни, если понял, — потребовала девочка.

Лазло кивнул.

— Нет! — выпалила Сарай, и слово прозвучало грубо от ее смятения и ужаса.

Казалось, будто она выхватила свой голос у Миньи, но в то же время было ясно, что Минья позволила этому случиться, — что отныне все ее поступки зависят от разрешения или приказа. Милостивые боги… Сарай поклялась больше никогда не повиноваться извращенным желаниям девочки, а теперь стала ее рабыней.

Вот какой была сцена в саду цитадели: безмолвные растения, ряд слив и ленты металла, которые Лазло содрал со стен, чтобы предотвратить нападение армии Миньи. Их оружие крепко застряло в мезартиуме, а за ним маячила дюжина призраков. Руби, Спэрроу и Ферал до сих пор ютились у перил террасы. Разалас, металлический зверь, почти не шевелился, но его крупная грудь вздымалась и опускалась, да и сам он, хоть и был неподвижен, казался живым. В небе над ними кружил большой белый орел, которого прозвали Привидением.

А посреди сада, на покрове из цветов, лежал голубой, розовый, каштановый и кровавый труп Сарай, напротив которого Сарай с Лазло противостояли Минье.

Девочка казалась такой маленькой в своем неестественном теле, по-прежнему облаченная в пятнадцатилетние лохмотья из яслей. Ее лицо было круглым и мягким — детским, а большие темные глаза горели от злобного ликования. Только это пламя в глазах и противоречило внешнему виду — ее миниатюрности, неопрятности, — но она все равно умудрялась источать могущество и нечто похуже: болезнетворный фанатизм, с его собственными законами и положениями.

— Минья, — с мольбой обратилась Сарай, ее разум закипал от количества новой информации — ее смерть, сила Лазло. И старой — ненависть и страх, управляющие как их жизнями, так и жизнями людей. — Все изменилось. Разве ты не понимаешь? Мы свободны.

Свободны. Слово запело. Воспарило. Сарай представила, как оно обретает форму, словно один из ее мотыльков, и, мерцая, кружится в воздухе.

— Свободны? — повторила Минья. Когда она его произносила, слово не мерцало. Не парило.

— Да, — подтвердила Сарай, поскольку перед ними был ответ на все вопросы. Лазло — ответ этот. После смерти и пленения девушка медленно анализировала произошедшее, но теперь она приняла главное — надежду. Всю свою жизнь их пятерка существовала взаперти в небе, без возможности уйти, сбежать или хотя бы закрыть двери. Они жили с уверенностью, что рано или поздно люди придут и хлынет кровь. До прошлой недели никто и не сомневался, что это будет их кровь. Но армия Миньи все изменила. Теперь, вместо того чтобы умереть, они будут убивать. И какой тогда станет их жизнь? Они все равно останутся взаперти с трупами в качестве компании, а также ненавистью и страхом, которые уже не будут родительским наследием, они станут их личным новым и ярким достоянием.

Но этого можно избежать.

— Лазло контролирует мезартиум, — сказала Сарай. — Это то, в чем мы всегда нуждались. Он может переместить цитадель. — Она посмотрела на юношу, надеясь на свою правоту, и при взгляде на него в ней засияли новые солнечные лучи. — Теперь мы сможем отправиться куда угодно.

Минья сухо посмотрела на нее, прежде чем перевести взгляд на Лазло.

Он не мог прочесть мысли девочки. В ее глазах не было вопроса. Они были черными и пустыми, как панцири жуков, но Лазло ухватился за ту же ниточку надежды, что и Сарай.

— Это правда. Я чувствую магнитные поля. Если подниму якоря, думаю… — он осадил себя. На сомнения нет времени. — Я знаю, что мы сможем улететь.

Это было знаменательно. Небо манило во всех направлениях. Сарай ощущала это. Руби, Спэрроу и Ферал тоже чувствовали и подошли ближе, продолжая цепляться друг за друга. После долгих беспомощных лет в цитадели, после тайны своего существования и страха, они могли просто уйти.

— Ну, да здравствует Всеобщий Спаситель, — процедила Минья, ее голос был таким же сухим, как и взгляд. — Но не спешите намечать курс. Я еще не закончила с Плачем.

Не закончила с Плачем. У Сарай пересохло во рту. С таким невыразительным тоном и оборотом речи она могла говорить о чем угодно, но нет. Минья говорила об отмщении.

Она говорила о расправе.

Они так часто ссорились в последние дни, что все безобразные слова девочки восстали в голове Сарай.

Меня тошнит от тебя. Ты такая слабая!

Ты слишком жалкая. Ты скорее позволишь нам умереть.

С оскорблениями она еще могла справиться, и даже с обвинениями в предательстве. Они ранили, но именно жажда кровопролития внушала ей безнадежность.

С меня хватит резни, когда я отплачу им сполна.

Убежденность Миньи была абсолютной. Люди истребили ее семью. Она стояла в коридоре и слышала, как крики затихают, младенец за младенцем, пока не воцарилась полная тишина. Минья спасла всех, кого могла, но этого было недостаточно: всего лишь четверо из тридцати. Все ее естество, все ее поступки породила Резня. Сарай могла поспорить, что за все время еще не существовало более искренней ярости, чем у Миньи. Глядя на нее, она жаждала того, чего никогда не желала прежде: дара своей матери. Изагол, богиня отчаяния, манипулировала эмоциями. Если бы Сарай была на это способна, то свела бы на нет ненависть Миньи. Но она не могла. Что еще она может, кроме как вызывать кошмары?

— Минья, прошу тебя, — обратилась Сарай. — Мы пережили столько боли. Это наш шанс на новую жизнь. Мы не наши родители. Нам не обязательно становиться чудовищами. — Ее мольба раздалась хриплым шепотом: — Не делай из нас чудовищ.

Минья склонила голову набок.

— Из нас, чудовищ? А ты еще защищаешь отца, который пытался убить тебя в колыбели. Великий Богоубийца, детский палач! Если это значит быть героем, Сарай, — она показала свои маленькие молочные зубки и прорычала, — то лучше я буду чудовищем.

Сарай покачала головой:

— Я не защищаю его. Дело вообще не в нем! Дело в нас, и в том, кем мы хотим стать.

— У тебя нет выбора, — рявкнула Минья. — Ты мертва. А я выбираю чудовище!

Тут уж надежда подвела Сарай. Она изначально-то не была сильной. Девушка слишком хорошо знала Минью. Теперь, когда она стала призраком, Минья заставит ее сделать то, от чего она долгое время отказывалась: убить отца, Богоубийцу, Эрил-Фейна. И что тогда? К чему их приведет отмщение Миньи? Как именно она отплатит за Резню? Сколько людей должно погибнуть, чтобы удовлетворить ее?

Сарай повернулась к Лазло.

— Послушай меня, — быстро выпалила она, волнуясь, что Минья заставит ее замолчать. — Не слушай ее. Ты даже не представляешь, какой она может быть. — В конце концов, все зависело от него. Минья, может, и выбрала сторону чудовища, но без способностей Лазло она не представляет особой угрозы — запертая в цитадели, без возможности добраться до врагов. — Ты можешь остановить ее, — прошептала девушка.

Лазло слышал ее, но слова были подобны символам, ожидающим, когда их расшифруют. Слишком много информации поступало в его разум. Сарай умерла. Он держал ее изувеченное тело. По всем правилам мира это должно было стать ее концом. Но она здесь, прямо перед ним. Она была там и тут, и хоть Лазло знал, что обнимает призрака, он не мог до конца в это поверить. Сарай казалась такой настоящей. Он провел ладонью по ее спине. Ткань скользила прямо как шелк по коже, а ее плоть легонько проседала под его пальцами — мягкая, гибкая и теплая.

— Сарай, теперь ты со мной. Я не позволю отпустить твою душу. Обещаю.

— Не давай таких клятв! Ты не должен помогать ей, Лазло. Ни ради меня, ни кого-либо другого. Лучше пообещай это.

Он часто заморгал. Ее слова пробились к нему в голову, но он не мог их принять. Сарай — богиня, с которой он познакомился во снах и вместе упал в пучину звезд. Он купил ей луну, целовал ее голубую шею и обнимал, пока она плакала. Она спасла ему жизнь. Она спасла ему жизнь, а он не смог спасти ее. Подвести ее снова — немыслимо.

— О чем ты говоришь? — просипел Лазло.

Сарай слышала его страдания. Его голос был необычайным, грубым и переполненным эмоциями. Он действовал на нее как нечто материальное, как нежное прикосновение мозолистой ладони, и Сарай захотелось податься вперед и позволить ласкать себя вечно. Вместо этого она выдавила горькие слова. В ней все еще пульсировал ужас от небытия, но говорила она абсолютно серьезно:

— Я скорее исчезну, чем погублю тебя и уничтожу Плач.

Гибель. Уничтожение. Эти слова были такими неправильными. Лазло помотал головой, но не смог от них избавиться. Он спас Плач. Он ни за что не навредит городу! Но и потерять Сарай он не мог. Что это за выбор такой?

— Ты не можешь просить меня не спасать тебя.

Минья воспользовалась этим моментом, чтобы вмешаться:

— Серьезно, Сарай, как ты себе это представляешь? — Ее голос намекал на сочувствие Лазло — словно это Сарай поставила его в такое трудное положение, а не она. — Он что, просто позволит тебе исчезнуть и будет жить с таким поступком?

— Не говори о его совести, — воскликнула Сарай, — когда сама не задумываясь разорвала бы ее пополам!

Минья пожала плечами:

— Две половинки все равно составляют целое.

— Вовсе нет, — горько произнесла Сарай. — Мне ли не знать.

Минья сделала ее такой — Музой ночных кошмаров, — но годы путешествий по человеческим снам ее изменили. Раньше ненависть была ее броней, но Сарай потеряла ее и оказалась беззащитной перед страданиями Плача. Ее совесть разорвалась пополам, и разрыв стал раной. Две половинки не могут составить целое. Они остаются двумя кровавыми разделенными частями: одна хранит верность своей семье из божьих отпрысков, а вторая понимает, что люди тоже пострадали.

— Бедняжка, — просюсюкала Минья. — Это я виновата, что у вас всех такая хилая совесть?

— Нет ничего хилого в том, чтобы выбрать мир.

— Хило — бежать, — рыкнула Минья. — И я не стану этого делать!

— Мы не убегаем. Мы можем уйти…

— Мы не можем! — рявкнула девочка, перебивая ее. — Как мы можем быть свободны, если правосудие не восторжествовало?

Ее ярость начала распыляться. Она всегда таилась внутри, всегда тлела — многого не надо, чтобы заставить ее пылать. Мысль о том, что убийцы останутся безнаказанными, что Богоубийца будет беззаботно гулять по залитым солнцем улочкам Плача, разжигала адское пламя в ее сердцах, и Минья не могла понять — никогда не поймет, — почему она не касалась Сарай. Почему она могла так легко отмахнуться от Резни? Минья процедила:

— Но в одном ты права. Все действительно изменилось. Нам больше не нужно ждать, пока они поднимутся. — Она кинула расчетливый взгляд на крылатое чудище, Разаласа. — Мы можем спуститься в город в любое время.

Спуститься в город.

Минья в Плаче.

Лазло с Сарай стояли плечом к плечу. Его рука согревала ее талию, и девушка почувствовала, как он вздрогнул, словно от разряда тока. Ее тоже будто пронзило от мысли о Минье в Плаче. Она видела, как все будет: неопрятная девочка с глазами, как панцири жуков, с армией призраков позади. Минья натравит их на собственных родных и близких, и каждая загубленная жизнь пополнит ряды солдат в ее армии. Кто сможет одолеть такую мощь? Тизерканцы сильные, но их мало, а призраков нельзя ни ранить, ни убить.

— Нет, — выдавила Сарай. — Лазло не переправит тебя туда.

— Переправит, если любит тебя.

Слово, которое еще недавно казалось таким сладким на устах Сарай, звучало непристойно из уст Миньи.

— Не так ли? — Девочка обратила взгляд своих темных глаз на Лазло.

Как на такое ответить? Любое решение было немыслимым. Когда он покачал головой, то не думал, что это ответ. Лазло растерялся, голова шла кругом. Он покачал ею только для того, чтобы прочистить разум, но Минья восприняла это как ответ, и ее глаза сузились до щелочек.

Она не знала, откуда взялся этот незнакомец и почему оказался божьим отпрыском, но одно понимала наверняка: она победила. Он обладал даром Скатиса, а она все равно его одолела. Разве они этого не видят? Они — в ее власти, но при этом стоят тут и спорят, словно это переговоры.

Это отнюдь не переговоры.

Когда Минья побеждала в войне — а Минья всегда побеждала в войне, — то переворачивала игральную доску, чтобы все фигурки разлетались в разные стороны, и проигравшему приходилось ползать на четвереньках, собирая их. Для нее было важно, чтобы проигравшие поняли свое положение; иногда эту мысль приходилось доносить до соперника. Но как?

Нет ничего проще. Незнакомец обнимал Сарай так, будто она принадлежала ему. И зря. Он не сможет к ней прикасаться, если Минья пожелает ее забрать.

Что она и сделала.

Минья выдернула Сарай. О, она и пальцем не пошевелила. Просто принудила материю Сарай повиноваться. Она могла бы подстроить все так, будто Сарай двигалась по собственной воле, но какой урок они извлекут из этого? Нет, Минья схватила ее за запястья, волосы, сущность. И потянула на себя.

4. Война с невозможным

Лазло почувствовал, будто он кончиками пальцев цепляется за край рассудка, но кружащийся мир может в любую минуту стряхнуть его и откинуть в сторону, как откинул взрыв прошлой ночью. Частично в этом и крылась причина его состояния: он ударился головой о булыжники. В висках стучала кровь, голова шла кругом, в ушах до сих пор звенело. Из них шла кровь. Она засохла на его шее, присыпанная пылью от взрыва, но это всего лишь капли. Руки, ладони, грудь — все потемнело от крови Сарай, и ее реальность — что же более реально, чем кровь? — всколыхнула в нем войну между скорбью и неверием.

Как принять все произошедшее? В самом прекрасном сне своей жизни он разделил свои сердца с Сарай, целовал ее, парил над землей и перевалил за край невинности в нечто жаркое, милое и идеальное — все это для того, чтобы ее отобрали внезапным пробуждением…

…чтобы обнаружить у своего окна алхимика Тиона Ниро, полного холодных обвинений, которые привели Лазло к поразительному открытию: он не сирота войны из Зосмы, а получеловек, сын бога, одаренный силой, которая стала проклятием Плача, — как раз вовремя, чтобы спасти город.

Но не Сарай.

Лазло спас всех, кроме нее. Он до сих пор не мог дышать полной грудью. Его вечно будет преследовать образ ее изогнутого тела над воротами, с кровью, стекающей с кончиков длинных локонов.

Но череда чудес и кошмаров не закончилась на ее смерти. Лазло не знал этого мира, он находился за пределами книг о сказках. Это место, где мотыльки волшебные, боги существуют, а ангелы сжигают демонов на костре, размером с луну. Здесь смерть — не конец. Душа Сарай цела и прикована к миру — о чудо! — но чумазая маленькая девочка играет ее судьбой как брелоком на подвеске, окуная их обратно в кошмар.

А теперь Минья отобрала Сарай, и дно отчаяния Лазло разверзлось, открывая бездну необъятной глубины. Он пытался держать ее, но чем крепче цеплялся, тем быстрее таяла Сарай. Это все равно что хвататься за отражение луны.

В одном мифе упоминалось слово «сатаз». Желание обладать тем, что никогда не будет твоим. Оно означало бессмысленное, безнадежное стремление, как у нищего ребенка, мечтающего стать королем, и брало истоки из сказки о юноше, который влюбился в луну. Раньше Лазло нравилась эта история, но теперь он ее ненавидел. Суть сказки заключалась в смирении с невозможным, а он больше на это не способен. Когда Сарай растворилась прямо у него на руках, Лазло понял: единственное, что он может сделать, — объявить войну.

Войну с невозможным. Войну с чудовищным ребенком. Не что иное, как войну.

Но… как с ней бороться, если она хранит душу Сарай?

Лазло сжал челюсти, дабы неблагоразумные слова не сорвались с уст. Выдохнул сквозь стиснутые зубы. Кулаки тоже напряглись, но его тело не могло сдержать столько ярости, а Лазло пока не осознал, что он больше не простой человек. Границы его сущности изменились. Он был из плоти и крови, костей и духа, а теперь еще и металла.

Разалас взревел. Мерзкое чудище, которое принадлежало Скатису, теперь повиновалось Лазло и обрело былое величие. Наполовину спектрал, наполовину равид, оно было гладким и сильным, с крупными зеркально-чистыми металлическими рогами, а мех из мезартиума казался плюшевым при прикосновении. Лазло не хотел, чтобы он рычал, но теперь зверь стал его продолжением, и когда юноша сжал челюсти, пасть Разаласа открылась. До чего мощный звук… Когда существо взревело в городе, звук источал чистую муку. Сейчас же стал воплощением гнева, от которого содрогнулась вся цитадель.

Минья ощутила эту вибрацию и даже не моргнула. Девочка знала, чья ярость тут поистине имеет значение, как знал и Лазло.

Я не разговариваю на зверином, — сказала она, когда рев затих, — но, надеюсь, это был не отказ. — Ее голос оставался спокойным, даже скучающим. — Полагаю, ты помнишь правило. В конце концов, оно всего одно.

Ты делаешь все как я скажу, или я отпущу ее душу.

Я помню, — ответил Лазло.

Теперь Сарай расположилась сбоку от Миньи, неподвижная, как доска. Девушка зависла в воздухе, словно подвешенная на крючок. В ее глазах ясно читались ужас и беспомощность, и Лазло уверился, что момент настал — невозможный выбор между любимой девушкой и целым городом. Уши наполнил рев. Он поднял руки.

Не причиняй ей вреда.

Не заставляй меня причинять ей вред, — парировала Минья.

Из-за спины Лазло раздался какой-то звук. Это был резкий вдох, похожий на всхлип, хоть и тихий, и он проделал паутинистую трещину в атмосфере угрозы. Минья покосилась на других божьих отпрысков. Руби, Спэрроу и Ферал по-прежнему не оправились от шока. Скачок цитадели, падение Сарай, возвращение ее трупа этим незнакомцем. Одно потрясение накладывалось на другое, а теперь это.

Что ты делаешь?с недоверием спросила Спэрроу, глядя на Минью испуганными глазами. — Ты не можешь… использовать Сарай.

Определенно могу, — ответила Минья, и в качестве доказательства заставила Сарай кивнуть.

Выглядело это жутко, как быстрый рывок, а не кивок головой, и все это время глаза Сарай взывали к ним с мольбой. Это единственный недостаток в даре Миньи: она не могла скрыть страх в глазах своих рабов. Или же просто предпочитала оставлять его на виду.

Из горла Спэрроу вырвался еще один всхлип.

Прекрати!вскрикнула она.

Девушка вышла вперед, намереваясь отобрать Сарай у Миньи — хотя не могла это сделать, — но резко остановилась перед трупом, что лежал поперек дороги. Она могла обойти или переступить через него, но Спэрроу замерла и опустила глаза. Когда Лазло положил тело на землю, она видела его только с противоположной части террасы. Вблизи же жестокая реальность схватила ее за горло. Руби с Фералом тоже подошли и посмотрели на него. Руби расплакалась.

Сарай пронзило насквозь. Рана находилась прямо в центре груди — безобразное пустое отверстие. Поскольку девушка висела головой вниз, кровь стекла по шее в волосы и впиталась в них. У висков и на макушке они по-прежнему были каштановыми, но длинные кудри стали темными, как вино, и слиплись воедино.

Троица переводила взгляд с Сарай на Сарай и обратно — с тела на призрака и с призрака на тело, — пытаясь совместить их. На призраке была та же розовая сорочка, что и на теле, хоть и без пятен крови, и в нем не зияла рана. Глаза призрака оставались открыты; у тела они были закрыты. Лазло опустил веки поцелуем, когда положил труп Сарай на землю, но его нельзя было назвать умиротворенным. Ни тело, ни призрака — одно безжизненное и отвергнутое, а другой зависшей в воздухе, словно пешка в коварной игре.

— Она мертва, Минья, — сказала Спэрроу, и по ее щекам потекли слезы. — Сарай мертва.

— Я в курсе, спасибо, — фыркнула девочка.

— Точно? — отозвался Ферал. — Ты ведь называешь это игрой. — Его собственный голос звучал слишком пискляво на фоне голоса этого незнакомца. Юноша подсознательно понизил его, пытаясь соответствовать мужественному баритону Лазло. — Взгляни на нее, Минья, — парень указал на тело. — Это не игра. Это смерть.

Минья взглянула, но если Ферал надеялся на какую-то реакцию, то остался разочарованным.

— Думаешь, я не знаю, что такое смерть? — спросила Минья, и ее губы изогнулись в ухмылке.

О, она знала. Когда ей было шесть, все знакомые ей люди были жестоко убиты, кроме четырех младенцев, которых она успела вовремя спасти. Смерть сделала ее такой: этим неестественным ребенком, который отказывался расти, помнил все и ничего не прощал.

— Минья! — взмолилась Руби. — Отпусти ее.

Лазло не мог знать, насколько это противоестественный протест. На такое решалась только Сарай, а теперь, разумеется, она не могла этого сделать, поэтому ребята поступили так, как поступила бы она, и подарили свои голоса ей, выпуская слова маленькими порывами сбитого дыхания. Их щеки вспыхнули фиолетовым. Они чувствовали себя одновременно испуганными и освобожденными, словно открыли дверь, которую никогда не осмеливались тронуть. Лазло ждал, благодарный за их вмешательство, и молился, что Минья прислушается.

— Хотите, чтобы я ее отпустила? — поинтересовалась девочка с вызывающим блеском в глазах.

— Нет… — быстро выкрикнул Лазло, догадавшись о ее намерении отпустить душу Сарай, чтобы та растворилась в мировом пространстве.

Все как в сказке: неверно сформулированное желание оборачивается против просителя.

— Ты знаешь, что я имела в виду, — нетерпеливо сказала Руби. — Мы — одна семья. Мы не порабощаем друг друга.

— Ты не порабощаешь, потому что не можешь, — отчеканила Минья.

— Я бы не стала этого делать, даже если бы могла, — возразила Руби… довольно неубедительно, если говорить откровенно.

— Мы не используем магию друг на друге, — подал голос Ферал. — Это твое правило.

Минья заставила их поклясться, когда они были еще совсем детьми. Они прижали руки к сердцам, давая обещание, и соблюдали это правило — периодические дождевые тучи или сожженные кровати не в счет.

Минья посмотрела на них, собравшихся вокруг незнакомца. Все будто выстроились против нее. Затем медленно ответила, словно рассказывала идиотам об очевидных вещах:

— Если бы я не использовала на ней магию, она бы исчезла.

— Так используй ее для Сарай, а не против нее, — взмолилась Спэрроу. — Ты можешь держать ее душу, но предоставить свободу, как с обеими Эллен.

Эллен — пара женщин-призраков, которые вырастили детей, но с невинной фразой Спэрроу возникла проблема. Женщины, как они все заметили, в данный момент не демонстрировали «свободу воли». Иначе они не держались бы в сторонке, приютившись за металлическим барьером, который создал Лазло, когда противостоял нападению Миньи. Они были бы здесь, с ними, погруженные в эту ситуацию, цокали и командовали детьми, ведь это у них получалось лучше всего.

Но женщин здесь не было, и когда все это осознали, их потрясение преобразилось.

— Минья! — возмущенно произнес Ферал. — Только не говори мне, что контролируешь Эллен.

Это было немыслимо. Няни отличались от других призраков в печальной мертвой армии Миньи. Они не презирали божьих отпрысков. Женщины любили их и были любимы, и умерли, пытаясь защитить их от Богоубийцы. Их души были первыми из тех, что поймала Минья в тот злополучный день, когда осталась одна с четырьмя младенцами, которых нужно было растить в забрызганной кровью темнице. Минья ни за что бы не справилась без помощи нянек, и все было так, как сказала Спэрроу: она использовала магию для них, а не против. Да, она держала ниточки их душ, как и в случае со всеми остальными, но лишь для того, чтобы они не исчезли. Минья оставила им свободу воли. Предположительно.

Лицо девочки напряглось, и на долю секунды на нем промелькнуло чувство вины, но так же быстро исчезло.

— Я нуждалась в них. Я защищала цитадель, — сказала она, многозначительно покосившись на Лазло. — После того как он запер мою армию внутри.

— Ну, ты уже ее не защищаешь, — заметил Ферал. — Отпусти их.

— Ладно, — пожала плечами девочка.

Из-за барьера вышли освобожденные женщины. Глаза Старшей Эллен свирепо горели. Порой, чтобы заставить детей рассказать правду, она превращала свою голову в ястребиную. Они никогда не могли перечить этому пронзительному взгляду. Сейчас она не трансформировалась, но ее взгляд все равно проникал в самую душу.

— Мои милые гадючки, — сказала она, приближаясь к ним. Женщина будто скользила, ее ноги не касались пола. — Давайте закончим эти препирания, ладно? — Голосом, полным нежности и порицания, она обратилась к Минье: — Я знаю, что ты расстроена, но Сарай тебе не враг.

— Она предала нас.

Старшая Эллен цокнула языком.

— А вот и нет. Она просто отказалась делать то, что ты хотела. Это не предательство, милая. Это разногласие.

Младшая Эллен, которая была моложе и меньше своей широкой почтенной напарницы, добавила шутливым тоном:

— Ты никогда не делаешь то, о чем я прошу. Считается ли предательством каждый раз, когда ты прячешься от мытья в ванной?

— Это другое, — буркнула Минья.

Для Лазло, наблюдавшего за происходящим с ужасным ощущением, что его сердца сжали в тисках, настрой этой беседы казался очень странным. Она была такой непринужденной, такой несоответствующей ситуации. С тем же успехом они могли отчитывать ребенка, который слишком крепко обнял котенка.

— Нам всем нужно решить, что делать дальше, — заключил Ферал своим новым глубоким голосом. — Вместе.

— Минья, это же мы, — добавила Спэрроу с нотками мольбы.

«Мы» Минья услышала. Слово такое крошечное и одновременно громадное, и оно принадлежало ей. Без нее не было бы никаких «мы», только груды костей в колыбельках. И все же они собрались вокруг этого юноши, которого никогда прежде не встречали, и смотрели на нее так, словно это она — незнакомка.

Нет. Они смотрели на нее как на врага. Этот взгляд Минья хорошо знала. На протяжении пятнадцати лет каждая душа, которую она ловила, смотрела подобным образом. По ней пробежала… дрожь… чего-то. Чувства столь же яростного, как радость, но это была не она. Чувство растеклось по ее венам, как расплавленный мезартиум, и заставило почувствовать себя непобедимой.

Это ненависть.

Безотчетная, как нож в руке, когда неприятель тянется к оружию. Она пульсировала в крови девочки, словно дух. От нее закололо руки. Солнце будто посветлело, и все стало таким элементарным. Минья знала одно: имей врага, будь врагом. Ненавидь тех, кто ненавидит тебя. Ненавидь их лучше. Ненавидь их хуже. Будь чудовищем, которого они боятся больше всего. И заставь их страдать — любыми способами, любыми средствами.

Чувство нахлынуло так быстро. Будь у нее клыки, они бы истекали ядом и были готовы к укусу.

Но… кусать кого?

Кого ненавидеть?

Это ее люди. Все, что она делала последние пятнадцать лет, было сделано ради них. «Это же мы», — сказала Спэрроу. Мы, мы, мы. Но они стояли там, смотрели на нее так, и Минья не чувствовала себя частью их «мы». Теперь она по другую сторону, отвергнутая, одинокая. Внезапно внутри нее разверзлась пустота. Неужели они тоже предадут ее, как Сарай, и… что тогда делать, если это случится?

— Нам не обязательно прямо сейчас планировать весь курс нашей жизни, — сказала Старшая Эллен, нацелив свой взгляд на Минью. Сейчас ее глаза не походили на ястребиные, а были ласковыми, бархатисто-карими и наполненными преданным сочувствием.

Внутри Миньи что-то свернулось, сжимаясь туже и туже под неодобрительными взглядами остальных. Если пытаться помыкать ею, это только загонит девочку в угол, где она, словно отчаявшееся животное, будет бороться до горького конца. Лазло изначально вздыбил ей загривок своим визитом из ниоткуда, как невозможное видение, — Мезартим, верхом на Разаласе! — и приказами поймать душу Сарай. Будто бы она сама этого не сделала! Какая наглость! Она обжигала кислотой. Он даже прижал ее к земле, копыто Разаласа тяжело давило на грудь. Та ныла, и Минья не сомневалась, что у нее появится синяк, но все это пустяки на фоне ее негодования. Принудив ее силой сделать то, что она и так бы сделала, Лазло будто выиграл бой, а она проиграла.

Что, если бы он просто попросил? «Пожалуйста, ты не могла бы поймать душу Сарай?» Или, еще лучше, просто поверил, что она это сделает. О, разумеется, это не привело бы к задушевным беседам о жизни за чашечкой чая, но парила бы сейчас Сарай в воздухе? Вряд ли.

И хоть Лазло не знал ее, об остальных так сказать нельзя. Но только Старшая Эллен понимала, как надо себя вести.

— Всему свое время и обо всем по порядку, — сказала она. — Расскажи нам, милая. С чего начнем?

Вместо того чтобы приказывать, няня просила. Она уступила Минье и оставила за ней право выбора, и тогда нечто внутри девочки слегка расслабилось. Конечно же это был страх, но Минья этого не знала. Она полагала, что это ярость, всегда и только ярость, но это лишь маскировка, поскольку страх приравняли к слабости, а Минья поклялась больше никогда не поддаваться слабости.

Она могла бы ответить, что первым делом они убьют Эрил-Фейна. Другие этого ждали. Она видела это по их настороженности, по их напряженным лицам. Но видела и кое-что другое: сплоченное противоборство. Они осмелились бросить ей вызов и все еще чувствовали его привкус у себя на языке. Продолжать гнуть свою линию было бы глупо, а Минья не отличалась самодурством. В жизни все как на войне, прямые атаки встречают наибольшим сопротивлением. Лучше подчиниться, усыпить их защиту. Поэтому она сделала шаг назад и с большим трудом успокоилась.

— Сперва, — сказала девочка, — мы должны позаботиться о Сарай.

И с этими словами она отпустила призрака — ее материю, а не душу. Никаких фокусов. Она высказала свою точку зрения.

Высвободившись из хватки, Сарай рухнула на землю. Это случилось так внезапно, что она упала на колени. Длительное время она была обездвижена, парализована, но продолжала бороться, пытаясь найти слабые места. Их не обнаружилось. Хватка Миньи была прочной, и теперь, став свободной, Сарай неконтролируемо потряхивало.

Лазло кинулся к ней, нашептывая своим сиплым голосом:

— Теперь с тобой все хорошо. Я держу тебя. Мы спасем тебя, Сарай. Мы найдем способ. Мы спасем тебя.

Сарай не ответила. Она прислонилась к юноше, истощенная, и думала лишь об одном: «Как?»

Все остальные — кроме Миньи — собрались вокруг и стали успокаивать ее, поглаживая по рукам и волосам. А еще кидали робкие взгляды на Лазло, который, в конце концов, стал первым живым незнакомцем среди них. Но затем Спэрроу с мрачным лицом повернулась к Минье и неуверенно поинтересовалась:

— Что ты имеешь в виду под «позаботиться о ней»?

— О. — Минья скривила личико, будто скорбела больше всех. — Как вы любезно напомнили мне раньше, Сарай мертва. — Она помахала пальчиками в сторону трупа. — Нельзя же просто оставить это лежать там, верно? Нам придется сжечь тело.

5. Жжение и боль

Сжечь его.

Это не должно удивлять, но тем не менее. Почвы в саду недостаточно для погребения, и, естественно, Минья права: нельзя просто оставить тело. Но никто из них не был готов к тому, что необходимо сделать. Все произошло совсем недавно, тело казалось слишком реальным и слишком… Сарай.

— Нет! — воскликнул Лазло, побледнев от изумления. Он по-прежнему не мог отделить одно от другого. — У нас… у нас есть ее тело и душа. Нельзя ли просто… вновь соединить их?

Минья подняла брови.

— Соединить их? — спародировала она с издевкой. — Что, как влить яйцо обратно в скорлупу?

Старшая Эллен примиряющее опустила руку ей на плечо и обратилась к Лазло с предельной мягкостью:

— Боюсь, это так не работает.

Сарай знала, что ее тело уже не спасти. Ее сердца пронзили, хребет сломали, но она все равно мечтала о чуде.

— Разве не было божьих отпрысков, которые умели исцелять? — поинтересовалась девушка, вспоминая о других волшебных детях, родившихся в цитадели, со временем покинувших ее.

— Действительно были, — ответила няня. — Но нам от них мало проку. Смерть не исцелить.

— Тогда тех, кто умели воскрешать, — не отступала Сарай. — Неужели не было ни одного?

— Если и были, сейчас они нам не помогут, да благословят их звезды, где бы они ни находились. Твое тело никак не спасти, дорогая. Мне очень жаль, но Минья права.

— Но сжечь его, — отозвалась Руби с нескрываемой паникой, ведь это ей придется развести огонь. — Это же… необратимо.

— Смерть — необратима, — заметила Младшая Эллен. — И плоть не вечна. — Она не была такой волевой натурой, как Старшая Эллен, но ее твердое присутствие ощущалось благодаря успокаивающим жестам и милому голосу. Когда они были маленькими, женщина пела им колыбельные Плача. Теперь она сказала: — Чем раньше мы это сделаем, тем лучше. Оттягивая время, мы ничего не добьемся.

Им ли не знать. Однажды Эллен обработали собственные трупы и сожгли их на костре вместе с телами всех богов и детей, которые погибли в тот мрачный день.

Спэрроу присела у тела. Движение вышло неожиданным, словно у нее подогнулись коленки. Некий порыв заставил ее опустить руки на труп. В конце концов, у нее тоже был дар. Взращивания. Спэрроу — Орхидейная ведьма, а не целитель, но она чувствовала даже легчайший пульс жизни в растениях и уговаривала расцветать увядшие стебли, которые любому другому могли показаться мертвыми. Если в Сарай еще теплилась жизнь, Спэрроу думала, что хотя бы узнает об этом. Замешкав, она вытянула дрожащие руки и прикоснулась ими к окровавленной лазурной коже. Затем закрыла глаза и прислушалась. Это было непривычное чувство, оно походило на действия Миньи, когда та нащупывала путь к духам в воздухе.

Но Минья почувствовала трепет души Сарай и поймала ее. Спэрроу же ощущала лишь ужасное, отдающее эхом ничего.

Она убрала руки. Те сильно тряслись. Девушка никогда еще не прикасалась к мертвому телу и надеялась, что больше и не придется. Оно было таким податливым, таким… пустым. Спэрроу плакала из-за всего, чего ему никогда не сделать и не испытать, ее слезы следовали по привычным засохшим соленым дорожкам, проложенным прошлой ночью.

Наблюдая за ней, остальные поняли, что это конец. Лазло почувствовал жжение в глазах и боль в сердцах — как и Сарай, хоть и понимала, что ее глаза, ее сердца неживые, а стало быть, жжение и боль нереальны.

Руби всхлипывала, уткнувшись в грудь Ферала. Юноша прижал крупную руку к ее затылку, запустив пальцы в дикие темные кудри, и опустил голову, чтобы спрятать лицо, пока его плечи дрожали в тишине.

Эллен тоже плакали. Только глаза Миньи оставались сухими.

Но Лазло уловил тот момент, когда она опустила взгляд на тело в цветах и на секунду показалась обычным ребенком. Тогда ее глаза не походили на панцири жуков и не пылали триумфом. Они казались… растерянными, словно она едва понимала, что происходит. А затем Минья почувствовала, что за ней наблюдают, и все исчезло. Ее взгляд пронзил Лазло, и он не заметил в нем ничего, кроме вызова.

— Приберитесь, — приказала она, отмахнувшись от трупа, как от грязи. — Попрощайтесь. Делайте все, что вам нужно. Когда закончите, мы обсудим Плач.

Минья развернулась. Очевидно, она планировала молча уйти, но путь преграждала аркада, которую ранее запечатал Лазло, чтобы не дать пройти армии призраков.

— Ты, — скомандовала девочка, не оглядываясь. — Открой дверь.

Лазло так и поступил. Расплавил стену тем же способом, каким соединил. Ему впервые довелось это делать в состоянии покоя, ведь все остальное происходило в размытом отчаянии, и юноша восхитился легкости этого действия. Мезартиум реагировал на его мельчайшие требования, и по телу Лазло пробежали мурашки.

«У меня есть сила», — восторженно подумал он.

Когда арки открыли путь, он увидел армию призраков и испугался, что Минья возобновит атаку, но она этого не сделала. Девочка просто ушла.

В глубине сердец Лазло объявил войну этому мрачному ребенку, но он не воин, а его сердца не славились талантом ненависти. Наблюдая за ее фигуркой, такой маленькой и одинокой, Лазло внезапно охватило четкое понимание. Минья, может, и свирепая, за гранью искупления, за гранью восстановления. Но если они хотят спасти Сарай и Плач… сначала нужно спасти ее.

6. Каждый из них кричал: «Монстр!»

Минья проталкивалась через толпу своих призраков. Она могла бы убрать их с дороги, но сейчас ей хотелось пихаться.

— Возвращайтесь на посты, — резко приказала она, и призраки незамедлительно разошлись по своим прежним позициям в цитадели.

Ей не нужно было произносить это вслух. Пленные прислушивались не к словам. Ее воля душила их. Девочка передвигала призраков, как игровые фигурки. Но было приятно отдавать команды и видеть, как тебе повинуются. В голове промелькнула мысль, что все было бы гораздо проще, если бы все были мертвы и подчинялись ее приказам.

До нужной двери было всего несколько поворотов и короткий коридор. Теперь она уже не была дверью в нормальном понимании этого слова, застыв приоткрытой в момент смерти Скатиса. Однажды та, наверное, была широкой и высокой — вдвое выше среднестатистического мужчины, — но теперь превратилась в тонкую щель. Только Минья могла протиснуться туда. Ей пришлось крутить головой из стороны в сторону. Без ушей, подумала девочка, было бы куда легче. Легче во всем. Тогда ей бы не пришлось слышать перехватывающую дыхание, праведную слабость остальных, их мольбы о пощаде, их инакомыслие.

Просунув голову, Минья втиснула в щель плечо. Остальное должно было легко пройти внутрь, но ее грудь слишком раздулась от яростных вдохов. Пришлось шумно выдохнуть и рвануть вперед. Это было больно — особенно в том месте, куда надавило копыто Разаласа, — но все это пустяки по сравнению с устойчивым кипением ее гнева.

Внутри находился небольшой проход, а затем стены превращались в большое пространство, ставшее ее святилищем: сердце цитадели, как они прозвали его в детстве.

Стоило проникнуть внутрь, как Минья испустила долго сдерживаемый крик. Он вырвался из глубины ее тельца, обдирая горло, и наполнил голову круговоротом убойного звука. Казалось, будто она извергала апокалипсис, но звук, сорвавшийся с губ, был плоским и тонким в этой просторной странной комнате — не ровня всему, что она слышала внутри своей головы. Сердце цитадели пожирало звук, и когда Минья кричала, комната будто поглощала и ее гнев, но девочке ни разу не удавалось кричать так долго, чтобы выпустить его из себя полностью. Ее голос затихал прежде, чем утихала ярость. Она могла проделать дыру в горле своим криком и рассыпаться на кусочки, как проеденный молью шелк, и все равно из ее рваных ошметков, маленьких клочьев, будет литься этот нескончаемый крик.

Наконец закашлявшись, Минья прервала себя. Горло саднило. Внутри по-прежнему кипел апокалипсис, но так было всегда. Так было всегда.

Минья осела в узком проходе, идущем вдоль окружности всей комнаты. Помещение выглядело загадочно: сферическое, как внутренность шара, но огромное — где-то тридцать метров в диаметре — полностью сотворенное из мезартиума. Дорожка огибала его целиком, а над и под ней было пятнадцать метров пустого пространства. Или не совсем пустого. Прямо в центре, паря в воздухе, как сама цитадель, находилась застывшая на месте сфера поменьше, около шести метров в ширину и высоту.

А еще были две осы: гигантские, ужасные и прекрасные, воссозданные из мезартиума, взгромоздившиеся на изгибе стен.

Ниже шла только огромная чаша воздуха. Минья не привыкла к ее пустоте. Все эти годы она держала тут свою армию, присоединяя душу за душой. Теперь они дежурили вдоль коридоров, в саду и на раскрытых ладонях больших рук серафима, откуда могли заметить любой намек на угрозу, исходящую от Плача.

Сейчас с ней остался только один призрак: Ари-Эйл, новобранец, не считая Сарай. Он был младшим кузеном Богоубийцы и умер совсем недавно. Минья держала его при себе в качестве телохранителя. Она встретилась с ним взглядом. Его глаза выражали ту же жестокость, что и всегда. Как же он ее ненавидел! Все призраки ненавидели, но его ненависть была свежей и воплощала хороший точильный камень, чтобы заострять собственную. Минье достаточно было посмотреть на юношу, и ненависть воспевала в ней — защитная реакция на человеческий взгляд. Ненавидь тех, кто ненавидит тебя.

Это легко. Естественно. Что неестественно, так это не ненавидеть их.

— Что? — рявкнула девочка, вообразив, что увидела в его глазах блеск удовлетворения. — Они не победили меня, если ты об этом думаешь. — Ее голос был истерзан криком. — Я дала им передышку. Чтобы сжечь тело.

Минья вернула ему голос, чтобы Ари-Эйл мог ее оскорбить, а она могла его наказать, но тот лишь сухо заметил:

— Ты сама доброжелательность.

Ее губы дрогнули, и она отвернула призрака лицом к двери. Не хотела, чтобы он наблюдал за ней.

— Не надейся, что твой город теперь в безопасности, — прошептала Минья, и хоть она даровала Ари-Эйлу свободу отвечать, он не пожелал ею воспользоваться.

Минья свесила ноги с края прохода. Ее тельце дрожало. Минуты шли медленно, и в конечном итоге девочка успокоилась, а затем произошло кое-что еще.

Минья опустела.

Другие не понимали: она редко спала. Она могла и даже делала это по необходимости, когда сама начинала чувствовать себя призраком. Но во сне приходилось погружаться глубже, чем было необходимо. В таком состоянии Минья не могла контролировать призраков, только давать набор команд, которым они будут повиноваться до внесения изменений. Но было и еще одно состояние: своего рода опустошение сознания, словно река, которая, перелившись через границы каньона, начала расширяться и замедляться. В нем Минья могла отдыхать, не поддаваясь глубокому притяжению тьмы.

Девочка никогда не слышала о левиафанах. Лазло мог бы рассказать ей, что на западе, где море цвета глаз новорожденного ребенка, люди ловят морских чудовищ, пока те еще молоды, и привязывают к большим понтонам, чтобы они не погрузились глубже. Всю свою жизнь они служат кораблями, где-то около сотни лет, без возможности нырнуть и скрыться на дне. Ее разум такой же. Она сделала его таким: пленником мелководья, который очень редко погружается на дикую и неизведанную глубину.

Минья предпочитала находиться ближе к поверхности, где она могла реагировать, сохранять контроль над всеми ниточками. Ее глаза оставались открытыми и слепо смотрели перед собой. Она выглядела как пустая оболочка — только колебания тела выдавали жизнь. Движение было едва заметным, хрупкие сгорбленные плечи дергались взад-вперед, а губы шевелились, нашептывая слова в тишине снова и снова, пока Минья переживала одни и те же воспоминания, прислушивалась к вечному эху криков.

Всегда и навеки: дети. Каждое лицо отпечаталось в ее памяти, две версии, живущие бок о бок: живые и испуганные рядом с мертвыми и пустыми, потому что она не смогла их спасти.

Это все, кого я могла спрятать.

Вот какую фразу снова и снова складывали ее губы. Из тридцати Минья спасла всего четверых: Сарай, Ферала, Руби и Спэрроу. Она не выбирала, просто схватила тех, кто был ближе всего. Минья планировала вернуться за остальными.

Но затем начались крики.

Ее руки на коленях слабо сжались в кулаки, пальцы беспрестанно двигались, размазывая воображаемую слизь по ладоням. Она помнила ощущение потных ладоней и попытки удержать Сарай с Фералом, пока те пытались вырваться. Руби со Спэрроу были совсем младенцами; Минья держала их одной рукой. Сарай с Фералом были постарше. Их пришлось тащить. Они не хотели идти за ней. Минье пришлось крепко сжимать их крошечные пальчики. Им стало больно, и они заплакали. «Быстрее, — шипела она, потянув их за руки. — Или вы тоже хотите умереть? Хотите?»

На пути лежали трупы Эллен. Дети были слишком маленькими, чтобы переступить через них, им пришлось ползти, путаясь в окровавленных фартуках и пробегая прямиком через призраков. Они, разумеется, не могли их увидеть, в отличие от Миньи, а она не хотела смотреть.

Остальные ничего не помнили. Они были слишком маленькими. Весь этот скользкий, кричащий день забыт, и до чего же им повезло! Минья никогда его не забудет. На какое-то время его могли затмить другие мысли, но они всегда отступали, и тогда представал он, такой же яркий, как тогда.

За все пятнадцать лет после Резни Минья ни разу не видела другого трупа. Теперь же, в яслях ее памяти, между телами Эллен лежала и Сарай. Розовая, голубая, изувеченная, каштановая и алая. Но когда Минья начала переступать через него, глаза трупа распахнулись.

— Монстр, — прошипел он. Слово разлетелось эхом по коридору.

— Монстр, — сказал труп Старшей Эллен.

— Монстр, — вторила Младшая.

И тогда детские крики превратились в слова, и каждый из них кричал: «Монстр!»

7. Привидение

Лазло восстанавливал стену в саду, которую излил на призраков Миньи. Оружие, застрявшее в ней, упало на землю, а мезартиум устремился вверх, преображаясь в гладкую грудь серафима, формируя его отточенные ключицы и шею.

На это ушла секунда. Лазло повернулся к Сарай. Он с восхищением наблюдал за ней в свете солнца — как сияют ее волосы оттенков специй, опускаясь роскошными волнами на голубые плечи, как сияет ее лицо, круглое, с мягкими щечками и полными губами, сужаясь, словно сердце, к маленькому острому подбородку. Ее брови нахмурились от тревоги, в глазах читалась тяжкая и неохотная решимость.

— Ты должен уйти, — мрачно произнесла девушка.

Лазло подумал, что ослышался.

— Что?

— Пойми, Лазло. Тебе нужно уйти, чтобы она не могла тебя использовать.

Это последнее, что Сарай хотелось ему сказать. Он здесь! Больше всего ей хотелось уткнуться лицом в его шею и вдыхать сандаловый аромат, но когда это она получала желаемое? Слишком многое стоит на кону. Ей нужно быть храброй.

— Уйти? — повторил он с растерянным и недоуменным видом. — Без тебя я никуда не уйду.

— Но я не могу уйти. Мы с Миньей связаны, а тебе оставаться слишком рискованно. Ты просто обязан понять! Она не сдастся. Никогда. Сомневаюсь, что она вообще на это способна.

Лазло с трудом сглотнул. Мысль о том, чтобы уйти, душила его.

— Мое место здесь, — сказал он, чувствуя правду этих слов всем своим естеством. С Сарай, которую он любил, и с остальными, как он, а еще с металлом. Он пробудил в Лазло измерение, о котором тот даже не подозревал, наделил его совершенно новым чувством, таким же реальным, как зрение или осязание. Теперь металл — его часть. А Лазло — часть этого. Если он уйдет, то потеряет не только Сарай, но и часть себя.

— Если останешься, — сказала Сарай, — она придумает, как сломить тебя.

— Я не сломаюсь.

Сарай очень хотелось ему верить. Она устала быть храброй.

— Даже если она даст мне исчезнуть. Обещай, что не доставишь ее в Плач, что бы ни случилось.

— Обещаю, — кивнул Лазло и под этой клятвой дал себе еще одну: что больше он никогда не подведет Сарай. Что бы ни случилось. А если две эти клятвы будут противоречить друг другу? Он найдет способ. Иначе и быть не может. — Мы справимся, — заверил он девушку. — Вместе.

Лазло протянул к ней руки, и Сарай не стала сопротивляться.

Остальные зачарованно наблюдали, как она растаяла в его объятиях — сладко, томно и полностью предавшись его власти. Их глаза закрылись, и они прижались лбами, вдыхая нежные слова с уст друг друга. Пара не целовалась, но момент был столь же интимным, как любой поцелуй, и другим стало ясно по уверенным движениям рук Лазло и плавному стремлению к ним Сарай, что они уже делали это прежде. Но когда? Как Сарай могла держать такое в тайне? Возлюбленный, и при этом ни слова!

— Простите, — вмешалась Руби бесцеремонным и настойчивым голосом. — У меня такое впечатление, будто я уже должна это знать. Но… ты кто?

Сарай с Лазло повернулись к ним.

— О. — Девушка закусила губу. — Верно. Это Лазло. Лазло, это Руби, Ферал и Спэрроу. — Она указала на каждого из них. — А еще Старшая и Младшая Эллен.

— Очень рад с вами познакомиться, — искренне произнес он, окидывая их по очереди мечтательным взглядом своих серых глаз. — Я столько всего о вас слышал!

— Неужели? — осведомился Ферал, покосившись на Сарай. — А вот мы этим похвастаться не можем.

— Мы вообще о тебе не знали, — кисло уточнила Руби.

Сарай почувствовала волну вины, но она быстро схлынула. Вздернув подбородок, она сказала:

— Если бы вы навестили меня вчера, когда я была заперта в своей комнате без еды и воды, то я бы, возможно, и рассказала вам о нем.

— Ну-ну, — между ними появилась Старшая Эллен. — Сейчас не время для споров.

Затем она протянула руку Лазло, и он ответил уверенным пожатием.

— Очень приятно, молодой человек. Добро пожаловать. Или, вернее сказать… — Она наклонила голову, окидывая его задумчивым взглядом. — С возвращением?

С возвращением?! Все уставились на женщину, Лазло особенно.

— Вы меня знаете? — поинтересовался он.

— Возможно. Хотя, если это так, ты немного изменился с тех пор, как я видела тебя в последний раз. Все дети выглядят одинаково.

— Что ты имеешь в виду, Эллен? — спросила Сарай. — Лазло родился здесь?

— Точно сказать не могу, — женщина задумчиво нахмурилась. — Но был один мальчик…

Дослушать они не успели, поскольку в эту секунду воздух пронзил крик, и все, вздрогнув, подняли головы.

Он напоминал женский, высокий и жалобный, но источником была птица. Что ж, не обычная птица, а крупный белый орел, которого прозвали Привидением за фантомную привычку исчезать прямо в воздухе. Птица не была привидением — это все знали наверняка, иначе Минья могла бы ею управлять. Она была с ними столько, сколько они себя помнили, периодически появляясь, чтобы вырисовывать плавные круги в небе над цитаделью, наблюдая за детьми издалека. Птица всегда молчала. Но не сегодня.

Она спустилась ниже, чем когда-либо прежде, и им впервые удалось рассмотреть ее черные глаза, сверкающие, как драгоценные камни. Острый крючковатый клюв снова открылся для вопля, а затем птица взмахнула широкими крыльями и приземлилась на тонкую ветку одной из слив, растущих на краю сада. Ветка прогнулась под ее весом, и несколько плодов упали на город далеко внизу.

Привидение снова вскрикнуло — шея вытянута, глаза напряжены. Все ошеломленно застыли. Сердцебиения Лазло ускорились. Когда он впервые увидел птицу, еще в Зосме, из окна библиотеки, то ощутил близость, ажиотаж — будто страница перевернулась, и история началась. Именно в ту секунду, еще до того, как он познакомился с тизерканцами и Богоубийцей, его усмиренное терпение к серой жизни разбилось на осколки и направило юношу в будущее. Это будущее. Все началось не во дворе, когда воины въехали на спектралах и устроили шумиху во всей библиотеке. Нет, все началось, когда Лазло выглянул в окно и увидел огромную белую птицу, парившую на потоках воздуха.

Но тогда ему не хватало понимания, чтобы объяснить эту близость. Лазло не понимал, кто он. А теперь знал, и вид птицы разбудил воспоминания, которые хранились слишком глубоко, чтобы вытащить их на поверхность. Он был еще младенцем. Как ему такое вспомнить… если это вообще происходило?

Если его догадки верны, именно птица отнесла его в Зосму.

Почему?

Привидение рвануло с ветки. Крикнув последний раз, нырнуло и исчезло из виду. Все подошли к балюстраде и перегнулись вниз, чтобы посмотреть, как птица кружилась и скользила широкой спиралью, пока не обратилась белой точкой на фоне далеких крыш.

— Что ж, — сказала Сарай. — Это что-то новенькое.

— В смысле? — спросил Лазло.

— Раньше Привидение ничего подобного не совершало. Не издавало ни звука и ни разу к нам не приближалось.

— Думаешь, оно пыталось нам что-то сказать? — предположила Спэрроу.

— Например? — поинтересовалась Руби, которая не имела ни малейшего представления.

Как и Лазло. И все же то чувство, та близость придала ему уверенности, что все не так просто. Ведь если он прав, эта птица полностью изменила направление его жизни. Что она такое, гадал он, и непременно бы спросил, если бы в эту секунду Ферал не указал вниз, на город.

— Смотрите, — сказал он, и все тут же позабыли о Привидении.

В Плаче что-то пришло в движение.

8. Улицы, словно каналы

Птица пролетела низко над городом.

Тень мчалась за ней в идеальном балете, мелькая на крышах, куда впервые за пятнадцать лет падало солнце. Золотые купола сияли в утреннем свете. Всего за ночь топография города кардинально изменилась. Там, где раньше было четыре якоря, — монументальных башни из мезартиума, — осталось только три. На месте четвертого остался расплавленный комок и большая неровная воронка, обрамленная обугленными руинами.

Растопленный якорь, сложенные крылья и новый голубой бог в цитадели над Плачем. Это что-то значило, и птица стала терять терпение. Она так долго ждала! Издав последний клич, она исчезла, захватив тень вместе с собой.

Улицы внизу наполнились, как вены, потоки людей пульсировали, как кровь, как дух, по городским артериям к выходу. Плач истекал своими жителями. Сто тысяч душ, и все стремились прочь. Они блокировали узкие проходы и жались друг к другу, подобно консервированным рыбкам — если бы консервированные рыбки могли сквернословить и обладали локтями, чтобы расталкивать друг друга. Их паника звучала как низкий напев. Они везли доверху наполненные имуществом тележки, на которых сидели бабушки, словно морщинистые королевы. Курицы суетились в клетках. Дети разъезжали на плечах у родителей, младенцев привязывали к спинам, а собаки держались поблизости, поджав хвосты. Что же касается кошек, они остались. Теперь Плач принадлежал им. Горожане бежали от ночной катастрофы и правды.

Божьи отпрыски.

Слова рвали и сплевывали сотни тысяч раз, а нашептывали и стонали в сотню тысяч раз больше, пока городские сердцебиения выплескивали своих людей за восточные ворота испуганным бурлящим потоком.

Среди них двигались тизерканские воины, пытаясь сохранить хоть какой-то порядок. Куда лучше прошла бы организованная эвакуация, район за районом, но жители скорее взбунтовались бы, чем дождались бы дома своей очереди. Поэтому тизерканцы не останавливали их, а лишь не давали затоптать друг друга в этой спешке. Воины были хорошо обучены и могли скрыть собственный страх, в то время как большинство просто хотели вклиниться в поток и сбежать с остальными.

В городе были и чужаки — фаранджи, — многие из них сидели в каретах, застряв посреди забитых улиц. Они стучали по потолкам кулаками и палками, пытаясь заставить возниц двигаться быстрее. Но те лишь пожимали плечами, тыкали в скопление тел — повозок, свиней на поводках, и как минимум на одну кровать с балдахином на колесиках и запряженную крупной козой — и придерживались былой скорости, очень медленно приближаясь к воротам.

В некоторых частях города царила тишина — особенно в районе расплавленного якоря, где прошлой ночью разверзся сущий ад.

Пожары потушили. Облачка пыли осели на обломки от взрыва. На краю воронки стоял юноша с золотыми волосами. Алхимик Тион Ниро слышал шум реки, протекающей внизу, и вспоминал ее рев, когда она чуть не прорвалась наверх. Его взгляд следил за освещенными солнцем ручьями голубого металла, исчезавшими под землей. Каким-то образом Стрэндж укрепил треснувший оплот.

Разум Тиона переживал ощущение деформации, как если бы он съеживался и расширялся, съеживался и расширялся, пытаясь открыть свои новые границы. Порой пределы понимания меняются слишком быстро, чтобы уследить за ними, — то же чувство возникает, когда тебя затягивает в море бурной волной, и приходится плыть обратно, против течения, а затем ты наконец выходишь на берег, полностью преображенный силами природы. Если бы королевство знаний было городом, тогда укрепления Тиона разрушили до самого основания, и он оказался по колено в щебне из собственных мыслей и реальности.

Чему он стал свидетелем прошлой ночью?

Кто такой Стрэндж?

— О! Ты все еще здесь.

Тион резко обернулся на голос. Он так глубоко погрузился в собственные мысли, что не услышал приближающихся шагов. Его лицо ничуть не изменилось при виде Каликсты Дагаз — акробатки, альпинистки, осужденной воровки драгоценностей, предполагаемой наемной убийцы и, как он сам, уважаемого члена делегации Богоубийцы.

— Я думала, что ты сбежал с остальными, — сказала она с небрежным презрением.

— Неужели, — сухо отчеканил Тион, будто вопросительная интонация требовала слишком много усилий. — Значит, ты плохо разбираешься в людях.

Каликста была худенькой девушкой — с узкими бедрами, плоской грудью, но обладала необычайной гибкостью. Ее короткие волосы только начали отрастать после тюрьмы и могли бы сделать ее похожей на мальчика, но нет. Лицо, хоть и не очень красивое по меркам Тиона, выглядело определенно женским. Полные губы, раскосые глаза в форме лезвий ножей, густые ресницы, а еще в ее чертах присутствовала некая изысканность, которая, как думал Тион, не соответствовала грубой манере выражаться и слишком громкому смеху. Несомненно, она подхватила его от циркачей, которые стремились быть услышанными сквозь ор и гогот шпагоглотателей и факиров.

— Я прекрасно разбираюсь в людях, — возразила она. — Именно поэтому я и подружилась с Лазло, а не с тобой.

Колкость попала в точку, но боли не принесла. Тиону было плевать, что о нем думала Каликста.

— Ты так говоришь, будто этот вариант возможен.

Разумеется, Тион имел в виду, что он — сын герцога, крестник королевы и самый прославленный молодой алхимик — выше дружбы с цирковой беспризорницей, которую освободили из тюрьмы из жалости. Но Каликста использовала эти слова против него.

— Нет. У тебя нет друзей. Я сразу это заметила. Зачем попусту тратить усилия? И тем не менее я готова постараться, если человек этого достоин.

Он кисло улыбнулся:

— Если я недостоин твоих усилий, то почему бы не оставить меня в покое?

Справедливый вопрос. Каликста кривовато усмехнулась:

— Потому что мне больше некого донимать?

— А как же твоя девушка? Уже утомилась от тебя?

Может, Тион и не вмешивался в жизнь других, если под этим подразумевается дружба — быть частью бедлама, который творится в жизни других, — но от его внимания не ускользнуло, что Каликста увлеклась одной из тизерканок. Остальные делегаты сплетничали о них, как прачки, провожая девушек прожигающими взглядами, хоть и называли их отношения противоестественными, а то и хуже.

А вот в Плаче, как заметил Тион, их пара никого не беспокоила.

— От меня невозможно утомиться, — заявила Каликста, будто это простой факт. — Цара занята. — Махнула рукой в сторону хаоса на юге. Здесь, в этом заброшенном районе, шум казался всего лишь низким рокотом. — Предотвращает давку и все такое.

Ее голос звучал беспечно, но в уголках губ и глаз таилось беспокойство — за Цару, которой поручили поддерживать порядок; за Плач, худшие страхи которого ворошились в ненавистном металлическом ангеле; и за Лазло, который поднялся наверх и не вернулся.

— Так зачем оставаться, если тебе не с кем играть? — так же презрительно поинтересовался Тион. Он был зол. Эта болтовня ниже его достоинства; она ниже его достоинства. Если честно, у него почти не было опыта в общении с простолюдинами. Его озадачивала их непринужденность и ставило в тупик их неуважение. Дома кто-то такой, как Каликста, не осмелился бы к нему обратиться, не говоря уж о том, чтобы попытаться оскорбить. — Ты все еще можешь сесть в карету. Уверен, Тод с радостью предоставит тебе место.

От наигранной улыбки глаза Каликсты сузились до щелочек. Коллеги-делегаты не воспринимали ее всерьез, и хуже всех был ее соотечественник Эблиз Тод.

— О, он наверняка уже давно уехал. Наверное, сбежал раньше всех, используя головы населения в качестве ступенек.

Тион невольно улыбнулся. Эту картину было легко представить.

— Я никуда не пойду, — добавила Каликста со сдержанным напряжением. Затем присоединилась к Тиону у края воронки и начала всматриваться в нее так же внимательно, как и он. — И я хочу знать, что вчера произошло.

— Что конкретно ты имеешь в виду? Что тебя чуть не раздавили насмерть, что металл ожил или…

— Что кожа Лазло стала голубой.

Тион тоже собирался это сказать, хотя назвал бы юношу «Стрэнджем», а не «Лазло». Но то, как Каликста произнесла его имя — с натиском, недоумением и восхищением, — отбросило завесу с их беззаботной болтовни. В этом не было ничего беззаботного.

— Что есть, то есть, — кивнул Тион.

Они видели, как это случилось. Наблюдали, как Лазло побежал к тонущему якорю и поднял его голыми руками, словно сила его тела могла удержать блок. Но самое невероятное, что так и случилось — хотя, как все поняли, не благодаря мощи его тела. Это другая сила, та, которую они не могут осознать. Ребята ненадолго замолчали, их взаимную неприязнь заглушила эта загадка.

— Как? — хотела знать Каликста.

В этом слове крылись миры — буквально. Тион не сомневался, что металл и боги появились из какого-то иного мира, но он алхимик, а не мистик, и знал лишь одно.

— Это металл, — ответил он. — Он вступил в реакцию с металлом.

Каликста прищурилась:

— Но я прикасалась к нему множество раз и не стала голубой.

— Нет. Как и я. Дело в Лазло. Что-то в нем ответило.

— Но что это значит? Что он — один из них? Один из богов, которые создали эту штуковину?

Стрэндж — бог? За все время размышлений Тион ни разу не позволил этим словам сложиться в единое предложение.

— Полный бред, — сурово ответил он.

Каликста была с ним согласна, хоть и по другой причине. Тион опровергал концепцию, что Лазло может быть могущественным богом. Она же отрицала этот факт на основании того, что Мезартим был злым.

— Нет никого добрее Лазло. И та девушка тоже не выглядела жестокой, бедняжка.

Девушка. Тион вновь подвергся нападению оравы чувств, которые разбередили его душу при виде Лазло Стрэнджа, прижимающего к своей груди девушку. Он едва ли мог понять эту картину. Она была такой неожиданной и непостижимой. Стрэндж, с девушкой! Детали — что она голубая и мертвая — подвергались фильтрации медленно, и он по-прежнему их обдумывал, когда Стрэндж унес ее наверх. В воздух. На оживленной статуе. На самом деле Тион до сих пор пытался переварить все эти подробности.

Стрэндж общался с девушкой — богиней, это точно, — но она умерла, и теперь он скорбел.

Тион Ниро с поздним пробуждением осознавал, что другие люди тоже жили своей жизнью. Разумеется, на интеллектуальном уровне он это понимал, но это никогда его не впечатляло. Они всегда были второстепенными актерами в драме о нем, их истории — просто сюжетные линии, сплетенные вокруг него, и внезапная смена ролей ошарашила юношу — будто сценарий перемешали и ему вручили не те страницы. Теперь он второстепенный персонаж, обмякший среди осевшей пыли, пока Стрэндж летает на металлических чудищах и обнимает мертвых богинь.

Если на секунду отложить вопрос, «как» он познакомился с богиней, были и более важные проблемы.

— Злая или нет, как она там оказалась? Эрил-Фейн говорил, что цитадель пуста.

Богоубийца заверил делегацию, что боги мертвы, цитадель пуста и они вне опасности.

Каликста поджала губы и посмотрела на гигантского парящего серафима.

— Судя по всему, он ошибался.

* * *

Эрил-Фейн и Азарин расположились на полпути между амфитеатром и восточными воротами, где забитые слившиеся улочки превращались в сложный узел. Они передвигались на спектралах, оставаясь бок о бок на маленьком мосту, который пролегал над главной городской магистралью. Люди внизу толкались в неуклюжей суматохе, пытаясь покинуть город одновременно, и раздражение со страхом сделали их агрессивными. Присутствие лидеров, как они надеялись, охладит людской пыл.

Недавно представленное солнце сердито светило свысока. Казалось, будто оно наблюдало за ними.

— Почему она все еще здесь? — спросила Азарин, взмахнув рукой вверх, где по-прежнему парила цитадель. — Он сказал, что может ее передвинуть, так в чем проблема? Почему она и божьи отпрыски еще не исчезли?

— Не знаю, — ответил Эрил-Фейн. — Возможно, это не так просто сделать. И Лазло еще нужно научиться ею управлять.

«А еще, возможно, он скорбит», — подумал, но не сказал мужчина.

— Вчера он довольно быстро освоился. Ты видел крылья. Разаласа. Если он способен на это, то может и передвинуть цитадель. Если только у него нет других планов.

— Каких же?

— Нам нужно подготовиться к нападению.

— Лазло не станет нападать, — заявил Эрил-Фейн с нотками беспокойства. — Что же касается остальных… если бы они могли, то почему этого не сделали?

— Ты не можешь просто предполагать, что мы в безопасности.

— Я ничего не предполагаю. Мы подготовимся, насколько возможно, хотя я не представляю, как вообще можно быть готовым к такому.

Бороться с армией из усопших близких им людей? Это сущий кошмар!

— Кроме того, их может быть больше, — заметила Азарин, указывая на Пик и за него.

Теперь они знали, что в цитадели жили божьи отпрыски, но трансформация Лазло говорила о новой тревожной вероятности: что в мире куда больше божьих отпрысков, живущих в далеких странах с привычным цветом кожи и наследием, которое могло быть тайной даже для них.

— Не исключено, — согласился Эрил-Фейн.

— Они могут выдавать себя за обычных людей. Скрываться у всех на виду, как он, — не унималась Азарин.

— Он не скрывался. Лазло сказал, что ничего не знал.

— И ты ему поверил?

Эрил-Фейн замешкался, но затем кивнул. В этом юном фаранджи отцовские чувства Богоубийцы, изголодавшиеся и чахлые, нашли место для исцеления. Он питал к Лазло более чем нежные чувства. Хотел оберегать его и, невзирая на все случившееся, невольно доверял ему.

— Думаешь, это случайность, что он изучал Плач? — спросила Азарин. — Учил наш язык, наши легенды?

Теперь, когда она знала, кто такой Лазло, его увлечение приобрело зловещий характер.

— Нет, не совпадение, — ответил Эрил-Фейн. — Я полагаю, что нечто взывало к нему, нечто, чего он сам не понимал.

— Но как он оказался так далеко, в самой Зосме? Вдруг он… один из наших?

Эрил-Фейн повернулся к ней — к своей жене, которая вынашивала божьего отпрыска, как и многие другие дочери Плача. Когда она сказала «наших», то подразумевала, что одна из жительниц города могла произвести на свет Лазло в стерильной комнате цитадели, которую боги использовали как раз для этой цели.

— Будем надеяться. Иначе где-то там может быть другой Мезартим, еще одна цитадель, парящая над еще одним городом, где-то в Зеру.

Мир велик, большая его часть даже не отображена на карте. В каких еще странах могли править злые боги? Но внутреннее чутье подсказывало Эрил-Фейну, что Лазло связан с Плачем, что все это связано с их городом, с их цитаделью, с их богами и божьими отпрысками.

На протяжении пятнадцати лет народ Плача жил с уверенностью, что монстры мертвы, а Эрил-Фейн существовал с этой ношей: что это его руки их погубили, как богов, так и детей — и его ребенка. Или так он полагал. Его преступление было так же отвратительно, как злодеяния богов. И хоть он никогда не пытался раскаяться в своих поступках, все это время Богоубийца убеждал себя, что у него не было выбора, что это была необходимость, дабы Плач больше никогда не заставили опуститься на колени, живот или спину.

Сегодня же он выявил последствия нового открытия — металл активировал силу Мезартима, — и даже это крошечное, ненормальное убеждение стало разрушаться. Что, если убивать их было не обязательно?

— Когда они вдали от металла, — отважился предположить Эрил-Фейн, неохотно высказывая свое подозрение вслух, — их сила просто… выдыхается?

Азарин пыталась прочесть выражение его лица, как и все эти годы. Он был игрушкой богини отчаяния. Изагол изувечила его эмоции, отравила способность любить и доверять, пока те не спутались с ненавистью и стыдом до такой степени, что он едва мог отличить их друг от друга. Но она поняла, что Эрил-Фейн имел в виду, и ощутила укол раскаяния, от которого страдал он сам. Это ноша Азарин: чувствовать всю боль Эрил-Фейна и не иметь возможности помочь.

— Даже если так, — осторожно сказала она, — ты не мог этого знать.

— Мне стоило подождать. Младенцы в колыбельках, к чему спешка? Они не могли навредить нам. Мне нужно было хотя бы попытаться понять.

— Если бы не ты, это сделал кто-то другой, — отрезала женщина, — и тогда все было бы куда хуже.

Эрил-Фейн понимал, что это правда, но ему едва ли помогал тот факт, что его люди поступили бы более бесчеловечно, чем он сам.

— Они были младенцами. Я должен был защитить их, вместо того чтобы…

— Ты защищал нас, — категорично перебила Азарин.

— Но это не так. — Его голос стал тише. Этот взгляд Азарин хорошо знала — беспомощный, виноватый. Он вспоминал ее крики в цитадели, как ее живот увеличился от ребенка, но не его, не человеческого. — Я не защитил тебя.

— А я не защитила тебя! Никто никого не защитил. А как? Они были богами! И все же ты нас освободил. Всех нас, любовь моя. Весь город. — Она указала на маленькую девочку в потоке людей внизу. Та ехала на отцовских плечах, краснощекая и большеглазая, ее черные волосы были собраны в хвостики и торчали по бокам. — Благодаря тебе этот ребенок никогда не станет рабом. Ее семья никогда не ответит на стук Скатиса и не будет смотреть, как ее увозят на Разаласе.

Азарин могла бы продолжить уверять его, что он герой, но знала, что Эрил-Фейн этого не хотел. Это никогда не помогало, да и он, вероятнее всего, даже не слушал. Он все еще смотрел на девочку в толпе, но в его взгляде читалась испуганная неопределенность, и Азарин догадалась, что он видел кого-то другого — собственную дочь, чье изувеченное голубое тело Лазло снял с железных ворот на заре.

При виде нее Эрил-Фейн упал на колени и сделал то, чего Азарин не наблюдала с тех пор, как с ним телом и умом играла Изагол. Он расплакался. Она пока не решила, хорошо это или плохо. Годами он не проливал ни слезинки, а тут у него получилось. Значит ли это, что истерзанные тропки его эмоций начали зарастать?

Как раз вовремя, чтобы оплакать смерть дочери.

Пришел черед Азарин сделать то, чего она не делала годами. Женщина потянулась за рукой мужа, чувствуя его мозоли, шрамы, теплоту и реальность. У них было всего пять дней и ночей в браке; прошло уже почти два десятилетия, но она помнила прикосновения этих рук — этих — на своем теле, как они изучали его полностью, ну или, по крайней мере, столько, сколько мог изучить юный муж за пять дней и ночей. После Освобождения Эрил-Фейн отказывался прикасаться к ней и запрещал прикасаться к нему. Теперь сердца Азарин замерли в ожидании его реакции.

На секунду он просто оцепенел. Она наблюдала, как Эрил-Фейн опускает взгляд на их ладони, на ее маленькую внутри его большой, обе исцарапанные и мозолистые — уже далеко не те юные руки, которые так тщательно стремились познать друг друга. Мужчина сглотнул, закрыл глаза, а затем медленно-медленно сжал ее.

И когда сердца Азарин забились снова, ей показалось, что она ощутила лучик света в жилах, по которым бежал ее дух.

* * *

Сухейла, мать Богоубийцы, стояла в своем внутреннем дворике, обратив лицо к солнцу, с закрытыми глазами, чтобы не видеть цитадель.

Она не могла поверить, что милый юноша, который жил у нее дома, сейчас там и что он — один из них. Сухейла не застала трансформацию. Она все пропустила. Пожилые люди не могут бегать по улицам! Поэтому все казалось ей сказкой. Она просто не могла представить кожу Лазло голубой. Что это значит? Что теперь будет? Она не могла знать наверняка, но была уверена, что будущее все изменит. Но трудно думать о завтрашнем дне, когда горе обволакивает желудок, как жир.

Вчера она узнала, что ее внучка жива — внучка с лазурной кожей монстра, да, но все равно кровь от ее крови. Сухейла не понимала, как ей быть, пока девочка не умерла. Теперь знала: она была ей рада. Но уже слишком поздно.

Женщина заняла себя бытовыми делами, теми же, что и в любой другой день, словно улицы не обливались людьми, вытекающими из города, как стаи мух, покидающих труп.

Но Плач — не труп, а Сухейла — не муха. Все былые страхи остались, но она просто не могла добавить к ним Лазло, с голубой кожей или нет. Из всех возможностей на застолье из сомнений и злого рока попросту не существовало такого блюда, где Лазло Стрэндж навредит Плачу или его жителям.

Она осмотрела свой печальный сад, так сильно изголодавшийся по солнцу. Теперь из него можно сделать что-то приличное, подумала женщина. О, для этого придется выйти за пределы города за побегами, а сегодня не самый подходящий для этого день. Но Сухейла может подготовить его. Этим женщина и решила заняться.

Она закатала рукава и приступила к работе.

* * *

— Что это? — спросила Каликста.

Тион обернулся, ожидая, что ее взгляд обращен на цитадель, но нет.

Она указывала на воронку.

— Что? — удивился он, вглядываясь туда, куда указывала девушка.

Тонущий якорь повредил земную кору под городом, открывая вид на слои камня и осадков, как при раскопках. Богоубийца рассказал им, что боги опустили якоря специально, чтобы уничтожить здания под ними, а так уж случилось, как он сказал, что там были университет, библиотека, тизерканский гарнизон и королевский дворец.

Что из них находилось под этим? По слоям щебня, перемолотого весом якоря, было невозможно определить. Но Каликста указывала гораздо глубже, где, если присмотреться, можно было увидеть остатки фундамента и намек на более низкие уровни. Возможно ли, что они не полностью обвалились?

— Там, — сказала Каликста. — Заметен только уголок. Но похоже на…

Тион понял. И закончил предложение вместе с ней. Они сказали в унисон:

— Дверь!

9. Гардероб мертвого бога

Они не просто сожгли тело и покончили с ним.

— Ты должна почтить этот сосуд, служивший тебе верой и правдой, — наставляла Старшая Эллен Сарай, — так же, как почтила бы умершего возлюбленного.

Похороны пройдут странно, если учесть, что их посетит собственный призрак Сарай, но и жизнь у нее выдалась странная, так почему смерть должна быть другой? Старшая Эллен взяла дело в свои руки, как всегда. Отправила Младшую Эллен на кухню за водой, мылом и мочалкой.

— И ножницы принеси! — крикнула она вдогонку, прежде чем повернуться к Руби со Спэрроу. — А вы принесите чистую сорочку из гардеробной Сарай.

— Сарай, какой цвет тебе нравится? — поинтересовалась Спэрроу, и вопрос, с виду такой обыденный, казался сюрреалистичным, поскольку сорочка предназначалась не ей, а телу.

Прошла всего неделя с тех пор, как Сарай упрекала Руби, когда та сожгла собственную сорочку, поскольку Ферал вымочил ее в дождевой воде. «Мы все равно не доживем до того дня, когда они закончатся», — сказала тогда Руби, и ее безмятежность поразила Сарай. Но теперь, когда пророчество сбылось — для нее, во всяком случае, — она осознала, что с гардеробной и всеми вещами ее мертвой матери покончено. Ну, или будет покончено, после этого. Ее тело в последний раз нуждалось в одежде.

— Белый, — ответила Сарай. Она сгорит в белом.

Девочки отправились за сорочкой, и тогда Старшая Эллен повернулась к мальчикам.

— Ферал, будь любезен, покажи нашему гостю, где он может привести себя в порядок.

Лазло начал отнекиваться. Он хотел остаться с Сарай, но ему недвусмысленно дали понять, что это неподобающе — пока они моют ее тело, да и самому ему не мешало бы помыться. Посему он подчинился, с трудом оставив Сарай, и последовал за Фералом.

Ему наконец довелось увидеть внутреннее убранство цитадели, и первым делом он заметил живую стену из орхидей, которые вырастила Спэрроу, чтобы смягчить эффект от переизбытка металла. Тем не менее замаскировать его не удалось. Здесь все было сделано из металла — стены, полы, потолки, посуда, мебель. Столько металла, столько мезартиума, казалось, будто все затаило дыхание в ожидании пробуждения. Лазло не знал, что делать с этим чувством. Оно ошеломляло. Будто заявляло свои права — металл на Лазло или он на металл? Разумеется, вся эта чужеродная цитадель не принадлежала ему, но… Лазло не оставляло ощущение, что каким-то образом она с нетерпением ждала его, чтобы покориться.

Вдоль стены по струнке стояли призраки: какого-то старика и девочки. Они напряженно смотрели перед собой и не поворачивали — не могли — головы, чтобы наблюдать за юношами. Но их глаза косились в сторону, из-за чего проглядывались одни белки. Их вид вызывал тревогу. Лазло заметил, как Ферал взглянул на призраков и быстро отвернулся.

— Это галерея, — сказал он, провожая Лазло через большую комнату с длинным столом из мезартиума. — Кухня там. Мы принимаем душ в дождевой комнате. — Он остановился в дверном проеме и осмотрел Лазло с головы до пят. — Полагаю, сменную одежду ты с собой не брал.

Лазло развел руками, показывая, что, естественно, он ничего не взял.

И не впервой. Когда Лазло Стрэндж менял свою жизнь, то отправился в путь только с тем, что было на нем. Это уже третий или, возможно, четвертый раз, если считать его путешествие в младенчестве. Следующий был в тринадцать лет, когда он спрятался в Великой библиотеке, а затем еще раз, когда выехал за ворота с Эрил-Фейном. Перспективы Лазло являлись без предупреждения, но когда это случалось, он не мешкал и не останавливался, чтобы собрать вещи.

— Что-нибудь подберем, — кивнул Ферал, разрываясь между осторожностью и восхищением перед этим юношей.

Он повел Лазло в глубь цитадели, попутно устраивая короткую экскурсию.

— Это дорога к левой руке — «синистер», — сказал он, указывая влево. Лазло знал, что значит «синистер» на языке геральдики, но что-то в тоне Ферала наводило на мысль, что здесь слово употребляли в более широком смысле[1], даже до того, как он добавил: — Мы туда не заходим.

Вместо этого он направился к правой руке — «декстер». Коридор напоминал длинную, гладкую трубку. Вскоре он повернул вправо; Лазло не видел его конца, но предположил, что находится где-то в предплечье серафима.

Юноши прошли мимо двери со шторкой. Снаружи дежурила пара призраков.

— Покои Миньи, — объяснил Ферал. — Раньше они принадлежали Скатису, поэтому самые внушительные.

Вдоль коридора шли и другие двери. Ферал попутно называл их.

— Это комната Спэрроу. Раньше принадлежала Корако. А комната Руби — Лете. Эта моя. Когда-то в ней жил Вант. Мой отец. — Слова прозвучали безэмоционально. К каждой двери приставили стражей, но Ферал смотрел сквозь них. — А эта — Икирока. Здесь никто не живет, так что, полагаю, теперь она принадлежит тебе.

Ему? Лазло даже не задумывался о собственной комнате, не говоря уж о том, чтобы жить здесь. В голове вспыхнул образ Сарай. Он хотел быть с ней. Словно прочитав его мысли, Ферал указал вперед.

— А рядом — комната Сарай. Последняя. — В голосе юноши читалось едва скрываемое любопытство. Он определенно уже долгое время хотел задать вопрос и наконец решился: — Откуда ты ее знаешь? — выпалил он. — Откуда она тебя знает? Когда… как вы могли познакомиться?

— Во снах, — ответил Лазло. — Я не знал, что она настоящая, до полета на шелковых санях, когда Сарай спасла нас.

— Это был ты!

Ферал не мог этого понять. В тот день он не успел присмотреться к новоприбывшим, да и Лазло конечно же был еще человеком. Его охватил стыд. Сарай пыталась убедить его призвать тучи, чтобы сани не долетели до цитадели, но Ферал слишком боялся перечить Минье. Если бы все зависело от него, Лазло был бы уже мертв.

А если бы Лазло был мертв, как он вдруг понял с легким недомоганием в желудке, они все погибли бы прошлой ночью. Ферал проглотил тошнотворное ощущение.

— Но мне казалось, что люди не могут ее видеть.

Это правда. Обычно, когда Сарай проникала в сон, ее присутствие оставалось незамеченным. Многие годы она чувствовала себя фантомом. А затем встретила Лазло. Их первая встреча отпечаталась в его памяти: прекрасная лазурная девушка с дикими рыже-каштановыми волосами и черной полосой от виска до виска, смотревшая на него с нескрываемым любопытством своими ярко-голубыми глазами.

— Я могу.

Видеть, прикасаться, обнимать. Прошлая ночь: ощущение ее тела в его руках. Сарай обхватила голову Лазло обеими руками, зарываясь пальцами в волосы, пока он целовал ее шею. До чего же реальным это все казалось — таким же настоящим, как все, что случалось в жизни Лазло наяву.

— Интересно почему, — размышлял Ферал. — Может, потому, что ты не человек?

— А ты можешь ее видеть? — осведомился Лазло.

Ферал пожал плечами:

— Не знаю. Она никогда не приходила ко мне во снах. Или к кому-либо из нас. Минья запретила.

— А вы ей во всем повинуетесь.

Юноша горько хохотнул:

— Всегда. Ты нас винишь?

— Вовсе нет, — покачал головой Лазло. — Она умеет наводить страх.

Ферал отвел шторку в комнату Икирока и кивнул Стрэнджу, чтобы проходил. Так он и сделал, подумав, что шторки — закрепленные льняные простыни — абсолютно не вяжутся с изящным дизайном цитадели.

— У вас нет дверей? — спросил он.

— Раньше были. Очевидно, металл реагировал на прикосновение. Эллен говорила, что двери узнавали владельцев комнат. Но когда Скатис умер, все замерло и с тех пор не менялось. — Ферал склонил голову набок. — Может, тебе удастся разбудить их.

Лазло провел рукой по дверному косяку. Тот был гладким, прохладным и… требующим силы. Он чувствовал схему энергий, управляющих дверью, так же четко, как чувствовал сам металл, и знал, что может заставить проходы работать снова, может заставить цитадель летать, может «оживить» гигантского серафима с той же легкостью, с какой пробудил Разаласа.

— Можно попробовать, — ответил он, поскольку чрезмерная уверенность могла прозвучать высокомерно.

— Ну, это потом, — кивнул Ферал и показал Лазло гардеробную. — В общем, если носить десятикилограммовую жесткую парчу, украшенную самоцветами, с лисьими черепами в качестве погон и сапоги с острыми, как ножи, мысками в твоем стиле, то сегодня твой счастливый день.

— Э-э, — протянул Лазло, окидывая взглядом гардероб богов. — Не особо.

— В таком случае, вот нижнее белье.

Как девочки носили сорочки, так и Ферал носил льняные майки с бриджами. Его одежда принадлежала Ванту, и он показал, где Лазло найти белье Икирока. Ткань была простой и очень качественной.

— Есть еще пижама, — сказал Ферал, поднимая шелковый рукав блестящего багрового цвета, вышитый серебряной нитью и жемчугом. — Но она немного пестровата. — Опустил рукав. — Осмотрись. Наверняка тебе что-нибудь приглянется.

Лазло в жизни не представлял, что будет копаться в гардеробе мертвого бога, но, с другой стороны, это далеко не самое странное, что произошло с ним за сегодняшний день. Он не суетился. Просто взял льняное нижнее белье, как у Ферала, и приложил к себе.

— Немного коротковато, — заметил тот, окидывая Лазло критичным взглядом. — Наверное, одежда Скатиса тебе больше подойдет. — Затем добавил как бы между прочим: — Я полагаю, ты его сын.

Лазло чуть не уронил белье.

— Что?!

— Ну, у тебя его дар, так что моя догадка, скорее всего, верна. Ты мог бы забрать его вещи. Вряд ли они нужны Минье. Боги, она не переодевалась с тех пор… да никогда. Но сегодня не самый подходящий день, чтобы стучать в ее дверь. Образно выражаясь. Ну, в том смысле, что у нас нет дверей.

— Как-нибудь обойдусь, — буркнул Лазло.

— На твоем месте я бы не ждал от нее каких-либо сестринских чувств, но ты, наверное, и сам это понял.

Лазло снова как будто пронзило молнией.

— Сестринских?..

Ферал поднял брови.

— Она — дочь Скатиса. Так что если ты его сын… — Парень пожал плечами.

Лазло уставился на него. Неужели это правда? Минья — его сестра? Мысль об этом поражала так же, как трансформация в бога, и посему он не слышал дальнейших слов Ферала. Лазло был совсем маленьким, когда отрекся от надежды когда-либо обрести семью; монахи не жалели усилий, чтобы закрепить в мальчиках мысль, что они абсолютно одиноки в этом мире. Все свое стремление он перенаправил на столь же невероятную мечту: отправиться в Невиданный город и узнать, что там произошло. Что ж, вот он здесь. Вот вам и невероятная мечта. Неужто он нашел и семью?

— Возьми их с собой, — сказал Ферал, кивая на одежду. — Я покажу тебе, где ванная комната.

В коридоре они встретили девочек, покидающих комнату Сарай с белой сорочкой в руках, и вместе направились обратно. В присутствии Лазло их внезапно охватила застенчивость. Даже Руби вела себя сдержанно. Пару раз она чуть не решилась задать вопрос, но вовремя останавливалась, а Ферал со Спэрроу удивленно наблюдали, как девушка смущается.

Лазло же, со своей стороны, не отказался бы от вступительной фразы. Эта троица — семья Сарай, пусть и не кровная, но он очень хотел им понравиться. Вот только в общении с незнакомцами у него было не больше опыта, чем у них, и юноша не представлял, с чего начать.

В галерее Спэрроу отделилась от них, чтобы отнести сорочку Сарай, а Руби с Фералом и Лазло отправились готовить ванну. Лазло чувствовал себя неловко от того, что его так обслуживают, — пока не увидел, как Ферал поднял руки и призвал грозовую тучу из ниоткуда, прямо над большим медным тазом. Воздух стал влажным и наполнился мощным тропическим ароматом — и уже через пару секунд единственным звуком в комнате был стук дождя по металлу.

Лазло восторженно улыбнулся:

— Никогда прежде не видел такого фокуса.

— Ну, это пустяки по сравнению с твоим даром, — скромно заметил Ферал. — Просто дождь.

В эту секунду Руби должна была бы вмешаться и возразить. Воспевать оды самому себе — дурной тон; за тебя это должны делать друзья. А возлюбленная — так тем более, но девушка оставалась в неведении, полностью сосредоточив свое внимание на Лазло, поэтому Фералу пришлось добавить:

— Хотя, конечно, мы бы давно умерли без воды.

— Вода очень важна, — согласился Лазло.

— Как и огонь, — решила не отставать Руби.

Затем подняла ладони, и в ее руках мгновенно появились огненные шары. Обычно она не устраивала такого представления, когда нагревала воду. Вместо того чтобы прижать руки к тазику, что тоже прекрасно бы сработало, она погрузила их в саму воду, поднимая огромные облака пара там, где огонь касался ее кожи, и быстро вскипятила ее.

— Ты что, хочешь сварить его живьем? — осведомился Ферал, призывая еще одну тучу. У этой не было тропического аромата. Она наполнила комнату чистой морозной свежестью, присыпала горячую воду шквалом снежинок и остудила ее до приемлемой температуры.

Руби, поджав губы, призвала искру и незаметно щелкнула пальцами в сторону пятой точки Ферала. Тому удалось подавить вскрик, и он одарил девушку сердитым взглядом.

— Это потрясающе! — восхищенно произнес Лазло. — Спасибо вам.

— Да не за что, — ответил Ферал, потирая затылок. — Раньше эта комната была мясохранилищем. Она не особо впечатляет. В спальнях есть нормальные ванны, но они больше не работают…

— Все отлично, — заверил его Лазло. — До прибытия в Плач я ни разу не купался в нормальной ванне. Когда я был еще мальчиком, зимой мне приходилось соскребать лед с ведра, прежде чем помыться. — Он улыбнулся Руби. — В монастыре твои способности очень бы пригодились. Ну, почти, — задумался он. — Скорее всего, монахи приняли бы тебя за демона.

— Может, они правы, — ответила она, вновь обретая былую дерзость, и в ее глазах блеснули огоньки.

— В общем, — сказал Ферал чуть громче, чем было необходимо. — Мыло здесь. Мы оставим тебя наедине.

Ребята вышли. Ферал задвинул за собой шторку, и Лазло внимательно присмотрелся к ней. Интересно, будет невежливо, если он закроет дверь? Наверное, да, поскольку они прожили всю жизнь без дверей, и это создаст впечатление недоверия.

На самом деле это было не так уж далеко от истины. Ферал с Руби дошли до галереи, как вдруг она сказала:

— Я вернусь через минутку. Только загляну на кухню.

Ферал многозначительно вздернул бровь:

— Да? И зачем же?

Девушка начала юлить:

— Да так, просто хочу переговорить с Младшей Эллен.

— Я пойду с тобой.

— Не стоит утруждаться.

— Я не утруждаюсь.

— Ну, это утруждает меня, — заявила Руби, нахмурившись. — Это личное.

— Забавно слышать это слово от тебя, — парировал Ферал, прекрасно понимая, в чем дело. — Будто ты знаешь, что оно означает.

Руби закатила глаза.

— Ладно! — сдалась она. — Я просто хотела немного подсмотреть.

— Руби! Подглядывать нехорошо. И ты наверняка это знаешь.

Он говорил таким снисходительным тоном! Руби пожала плечами:

— Я часто подглядывала за тобой, и ты ни разу не возражал.

— Что?! — раздраженно воскликнул Ферал. — Как я мог возражать, если не знал об этом?

— Но тебе ведь это не навредило, верно?

Он прикрыл лицо руками.

— Руби-и-и, — неодобрительно простонал юноша, хотя в глубине души был немного доволен. Его бы задело, попытайся она подсмотреть за Лазло, а за ним — нет.

— Я так понимаю, за мной ты никогда не подглядывал? — поинтересовалась она.

— Нет, конечно! Я уважаю шторки.

— Или тебе просто плевать. — В ее голосе послышались обиженные нотки.

Хоть он и вырос в гнезде, полном девочек, Ферал все равно их не понимал.

— Что?

Руби вспомнила слова Спэрроу, сказанные прошлой ночью, еще до того, как цитадель вздрогнула и погрузила их в хаос и горе. По ее собственным утверждениям, если бы к Фералу отправилась Спэрроу, то он был бы с ней, на что сестра ответила: «Если это правда, то я тем более его не хочу. Я мечтаю быть лишь с тем, кто хочет только меня». Что ж, Руби тоже. По правде говоря, она думала о том, кто будет смотреть на нее, как Лазло смотрит на Сарай, а не о каком-то пассивном парнишке, который согласился только потому, что она буквально вручила себя.

— Если бы я уважала твою шторку, — начала она, — между нами ничего не было бы. Я пришла к тебе, как ты наверняка помнишь. Я села тебе на колени. Я заставила тебя поцеловать меня. Очевидно, что тебе все равно, и это нормально. — Девушка вздернула подбородок. — Это было просто развлечением на случай, если мы умрем, но смотри, мы по-прежнему живы! — Руби холодно улыбнулась. — Можешь не волноваться. Отныне я оставлю тебя в покое.

Ферал не имел ни малейшего понятия, чем спровоцировано это поведение. Действительно, Руби все начала, но это не значит, что он хотел закончить.

— Ты злишься, потому что я никогда не подсматривал за тобой? — недоверчиво уточнил он.

— Я не злюсь. Просто с меня хватит. По крайней мере, это было хорошей практикой перед настоящими отношениями. — И с этими словами она откинула свои буйные темные кудри, да так, что Фералу пришлось от них увернуться, и ушла.

— Ну и ладно! — крикнул он ей вслед, но его голова шла кругом, и юноша едва понимал, что только что произошло. Одно Ферал знал почти наверняка — он отнюдь не доволен.

10. Призраки не горят

Сарай окунула мочалку в тазик с водой, приготовленный Младшей Эллен. От нее пахло розмарином и нектаром, как от мыла, которое девушка использовала всю свою жизнь. Затем подняла губку дрожащими руками и опустила на себя взгляд.

Нет. Крепко зажмурилась. Не на «себя». Это — ее тело. Она и есть «себя». Она осталась. Снова открыла глаза. Разум закипал. Она и тут, и там, не живая и не мертвая, присевшая рядом с собой в цветах.

Как можно присесть рядом с собой? Как можно обмывать собственный труп?

Так же, как и все остальное, твердо ответила она себе. Просто делай. Она омывала свое тело всю жизнь. И сможет сделать это в последний раз.

— Давай я тебе помогу, — предложила Спэрроу, ее голос — как открытая рана.

— Все нормально, — ответила Сарай. — Я в порядке.

Старшая Эллен срезала ножницами сорочку, и тело Сарай осталась неприкрытым, его знакомый рельеф выглядел странно с новой точки зрения. Выпирающие тазовые кости, розовые ареолы, выемка пупка — все это будто принадлежало другой девушке. Сарай сжала мочалку, и струйка воды побежала по ее мертвой груди. После этого она ласково, словно боялась причинить боль, начала смывать кровь.

Когда она закончила, вода в тазике стала грязно-красной, как и сама Сарай, которая держала собственную мертвую голову на коленях, чтобы сполоснуть волосы от крови. Она смотрела на влажный запятнанный шелк, прилипший к ногам, и боролась с пониманием того, что все это иллюзия. Сорочка не была мокрой. Сорочки вообще не было, как и тела. Теперь она — иллюзия. Девушка выглядела и чувствовала себя так же, как прежде, но ничто из этого не было реальным. Сарай знала, что этот призрачный образ ее подсознательная проекция — рекреация разума привычной сущности — и что она не обязана оставаться такой.

Призраки не подчинялись тем же правилам, что и живые люди. Они могли придавать себе любой образ. У Младшей Эллен при жизни был один глаз, но, став призраком, она вернула второй. Старшая Эллен постоянно менялась — мастерица и художница. Она могла носить певчих птиц в качестве шляпы или выращивать еще одну руку, если появлялась такая нужда, или же превращать свою голову в ястребиную.

Будучи детьми, очарованными трансформацией своих нянек, Сарай с остальными часто придумывали, что бы они делали, если бы стали призраками. В этом не было ничего странного, просто детская забава, как самая удивительная игра в переодевание. Можно отрастить клыки равида или хвост скорпиона или же сделать себя миниатюрным, как птичка. Можно покрыться полосками, перьями, стать стеклянным и прозрачным, как окно. Можно даже стать невидимым. Тогда это казалось чудесной игрой.

Теперь же, когда дошло до дела, Сарай просто хотела быть собой.

Она провела пальцами по мокрому грязному шелку на коленях, желая, чтобы он стал чистым и сухим. И он тут же повиновался.

— Хорошая работа, — похвалила Старшая Эллен. — Большинству из нас требуется время, чтобы разобраться, как это работает. Фокус в том, чтобы поверить, а для многих это непреодолимое препятствие.

Не для Сарай.

— Все как во снах, — сказала она.

— Да, тут у тебя есть преимущество.

Но во снах Сарай контролировала все, а не только свою одежду.

Очистить шелк от крови — пустяк. Она могла сменить день на ночь, верх на низ.

— Во снах, — произнесла она с тоской, — я могла бы вернуть себя к жизни.

— Мечтать не вредно. — Старшая Эллен провела по ее волосам. — Моя бедная милая девочка. С тобой все будет хорошо, вот увидишь. Это не жизнь, но есть и свои плюсы.

— Например, быть рабыней Миньи? — горько поинтересовалась Сарай.

Няня воздохнула:

— Надеюсь, что нет.

— Нет никакой надежды. Ты же ее знаешь.

— Вот именно, но я не ставлю на ней крест, и вы не должны. Пойдем. Пора одеть твое тело.

Девочки принесли белую сорочку на бретельках, чтобы прикрыть рану. Общими усилиями надели ее на тело Сарай, с трудом управляя вялыми конечностями, поднимая и поправляя их.

Тело уложили, руки протянули вдоль туловища, обрамив его орхидеями, а каштановые волосы рассыпали веером, чтобы они высохли на солнце, прежде чем их усеют цветами. Теперь, когда доказательства жестокой кончины замаскировали, на него было легче смотреть, но это не уменьшало боль от потери.

Сарай обрадовалась возвращению Лазло. Он был одет так же, как Ферал, в одежду цитадели, чистые темные волосы ниспадали на плечи, влажно сияя в солнечном свете. Она снова упивалась видом его голубой кожи и почти могла представить, что они вернулись в сон, живые и полные чудес, держась за руки после трансформации махалата.

— Ты в порядке? — спросил он, и в его серых мечтательных глазах читались такая нежность и горе, что Сарай почувствовала, как его печаль частично поглощает ее собственную.

Она кивнула и выдавила улыбку; даже внутри ее горя жила искра радости. Лазло поцеловал ее в лоб, и тепло от его губ перекочевало в Сарай, придавая ей сил — в которых она нуждалась для следующего ритуала.

Огонь.

Руби не хотела этого делать. Не хотела прикасаться к телу. Не хотела сжигать его. Ее глаза — колодцы огня; когда она плакала, слезы с шипением обращались в пар. Девушку трясло. Спэрроу нежно приобняла сестру, но, учитывая обстоятельства, никто не мог находиться с ней рядом.

— Нам ждать Минью? — спросила она — что угодно, лишь бы выиграть время, — и все обернулись на аркаду, затаив дыхание, будто упоминание о девочке могло ее вызвать. Но проход пустовал.

— Нет, — ответила Сарай, которая не забыла, каково это, беспомощно висеть в воздухе и не иметь возможности контролировать себя. Они много лет не ладили с Миньей, но теперь она перешла черту, и каждая минута, пока девочка отсутствовала, была минутой предотвращенной гибели.

— Я помогу тебе, — сказала она Руби, и они вместе присели.

Сарай опустила руки поверх ладоней Руби, прижавшихся к гладкой коже тела. И не убрала их даже тогда, когда девушка загорелась. Ее звали Костром. Вот почему. Она вспыхнула белым и жарким пламенем. Оно зародилось в ладонях, но потом плавно перетекло дальше, как живое существо, и за секунду поглотило труп целиком. Жар был невыносимым. Другим пришлось отойти, но Сарай осталась, накрывая руки Руби своими, чтобы разделить с ней бремя этого ужасного ритуала. Она чувствовала жар, но не боль. Призраки не горят в отличие от трупов. Потребовалась минута.

Язычки огня рванули обратно к ладоням Руби. Она поглотила их, и взглядам открылась пустота: ни тела, ни орхидей, ни каштановых волос. Но клумба с белыми цветами осталась невредимой. Это были анадны, священные цветы Леты, из которых Старшая Эллен варила люльку для Сарай, чтобы уберечь ее от снов. От окровавленной воды их светлые лепестки окрасились в розовый, но они выжили, в то время как тело исчезло и теперь напоминало пробел в мире, где раньше существовало нечто ценное, а теперь потерялось. Даже запах опаленной плоти не жалил носа, настолько жарким и быстрым было сожжение, и ветерок уже уносил его с собой.

Сарай всхлипнула. Лазло подошел к ней сзади и обхватил руками, крепко прижимая к себе. Она повернулась к нему и расплакалась, опустив голову на грудь. Ребята подошли ближе. Все плакали.

— Ну-ну, милая моя, — сказала Старшая Эллен. — С тобой все хорошо. Ты по-прежнему с нами, а это — самое главное.

Во всяком случае, они разрешили диссонанс с двумя Сарай. Теперь была только одна. Ее тело исчезло. Остался только призрак.

* * *

Эллен торопливо проводили их к столу. Никто не испытывал голода, но они были опустошены. Прошло много часов с тех пор, как кто-то из них ел или спал, и в своем оцепенении ребята позволили собой руководить.

Они настороженно косились во главу стола, но Минья так и не почтила их своим присутствием.

Достойного обеда не было. Учитывая все события прошлой ночи и этого утра, Эллен не успели ничего приготовить. В наличии имелись только буханка хлеба и банка с вареньем, представляющих два неисчерпаемых ресурса: кимрил и сливы. Остальные отрезали по ломтику хлеба и намазали их вареньем, но когда подошла очередь Сарай, она просто уставилась на продукты. Она больше не могла потреблять пищу, но по-прежнему оставалась жертвой жизненных привычек, и в ней зародилось чувство, похожее на голод. Прежде чем она успела погрузиться в жалость к себе, к ней подошла Старшая Эллен.

— Смотри, — сказала она, потянувшись к хлебу. Отрезала ломтик и подняла его — по крайней мере, со стороны так казалось. Он появился в ее руке и при этом остался на столе.

Женщина создала фантомный ломтик, после чего обмазала его ложкой фантомного варенья, поднесла ко рту и изящно откусила. Если бы ребята не уделяли ей столько внимания, то и не заметили бы, что настоящая еда осталась на тарелке.

Сарай повторила за Старшей Эллен и откусила кусочек фантомного хлеба. На вкус он был таким же, как всегда, и девушка поняла, что ест свое воспоминание о нем. Она наблюдала за Лазло, пока тот пробовал кимрил — богатый питательными веществами клубень, служивший их основным продуктом, — и засмеялась, когда юноша заметил удивительное отсутствие вкуса.

— Лазло, — обратилась Сарай с суровой формальностью, — познакомься с кимрилом.

— Это… — начал он, пытаясь сохранить нейтральность в голосе, — то, на чем вы живете?

— Больше нет. — Губы Сарай мрачно изогнулись. — Можешь забирать мою порцию.

— Я не особо голоден, — отказался Лазло, и остальные рассмеялись, наслаждаясь признанием их мучений.

— Подожди, вот еще суп попробуешь, — многозначительно протянула Руби. — Это чистилище в ложке.

— Вся беда в соли, — сетовала Старшая Эллен. — У нас есть травы, и это спасает, но если соль закончилась, кимрилу уже ничем не поможешь.

— Думаю, нам удастся добыть немного соли, — осмелился предположить Лазло.

Руби тут же на него накинулась.

— И сахара! Нет, забудь. Лучше добудь торт! Пекарни теперь пустуют, и торты черствеют за витринами. — Они все стали свидетелями исхода Плача. — Вперед, за ними! — Она была смертельно серьезна. — Забери их все!

— Я не имел в виду прямо сейчас, — хохотнул Лазло.

— Почему?

— Руби, серьезно! — осадила Сарай. — Сейчас едва ли время для набегов на пекарни.

— Легко тебе говорить. Ты могла бы превратить это в торт, если бы захотела, — девушка указала на фантомный хлеб в руке Сарай.

Та тоже на него посмотрела:

— Хорошая идея.

Сарай трансформировала его. В то же мгновение хлеб превратился в торт, и Руби ахнула. Трехслойный, белый, как снег, с кремовой начинкой и бледно-розовой глазурью в форме цветов. Спэрроу и Ферал тоже благоговейно вздохнули. Он казался таким настоящим, будто каждый мог дотянуться и взять по кусочку, но они понимали, что это не так, и просто смотрели — или, в случае Руби, испепеляли взглядом.

— Я заслужила торт, — шмыгнула она. — После того что мне пришлось сделать.

— Это правда, — кивнула Сарай. — Заслужила. — Хоть и чувствовала, что в данной ситуации львиная доля сочувствия принадлежала ей. — Учитывая обстоятельства, я бы предпочла настоящий хлеб воображаемому торту.

Она попробовала кусочек. Все наблюдали за ней голодными глазами, будто могли прочувствовать вкус по одному ее выражению лица.

— И как? — поинтересовалась Спэрроу с тоской в голосе.

Сарай пожала плечами и испарила его, ощущая себя немного коварной.

— Ничего особенного, просто сладкий, — одарила она Лазло загадочной улыбкой. — Как торт во снах.

Он улыбнулся в ответ, и все увидели, что между ними блеснули воспоминания.

— В каких снах? — спросил Ферал.

— Какой торт? — требовательно осведомилась Руби.

Но Сарай не желала делиться историями. Скорее, она предпочла если не прожить, то хотя бы провести отведенное ей время, делая хоть что-нибудь, существуя и чувствуя. Еще никогда время не казалось ей таким ценным. Словно каждое мгновение — это монета, которую либо потратишь с умом, либо впустую, или же, если не быть осторожным, просто потеряешь. Сарай посмотрела на стул Миньи во главе стола. Даже пустуя, он будто властвовал над ними. На столе назидательно лежала игральная доска с фигурками, приготовленная к следующей партии. «Я умею играть», — услышала она голос в своей голове. Ей захотелось скинуть доску на пол.

Если бы положить конец всем играм Миньи было так просто.

— Ты, наверное, устал, — обратилась она к Лазло, вставая из-за стола. — Я так точно.

— Устала? — переспросила Руби. — Призраки могут спать?

Ферал покачал головой, кисло поглядывая на нее.

— Как ты могла прожить всю свою жизнь с призраками и ни разу не задуматься над этим вопросом?

— Я задумывалась. Просто не спрашивала.

— Призраки могут делать все то же, что и живые, — объяснила ей Спэрроу, обращаясь к Эллен за подтверждением. — Пока в это верят.

— И, — добавила Сарай, — пока Минья им позволяет.

Как бы там ни было, она не думала об отдыхе. Когда девушка взяла Лазло за руку и направилась прочь из галереи, сон — последнее, что было у нее на уме.

11. Каннибалы и девственники

— Нужно сходить за веревкой, — сказал Тион, поглядывая на осыпающиеся края воронки.

— И пока ты это делаешь, — заявила Каликста, — я просто спущусь и открою дверь.

— Это не… — «безопасно», хотел он добавить, но не было смысла. Каликста уже прыгнула в яму.

Тион шумно выдохнул, наблюдая за ней, с виду такой невесомой, пока она переползала с опоры на опору и почти бесшумно запрыгивала на узкие выступы. Через пару секунд Каликста уже добралась до дна ямы, пересекая ее маленькими прыжками, словно ребенок, переходящий через ручей по камням. Вот только камнями были жилы мезартиума, сверкающие между обломками булыжников и осыпающейся почвы, под которыми бушевала подземная река.

Тион задержал дыхание, отчасти ожидая, что почва обвалится и засосет девушку во тьму. Но этого не случилось, и тогда она начала взбираться по дальней стороне воронки даже быстрее, чем спускалась, хотя это казалось невозможным. Всего в паре ярдов от двери Каликста остановилась, оглянулась через плечо и крикнула ему:

— Ну?

Вот тебе и ну. И что делать? Идти за веревкой, зная, что она откроет дверь, пока его не будет, и совершит открытие самостоятельно? Или последовать за ней и рискнуть окунуться в Узумарк, которая тут же подхватит его и утопит во мраке?

Ни один из вариантов не привлекал.

— Если боишься, — крикнула Каликста, — я могу просто рассказать тебе, что внутри!

Заскрежетав зубами, Тион обошел воронку по краю, пытаясь найти самое удачное место для спуска. Когда это делала Каликста, все казалось так просто! Но не теперь. В местах ее прыжков Тион скользил, обрушивая небольшую лавину, лишь чтобы упасть на горку грязи и подавиться пыльным воздухом. Тион попытался ухватиться за выступающий камень, но тот откололся от стены, и алхимик начал терять равновесие, удержавшись от падения головой вниз лишь тем, что расставил руки и ноги, как морская звезда. Распластавшись в обнимку с грязью, с полным ртом песка, он кипел от злости к этой попрыгунье, которая заманила его в бездну, будто его жизнь стоила не больше, чем ее, чтобы вот так идти на бессмысленный риск.

— Вставай, — скомандовала девушка. — Я подожду тебя. Не спеши. Не всем повезло быть потомками пауков.

Пауков?

Тион подобрался — ну, отчасти. Спускаясь, он продолжал обниматься со склоном, и с каждым шагом покрывался пылью и грязью все сильнее. Пересекая яму, он пришел к выводу, что прыгать совсем не обязательно. Тион уперся ногами в шов из мезартиума и последовал по нему, размахивая руками для равновесия. Прыжки Каликсты были цирковым представлением, заключил он, или же большой любовью к активным движениям. Оказавшись у склона под ней, он поднял голову и увидел, что девушка и вправду его ждет.

Каликста сделала вид, что уснула.

Рассердившись, Тион поднял камешек и метнул в нее. Алхимик промахнулся, но девушка услышала, как камешек ударился о скалистый выступ, и приоткрыла глаз посреди всхрапа.

— Ты еще пожалеешь об этом, фаранджи, — бесстрастно произнесла она.

— Фаранджи? Ты сама фаранджи!

— Но не такая, как ты, — закончив представление, она поднялась с земли и стряхнула грязь со штанов. — В смысле, есть фаранджи, а есть фаранджи. — На втором «фаранджи» Каликста скривилась и подняла брови, что указывало на особо пагубный вид чужаков, в категорию которых явно определила Тиона. Она участливо показала ему на точку опоры для ног, продолжая: — Есть гости, для которых честь, что их пригласили, а есть те, которые верят, что это они оказывают честь, предоставив согласие.

Он встал на опору и потянулся к камню, на который она показала.

— Те, кто выражает интерес к культуре и языку, — продолжала Каликста. — И те, кто презирает ее как варварскую и требуют целого верблюда, чтобы везти продукты из собственной страны, будто могут загнуться от местной пищи.

— Это был не я, — возразил Тион.

Так поступил Эблиз Тод. Да, он взял с собой немного продуктов, но это на случай чрезвычайной ситуации, и едва ли ноша для целого верблюда! У него было много оборудования — но он ведь перемещал рабочую алхимическую лабораторию! Любые дополнительные верблюды были вполне оправданны.

— И я никогда не называл их варварами, — добавил он. Это обвинение юноша мог уверенно оспорить.

Каликста пожала плечами:

— Мысли тоже считаются, Ниро. Если думаешь, что скрыл свои, то сильно ошибаешься.

Сначала ему хотелось агрессивно отрицать все ее слова, но мог ли он? Если честно, Тион действительно считал, что оказал Плачу большую честь своим присутствием, почему нет? Любой город в мире был бы признателен за его визит. Что же касается их языка, он всколыхнул более сложные чувства. В Зосме он выучил достаточно слов из книг Стрэнджа, чтобы достойно поприветствовать и впечатлить Эрил-Фейна… и все шло как по маслу, пока Стрэндж не открыл рот и не превзошел его. Что ж, вполне логично. В конце концов, это была работа его жизни. Естественно, что он говорил лучше, чем Тион после такого краткого исследования. Неужели он думал, что Стрэндж не подаст голоса?

Да, думал. Он думал, что Стрэндж будет смиренно молчать, пока Тион забирает его работу и мечту, но ошибся.

Затем Стрэндж уехал с Богоубийцей и его воинами, и когда они встретились в следующий раз, спустя несколько месяцев, тот практически стал одним из них — сидел верхом на спектрале, носил их одежду и свободно говорил на их языке. Тион убеждал себя, что это ниже его достоинства. Он не потерпит, чтобы его сравнивали с каким-то найденышем-библиотекарем! Он — Золотой крестник. Если хотят поговорить, пусть они напрягаются, а не он. Поэтому и выучил их язык не более, чем было необходимо.

Следующую опору Тион нашел сам и подтянулся выше.

— Я так понимаю, что себя ты отнесла к хорошим фаранджи.

— Ну да! Очень хорошим. Я даже на вкус хороша, ну или так мне сказали.

Тион настолько сосредоточился на своих движениях, что упустил нотки озорства в ее голосе.

— На вкус, — фыркнул он. — Видимо, они каннибалы. И кто теперь обзывает их варварами?

Каликста расхохоталась с восторженным недоверием, и только тогда, когда стало слишком поздно, Тион понял смысл ее слов. О боги. На вкус. Он запрокинул голову, чтобы посмотреть на нее, и в результате чуть не оступился. Заметив шок на его лице, Каликста рассмеялась пуще прежнего.

— Каннибалы! — повторила она. — Отлично. Отныне так и буду называть Цару. «Мой милый каннибальчик». Можно рассказать тебе секрет? — Остальное она пикантно прошептала, округлив глаза: — Я тоже каннибал.

Тион залился краской от стыда.

— Я буду очень признателен, если ты оставишь свою личную жизнь при себе.

— Покраснел, как девица! — воскликнула Каликста. — Серьезно, ты такой же невинный, как Лазло. Кто бы мог подумать?

— Это не невинность, это благопристойность…

— Если твое следующее предложение начинается с «леди бы никогда», то подавись, Ниро. Я не леди.

Порочное наслаждение, с которым она произнесла эти слова, остановило Тиона от легкомысленного оскорбления, посему он вложил все силы в рывок, чтобы забраться на небольшой каменный выступ, где стояла Каликста. Теперь он поравнялся с ней и едва ли мог избегать ее развеселенного взгляда, хоть и пытался как мог, и вновь залился румянцем.

— Так ты девица? — поинтересовалась Каликста. — Мне можно рассказать.

Девица? Тион продолжал взбираться. Что она имела в виду, девственник ли он? Она что, серьезно? В это невозможно поверить! До двери оставалось всего ничего, но Каликста продолжала смеяться.

— Тут нечего стыдиться, — крикнула она ему в спину. — Многие порядочные джентльмены ждут до свадьбы.

— А ты, стало быть, знакома со «многими порядочными джентльменами»?

— Ну, нет, — признала Каликста. А затем, словно ей пришла в голову новая мысль, спросила с нотками острого любопытства: — А ты?

Ее вопрос поразил Тиона до глубины души. В Зосме за такие намеки непременно бы вызвали на дуэль. Юношу бросило в жар, потом в холод. Он всегда носил на бедре меч, но мужчины не дерутся с женщинами. Ему с трудом удалось себе напомнить, что здесь это не оскорбление и не дело чести, особенно если учитывать, с кем он говорил. Он бросил на Каликсту предупредительный взгляд и продолжил взбираться, подтягиваясь к двери перед собой.

Ее блокировало несколько крупных булыжников.

— Надо было взять с собой инструменты, — посетовал Тион.

— Инструменты! — фыркнула Каликста. — Инструменты для тех людей, которым больше нечего делать, кроме как все продумывать и планировать с умом.

Тион поднял брови:

— И… какие же мы тогда люди в данный момент?

— Безрассудные, которые идут на такие вот поступки.

Она сложилась пополам, как лист бумаги, и скользнула в узкую щель между булыжником и склоном. Тион не понимал, как тело может быть способно на такое. Даже смотреть на это казалось как-то неприлично.

Каким-то образом ее колени оказались за плечами. Спина прижалась к склону, а ноги толкали булыжник. Каликста так сильно закусила губу, что та побелела от напряжения. Камень заскрежетал, отъехал, а затем рухнул за край.

Тион вытянул руку, чтобы убедиться, что Каликста не полетит следом.

— Благодарю, сударь, — сказала она, присев в элегантном реверансе на узком выступе.

Тион отдернул руку и вытер ее о свои грязные штаны.

Остальные камни были поменьше, но руки Тиона все равно кровоточили к тому моменту, как они расчистили путь. Таинственная дверь была крепкой, деревянной и, как и все двери в Плаче, резной. На ней красовалось большое дерево, каждый листочек которого был вырезан в виде приоткрытого глаза, лениво и с осуждением наблюдающего за ними.

После проделанной работы было бы очень обидно обнаружить, что дверь заперта, но ручка легко провернулась в ладони Тиона, и вдвоем им удалось расшатать ржавые петли…

…чтобы обнаружить коридор с потолком, инкрустированным сферами, которые освещали его как утреннее солнце.

В воздухе клубилась пыль, а запах был… затхлым, куда более затхлым, чем любой воздух, который доводилось Тиону вдыхать прежде. В нем чувствовалась подоплека давней смерти, запертых тел, древних костей, а еще кожи, хрупкой бумаги и пыли. Тион знал этот запах. Пускай он и сын герцога, рожденный в замке, с собственным дворцом, но еще он ученый, который жил этим ароматом. Его ни с чем не спутать.

Универсальный.

Это запах книг.

Из юноши вырвался смешок, от которого перед лицом закружили пылинки, а по тяжелому воздуху пошла рябь.

— Это библиотека! — воскликнул он и подумал, что Стрэндж руку отдал бы на отсечение, чтобы побродить по этому месту. — Это древняя библиотека Плача!

12. Колдовской свет и сожаление

Сарай придержала шторку для Лазло, после чего задвинула ее. В коридоре и на террасе дежурили призраки. Другой выход она тоже зашторила, а потом замерла. Покосившись сначала на дверные проемы, потом на Лазло и, слегка оробев, спросила:

— Можешь закрыть их?

Ее голос звучал так низко, мягко, шелковисто, что Лазло и сам залился краской. Все это по-настоящему. Не сон, не какая-то нить, протянувшаяся между ними через пространство. Это он и она, ее призрачная рука в его настоящей. Их не разлучит восход солнца, печальная гибель хрупкого мотылька или плоские камешки алхимика. Они тут — в реальности, вместе.

Но их может прервать Минья, буквально в любую минуту, поэтому их сердца были истерзанными, изможденными отчаянием и бездумными ударами времени.

Лазло закрыл двери.

Будь это сном, комната бы растворилась, трансформируясь в другой пейзаж, без металлических стен и призраков у выходов. Сарай с радостью повторила бы вчерашний сон, скользнув на то место, где расположилась, прежде чем их оборвали: на перьевой матрас, с Лазло сверху, к разоблачению ощущений. Его губы ласкали бы ее плечо, сдвинув бретельку сорочки.

Но одно дело захотеть. И совершенно другое — сделать. Сейчас талант грезотворцев им не поможет, и на секунду пара просто замерла с колдовским светом и сожалением во взглядах.

Лазло сглотнул.

— Значит, это твоя комната, — сказал он, осматриваясь.

Первым делом в глаза бросался центральный элемент: огромная кровать, больше, чем вся его комнатка в Великой библиотеке. Она располагалась на возвышении и была скрыта портьерой, как сцена. Глаза юноши округлились.

— Это принадлежало моей матери, — быстро объяснила Сарай. — Я в ней не сплю.

— Нет?

— Нет. Рядом с гардеробной есть кровать поменьше.

Разговоры о кроватях ничем не помогали. Наоборот, их желания обнажились. Изначально Сарай могла бы молча отвести Лазло в свою нишу, но теперь, когда предложение прозвучало вслух, это казалось слишком дерзким. Оба смутились, будто все произошедшее во сне осталось там и реальным телам с их неуклюжими руками придется учиться всему заново.

И они с нетерпением ждали этого.

— На самом деле тут очень красиво, — сказал Лазло, продолжая рассматривать комнату.

Высокий сводчатый потолок, стены куда более живописные, чем все, что юноша успел увидеть в цитадели. Они напоминали резные рисунки в Плаче, хотя эти, естественно, были сделаны не из камня, а из мезартиума.

— Все это работа Скатиса? — поинтересовался он, протянув руку, чтобы обвести пальцем певчую пташку. Таких были сотни, и они потрясали своим совершенством, засев среди виноградных лоз и лилий, которые выглядели настолько реалистично, будто их окунули в расплавленный мезартиум.

Сарай кивнула и провела пальцем по шее спектрала, исполненного на барельефе в реальную величину. Его рога выступали из стены; обычно она вешала на них халат.

— Из-за этого его трудно представить. Разве не должны все его творения выглядеть так же омерзительно, как Разалас?

Ничто в этой комнате нельзя было назвать омерзительным. Это роскошный храм из гладкого, как вода, металла. Лазло провел пальцами по воробушку и освободил его. Оживленный с помощью тех же магнитных полей, что и сама цитадель, он взъерошил свои крылышки и взлетел.

С уст Сарай сорвался тихий восторженный вздох. Лазло любил его и хотел услышать еще раз, поэтому оживил больше птиц, и они сомкнули кольцо вокруг Сарай. Ее смех был подобен музыке. Она вытянула свободную руку, которой не касалась Лазло, и одна из пташек приземлилась ей на ладонь.

— Жаль, что я не могу заставить их спеть для тебя, — сказал Лазло — это находилось за пределами его возможностей.

Рядом с металлической, возникнув из ниоткуда, отпустилась еще одна пташка. На секунду Лазло удивился, но затем он понял, что ее создала Сарай. Птица была безупречной иллюзией, как и она сама, фантомный пушистый воробушек с маленьким черным клювиком, формой и размером напоминавший шип розы. Вот полилась мелодия, сладкая, как дождь. Пришел черед Лазло восторгаться. Эта пара птичек, сидящих бок о бок, воплощала их самих, бога и призрака, а также их новые способности. У обоих имелись свои границы: воробушек Сарай мог петь, но не летать. Воробушек Лазло мог летать, но не петь.

Махнув запястьем, Сарай отправила их в воздух. Ее птичка тут же испарилась — иллюзия не могла существовать отдельно от своего творца. А Лазло отправил всю свою стаю искать новые насесты и обездвижил их.

— Как это работает? — заинтригованно спросил он у Сарай. — Вся эта трансформация. Есть ли какие-то пределы?

— Только пределы воображения, как я понимаю. Сам скажи, — показала на себя. — Что мне изменить?

— Ничего, — улыбнулся он. Сама мысль казалась абсурдной. — Ты идеальна, как есть.

Сарай зарделась и потупила взгляд. Они неосознанно — или нет — брели по комнате в направлении закутка позади гардеробной, где пряталась кровать Сарай.

— О, даже не знаю, — сказала она. — Как насчет крыльев? Или хотя бы одежды, которая никогда не принадлежала богине отчаяния.

— Должен признать, — начал Лазло, украдкой поглядывая на ее розовую сорочку, — мне очень нравится эта одежда.

Его голос потеплел. Скулы Сарай тоже.

— Имеешь в виду это белье?

— Так вот что это? — невинно поинтересовался он. — Я и не знал.

Сарай фыркнула. Коснулась его рукава:

— Вижу, ты тоже сторонишься нарядов богов.

— Могу переодеться, если хочешь. Я видел камзол, который, я почти уверен, полностью сшит из крыльев жуков.

— Да ладно, — отмахнулась Сарай. — Как-нибудь в другой раз.

— На какое-нибудь официальное мероприятие.

— Именно.

Они миновали дверь в гардеробную и приблизились к закутку, где скрывалась кровать. Она была очень аккуратненькой и узкой.

— Есть еще один момент, — застенчиво начала Сарай.

Лазло увидел, как она обводит поверх шелковой сорочки кольцо вокруг пупка.

— Да? — едва слышно прошептал он. Юноша сглотнул и посмотрел ей в глаза.

— Ты знаешь об элилитах?

— Татуировках?

Он знал, что рисунки наносили на животы девочкам Плача, когда у тех начиналась менструация. Лазло никогда их не видел, только очертания, выгравированные на броне тизерканок.

— Я всегда хотела себе такую, — призналась Сарай. — Я часто видела их у девушек. В смысле в городе, посредством мотыльков. Они лежали на кроватях и обводили рисунок пальцами, и в их снах я чувствовала, что они изменились, будто перешли какую-то черту и уже никогда не будут прежними. У снов есть аура. Я чувствовала то же, что и они, и элилит делала их… могущественными.

В юные годы Сарай не понимала этой силы. Но теперь начала ее постигать. Плодовитость, сексуальность, потенциал, способность создавать и вынашивать жизнь: это женская сила, и чернила чествовали их, связывая со всеми праматерями, жившими за сто лет до них. Но элилиты подразумевали нечто большее, чем плодовитость. Сарай это чувствовала. Они представляли зрелость, но не только в физическом плане. Еще они олицетворяли владение собой — переход из детства, когда тебя создают другие люди, к возрасту, когда ты можешь сам делать выбор и формировать себя самостоятельно.

Тогда Сарай призадумалась: какую форму выбрала бы она, будь у нее воля?

За эти годы она повидала много татуировок: цветы яблони и венки ромашек, крылья серафима и руны, обозначавшие древние благословения. С тех пор как Эрил-Фейн освободил Плач от богов, самой популярной была змея, проглатывающая собственный хвост: символ разрушения и возрождения.

— И как бы она выглядела? — полюбопытствовал Лазло.

— Не знаю. — Встретившись с ним взглядом, Сарай прижала ладонь к его груди и легонько толкнула. Прямо позади стояла кровать. Лазло не было места для отступления, так что ему пришлось опуститься, как Сарай и планировала. Матрас был ненамного выше пола. Теперь перед глазами Лазло оказались ребра Сарай, и ему пришлось откинуть голову, чтобы видеть ее лицо. Тогда она прошептала, словно рассказывала секрет: — В ту ночь, когда махалат изменил нас, у меня была татуировка.

Туман, обращавший в богов и монстров. Он окрасил Лазло в голубой, а ее в оливковый — человек стал богом, а богиня человеком, поэтому цвет их переплетенных пальцев поменялся местами. И частью нового тела Сарай стала элилит.

— Правда? — удивился Лазло. — И какая?

— Не знаю. Я просто чувствовала, что она там. — Когда явился махалат, Сарай позволила внутренней части своего «я» выбрать метаморфозу. Она и выбрала узор татуировки. — Я же не могла посмотреть. — Девушка сделала вид, будто задирает подол сорочки, чтобы заглянуть под нее.

— Уверяю тебя, я был бы не против.

Парочка рассмеялась, но воздух между ними будто насытился электричеством. Сарай все еще медленно рисовала пальцем круг вокруг пупка, ее взгляд не отрывался от Лазло, и он увидел, как ее улыбка превращается в нечто иное. Она поймала зубами нижнюю губу… и слегка закусила ее.

— А сейчас она есть? — поинтересовался Лазло. Движение ее пальца гипнотизировало юношу. Он едва слышал собственный голос.

Сарай кивнула, и они тут же ощутили остроту мгновения. Все мысли сосредоточились на коже Сарай под сорочкой. Ладони Лазло разгорячились. Лицо тоже. Секунду назад девушка делала вид, будто задирает сорочку, но сейчас и пальцем не повела. Вместо этого сделала небольшой шажок к Лазло. Она и раньше стояла достаточно близко. Ее бедра слегка подались вперед, и он понял, чего она желает. Юноша задал немой вопрос одним взглядом, едва осмеливаясь сделать вдох.

В качестве ответа Сарай подошла еще ближе.

Лазло протянул к ней руки. Они казались одновременно тяжелыми и легкими, а на кончиках пальцев чувствовалось едва заметное покалывание. Он обхватил девушку коленями, прямо у кромки сорочки. На ощупь ее кожа была как горячий трепещущий бархат, и она быстро покрылась мурашками, пока Лазло медленно, о, до чего же медленно, проводил руками вверх по бедрам.

Сорочка, собираясь на его запястьях, поднималась на миллиметр за трепетным миллиметром.

Он едва дышал. Это совершенно новая территория: его руки, ее ноги. А затем… выпуклая плоть над ними, кружевная кромка нижнего белья, волна талии.

Сердца Сарай превратились в пару бабочек, порхающих в танце. Ладони Лазло скользнули по тазовым косточкам и продолжили подъем, собирая шелк вокруг ее талии, чтобы выявить секрет под ним: нижнее белье, милое и невесомое, а над ним — лишь плоть. Округлость живота, выемка пупка…

Лазло никогда не видел женский пупок, но его очаровывал голубой, темнеющий до фиолетового в крошечном идеальном вихре, и выведенная вокруг него элилит.

Настоящие татуировки рисовали чернилами из сосновой коры, бронзы и желчи. При нанесении они выглядели черными, но с годами блекли до охристого. Элилит Сарай была не черной и не охристой, а блестела серебром, что вполне устраивало их обоих. Она не изображала ни цветов яблони, ни рун, ни змею, проглатывающую собственный хвост.

— Она идеальна, — произнес Лазло хриплым и низким голосом.

Это была луна: утонченный полумесяц прямо на мягком изгибе кожи, с россыпью звезд, чтобы закрыть дугу и создать идеальную окружность на животе.

— Луна, — зачарованно прошептала Сарай. — Как та, которую ты мне купил.

Однажды во сне они отправились в лунный магазин.

— И как звезды, которые мы собрали, — добавил Лазло.

Они повесили их на браслет, который только что появился на запястье Сарай, словно она выловила его из сновидения — браслет из настоящих небесных тел, крошечных и сверкающих на тонкой серебряной цепочке.

Долгое время Сарай жила по ночам. Луна была ее солнцем. Каждую ночь она дарила ей свободу, чтобы девушка отправила свой разум и чувства на крыльях мотыльков в Плач.

Сработает ли это сейчас? Сегодня, после наступления темноты, ощутит ли она зарождение своих мотыльков? Или смерть положила конец ее дару? Сарай не знала. Такого еще не случалось. Но она надеялась, очень надеялась, что он не пропал. Сарай коснулась пальцем живота, а когда убрала его, к звездам на голубой коже присоединился серебряный мотылек. Это — желание, чтобы она все еще могла быть…

…не Музой ночных кошмаров. Те дни уже в прошлом. Но Сарай молилась, чтобы сны остались для нее, а она — в них.

— Ты помнишь, — шепотом начала она, — солнце в банке вместе со светлячками?

Они жили ради ночи и боялись восхода солнца, поскольку оно помешает им быть вместе. Но на улице день, а они по-прежнему рядом.

— Я помню, — с трудом произнес Лазло.

Его руки казались свинцовыми на ее коже, соскальзывая по бокам, чтобы сомкнуться на талии. Пальцы соприкоснулись на спине. Спереди его большие пальцы обводили серебряную кромку луны, вкрапления звезд и одинокого мотылька среди них. Больше Лазло ничего не видел. Только голубую кожу, серебряные звезды и месяц. Сарай — его небо. Томно, точно в тумане, он подался вперед и коснулся губами звезд.

По телу Сарай прошла дрожь. Звезды сияли не только на коже девушки, но и внутри, наполняя ее светом. Там, где губы Лазло коснулись живота, разливалось сияние, и девушка затрепетала.

Через полузакрытые глаза Лазло увидел это и восхитился. Поцеловал еще одну звезду. Под кожей пульсировал свет. Это напоминало сияние сферы под голубым шелком.

Это напоминало нежность пуха, дрожь, дорожки падающих звезд от удовольствия, которое выходило за рамки плоти. Сарай зарылась пальцами в волосы Лазло. Он поглаживал ее живот пальцами, вырисовывая узоры из света. Серебряные чернила ярко блестели, и каждый раз, когда он прикасался, кожа переливалась перламутром, сияя изнутри.

Чтобы попасть в Плач, Лазло пересек море и видел с палубы корабля-левиафана, как вода сверкала бело-голубым. Это явление называлось биолюминесценция, и когда он провел рукой по воде, та будто ожила от его прикосновения и пошла волнами света, цепляясь за его пальцы, как глазурь из жидкого лунного сияния. А теперь тело Сарай было морем, небом и сиянием, и даже вены мерцали сияющими реками, как если бы ее сердца перегоняли свет.

В воздухе вокруг них: свет вспыхнул на металле. Певчие пташки из мезартиума вновь проснулись и воспарили, высоко и блистательно. Лазло сделал это неосознанно, как и в случае с Разаласом в саду, который резво и беспокойно кивал головой и рыл копытами землю. А осы в сердце цитадели: их крылья, долго пребывавшие без движения, захлопали и сложились. А сам серафим — весь огромный парящий ангел — вздрогнул вместе с Лазло, из-за чего все в коридорах, в саду, на кухне, в сердце цитадели, бросили свои занятия.

Но не Лазло с Сарай. Они чувствовали только себя и друг друга. Он поднял голову, чтобы взглянуть на нее, и она ощутила прилив всепоглощающей любви к его лицу с грубыми чертами, носом, сформированным падающими сказками, и серыми глазами, горящими колдовским светом. Ей хотелось больше всего — больше жизни, свободы, времени и его. Ей хотелось получить Лазло целиком. Почти невыносимая нежность грозила раздавить Сарай под своим весом, но… она этого хотела. Хотела смеяться, плакать и быть погребенной под нежностью. Хотела двигаться, бредить, забыть, что реально и ее пугающее будущее, а еще найти способ зацепиться за этот мир, это мгновение, и никогда его не покидать. Сарай хотела вкушать, чувствовать, изнывать, а также плакать обо всем утерянном и том, что будет утеряно.

Она взяла Лазло за руку и подняла ее к своим сердцам. Те сверкали под кожей, как бриллианты, поэтому его пальцы, расположившиеся поверх них, очертились пульсирующим свечением.

Лямка сорочки сползла точно так же, как прошлой ночью. Сарай держала ладонь Лазло обеими руками и, полностью прижав к себе, опустила ее на грудь, убирая сорочку с пути.

Поле зрения Лазло сконцентрировалось, будто он не мог воспринять Сарай в таком виде целиком и сразу. Ее сердца пульсировали как солнца-близнецы, а губы приоткрылись от желания. Грудь идеально ложилась в руку, набухшая от бархатистого жара, а ее кончик был такого же розоватого оттенка, что и язык.

Как и в случае с женским пупком, Лазло никогда не видел ничего подобного.

Он поднял лицо, словно зачарованный, и зажал сосок между губ. Мягкость, которую он там обнаружил, чуть не уничтожила его. Он не закрывал глаз. Сарай — его небо, ночь, мир, солнце, звезды и зеркало моря. Лазло едва заметил отсутствие сбившегося шелка на ее талии. Сорочка исчезла. Сарай испарила ее и стояла перед ним, обнажив свое тело. Она нежно трепетала, пока Лазло ласкал ее сосок слегка приоткрытыми губами.

В груди девушки зародился звук, похожий на мурлыканье, и Лазло больше не мог сопротивляться. Колени Сарай подогнулись, и она осела на юношу, такая мягкая, медовая и горячая. Он устроил ее у себя на коленях, расположившись на краю кровати. Сарай попыталась заставить исчезнуть и его одежду, чтобы между ними не было преград. Но та осталась на месте, и Сарай посмеялась над собой, ведь это не сон. Пришлось снимать рубашку через голову. Лазло поднял руки, и ткань исчезла. Сарай взяла его лицо в ладони — его идеально-неидеальное лицо.

Птицы ожили вокруг них. Руки Лазло ожили на ее теле. Даже ее душа стала живее, чем когда-либо прежде. Сарай почти забыла, что мертва.

И когда она наклонилась поцеловать юношу, то не думала об осторожности. А как иначе? Они забыли обо всем мире! Губы Лазло были теплыми и пылкими. Они приоткрылись и поглотили губы Сарай, переплетаясь, как слова песни — мелодично, нежно и медленно. Она любила его губы. Любила его язык. Любила его грудь у ее груди. Ребра Лазло поднимались и опускались от прерывистого дыхания. Их томные взгляды слились воедино. Полуприкрытые глаза Лазло обрамляли ресницы, похожие на шерстку речных кошек. Когда Сарай зажала его губу между зубами, то планировала просто подразнить. Легонько укусила ее. Нежная, как слива. Девушка провела по ней кончиком языка. А затем…

Вторжение в ее разум — быстрое и холодное, как движение ножа. Ее волю отобрали. Все произошло так быстро. Зубы Сарай впились в губу Лазло.

На вкус она была отнюдь не как слива.

13. Зубы

Минья вынырнула из мелководья. Остекленевшие глаза сфокусировались и мгновенно сузились до щелочек. В ее власти несколько сотен душ. Она держала их веревочки своим разумом, который всегда представляла в виде кулака, сжимающего клубок из тонких, как паутинки, ниток. Каждая из них пела собственными вибрациями, словно струна музыкального инструмента. Это не было музыкой, но больше всего подходило под описание. Нити резонировали чувствами.

Ненавистью.

Страхом.

Отчаянием.

Вот какие эмоции источали призраки Миньи. Она могла приглушить их, но они всегда оставались — пчелиное жужжание ненависти-страха-отчаяния, соответствующее взглядам призраков, когда девочка ловила их души в воздухе.

Нота, пробудившая ее, отличалась от всех остальных, и Минья сразу же поняла — это Сарай. Ее было не заглушить. Она переполнялась симфонией чувств, отличных от тех, к которым привыкла Минья. Среди них было и удовольствие, и желание, жаркое и сладкое, а еще невыразимая и ноющая нежность. Объединяла их, нанизывая, как драгоценные камни на золотую цепочку, любовь. Она содрогнула девочку.

Минья оставалась в теле ребенка, но не являлась таковым, и она очень хорошо понимала, что происходит — или, по крайней мере, произойдет, если она позволит. В ней зашипела вредность. Стыдливость тут ни при чем. Ферал с Руби демонстрировали свою страсть не один день, и ей было все равно, разве что она поддразнивала их. Но это другое. Сарай с Лазло — фигурки на игральной доске, и на кону стояло все. Если они хотят получить удовольствие, свой медовый жар и тихие стоны, то пусть заслужат их повиновением.

Поэтому Минья отправила свою волю по нити Сарай, как по фитилю, чтобы взять под контроль ее томные губы, схватить зубами губу Лазло и укусить.

* * *

Губы Сарай заглушили его крик. Лазло дернулся от вспышки боли и столкнулся с девушкой лбом. Ее зубы впивались, едва не соприкасаясь посредине, пока кровь наполняла рот. Сарай мысленно кричала, не имея возможности разжать челюсти.

На секунду ей показалось, что Минья заставит ее оторвать от Лазло кусок, подобно собаке, срывающей мясо с кости.

Но затем девочка отпустила ее, а Сарай высвободила Лазло и вскочила с колен. Рана начала пузыриться кровью, и та потекла по подбородку юноши — и по подбородку Сарай; его кровь стекала по ее подбородку. Рот Лазло наполнился металлическим привкусом, а разум богини — эмоциями: бессилием и хрустом с лопающимся звуком, когда ее зубы погрузились в плотную ткань губ. Сарай не могла произнести ни слова, только слышала, как испуганно приговаривает: «Ой, ой» снова и снова, протягивая к нему руки и отдергивая их, поскольку боялась прикоснуться к Лазло и опять сделать больно. Она даже не сомневалась, что Лазло сам не захочет, чтобы к нему прикасались — ни она, ни кто-либо другой.

Он прижимал ладонь ко рту. Кровь текла по запястью. Когда он поднял голову, его глаза округлились от изумления и укрылись за пеленой боли. Но вот он моргнул, и взгляд прояснился, заметив огорчение Сарай.

— Все хорошо, я в порядке, — заверил Лазло.

— Ты не в порядке. Я укусила тебя!

— Это не твоя вина…

— Какая разница? Зубы мои. — Она вытерла губы тыльной стороной ладони. Та окрасилась алой кровью, и девушка содрогнулась.

— Пустяки, — сказал Лазло, касаясь губы, но тут же вздрогнул, из-за чего утверждение прозвучало неубедительно. — Даже если бы ты ее откусила, я все равно хотел бы тебя поцеловать.

— Не шути над этим, — изумленно сказала Сарай. — Вдруг все так бы и случилось?

— Но не случилось же.

Лазло потянулся к ней, но она отступила, потрясенная осознанием, что была недостаточно напугана и подвергла его опасности, просто оставаясь рядом. Теперь Сарай — инструмент, оружие и, по-прежнему ощущая вкус крови во рту, она пришла к ужасному пониманию, как Минья может ею управлять. Есть ли какие-то пределы того, на что девочка заставит ее пойти? Какая-то черта, которую она не осмелится переступить? От этой мысли к горлу Сарай подступила тошнота, в голове стало пусто — а тело наполнил стыд из-за того, что она недостаточно сильна, чтобы противостоять Минье.

— Иди ко мне, — ласково подозвал Лазло. — Если она захочет тебя использовать, чтобы навредить мне, то так и сделает, независимо от того, будешь ли ты целовать меня в этот момент или нет. А я бы предпочел, чтобы ты целовала, если у меня есть право голоса в этом деле.

— Ты не в том состоянии, чтобы сейчас целоваться.

Это правда. Его губа пульсировала и ныла. Он чувствовал, как она опухает. Но Лазло не хотел, чтобы на этом все заканчивалось. Сарай стояла слишком далеко, нагая, голубая и такая прекрасная, что это приносило физическую боль. Его руки все еще чувствовали очертания ее тела. Он хотел вернуть девушку в свои объятия.

— Я не боюсь тебя, — сказал Лазло.

— Я боюсь себя.

Сарай понимала, что их передышке пришел конец, и Минья возобновила «игру», поэтому настойчиво зашептала:

— Лазло, помни свое обещание, что бы ни случилось.

Как раз вовремя, поскольку стоило этим словам сорваться с ее уст, как за ними последовали другие, сказанные совершенно иным тоном. Они были приторными, неискренними, и Сарай никак не могла их остановить.

— Если закончили обтираться своей страстью, то выходите в галерею. Есть разговор.

* * *

Минья поднялась с выступа, откуда свисали ее тощие ножки. Теперь нить Сарай ничем не отличалась от остальных — отяжелевшая от беспомощного отчаяния. Нежность пропала, и скатертью дорога. Минье казалось, будто ее вскрыли и подали ее сердца на тарелочке. Зачем кому-либо желать, стремиться к этим ощущениям — ей никогда не понять.

Она потянулась и размяла шею, наслаждаясь своей маленькой победой. Минья хотела подождать, пока их защита ослабнет. Это — идеальный случай. Пусть станут небрежными от желания, неудовлетворенной ноющей жажды и обожания. На что они теперь готовы ради друг друга? Пришло время сыграть партию и наконец добиться желаемого.

14. Фигурки на игральной доске

— Она же не собирается и вправду отпустить душу Сарай, ведь так? — беспокойно и отвлеченно гадала Руби.

Они со Спэрроу стояли в саду. Спэрроу работала или, по крайней мере, пыталась. Руби просто не находила себе места. Девушки чувствовали ход времени. Секунды словно накапливались и расплывались. Рано или поздно они перевалят через край, и это напряженное ожидание закончится — хаосом, криками и потерей.

Такое впечатление, будто они сделали перерыв на чаепитие перед концом света. Что делала Минья? Сколько у них осталось времени?

Сестры переговаривались шепотом, чтобы призраки их не услышали.

— Раньше я бы никогда так не подумала, — ответила Спэрроу. — Но теперь сомневаюсь.

— С ней что-то не так, — мрачно заметила Руби. — Она ведь не всегда была такой ужасной. Правда?

Спэрроу покачала головой. Она сидела на пятках. Пальцы потемнели от земли, волосы были аккуратно заплетены. Ей шестнадцать, скоро столько же исполнится Руби. Они сводные сестры по линии Икирока, бога кутежа. Их характеры так отличались: Руби была дерзкой и ветреной. Стоило подумать — она говорила, стоило захотеть — она действовала. Спэрроу же оставалась тихоней. Она наблюдала, желала и держала свои надежды при себе, но каким бы ни был мягким ее характер, неженкой она не была. На днях девушка поразила Сарай с Руби, предложив сестре одарить Минью «теплыми объятиями» — под которыми подразумевала сожжение девочки живьем.

Разумеется, Спэрроу этого не хотела, но она видела тьму в Минье и беспокоилась за исход. И вот теперь они здесь, на грани войны.

— Интересно, — начала она, — может, это призраки сделали ее такой мрачной? Когда Минья периодически их ловила — тех, о которых нам было известно, — мы думали, что они плохо на нас влияют, и чувствовали себя грязными из-за их взглядов. Я ничего не могла с собой поделать и начинала смотреть на себя их глазами.

— А я могла, — заявила Руби. — Я и так знаю, что прекрасна.

Но Спэрроу понимала, что это просто бахвальство и Руби тоже ненавидела взгляды призраков. Порой она даже пыталась добиться их расположения, показать, что они не такие, как родители, но все тщетно.

— Но все это время мы и не представляли, сколько здесь призраков — сотни мертвецов, преисполненных ненависти, в которой потонула Минья.

— Сама виновата. О чем она думала?

— О нашей безопасности, — ответила Спэрроу. Это, во всяком случае, было очевидно. — О том, чтобы сохранить нам жизнь.

Руби издала звук, напоминавший смех и фырканье.

— Ты так говоришь, будто на ее стороне.

— Не будь слабоумной, — парировала Спэрроу. Выбрать чью-то сторону легко, вот только это ничем не поможет. — Мы все на одной стороне. Даже она. Можно быть заодно и при этом иметь разногласия.

— Так что нам делать? — спросила Руби.

Что они могут сделать? Спэрроу растерянно покачала головой. Погрузила пальцы в почву и ощутила слабую пульсацию жизни в корнях растений. Девушки сидели посреди клумбы, где проходила кремация. Костер Руби вспыхнул жарко и быстро. Он поглотил только тело и орхидеи, которыми его украсили. Другие цветы остались поразительно целыми, лишь слегка примялись по очертаниям тела. Спэрроу ласково уговаривала их стебельки выпрямиться, желая стереть следы мрачного ритуала.

Она поддела пальцем один белый цветок. Маленький и несущественный, но все же он пульсировал жизнью. Спэрроу рассматривала ее как загадочную силу, которая устремилась лишь в одном направлении, а исчезнув, уже никогда не возвращалась. Сорвала цветок. Сила не покинула стебель сиюминутно. Она медленно ослабевала. Цветку потребовалось несколько секунд, чтобы умереть.

Спэрроу размышляла о жизни и смерти, как вдруг между ними пробежала еще одна мысль. Изощренная и коварная. Она ждала, пока ее заметят. Девушка все поняла и уронила цветок. Взглянула на Руби. Ее глаза загорелись идеей. Брови вопросительно нахмурились. Она задала вопрос.

Руби бросила решительный взгляд. А затем улыбнулась.

И ответила.

* * *

Ферал брел по левой руке, волоча за собой два матраса. Нашел их в комнатах, куда они старались никогда не заходить — маленькие помещения, напоминавшие камеры, в которых стояли одни кровати. На самом деле матрасы представляли собой обычные спальники — совсем не те плотные, комфортные постельные принадлежности, как в спальнях богов. Поэтому он и взял два, но они все равно не составят достойную замену.

Ферал подумал, что их должна взять Руби, а он — спать в ее кровати. В конце концов, это она сожгла его кровать. Тогда он не возражал. Ферал думал… что ж, он был дураком. Он думал, что отныне будет просто спать в ее комнате, будто между ними что-то было.

Мысль не такая уж и глупая. То, чем они занимались, сложно назвать мелочью. Может, так все и начиналось, но… ему понравилось. Очень. И, к собственному удивлению, ему нравилась Руби. Хоть она и совершенно иррациональна. Разозлилась, что он никогда не подглядывал за ней голой!

Ладно, возможно, пару раз он и проходил мимо дождевой комнаты, когда там был кто-то из девочек, но Ферал никогда не заглядывал за шторку. Если только та не была приоткрыта, и даже тогда юноша не особо замедлял шаг и не пытался присмотреться повнимательнее.

В любом случае он не выходил за рамки приличия, и это ее расстроило.

Да чего она хотела?!

Не меня, мрачно ответил он себе. «Мы уже не дети, и у нас есть губы, — сказала Руби, когда пришла в комнату, чтобы соблазнить его. — Разве этой причины недостаточно?» Ее интересовал не Ферал. Просто так уж случилось, что у него были губы, не говоря уж о существенной анатомической особенности, которая выделяла его среди маленького девчачьего племени. Руби использовала его, и он был не против, но не теперь, и не только потому, что пришлось добывать новые спальные принадлежности.

Ферал дошел до конца коридора, где левая рука серафима соединялась с плечом и широкий зал примыкал к галерее, идущей вдоль всей груди. На полпути юноша резко остановился, навстречу двигался стабильный поток призраков. Они шли с противоположной стороны. Ему никогда не нравилось смотреть на них прямо — не нравилось видеть ненависть и несчастье в их глазах, — но он все равно различал их и признал стражей с руки «декстер». Все они маршировали в галерею.

У Ферала возникло плохое предчувствие, а когда за ними вышла Минья, это ощущение усилилось.

— Что происходит? — спросил он девочку.

— Приходи и увидишь, — ответила она своим приторным, как сахарная глазурь, голоском. — Обещаю, скучно не будет.

* * *

Руби и Спэрроу в саду увидели призраков и мрачно переглянулись. У них возникло то же дурное предчувствие, что и у Ферала. Сестры настороженно двинулись к аркам.

Ферал отбросил матрасы и последовал за процессией.

Минья подошла к столу и запрыгнула на свой стул. Устроилась поудобнее, скрестив ноги, и расправила складки своей рваной и грязной одежды. Ну и картина: девчушка с повадками королевы.

Нет, не королевы. Богини. Гневной богини.

Она выстроила свои войска в ряд. Призраков было слишком много, поэтому Минья сливала их друг с другом. Ребята с трудом воспринимали увиденное: с виду сущности были плотными, но исчезали друг в друге, как частично перетасованные карты. Наконец она развела их по центру и образовала проход от себя к двери, поэтому когда Сарай с Лазло появились из-за угла, то картина им предстала следующая: Минья, царственно восседающая в конце строя из рабов.

— Вот вы где! — воскликнула она. — Ну что, готовы?

Они безрадостно уставились на нее, поскольку знали, что не существует таких слов, которые могли бы уговорить ее изменить решение.

Когда они промолчали, девочка склонила голову набок.

— Что, языки проглотили? — поинтересовалась она. Затем глянула на Лазло и сморщила носик. — Или Сарай проглотила твой?

Лазло тоже представлял собой то еще зрелище: губа опухла, на подбородке засохла кровь. У ребят округлились глаза.

— Маленькая маньячка, — пробормотала Руби.

Лазло спокойно ответил:

— Мой язык цел и невредим. Наверное, стоит сказать тебе спасибо. Могло быть и хуже.

— Прекрасное жизненное кредо. Всегда может быть хуже. Но взбодритесь! Если будете хорошо себя вести и делать, что я говорю… — пропела она, помахивая словами, как взяткой. — Позже я позволю вам побыть вдвоем и делать за закрытыми дверьми все, что пожелаете.

Если они будут «хорошо себя вести»? Позволит побыть вдвоем?.. Будто они вернутся с убоя, желая удовольствий? Сарай мутило. Неужели Минья действительно ничего не понимает? Неужели ее ненависть поглотила все остальное? Девушка шумно выдохнула.

— Значит, такую ты предлагаешь сделку? Мы поможем тебе убивать, а ты позволишь нам целоваться?

— О нет, конечно, — ответила Минья. — Я просто пыталась быть милой. Нет никакой сделки, глупенькая. Разве я не четко дала это понять?

Разумеется. Ты делаешь все, как я скажу, или я отпущу ее душу. Это не сделка, а шантаж.

— Подходите, — поторопила она. — Чего застыли в проходе?

Минья поднялась со стула на стол и прошла вдоль него, заложив руки за спину и не сводя глаз с Сарай и Лазло.

Они двигались между фалангами призраков. Руби со Спэрроу подошли со стороны арок, Ферал — двери, и все впятером встали рядом. Минья снова почувствовала себя отделенной от этого «мы», которое принадлежало ей по праву. Наконец-то они готовы отомстить за смерть своих предков. Ребята должны были выстроиться за ней и вооружиться ножами по собственной воле. Вместо этого они стояли отдельно: бледные, слабые, нежные, жалкие существа, не способные на месть. Ей хотелось пробудить их пощечинами.

Больше никаких предисловий. Никакого ожидания. Она сосредоточилась на Лазло и сказала:

— Время пришло. Тебе известно, что поставлено на карту. — Она перевела взгляд на Сарай и обратно. — Хватит этой возни.

Итак, момент настал — словно черная дыра между ними, от которой невозможно спрятаться. Лазло пронзил заряд ужаса.

— Подожди!

Его тело сотрясала дрожь. Кровь и дух курсировали с невообразимой скоростью, а мысли двигались по петле, как белая птица, планирующая по спирали, только быстрее. В сказках, когда герои сражались с монстрами, то всегда одерживали победу, убив главного злодея, но Лазло этот вариант не рассматривал. Он не мог никого убить, а даже если бы мог — если бы был таким героем, — это все равно бы не спасло положения. Если бы он истребил этого монстра, то потерял бы Сарай. Убийством не решить их проблему.

— Нельзя ли обсудить…

— Нет. — Слово рассекло воздух, будто клинок. — Отвези. Меня. В Плач. Прямо. СЕЙЧАС! — проревела Минья, ее лицо посинело от напряжения.

Сарай взяла руку Лазло. Она чувствовала его дрожь и сжала ладонь, желая придать ему сил и храбрости. В эту секунду она сама не понимала, что пугало больше: сдержит он обещание или нарушит его. О боги… У нее не хватало моральных сил, чтобы надеяться на собственное исчезновение.

Никто не заметил, как Спэрроу пихнула Руби и многозначительно посмотрела в сторону двери. Или как Руби начала пятиться маленькими шажками, а затем большими, и нырнула между призраками, выскользнув из зала.

Лазло застыл, наполненный горьким выбором между Сарай и Плачем. Но… он уже принял его, когда дал девушке клятву. Что бы ни случилось. Беспомощность соперничала с бунтарством. Две клятвы, словно мечи, с лязгом встретились на поле боя. Он должен спасти ее во что бы то ни стало.

Но как это сделать?

— Не могу, — выдавил он.

В девочке вспыхнуло свирепое недоверие. Взгляд метнулся между Лазло и Сарай. Как это возможно, что они до сих пор пытаются перечить ей? Она была уверена, что они не поставят под угрозу всю ту нежность и безграничное желание! Что это за безумное представление о чести?

«Фигурки на игральной доске», — мрачно напомнила она себе, и дальше заговорила не Минья, а Сарай.

— Лазло, — ласково прошептала она. — Я передумала. Не отпускай меня.

Он резко повернулся, ожидая увидеть, что ее глаза, как и глаза всех остальных призраков, выдадут ложь в словах. Но нет. Они не округлились, открывая белки, и не закатились от горя. Они были нежными и нерешительными, стыдливыми, милыми и полными страха, словно мольбы о пощаде собственной души приносили ей физическую боль.

— Сарай? — неуверенно спросил он.

«Нет!» — кричала она, но только в своей голове, где слово прозвучало так громко, что скрыть его было невозможно. Эти слова ей не принадлежали. Как и мольба. Но ее лицо — ее глаза — не выдавали паники, разгоравшейся в девушке. Глаза призраков всегда говорили правду, не так ли? По крайней мере, они всегда в это верили — что у силы Миньи есть хоть какие-то ограничения, — но Сарай видела по беспокойству, с каким изучал ее Лазло, и по его недоумению, что он не знал правды.

— Я боюсь, — прошептала она, а затем крепче сжала его руку, но все это было против ее воли. — Там так холодно, Лазло. Мне так страшно…

Прямо перед ней Лазло вел внутреннюю борьбу. На его лице отражался каждый нюанс. Юноша застрял между тем, что знал наверняка, и безупречной, коварной ложью, которую представила Минья.

— Просто сделай, как она хочет, — взмолилась Сарай. — Ради меня.

И тогда он понял. Лазло стало дурно. «Что бы ни случилось», — сказала Сарай. Вспомнив, какой смелой она была, он с содроганием повернулся к Минье.

— Прекрати, — его окровавленная опухшая губа скривилась от ярости. — Она бы никогда не попросила о таком.

Он знал, что это правда. Сарай ни за что бы не предпочла свое сомнительное призрачное будущее неисчислимым людским жизням.

С ее уст сорвался страдальческий стон. Мольбы стали более настойчивыми — а поэтому и более неправдоподобными, будто теперь Минья просто хотела его помучить за то, что он не отреагировал на наживку.

— Разве ты меня не любишь? — спросила Сарай. — Разве ты меня не спасешь?

Слова вырывались из ее груди, и она их презирала, поскольку ее часть хотела их сказать, хотела умолять и сохранить свою призрачную жизнь любой ценой. Девушку держали в мире за тончайшую ниточку. Пустота давила со всех сторон — эфир, поток развоплощения, — она была в ужасе.

Слова впивались когтями в сердца Лазло, и не важно, кому они принадлежали. Из его глаз хлынули крупные разбухшие слезы. Их озарил полуденный свет, и его глаза засияли как рассветное солнце. Он шагнул к Минье, пытаясь прочесть на ее лице хотя бы намек на родство или человечность.

Но тщетно.

— Вот как, значит? — спросила его девочка, одновременно изумленная и полная отвращения. — Ты уничтожишь ее, чтобы спасти их?

У нее возникло неприятное ощущение потери контроля, будто из рук вырывали веревку. Все должно быть иначе. Они должны делать, как она говорит.

Лазло покачал головой. Все это так неправильно…

— Нет, — сказал он. — Я не стану никого уничтожать.

Минья сжала челюсти и прищурилась:

— У тебя нет такого варианта. Все просто: выбери Сарай, и убийцы умрут. Выбери убийц — и потеряешь Сарай.

Ее писклявый голосок походил на детскую песенку, и Лазло понял — что бы ни произошло и сколько бы лет он ни прожил, ему никогда не очистить от нее свой разум. Этот черно-белый выбор просто сводил с ума: чтобы другой жил, один должен умереть. Но… как она могла видеть мир иначе? Лазло никогда не узнать, какой бы стала Минья, если бы не Резня. Ее создал тот день, когда Богоубийца уничтожил детей, чтобы люди могли жить. Он устранил их как будущую угрозу, просто потому, что они — божьи отпрыски. Эрил-Фейн установил правила игры, в которую Минья играла до сих пор. Справедливо ли менять их сейчас, когда у нее наконец появилось преимущество?

На секунду он увидел мир таким же безрадостным, как она, опростевшим от праведного гнева. Можно ли умолять ее быть лучше тех, чья ненависть ее создала? Лазло знал, что она на это ответит, но все равно должен был попытаться.

— Все может закончиться прямо здесь. Просто позволь этому случиться. Мы не убийцы. — Он обнял Сарай и обратился к Минье: — Как и ты.

Слова вырвались на свободу, и ему показалось, что он увидел, как Минья вздрогнула, будто ее ударили. Девочка съежилась, но быстро опомнилась и вновь расправила плечи, а ее лицо стало чуть жестче.

— Не думай, что знаешь меня. Давай-ка все проясним. Ты отказываешь мне? Второй раз спрашивать не буду.

— Я… я…

Но он не мог это озвучить. Невзирая на все клятвы, Лазло не мог произнести слова, которые определят судьбу Сарай. Он повернулся к ней. Ее голубые, как небеса, глаза стали больше, медово-красные ресницы покрылись бусинками слез. Она была невиновна, а Минья права: в Плаче есть те, кто виноват, включая Эрил-Фейна. Почему Сарай должна платить за их жизни собственной душой?

И тут она прошептала: «Я люблю тебя». Мир перестал существовать. Никто никогда не говорил ему этих слов, ни разу за всю жизнь. Он даже не понимал, что призвал Разаласа, но вдруг чудище оказалось рядом, и его огромные металлические крылья приготовились к полету. Минья ликующе спрыгнула со стола и залезла на зверя своего отца, с нетерпением ожидая полета.

Многие решения принимаются именно так: будто сами собой.

Многие судьбы решают те, кто не может принимать решения.

«Она придумает, как сломить тебя», — предупреждала Сарай. Так и случилось, и девушку пронзило столько чувств одновременно: отчаяние, облегчение, отвращение к себе. По-прежнему подвластная воле Миньи, она не могла ничего сделать, ничего сказать, но хуже всего то, что нечто лукавое в ней смаковало собственную беспомощность, ведь это освобождало ее от борьбы.

Последнее, чего она хотела, это бороться за собственное забвение.

Сарай попыталась убедить себя, что все будет в порядке. Город опустел. Жители в безопасности, а тизерканцы смогут о себе позаботиться.

Но это ложь, уничтожающая изнутри: ее сердца, вся ее сущность казалась отравленной, как слива, размякшая от гнили. Это убьет Лазло. Это уничтожит Плач и сломает юношу, и тогда Сарай будет мечтать о забвении, а Минья его не подарит. Она по-прежнему будет ее марионеткой, с окровавленными зубами на прочных нитях, а все остальное исчезнет.

Лазло сказал: «Я тоже тебя люблю», и это прозвучало так неправильно в момент, пока воля Миньи теснила душу Сарай, а впереди их ожидало убийство. Лазло наклонился и ласково коснулся здоровой частью губ щеки Сарай, а затем прижался к ней щекой к щеке. Его челюсть была колючей, кожа — разгоряченной. Он слегка вздрогнул в ее объятиях.

Сарай вдохнула сандаловый аромат и вспомнила их первую встречу в доме Богоубийцы, когда она прилетела к нему в виде мотылька. На первый взгляд Лазло показался ей грубоватым. Сейчас эта мысль ее изумляла. Они разделили столько чудесных моментов, но ее разум мчался в другом направлении: к последним минутам жизни. Прямо перед тем, как взрыв пробудил город — глубокая и тихая ночь, все улицы пустовали. Лазло шел по Плачу. Сарай сидела на его запястье в образе мотылька и не имела ни малейшего представления о том, что вот-вот произойдет.

Забавно, что она подумала именно об этом. Поначалу Сарай не осознавала, что натолкнуло ее на это воспоминание. А затем… поняла, и ее охватил странный трепет. Она никогда не могла открыть разум тех, кто бодрствовал. В детстве, испытывая свои силы, она пробовала и запомнила: сознание для нее под запретом. Так оно и было в ту ночь. Ее мотылек перемещался на запястье Лазло, пока он бродил по бесшумному городу, но Сарай не могла проникнуть в его сознание, а соответственно, не имела ни малейшего понятия о его мыслях.

Но она ощущала его эмоции. Опустив мотылька на кожу, она чувствовала себя так, словно прижималась к закрытой двери сознания. Через нее проникали эмоции — так же четко и мощно, как музыка сквозь стены. И теперь, прижавшись к Лазло щекой, она вновь ощутила музыку чувств. Сбивчивую, несчастную, неуверенную, отчаянную и рваную.

Сарай не могла ничего сказать, помимо лживых фраз Миньи, но мысли и эмоции по-прежнему принадлежали ей. Она крепче прижалась к щеке Лазло, ощутила покалывание на своей коже. А затем излила свою собственную рваную музыку. По крайней мере, так она надеялась. В ее голове она звучала как завывание ветра, буря из клинков, пропитанный кровью ураган из слова «НЕТ!».

Лазло вздрогнул. Неужели почувствовал? Не показалось ли ей? Он отстранился и посмотрел ей в глаза. Сарай хотелось снова притянуть его к себе. Она не владела своими глазами. Минья оказалась более жестокой, чем они думали. Все, что он в них видел, создано ею. Лазло сосредоточенно прищурился. Затем его взгляд будто прояснился — прояснился и помрачнел. Он повернулся к Минье и сказал голосом, похожим на хруст гравия:

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть I
Из серии: Young Adult. Бестселлеры

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Муза ночных кошмаров предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Sinister — «зловещий» (англ.).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я