Вокруг света за 80 дней. Михаил Строгов (сборник) (Николай Ломакин, 1872,1876)

«В 1872 году на Сэвилл-роу, в Берлингтон Гарденс, в том самом доме под номером 7, где пятьдесят восемь лет назад скончался Шеридан, проживал Филеас Фогг, эсквайр, большой оригинал, заметно выделявшийся среди членов лондонского Реформ-клуба, хотя сам он, казалось, вовсе не стремился привлекать внимание к своей персоне. Следуя примеру одного из величайших ораторов, коими гордится Англия, сей Филеас Фогг был фигурой загадочной: никто ничего о нем не знал, кроме того, что он весьма галантный и едва ли не самый видный джентльмен в высшем британском обществе…»

Оглавление

Из серии: Золотая библиотека приключений

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вокруг света за 80 дней. Михаил Строгов (сборник) (Николай Ломакин, 1872,1876) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Вокруг света за 80 дней


Глава I

в которой Филеас Фогг и Паспарту[1] обретают друг друга в качестве хозяина и слуги

В 1872 году на Сэвилл-роу, в Берлингтон Гарденс, в том самом доме под номером 7, где пятьдесят восемь лет назад скончался Шеридан, проживал Филеас Фогг, эсквайр, большой оригинал, заметно выделявшийся среди членов лондонского Реформ-клуба, хотя сам он, казалось, вовсе не стремился привлекать внимание к своей персоне.

Следуя примеру одного из величайших ораторов, коими гордится Англия, сей Филеас Фогг был фигурой загадочной: никто ничего о нем не знал, кроме того, что он весьма галантный и едва ли не самый видный джентльмен в высшем британском обществе.

В нем усматривали сходство с Байроном, имея в виду лицо, поскольку ноги у него в полном порядке, но то был Байрон с усами, с бакенбардами и до того невозмутимый, что мог прожить, не старея, добрую тысячу лет.

Бесспорный англичанин Филеас Фогг, возможно, не был уроженцем Лондона. Его не встречали ни в банке, ни на бирже, он не появлялся ни в одной из контор Сити. В доках и гаванях Лондона никогда не приставало судно, принадлежавшее Филеасу Фоггу. Этот джентльмен не числился среди тузов городской администрации. Его имя ни разу не прозвучало в стенах коллегии адвокатов и в Темпле, в юридических коллегиях Линкольна или Грея о нем тоже слыхом не слыхали. Он никогда не вел тяжб ни в Канцлерском суде, ни в Церковном, ни в Суде королевской скамьи или в Шахматной палате. Не был ни промышленником, ни негоциантом, ни купцом, ни земледельцем. Не принадлежал ни к Британскому королевскому обществу, ни к Лондонскому институту, равно как к Институту Рассела, Институтам прикладного искусства, права, западных литератур, да и к Институту наук и искусств, процветающему под собственным милостивым покровительством Его Величества, не имел ни малейшего отношения. Наконец он не примыкал ни к одному из всевозможных обществ, а ведь британская столица ими кишмя кишит, начиная с «Общества ценителей гармонии» и кончая «Энтомологическим», основанным преимущественно с целью истребления вредных насекомых.

Филеас Фогг был членом Реформ-клуба, и только.

Тому, кто удивится, как столь загадочный джентльмен смог получить доступ в это почтенное сообщество, следует объяснить, что он попал туда по рекомендации господ братьев Бэринг, в банке которых ему предоставлялся открытый кредит. Отсюда особый «лоск» его деловой репутации, порожденный тем обстоятельством, что все его чеки неукоснительно погашались по первому предъявлению, а дебетовый остаток его счета неизменно свидетельствовал о несокрушимой кредитоспособности!

Выходит, этот Филеас Фогг был богат? Бесспорно! Но о том, каким образом он сколотил состояние, не имели понятия даже наиболее информированные из его сограждан, а обращаться с подобным вопросом к самому мистеру Фоггу стоило в последнюю очередь. Как бы то ни было, он отнюдь не слыл мотом, однако и скаредности не проявлял: если какому-либо благородному, полезному или милосердному делу требовалась поддержка, он всегда оказывал ее. Молча, даже анонимно.

В общем, это был как нельзя более замкнутый джентльмен. Настолько немногословный, что говорить меньше просто невозможно. Крайняя молчаливость усугубляла впечатление окутывающей его тайны. Между тем жизнь Фогга протекала на виду, он всегда делал одно и то же, повторяя это изо дня вдень с такой математической четкостью, что воображение стороннего наблюдателя, возмутясь, принималось искать сокрытые от глаз объяснения происходящего.

Не доводилось ли ему прежде колесить по свету? Весьма вероятно, ведь никто лучше Фогга не разбирался в карте мира. Казалось, он располагает точными сведениями о любом, самом отдаленном уголке планеты. Порой он высказывал – вскользь, но ясно и лаконично, – множество предположений касательно судьбы погибших или заблудившихся путешественников, в клубе его замечания передавались из уст в уста. Он предвидел наиболее вероятные повороты событий, и зачастую казалось, что он наделен тайным зрением: со временем реальность всегда подтверждала его догадки. Этот человек, похоже, успел побывать всюду – по крайней мере, мысленно.

Однако же было совершенно очевидно, что Филеас Фогг уже много лет не покидал Лондона. Те, кто имел честь знать его немного ближе, чем все прочие, говорили, что ни одна душа не вправе утверждать, будто этот джентльмен хотя бы раз был замечен где-либо, кроме той прямой дороги, по которой он ежедневно проходил из дома в клуб и обратно. Свое время он посвящал исключительно чтению газет и висту. В этой молчаливой игре, так отвечающей его характеру, он часто выигрывал, но никогда не отправлял эти суммы в свой кошелек – они дополняли, притом существенно, его пожертвования на благотворительность.

Впрочем, надобно заметить, что мистер Фогг играл, по всей видимости, не затем, чтобы выиграть, а ради самой игры. Она была для него сражением, борьбой с трудностями, но эта борьба обходилась без движения, без перемены мест, без усталости, что соответствовало его характеру.

У Филеаса Фогга не наблюдалось ни жены, ни детей, как бывает порой и у самых приличных людей, а также ни друзей, ни родни, что, сказать по правде, случай более редкий. В своем доме на Сэвилл-роу он жил один, и никто не переступал его порога. О том, что творилось внутри его души или жилища, речь никогда не заходила. Филеас Фогг имел только одного слугу, однако этого ему хватало.

Завтракал и обедал он в клубе в раз и навсегда определенные часы, в одном и том же зале, за одним и тем же столом, не затевая бесед с завсегдатаями, не приглашая никого из посторонних. Домой возвращался ровно в полночь исключительно затем, чтобы лечь спать, и никогда не пользовался комфортабельными покоями, находящимися в распоряжении членов Реформ-клуба. Из двадцати четырех часов он проводил у себя дома лишь те десять, что требовались ему для сна и забот о своем туалете. Если он прогуливался, то не иначе как обходя мерным шагом просторный вестибюль с мозаичным деревянным полом или галерею, что опоясывала залу, которую украшал голубой стеклянный купол, поддерживаемый двумя десятками ионических колонн из красного порфира. Когда он обедал или завтракал, именно клуб обеспечивал ему искусство своих поваров, подкрепляемое богатством кладовой и буфетной. К его столу подавали сочную рыбу и молоко из клубных запасов, его обслуживали лакеи клуба, солидные персоны в черных одеяниях и башмаках с подбитыми войлоком подошвами; они подавали яства в посуде из редкого фарфора, расставляя ее на великолепных саксонских скатертях. Шерри, портвейн и кларет с примесью корицы, папоротника и кинамона наливали ему в хрустальные бокалы, изготовленные по ныне утраченному клубному образцу, и наконец, для поддержания этих напитков в достаточно свежем состоянии подавали лед, за бешеные деньги привозимый с американских озер.

Если быть эксцентричным – значит жить в такихусловиях, то надо признать, что в эксцентричности есть свои преимущества!

Дом на Сэвилл-роу, не будучи роскошным, отличался отменным комфортом. Впрочем, задача его поддержания упрощалась благодаря исключительной однотипности привычек хозяина. Тем не менее Филеас Фогг требовал от своего единственного слуги четкости и пунктуальности поистине экстраординарных. В тот день, 2 октября, онуволил некоего Джеймса Форстера, поскольку малый провинился: принес ему для бритья воду, подогретую до восьмидесяти четырех градусов по Фаренгейту вместо положенных восьмидесяти шести. Теперь он ждал его преемника, который должен был явиться между одиннадцатью и половиной двенадцатого.

Филеас Фогг плотно уселся в кресло, сдвинул ноги, будто солдат на параде, уперся ладонями в колени, выпрямился, вскинул голову и устремил взор на стрелку настенных часов – сложного устройства, показывающего день недели, число и год, а не только часы, минуты, секунды. Как только прозвонит половина двенадцатого, мистер Фогг должен, согласно своей ежедневной привычке, выйти из дому и направиться в Реформ-клуб.

Тут раздался стук в дверь малой гостиной, где расположился Филеас Фогг.

На пороге показался уволенный Джеймс Форстер.

– Новый слуга, – объявил он.

Вошел малый лет тридцати, поздоровался.

– Вы француз и зовут вас Джон? – осведомился Филеас Фогг.

– Жан, если мсье не против, – уточнил вновь прибывший, – Жан Паспарту. Это прозвище ко мне прилипло, оно говорит о моей прирожденной способности выходить сухим из воды. Я честный человек, мсье, но, сказать по правде, занятий поменял много. Был странствующим певцом, наездником в цирке – трюки выделывал не хуже Леотара, танцевал на проволоке, как Блонден. Потом, чтобы с пользой применить свои таланты, стал учителем гимнастики, а под конец еще поработал в Париже пожарным. У меня на счету даже найдется несколько выдающихся пожаров. Но вот уже пять лет, как я покинул Францию, чтобы испытать вкус к жизни в домашнем кругу, и нанялся в Англии лакеем. А теперь, лишившись места и услышав, что мистер Филеас Фогг – самый аккуратный и положительный джентльмен во всем Соединенном королевстве – ищет слугу, решил предложить мсье свои услуги в надежде пожить у него так спокойно, чтобы даже от прозвища Паспарту избавиться…

– Против Паспарту я не возражаю, – ответил джентльмен. – Мне вас рекомендовали. Я получил о васхорошие отзывы. Моиусловия вам известны?

– Да, мсье.

– Хорошо. Сколько на ваших часах?

– Одиннадцать двадцать две, – сообщил Паспарту, вытащив из глубин жилетного кармана огромные серебряные часы.

– Они у вас отстают, – сказал мистер Фогг.

– Прошу прощения, мсье, но это невозможно.

– Отстают на четыре минуты. Неважно. Достаточно учесть запаздывание. Итак, начиная с этого момента, то есть с одиннадцати часов двадцати девяти минут сегодняшнего дня, среды 2 октября 1872 года, вы у меня на службе.

Сказав так, Филеас Фогг встал, взял в левую руку свою шляпу, привычным, доведенным до автоматизма движением водрузил ее на голову и удалился, не прибавив ни слова.

Паспарту слышал, как дверь подъезда захлопнулась в первый раз – это вышел на улицу его новый господин. Затем послышался второй хлопок – Джеймс Форстер, его предшественник, в свой черед отправился восвояси.

В доме на Сэвилл-роу Жан Паспарту остался один.

Глава II

в которой Паспарту убеждается, что, наконец, нашел свой идеал

«Черт возьми, – сказал себе Паспарту, поначалу малость огорошенный, – таких живчиков, как мой новый хозяин, я встречал только у мадам Тюссо!»

Здесь следует пояснить, что «живчики» мадам Тюссо – восковые фигуры, на которые лондонцы валом валили поглазеть, выглядят и впрямь весьма натурально, им не хватает только дара речи.

За краткие мгновения своей только что состоявшейся встречи с Филеасом Фоггом Паспарту успел быстро, но тщательно рассмотреть своего нового господина. Это был мужчина, по-видимому, лет сорока, с красивым, благородным лицом, скорее бледным, чем румяным, с великолепными зубами, высокого роста, без малейшего намека на полноту, со светлыми волосами и бакенбардами, с гладким лбом, не тронутым даже легчайшими морщинками на висках. Казалось, ему в высшей степени присуще то качество, общее для всех, кто более склонен делать дело, чем поднимать шум, которое физиономисты называют «спокойствием в действии». Невозмутим, флегматичен, веки неподвижны – законченный тип хладнокровного британца, чью несколько напыщенную манеру так метко воспроизводит волшебная кисть Анжелики Кауфман. Рассматривая сего джентльмена в различных ситуациях бытия, следовало предположить, что он ни при каких обстоятельствах не утратит уравновешенности, безукоризненной, словно хронометр «Леруа» или «Эрншоу»: Филеас Фогг и в самом деле являл собой воплощенную точность, о чем явственно свидетельствовало «выражение его стоп и кистей рук», ибо конечности человека, как и у животных, выдают все движения страстей.

Филеас Фогг был из тех математически точных натур, которые никогда не спешат, но всегда успевают, однако воздерживаются от лишних движений и необязательных поступков. Такой без необходимости шагу не ступит, но выберет кратчайший путь к цели. Он не станет попусту пялиться на потолок, вообще не позволит себе ни единого лишнего жеста. Никто не увидит его возбужденным либо растерянным. Это самый неторопливый, но и самый точный человек на свете. Как бы то ни было, можно понять, почему он жил один и, так сказать, вне всех общественных связей. Мистер Фогг знал, что в жизни надобно пообтереться, но поскольку это процесс затяжной, неопределенный, он так и не притерся ни к кому.

Что до Жана, прозванного Паспарту, он был парижанином до мозга костей, вот уже пять лет жил в Англии, освоил ремесло лакея, но тщетно искал хозяина, к которому мог бы привязаться.

Паспарту не стоит уподоблять всем этим востроглазым и самоуверенным Фронтенам да Маскарилям, которые пожимают плечами, держат нос по ветру, а по сути являются не чем иным, как бесстыжими прохвостами. Нет, Паспарту, славный парень с приветливой, немного губастой физиономией, казалось, был всегда готов кого-то поцеловать или что-нибудь перекусить. Мягкосердечный, услужливый малый, он имел круглую добрую голову – такую, какую каждый рад бы увидеть на плечах у друга. У него были синие глаза, подвижная мимика, такие толстые щеки, что он сам мог видеть их. Его отличали могучее телосложение, широкая грудь, крепкая мускулатура (наделенный геркулесовой силой, он смолоду еще и великолепно развил ее регулярными упражнениями). Шевелюра у него была довольно непослушная. Не в пример античным скульпторам, знавшим восемнадцать способов укладывания волос Минервы, Паспарту владел одним методом укрощения своих: три взмаха расчески – и порядок.

Элементарная предусмотрительность не позволяет догадаться, как этот экспансивный парень приспособится к запросам Филеаса Фогга. Станет ли Паспарту тем безупречно аккуратным слугой, какой требуется его хозяину?

Остается только поглядеть, как пойдет дело. Пока нам известно одно: хлебнув в юности бродяжьей жизни, Паспарту теперь жаждал покоя. Наслушавшись похвал британской методичности и пресловутому джентльменскому хладнокровию, он подался в Англию искать счастья.

Однако до сих пор судьба его не баловала. Прижиться, пустить где-нибудь корни все не удавалось. Он поменял уже десяток мест, но атмосфера во всех домах, где доводилось служить, была причудливой, нестабильной: один хозяин оказывался искателем приключений, другой жаждал перемены мест… Паспарту это не манило, он утратил вкус к подобным вещам. Его последний наниматель, молодой лорд Лонгсферри, член парламента, проводя ночи в «устричных залах» Гай-Маркета, слишком часто возвращался домой в бесчувствии, на плечах полисменов. Паспарту, испытывая прежде всего потребность уважать своего господина, отважился на кое-какие почтительные замечания, но они были дурно восприняты, и он порвал с лордом. Тут-то он и прослышал, что Филеас Фогг, эсквайр, ищет слугу. Стал наводить справки об этом джентльмене. Человек, ведущий столь размеренную жизнь, всегда проводя ночи дома, не путешествуя, никогда, даже днем, не болтаясь непонятно где, заведомо должен был ему подойти. О том, при каких обстоятельствах он представился и был принят, мы уже знаем.

Итак, едва часы пробили половину двенадцатого, как Паспарту остался в доме на Сэвилл-роу один. И тотчас приступил к осмотру помещений. Он обошел их все, от подвала до чердака. Чистый, упорядоченный, пуритански суровый, отлично приспособленный для обслуживания дом пришелся ему по душе. Он производил впечатление красивого панциря улитки, но эту раковину обогревал и освещал газ, ведь углеводород здесь вполне обеспечивал все потребности в свете и тепле. На третьем этаже Паспарту без труда обнаружил комнату, которая предназначалась слуге. Она ему подходила. С покоями, находящимися на втором этаже и на антресолях, она сообщалась посредством электрических звонков и переговорных трубок. Электрический маятник на камине был соединен с маятником в спальне Филеаса Фогга, так что оба раскачивались в полном согласии друг с другом, секунда в секунду.

«Это по мне! Все по мне!» – подумал Паспарту.

В своей комнате он заметил также пояснительную записку, висевшую на видном месте, над маятником. Это был список его ежедневных обязанностей. Там перечислялось все, начиная с восьми часов утра, часа, когда Филеас Фогг вставал, и до половины двенадцатого, когда он выходил из дому, чтобы позавтракать в Реформ-клубе; каждая подробность была расписана: чай и жареный хлеб подавать в восемь двадцать три, воду для бритья – в девять тридцать семь, прическа – в десять без двадцати и так далее. И затем, с половины двенадцатого дня до полуночи, когда педантичный джентльмен ложится спать, все размечено, предусмотрено, организовано. Обдумывание этой программы, закрепление в памяти различных ее пунктов доставило Паспарту настоящее удовольствие.

Что до гардероба этого господина, он был превосходен и великолепно подобран. Каждая пара панталон, любой сюртук или жилет, снабженные порядковыми номерами, фигурировали в списке, где отмечались даты, когда должны надеваться эти предметы одежды, сменяя друг друга в зависимости от времени года. Такого же рода регламент предусматривался и для обуви.

В общем, этот дом на Сэвилл-роу, в пору, когда здесь обитал прославленный, но легкомысленный Шеридан, должно быть, являвший собой цитадель беспорядка, ныне стал уютным, прекрасно оборудованным жилищем. Библиотека отсутствовала, никаких книг, они были без надобности мистеру Фоггу, поскольку Реформ-клуб предоставил в его распоряжение две библиотеки: одну – с книгами по изящной словесности, другую – по вопросам политики и права. В спальне имелся средних размеров несгораемый шкаф, конструкция которого одинаково надежно предохраняла его содержимое как от пожара, таки от кражи. Какое-либо оружие в доме отсутствовало – ни следа охотничьего или боевого снаряжения. Здесь все говорило о самом мирном умонастроении хозяина.

Подробно осматривая здание, Паспарту потирал руки, его физиономия все больше расплывалась в широкой улыбке, и он радостно бормотал:

– Это по мне! Вот работа для меня! Мы славно поладим, мистер Фогг и я! Он образец порядка, домосед! Машина, а не человек! Что ж, я не прочь обслуживать машину!

Глава III

где завязывается беседа, которая может дорого обойтись Филеасу Фоггу

Филеас Фогг покинул дом на Сэвилл-роу в половине двенадцатого и, пятьсот семьдесят пять раз выставив свою правую ногу впереди левой и пятьсот семьдесят шесть – левую впереди правой, достиг внушительного здания Реформ-клуба, что высится посреди Пэлл-Мэлл. Его возведение некогда обошлось миллиона в три, не меньше.

Без промедления Филеас Фогг вошел в зал ресторана, через девять окон которого открывался вид на красивый парк, где деревья уже позолотила осень. Там он занял место за своим привычным столом, накрытым в ожидании его прихода. Завтрак его состоял из закусок, паровой рыбы под первосортным редингским соусом, кровавого ростбифа с грибной подливкой, пирога с ревенем и крыжовником и ломтика честерского сыра. Все это сопровождалось несколькими чашечками великолепного чая, собранного по специальному заказу Реформ-клуба и хранимого в его кладовой.

В двенадцать сорок семь наш джентльмен встал и направился в большую гостиную, пышно обставленную и украшенную живописными полотнами в богатых рамах. Там лакей подал ему неразрезанную «Тайме», каковую он аккуратнейшим образом приготовил к чтению, причем его уверенные движения доказывали, что он в совершенстве освоил эту трудоемкую операцию. Изучение этой газеты заняло Филеаса Фогга до трех часов сорока пяти минут, а чтение «Стандард», которое за ней последовало, продолжалось все время до обеда. Трапеза эта проходила в тех же условиях, что и завтрак, но с добавкой «королевского британского соуса».

Снова появившись в большом салоне, джентльмен погрузился в «Морнингкроникл». Ачерез полчаса туда явились еще несколько членов Реформ-клуба, и у камина, где пылал огонь (топливом служил каменный уголь), собралась небольшая компания. Это пожаловали неизменные партнеры мистера Филеаса Фогга, помешанные, подобно ему, на игре в вист: инженер Эндрю Стюарт, банкиры Джон Сэлливен и Сэмюэль Фаллентэн, пивовар Томас Флэнеган, а еще Готье Ральф, один из администраторов Английского банка. Все они были людьми богатыми и почтенными даже среди членов этого клуба, куда входили крупнейшие промышленники и финансовые воротилы первой величины.

– Итак, Ральф, – поинтересовался Томас Флэнеган, – что слышно об этой краже?

– Ну, – отозвался Эндрю Стюарт, – банку этих денег больше не видать.

– Я же, напротив, полагаю, что мы найдем похитителя, – возразил Готье Ральф. – Полицейских инспекторов, весьма ловких ищеек, послали в Америку и Европу, во все главные порты. Они глаз не спустят с прибывающих и отбывающих. Этому господину будет трудно от них улизнуть.

– Значит, они располагают приметами вора? – спросил Эндрю Стюарт.

– Начнем с того, что это не вор, – серьезно заявил Готье Ральф.

– Позвольте, а кто же? Тип, стащивший пятьдесят пять тысяч фунтов в билетах Английского банка (1375000 франков), не вор?

– Нет, – подтвердил Готье Ральф.

– Стало быть, это проделал фабрикант? – усмехнулся Джон Сэлливен.

– Джентльмен, если верить «Морнинг кроникл».

Последнюю реплику подал не кто иной, как Филеас Фогг, чья голова как раз вынырнула из пухлой волны газетных листов, скопившихся перед ним. Он тут же не преминул поприветствовать своих коллег, и те раскланялись в ответ.

Событие, о котором шла речь, вызвавшее жаркие споры на страницах газет Соединенного королевства, произошло тремя днями раньше, 29 сентября. Пачка банкнот на огромную сумму – пятьдесят пять тысяч фунтов стерлингов – была похищена с конторки главного кассира Английского банка.

В ответ на вопросы тех, кто недоумевал, как подобная кража могла пройти незамеченной, заместитель управляющего Готье Ральф ограничился сообщением, что за всем не усмотришь: внимание кассира в тот момент было полностью занято – он регистрировал поступившую сумму в три шиллинга шесть пенсов.

Впрочем, здесь следует заметить (дабы прояснить ситуацию), что Bank of England, Английский банк, это замечательное учреждение, по всей видимости, чрезвычайно озабоченное тем, как бы не оскорбить достоинство публики, не имеет никакой стражи, никаких инвалидных команд, решеток и тех в помине нет! Золото, серебро, банковые билеты открыто разложены, отданы, так сказать, «на милость» первого встречного. Ведь нельзя же ставить под сомнение порядочность посетителя, кем бы он ни был. Один из наиболее внимательных наблюдателей английских нравов рассказывал даже такое: как-то раз он, оказавшись в одном из залов банка и любопытства ради вздумав рассмотреть поближе золотой слиток фунтов на семь-восемь, лежавший на столе у кассира, взял его, повертел, передал стоявшему рядом, тот – соседу, и слиток, кочуя таким образом из рук в руки, уплыл в темный коридор, а на свое место возвратился не раньше, чем через полчаса, причем кассир и глазом не моргнул.

Однако 29 сентября все происходило несколько иначе. Пачка банкнот так и не вернулась, и когда великолепные часы, расположенные над drawingoffice, комнатой, где оформляют серьезные деловые сделки, отбили пять ударов, возвещая об окончании работы, Английскому банку не оставалось ничего другого, как перенести пятьдесят пять тысяч фунтов из графы прибылей в графу убытков.

Когда факт похищения был надлежащим образом установлен, полицейские агенты, так называемые «детективы», из числа самых ловких, были разосланы в главные порты – Ливерпуль, Глазго, Гавр, Суэц, Бриндизи, Нью-Йорк и т. д., причем в случае успеха счастливчику обещали премию в две тысячи фунтов (что равноценно 50 000 франков) плюс пять процентов от возвращенной суммы. В ожидании дополнительных сведений, которыми должно было снабдить полицию незамедлительно начатое следствие, этим инспекторам поручили приглядываться самым дотошным образом ко всем путешественникам, прибывающим и отплывающим.

Так вот, согласно сообщению «Морнинг кроникл», имелись основания предполагать, что похититель не принадлежал ни к одному из криминальных сообществ Англии. В тот день, 29 сентября, в кассовом зале выплат, то есть на месте преступления, был замечен бродивший там хорошо одетый джентльмен с приличными, исполненными достоинства манерами. Расследование дало возможность установить его приметы достаточно точно, они без промедления были сообщены всем детективам Соединенного королевства и континента, и это внушало людям здравомыслящим, к числу которых принадлежал Готье Ральф, надежду на то, что вор не уйдет.

Надо полагать, для Лондона и Англии в целом все это находилось в центре внимания. Повсеместно вспыхивали споры о том, насколько вероятен в данном случае успех полиции, кто-то страстно выступал за, кто-то против. Не стоит удивляться тому, что и члены Реформ-клуба задались подобным вопросом, тем более, что в их кругу оказался заместитель управляющего банком.

Достопочтенный Готье Ральф и в мыслях не имел подвергать сомнению результаты поисков преступника, тем паче, что объявление о награде должно было изрядно повысить рвение и сметливость сыщиков. Однако его коллега Эндрю Стюарт отнюдь не разделял подобного оптимизма. Дискуссия продолжалась и тогда, когда джентльмены уже сидели за столом для виста, Стюарт напротив Флэнегана, Фаллентэн напротив Филеаса Фогга. Во время самой игры партнеры молчали, но прерванный разговор тем энергичнее возобновлялся между робберами.

– Я убежден, что на стороне вора больше шансов, он наверняка ловкач, каких мало! – сказал Эндрю Стюарт.

– Вот еще! – Ральф пренебрежительно хмыкнул. – Уже не осталось ни одной страны, куда он мог бы сбежать.

– Черта едва!

– Куда же ему, по-вашему, податься?

– Понятия не имею. – Эндрю Стюарт пожал плечами. – Но, что ни говорите, мир достаточно велик.

– Когда-то был велик, – буркнул Филеас Фогг себе под нос. – Снимите! – добавил он, протягивая колоду Томасу Флэнегану.

На время роббера спор затих. Но вскоре Эндрю Стюарт возобновил его.

– Что значит «когда-то»? – вполголоса переспросил он. – Не могла же планета случайно взять да и уменьшиться?

– Как сказать, – отозвался Готье Ральф. – Я разделяю мнение мистера Фогга. Земля стала меньше, поскольку теперь ее можно объехать вдесятеро быстрее, чем сто лет назад. В настоящем случае это ускорит розыски.

– Но также облегчит бегство похитителя!

– Ваш ход, мистер Стюарт! – напомнил Филеас Фогг.

Однако доводы оппонента не убедили въедливого Стюарта. Как только партия закончилась, он опять принялся за свое:

– Надо признать, что вы, мистер Ральф, нашли забавный способ доказательства того, что планета уменьшилась. Таким образом, если теперь действительно ее можно объехать за три месяца…

– Всего за восемьдесят дней, – промолвил Филеас Фогг.

– На самом деле, господа, – вмешался Джон Сэлливен, – по выкладкам, приведенным в «Морнинг кроникл», можно и за восемьдесят, при условии, что открыто движение по линии между Роталем и Аллахабадом, по Великой индийской железной дороге. Судите сами:

Из Лондона в Суэц, через Мон-Сени и Бриндизи поездом и пакетботом – 7 дней.

Из Суэца в Бомбей пакетботом – 13 дней.

Из Бомбея в Калькутту поездом – 3 дня.

Из Калькутты в Гонконг (Китай) пакетботом – 13 дней.

Из Гонконга в Иокогаму (Япония) пакетботом – 6 дней.

Из Иокогамы в Сан-Франциско пакетботом – 22 дня.

Из Сан-Франциско в Нью-Йорк поездом – 7 дней.

Из Нью-Йорка в Лондон пакетботом и поездом – 9 дней.

Итого – 80 дней.

– Ну-да, восемьдесят! – воскликнул Эндрю Стюарт и по рассеянности побил козырную карту. – Только они не учли плохую погоду, встречные ветры, кораблекрушения, сход с рельсов и все такое.

– Все учтено, – возразил Филеас Фогг, продолжая играть, так как на сей раз азарт дискуссии превозмог почтение к висту.

– Даже если индусы или индейцы разберут рельсы? – Эндрю Стюарт громко захохотал. – А если они примутся останавливать поезда, грабить вагоны, сдирать скальпы с пассажиров?

– Все учтено, – повторил Филеас Фогг, открывая свои карты, и добавил: – Два старших козыря.

Эндрю Стюарт, чья очередь подошла «сдавать», собрал карты со словами:

– Теоретически вы правы, мистер Фогг, но на практике…

– На практике тоже, мистер Стюарт.

– Хотел бы я посмотреть, как вы осуществили бы подобное предприятие.

– Дело за вами. Отправимся вместе.

– Боже меня упаси! – воскликнул Стюарт. – Но готов держать пари на четыре тысячи фунтов (100 000 франков), что в существующихусловиях это невыполнимо.

– Напротив, вполне возможно, – отвечал мистер Фогг.

– Что ж, предлагаю вам это сделать!

– Объехать вокруг света за восемьдесят дней?

– Да.

– Охотно.

– Когда?

– Немедленно.

– Это безумие! – воскликнул Эндрю Стюарт, начиная раздражаться: настойчивость партнера бесила его. – Давайте лучше играть.

– В таком случае раздайте карты заново, – отвечал Филеас Фогг. – Они сданы неправильно.

Разгоряченный Стюарт дрожащей рукой собрал карты, но тут же внезапно швырнул их на стол.

– Что ж, будь по-вашему, мистер Фогг! Ставлючетыре тысячи фунтов! Да!

– Дорогой Стюарт, – вмешался Фаллентэн, – успокойтесь. Это несерьезно.

– Когда я говорю, что держу пари, это всегда серьезно, – отрезал Эндрю Стюарт.

– Идет! – бросил мистер Фогг. Затем, повернувшись к партнерам, заявил: – У меня есть двадцать тысяч ливров в банке братьев Бэринг. Я охотно рискну ими…

– Двадцать тысяч фунтов, полмиллиона франков! – возопил Джон Сэлливен. – Вы готовы лишиться двадцати тысяч из-за какой-то непредвиденной задержки?

– Непредвиденного не существует, – просто ответил Филеас Фогг.

– Но, мистер Фогг, восемьдесят дней – срок, который высчитывался как самый минимальный.

– Минимум, с толком использованный, – это все, что требуется.

– Однако, чтобы его не превысить, надо с математической точностью перепрыгивать из поездов прямиком на пакетботы, а с пакетботов на поезда!

– Я буду перепрыгивать именно так.

– Да нет же, вы шутите!

– Истинный англичанин никогда не шутит, когда дело касается такой серьезной вещи, как пари, – заявил Филеас Фогг. – Ставлю двадцать тысяч фунтов, что объеду вокруг света за восемьдесят дней или того меньше, иначе говоря, за тысячу девятьсот двадцать часов, или за сто пятнадцать тысяч двести минут. Кто-нибудь примет пари?

– Принимаем, – сказали, посовещавшись, Стюарт, Фаллентэн, Сэлливен, Флэнеган и Ральф.

– Хорошо, – мистер Фогг кивнул. – Поезд в Дувр отходит в восемь сорок пять. Я поеду этим поездом.

– Нынче вечером? – спросил Стюарт.

– Именно, – подтвердил Филеас Фогг. – Стало быть, – уточнил он, сверившись со своим карманным календарем, – коль скоро сегодня среда 2 октября, я должен возвратиться в Лондон, в эту самую гостиную, в субботу 21 декабря, в восемь часов сорок пять минут вечера, если же нет, двадцать тысяч фунтов, хранящиеся на моем счете у братьев Бэринг, законно и по праву перейдут в ваше владение, господа.

Протокол пари был составлен и тут же подписан шестью заинтересованными лицами. Филеас Фогг сохранял полнейшее хладнокровие. Он заключил это пари, разумеется, не затем, что рассчитывал приумножить таким образом свой капитал, и эти двадцать тысяч – половину того, что имел, – поставил на кон, предвидя, что вторую половину придется потратить ради успешного завершения своего трудного, чтобы не сказать невыполнимого плана. Что до его противников, они казались взволнованными – не из-за непомерного размера заклада, а потому, что им было несколько неловко ввязываться в борьбу на подобных условиях.

Часы пробили семь. Мистеру Фоггу посоветовали прервать игру, чтобы выкроить время для подготовки к путешествию.

– Я всегда готов! – бесстрастно отвечал джентльмен, раздавая карты.

– Бубны козыри, – объявил он. – Ваш ход, мистер Стюарт.

Глава IV

в которой Филеас Фогг ошарашивает Паспарту, своего лакея

В семь часов двадцать пять минут Филеас Фогг, выиграв в вист двадцать гиней, распрощался с достопочтенными партнерами и покинул Реформ-клуб. Когда он, открыв дверь, вошел в свой особняк, на часах было семь пятьдесят.

Паспарту, успевший тщательно изучить распорядок дня, несколько удивился, увидев мистера Фогга, допустившего столь предосудительную неточность, как появление в неурочный час. Ведь согласно оставленной им инструкции обитатель Сэвилл-роу должен был вернуться домой ровно в полночь, не раньше.

Филеас Фогг направился прямиком в свою комнату и окликнул слугу:

– Паспарту!

Тот и ухом не повел. Этот зов не мог относиться к нему. Еще не время.

– Паспарту! – повторил мистер Фогг, не повышая голоса.

Теперь Паспарту предстал перед ним.

– Я уже второй раз вас зову, – заметил мистер Фогг.

– До полуночи далеко, – ответил Паспарту, держа в руке часы.

– Знаю, – сказал Филеас Фогг, – и потому не упрекаю вас. Через десять минут мы едем в Дувр, а затем в Кале.

На круглом лице француза проступило что-то вроде гримасы. Было заметно, что он с трудом верит собственным ушам.

– Мсье уезжает?

– Да, – отвечал Филеас Фогг. – Мы отправляемся в кругосветное путешествие.

Тут Паспарту неимоверно вытаращил глаза, брови у него сами собой поползли вверх, руки бессильно опустились, тело обмякло – все его существо являло признаки изумления, доходящего до полного помутнения.

– Кругосветное путешествие!.. – пробормотал он.

– За восемьдесят дней, – сообщил мистер Фогг. – Итак, мы не можем терять ни секунды.

– Но как же багаж?.. – выговорил Паспарту, непроизвольно качая головой: она клонилась то вправо, то влево.

– Никакого багажа. Только дорожная сумка, две шерстяные рубахи, три пары носков. Для вас то же самое. Остальное купим по дороге. Захватите мой макинтош и плед. Наденьте удобную обувь. Впрочем, ходить мы будем мало. Или совсем не будем. Ступайте.

Паспарту хотел воспротивиться. Но не смог. Он вышел из комнаты мистера Фогга, поднялся к себе и рухнул на стул, пробормотав на языке отчизны довольно-таки вульгарную фразу. «Ах! – сетовал он. – Это уж слишком! Вот каналья! Я так хотел покоя, и надо же, чтобы именно со мной…»

А сам уже машинально приступил к дорожным приготовлениям. Вокруг света за восемьдесят дней! Уж не связался ли он с сумасшедшим? Нет… Или это шутка? Ехать в Дувр, ну, куда ни шло. В Кале, так и быть, пусть. Да это и не может слишком огорчить славного парня, пять лет не ступавшего на родную землю. Может, они идо Парижа доберутся? Право слово, он бы рад снова повидать великую столицу. Но джентльмен, который столь бережно расходует каждый свой шаг, конечно, далеко не уедет… Да, само собой, оно так, а тем не менее он уезжает, этот джентльмен, до сей поры такой домосед, он хочет сдвинуться с места!

К восьми часам Паспарту уложил в скромный саквояж вещи своего господина и собственные пожитки, потом, все еще взбудораженный, вышел из комнаты, тщательно запер за собой дверь и направился к мистеру Фоггу. Тот уже был готов. В руках он держал знаменитый «Путеводитель по континентальным железным дорогам» Джорджа Брэдшоу, призванный снабдить его всеми сведениями, необходимыми для путешествия по суше и по морю. Он взял из рук Паспарту дорожную сумку, раскрыл и сунул туда толстую пачку новеньких банкнот, имеющих хождение во всех странах мира.

– Вы ничего не забыли? – осведомился он.

– Ничего, сударь.

– Мой макинтош и плед?

– Вот они.

– Хорошо, возьмите сумку.

И мистер Фогг передал саквояж Паспарту.

– Берегите его, – сказал он. – Там двадцать тысяч фунтов.

Паспарту чуть не выронил сумку, как будто эти двадцать тысяч были в золоте и вес имели соответствующий.

Затем господин и слуга спустились вниз, и ключ, запиравший дверь, ведущую на улицу, повернулся дважды.

Станция дилижансов находилась в конце Сэвилл-роу. Филеас Фогги его слуга сели в кэб, который быстро покатил к вокзалу Черинг-Кросс, откуда берет начало одна из веток Юго-Восточной железной дороги. В двадцать минут девятого кэб остановился перед оградой вокзала. Паспарту спрыгнул на землю. Его хозяин последовал за ним и расплатился с кучером. Тут к мистеру Фоггу приблизилась нищенка, державшая за руку ребенка; ее босые ноги были грязны, на голове потрепанная шляпа с жалким пером, сама в рубище, на плечах изодранная шаль. Она попросила милостыню. Филеас Фогг вытащил из кармана двадцать гиней, которые только что выиграл в вист, и протянул их нищей.

– Возьмите, милая женщина, – сказал он. – Я рад, что встретил вас!

И пошел дальше.

Паспарту почувствовал, что у него как будто повлажнело под веками. Хозяин стал ближе его сердцу.

Вскоре они с мистером Фоггом достигли здания вокзала и вошли в большой зал. Там Филеас Фогг распорядился, чтобы Паспарту купил два билета первого класса до Парижа. Потом, обернувшись, увидел своих пятерых коллег из Реформ-клуба.

– Господа, я еду, – сказал он. – Проделанный мной путь вы сможете по возвращении проследить по различным визам, проставленным в моем паспорте.

– О мистер Фогг, – учтиво запротестовал Готье Ральф, – в этом нет надобности. Мы полагаемся на вашу честь джентльмена!

– Что ж, тем лучше, – обронил тот.

– Но вы не забыли, что вам надо возвратиться… – начал Эндрю Стюарт.

– Через восемьдесят дней, – прервал его мистер Фогг, – в субботу 21 декабря 1872 года, в восемь часов сорок пять минут вечера. До свиданья, господа!

В восемь сорок Филеас Фогг и его слуга заняли места в своем купе. Пять минут спустя раздался свисток, и поезд тронулся.

Ночь выдалась темная. Моросил мелкий дождик. Филеас Фогг, прислонившись в уголке, сидел молча. Паспарту, все еще порядком ошарашенный, машинально прижимал к себе саквояж с банкнотами.

Поезд еще не миновал Сайденхема, когда из уст слуги вырвался самый настоящий вопль отчаяния!

– Что с вами? – осведомился мистер Фогг.

– Дело в том, что я… впопыхах… от волнения… забыл…

– О чем?

– Погасить газовый рожок в своей комнате.

– Что ж, мой милый, – спокойно ответил мистер Фогг, – он будет гореть за ваш счет!

Глава V

где возникает новая ценность, способная котироваться на бирже

Покидая Лондон, Филеас Фогг наверняка не представлял, сколько шума наделает его отъезд. Сначала слухи о пари распространились внутри Реформ-клуба, не на шутку взбудоражив его достопочтенных членов. Затем стараниями репортеров ажиотаж выплеснулся на страницы газет, захватив лондонскую публику, а там – и все Соединенное королевство.

«Историю о кругосветном путешествии» обсуждали, о ней спорили, ее разбирали по косточкам, словно речь шла о каком-нибудь международном политическом скандале, схожем с «Алабамской распрей». Одни принимали сторону Филеаса Фогга, другие – именно последние вскоре сформировали внушительное большинство – высказывались против. Затея объехать вокруг света за минимально возможный срок не умозрительно, не на бумаге, пользуясь средствами передвижения, доступными в наши дни, – это не просто невозможно, утверждали они, это – чистое безумие!

«Тайме», «Стандард», «Ивнинг стар», «Морнинг кроникл» и десятка два других весьма популярных газет выразили неодобрение мистеру Фоггу. Лишь «Дейли телеграф» хоть отчасти поддержала его. Филеаса Фогга дружно объявили маньяком, психопатом, досталось и его коллегам по Реформ-клубу: их порицали за согласие на пари, столь явно изобличавшее умственное расстройство того, кто мог такое предложить.

Чрезвычайно запальчивые, но и четко логичные статьи, посвященные этой теме, появлялись одна за другой. Как известно, англичане питают особый интерес ко всему, что касается географии. А потому не нашлось ни одного читателя, к какому бы общественному слою он ни принадлежал, кто не заглатывал бы с жадностью газетные колонки, посвященные затее Филеаса Фогга.

Поначалу некоторые смелые умы – преимущественно женские – еще выражали ему симпатии, особенно когда в «Иллюстрейтед Лондон ньюс» появилась его фотография, взятая из архива Реформ-клуба. Некоторые джентльмены тоже отваживались говорить: «Гм-гм! В конце концов, почему бы и нет? Случались вещи и более невероятные!» В основном это были читатели «Дейли телеграф». Но вскоре стало заметно, что и эта газета начинает сдавать позиции.

И было отчего: 7 октября появилась длинная статья в «Известиях Королевского географического общества». Она рассматривала вопрос с разных точек зрения и тем вразумительнее демонстрировала безрассудство подобного предприятия. Согласно этой статье все было против путешественника: его ждали препятствия, чинимые как людьми, так и природой. Чтобы успешно осуществить такой план, потребовалась бы волшебная согласованность часов отправления и прибытия – согласованность, которой нет и быть не может.

Что касается Европы, занимающей относительно небольшой отрезок пути, там, по крайней мере, можно рассчитывать, что поезда будут придерживаться расписания, но как полагаться на подобную же точность, планируя пересечь Индию за три дня, а Соединенные Штаты за неделю? А технические неисправности, схождения с рельс, нежелательные столкновения, ненастное время года, снежные заносы? Разве все это не встанет на пути Филеаса Фогга? В зимнюю пору на борту пакетботов не будет ли он зависеть от вихрей и туманов? Нередко случается, что даже лучшие покорители водных пространств при трансокеанских рейсах опаздывают с прибытием в порт назначения на двое-трое суток. А ведь достаточно одного такого опоздания, одного-единственного, чтобы вся запланированная цепочка сменяющих друг друга средств сообщения непоправимо рассыпалась. Стоит Филеасу Фоггу, потеряв всего каких-нибудь несколько часов, пропустить очередной пакетбот, и ему придется ждать следующего, так что его вояж будет окончательно испорчен.

Статья наделала шума. Почти все газеты перепечатали ее, и тут-то акции Филеаса Фогга изрядно понизились.

После отъезда этого джентльмена за первые несколько дней по поводу его «рискованного предприятия» стали заключаться крупные пари. Как известно, Англия – страна любителей «биться об заклад», сообщество спорщиков представляет собой целый мир, более интеллигентный и просвещенный, нежели мир обычных игроков. Держать пари – это пристрастие заложено в природе британского характера. Вот почему не только члены Реформ-клуба принялись вкладывать весьма основательные суммы, делая ставки за или против Филеаса Фогга: движение, разрастаясь, увлекло множество их сограждан. Уподобившись беговой лошади, внесенной в список призовых рысаков, Филеас Фогг приобрел особую ценность. И в этом качестве тотчас стал котироваться на лондонской бирже. На «Филеаса Фогга» возник спрос, «его» приобретали и продавали за наличные или в кредит; он стал объектом крупных сделок. Но спустя пять дней после его отъезда, когда появилась статья в «Известиях Королевского географического общества», предложение резко превысило спрос. «Филеас Фогг» падал в цене. Его предлагали пачками. Сначала против него ставили по пять или по десять, затем уже по двадцать, по пятьдесят или по сто против одного!

Однако один верный стороннику него остался. То был старый, разбитый параличом лорд Олбермейл. Почтенный джентльмен, прикованный к креслу, отдал бы все свое состояние, чтобы объехать вокруг света хоть лет за десять! Вот он и поставил на Филеаса Фогга пять тысяч фунтов (100 000 франков). И когда ему доказывали, что затея этого господина не только глупа, но и обречена на провал, он отвечал:

– Если это в принципе осуществимо, желательно, чтобы первым, кто это сделает, стал англичанин!

Однако в общем, так или сяк, ряды сторонников Филеаса Фогга редели, подавляющее большинство настроилось против, ставки теперь делались сто пятьдесят-двести к одному; когда же через неделю после его отъезда в дело вмешался совершенно непредвиденный поворот событий, он был окончательно сброшен со счетов.

В тот день и впрямь случилось неожиданное – в столицу пришло по телеграфу следующее донесение:

«Из Суэца в Лондон.

Роуэну, начальнику полиции, центральное управление, Скотланд-плэйс.

Я преследую вора, обокравшего Английский банк, это – Филеас Фогг. Безотлагательно вышлите ордер на арест в Бомбей (Британская Индия).

Фикс, полицейский агент».

Донесение произвело мгновенный ошеломляющий эффект. Почтенного джентльмена более не существовало – его место занял вор, утащивший банкноты. Фотография мистера Фогга, что хранилась в Реформ-клубе наряду с фотографиями прочих его членов, подверглась скрупулезному изучению. Она точь-в-точь соответствовала описаниям неизвестного, чьи приметы были выявлены в ходе следствия. Припомнили и все то, что было таинственного в образе жизни Филеаса Фогга, его замкнутость, его внезапный отъезд. Казалось очевидным, что этот субъект под предлогом нелепого пари затеял кругосветный вояж исключительно затем, чтобы сбить со следа агентов английской полиции.

Глава VI

в которой агент Фикс проявляет вполне законное нетерпение

Эта депеша относительно Филеаса Фогга была отправлена при следующих обстоятельствах. В среду, 9 октября, к одиннадцати часам утра, в порту Суэца ждали пакетбот «Монголия» компании «Пенинсула энд Ориентл Стим Навигейшн». Это был трехпалубный железный винтовой пароход грузоподъемностью в две тысячи восемьсот тонн и номинальной мощностью в пятьсот лошадиных сил. «Монголия» совершала регулярные рейсы между Бриндизи и Бомбеем через Суэцкий канал. Этот пароход считался одним из самых быстроходных судов названной компании: согласно установленному регламенту, его скорость составляла 10 миль в час на отрезке пути между Бриндизи и Суэцем и 9,53 – между Суэцем и Бомбеем, причем обычно «Монголия» шла даже несколько быстрее.

В ожидании ее прибытия по набережной прогуливались двое мужчин, затерянных в толпе местных жителей и иностранцев, нахлынувших в этот город – еще недавно заурядный поселочек, – которому великое творение господина Лессепса обеспечило солидную будущность.

Один из этих двоих служил у английского консула в Суэце; наперекор мрачным прогнозам британских властей и зловещим предсказаниям инженера Стефенсона он ежедневно наблюдал, как по каналу проходят британские суда, тем самым вдвое сокращая путь из Англии в Индию, вместо того чтобы, как встарь, огибать мыс Доброй Надежды.

У другого, худощавого, невысокого, было нервное, довольно умное лицо, на котором особенно привлекали внимание упрямо насупленные брови. Сквозь длинные ресницы блестели чрезвычайно живые глаза, чей острый взгляд их обладатель при надобности умел пригашать. Сейчас он проявлял признаки нетерпения и, не в силах оставаться на месте, расхаживал взад и вперед.

То был некто Фикс, один из детективов, иначе говоря, агентов британской полиции, которых разослали по всевозможным портам в связи с похищением денег из Английского банка. Этому Фиксу поручили смотреть в оба, приглядываясь ко всем пассажирам, держащим путь в Суэц, и если кто-либо из них покажется подозрительным, следовать за ним по пятам, пока не прибудет ордер на арест.

Прошло как раз двое суток с того момента, когда Фикс получил от начальника лондонской полиции описание внешности предполагаемого похитителя. Речь шла о том хорошо одетом, с виду почтенном джентльмене, который был замечен тогда в банковском зале выплат.

И вот детектив, по всей видимости, не на шутку прельстившись щедрой наградой, обещанной в случае успеха, с понятным нетерпением ждал прибытия «Монголии».

– Стало быть, господин консул, вы говорите, что это судно не может опоздать? – уже во второй раз спросил он.

– Нет, господин Фикс, – отвечал его собеседник. – Вчера, по нашим сведениям, оно находилось в открытом море близ Порт-Саида, а пройти сто шестьдесят километров по каналу для такого корабля не задача. Говорю же вам: «Монголия» никогда не упускала приз в двадцать пять фунтов, который правительство выделяет за сутки, выигранные сверх расписания.

– Этот пакетбот идет прямиком из Бриндизи? – спросил Фикс.

– Ну-да, из самого Бриндизи, он там забирает почту для Индии. Он вышел из Бриндизи в субботу в пять вечера. Такчтоне беспокойтесь, он не замедлит прибыть. Но если этот ваш тип и окажется на борту «Монголии», я, сказать по правде, не понимаю, как по тем приметам, что вам прислали, вы сможете его узнать.

– Господин консул, – изрек Фикс, – этих людей не столько узнаешь, сколько чуешь. Тут надо иметь нюх, особое чутье, которое можно уподобить слуху, зрению и обонянию. За свою жизнь я арестовал немало подобных джентльменов и ручаюсь вам: если вор окажется на борту, ему от меня не улизнуть.

– Что ж, желаю удачи, господин Фикс. Ведь речь идет о довольно неординарной краже.

– Великолепная кража! – воскликнул сыщик с восторгом. – Пятьдесят пять тысяч фунтов! Нечасто нам попадается такая добыча. Воры измельчали! Шепарда по нашим временам не встретишь, его наследники вырождаются! Теперь на виселицу идут за каких-нибудь несколько шиллингов!

– Господин Фикс, – консул усмехнулся, – вы говорите с таким вдохновением, что я еще больше желаю вам преуспеть. Но, повторяю: вы поставлены в такие условия, что, боюсь, это будет трудно. Заметьте: по приметам, которыми вас снабдили, этот вор выглядит как порядочный человек.

– Видите ли, господин консул, – ответил полицейский инспектор назидательным тоном, – крупные воры всегда похожи на приличных людей. Надо вам заметить, что у тех, кто похож на прохвоста, нет другого выхода, как только оставаться законопослушными, в противном случае их мигом сцапают. А вот у кого лицо честное – с теми в первую очередь держи ухо востро. Да, нелегкая у нас работа, должен признаться. Это не столько профессия, сколько искусство.

Как видим, самомнения вышеназванному Фиксу было не занимать.

Между тем народу на набережной становилось все больше. Ее наводняли теперь разноплеменные моряки, торговцы, носильщики, феллахи. По всей видимости, до прибытия пакетбота оставалось совсем немного.

Погода стояла довольно хорошая, но дул холодный восточный ветер. Несколько минаретов, озаренные бледными лучами солнца, четко вырисовывались на фоне неба над городом. На рейде Суэца, словно простертая рука, тянулся к югу длинный двухкилометровый пирс. По волнам Красного моря скользили несколько рыбацких и каботажных суденышек, иные из которых изяществом силуэтов напоминали античные галеры.

Блуждая среди густеющей толпы, Фикс стремительным, профессионально цепким взглядом привычно осматривал встречных.

Время подошло к половине одиннадцатого.

– Да он никогда не прибудет, этот пакетбот! – воскликнул сыщик, услыхав бой часов.

– Наверняка он уже близко, – промолвил консул.

– Сколько он простоит в Суэце? – спросил Фикс.

– Четыре часа. Время, нужное для загрузки угля. Ему необходимо немало топлива: от Суэца плыть через Аден, а это же дальняя оконечность Красного моря, 1310 миль пути.

– А из Суэца судно направится прямо в Бомбей? – поинтересовался Фикс.

– Да, прямиком, без дополнительной загрузки топлива.

– Что ж, – сказал Фикс, – если вор избрал этот путь и это судно, он наверняка планирует сойти на берег в Суэце, чтобы другим путем достигнуть голландских или французских владений. Он не может не понимать, что плыть в Индию ему опасно, это английская территория.

– Вы правы, если это человек не слишком отчаянный, – отвечал консул. – Знаете, преступнику, ежели он британец, всегда легче скрываться в Лондоне, чем за границей.

Поделившись этим соображением, давшим сыщику серьезный повод пораскинуть мозгами, консул отправился в свою контору, которая располагалась неподалеку. Полицейский инспектор остался один, объятый нервным нетерпением. Им овладело до странности острое предчувствие, что долгожданный вор должен находиться на борту «Монголии». Да и в самом деле, если этот проходимец покинул Англию с намерением перебраться в Новый Свет, он вряд ли станет пересекать Атлантику: путь через Индию, где властям труднее осуществлять надзор, для него предпочтительнее.

Фиксу не пришлось долго предаваться этим размышлениям. Раздался пронзительный гудок, возвещающий о прибытии пакетбота. Орда носильщиков и феллахов ринулась к причалу, создавая толкучку, не вполне безопасную для одежды пассажиров и даже грозящую легким членовредительством. Десяток лодок, отчалив от берега, устремился навстречу «Монголии».

Вскоре стал виден ее гигантский корпус, бороздящий воды канала; когда пакетбот встал на рейд, с шумом извергая пар из выпускных труб, часы как раз пробили одиннадцать.

Пассажиров на борту оказалось довольно много. Некоторые, оставаясь на палубе, любовались живописной панорамой города, но большинство стало спускаться в облепившие «Монголию» лодки.

Фикс самым придирчивым образом разглядывал тех, кто сходил на берег.

И тут один из них, энергично растолкав феллахов, осаждавших его предложениями услуг, приблизился к сыщику и в высшей степени учтиво осведомился, не укажет ли тот ему, как пройти в британское консульство. При этом пассажир предъявил ему паспорт, в котором, видимо, желал проставить английскую визу.

Машинально взяв паспорт, Фикс мигом пробежал глазами указанные в нем данные.

Он насилу смог скрыть порыв охотничьего азарта. Листок задрожал в его руке. Приметы, указанные в паспорте, полностью соответствовали тем, которыми снабдил его начальник полиции метрополии.

– Это не ваш паспорт? – спросил он пассажира.

– Нет, – подтвердил тот. – Это паспорт моего хозяина.

– А где же он сам?

– Остался на борту.

– Но ему же нужно лично явиться в контору консульства, чтобы подтвердить свою идентичность.

– Вот еще! Это так необходимо?

– Абсолютно необходимо.

– А где она, эта контора?

– Вон там, в дальнем конце площади, – инспектор указал на здание, расположенное в сотне метров от собеседников.

– Тогда мне придется сбегать за хозяином. Однако ему это совсем не понравится, он беспокойства не терпит!

На том пассажир и простился с Фиксом, спеша вернуться на борт парохода.

Глава VII

где лишний раз доказывается бесполезность паспортов там, где имеешь дело с полицией

Инспектор тотчас покинул набережную и поспешил в консульство. Уступая настоятельным требованиям, его без промедления провели к консулу.

– Господин консул, – заявил он без предисловий, – у меня имеются веские основания полагать, что интересующий нас субъект прибыл на борту «Монголии»!

И Фикс пересказал ему беседу, состоявшуюся по поводу паспорта между ним и тем слугой.

– Отлично, мистер Фикс, – ответил консул. – Я бы и сам не прочь посмотреть в лицо этому мошеннику. Но если он и впрямь тот, за кого вы его принимаете, он, может быть, и не сунется в мою контору. Вор не любит оставлять за собой следы, к тому же все эти формальности, связанные с паспортами, не столь обязательны.

– Надо полагать, это весьма крепкий орешек, господин консул, – возразил полицейский агент. – А если так, он сюда явится.

– Чтобы завизировать свой паспорт?

– Да. Паспорта всегда создают лишние хлопоты порядочным людям, а проходимцам только помогают скрыться. Уверяю вас: у этого паспорт наверняка в полном порядке. Но я от души надеюсь, что вы его не завизируете…

– Каким образом? – удивился консул. – Если паспорт в порядке, я не вправе отказать в визе.

– Тем не менее, господин консул, мне нужно задержать этого человека здесь до тех пор, пока из Лондона не прибудет ордер на арест.

– Ну, господин Фикс, это ваше дело, – сказал консул, – что до меня, я не могу…

Закончить фразу консул не успел. Раздался стук в дверь, и, сопровождаемые клерком, в кабинет вошли двое иностранцев, один из которых оказался тем самым слугой, который только что разговаривал с детективом.

Это и впрямь были господин и слуга. Первый предъявил свой паспорт, кратко высказав просьбу о том, чтобы консул соблаговолил проставить в нем визу.

Тот взял паспорт и стал внимательно изучать его, между тем как Фикс из угла кабинета созерцал, а точнее пожирал иностранца глазами.

Закончив чтение, консул спросил:

– Итак, вы Филеас Фогг, эсквайр?

– Да, сударь, – отвечал джентльмен.

– А этот человек ваш слуга?

– Да. Француз по имени Паспарту.

– Вы прибыли из Лондона?

– Да.

– А куда направляетесь?

– В Бомбей.

– Хорошо, сударь. Вам известно, что мы больше не настаиваем на предъявлении паспортов, такчто оформление визы – ненужная формальность?

– Я это знаю, – отвечал Филеас Фогг, – но хочу, чтобы ваша виза послужила подтверждением того, что я проехал через Суэц.

– Будь по-вашему, сударь.

И консул, проставив в паспорте дату и подпись, приложил свою печать.

Мистер Фогг оплатил визовую пошлину, холодно откланялся и вышел, сопровождаемый слугой.

– Что скажете? – спросил инспектор.

– Скажу, что он выглядит вполне порядочным человеком!

– Возможно, – отвечал Фикс, – однако он отнюдь не является тем, кем выглядит. Разве вы не заметили, господин консул, что этот тип точь-в-точь соответствует описанию вора, о котором нам сообщили?

– Согласен, но, знаете ли, все эти описания…

– Тут совесть моя будет чиста, – настаивал Фикс. – Его слуга, по-моему, не столь непроницаем. К тому же он француз, а следовательно, не сможет удержаться, проболтается. Итак, до скорой встречи, господин консул.

С этими словами сыщик удалился, чтобы пуститься на поиски Паспарту.

Что до мистера Фогга, тот, покинув консульство, направился к набережной. Дав слуге кое-какие поручения, он затем сел в лодку, возвратился на борт «Монголии» и заперся у себя в каюте. Там он раскрыл записную книжку, где значилось:

«Отправление из Лондона – среда 2 октября, 8 часов вечера.

Прибытие в Париж – четверг 3 октября, 7 часов 20 минут утра.

Отъезд из Парижа – четверг, 8 часов 40 минут утра.

Прибытие в Турин через Мон-Сени – пятница 4 октября, 6 часов 35 минут утра.

Отъезд из Турина – пятница, 7 часов 20 минут утра.

Прибытие в Бриндизи – суббота 5 октября, 4 часа дня.

Отплытие на «Монголии» – суббота, 5 часов вечера.

Прибытие в Суэц – среда 9 октября, 11 часов утра.

Всего потрачено 158,5 часов, или 6,5 суток».

Все эти даты мистер Фогг вписывал в путевой дневник, разграфленный на колонки, где были со 2 октября по 21 декабря заблаговременно отмечены месяц, число и день запланированного прибытия в основные пункты: Париж, Бриндизи, Суэц, Бомбей, Калькутту, Сингапур, Гонконг, Иокогаму, Сан-Франциско, Нью-Йорк, Ливерпуль, Лондон, а также оставлено место для указания прибытия фактического, дабы легко было высчитать, сколько времени выиграно или потеряно на каждом этапе путешествия.

Подобный метод ведения путевых записей позволял мистеру Фоггу ничего не упустить и всегда точно знать, опережает он свой план или запаздывает.

Итак, сегодня, в среду 9 октября, он записал, что прибыл в Суэц согласно установленному сроку, то есть без опоздания, но и без опережения.

Глава VIII

где Паспарту выбалтывает, что может статься, несколько больше, чем следовало

Фиксу потребовалось совсем немного времени, чтобы настигнуть на набережной Паспарту, который слонялся, глазея по сторонам, и не помышлял о том, что лучше бы ему не зевать.

– Что ж, мой друг, – подкатился к нему Фикс, – с вашим паспортом дело уладилось?

– А, это вы, сударь, – француз кивнул. – Благодарю вас, все в полном порядке.

– И теперь вы осматриваете город?

– Да, но мы путешествуем в такой спешке, что мне кажется, будто все это только снится. Настолько, что я даже не уверен, где мы сейчас. Это Суэц?

– Суэц.

– Он в Египте?

– Разумеется.

– Ив Африке?

– В Африке.

– Африка! – повторил Паспарту. – Прямо не верится. Вообразите, сударь, я-то думал, что не придется ехать дальше Парижа, а мне только и довелось посмотреть на эту славную столицу с семи двадцати утра до восьми сорока, в окно фиакра по дороге от Северного вокзала до Лионского, да еще дождь лил как из ведра, стекла запотели! Вот досада! Мне так хотелось побывать на Пер-Лашез! И еще в цирке на Елисейских полях!

– Значит, вы очень торопились? – спросил полицейский инспектор.

– Я-то нет, это все мой хозяин. Кстати, мне же поручено купить носки и рубашки! Мы выехали без багажа, с одной дорожной сумкой.

– Могу проводить вас на базар, там вы найдете все, что вам нужно.

– Сударь, – отвечал Паспарту, – поистине вы сама любезность!

И они зашагали рядом. Паспарту болтал без умолку.

– Главное, – изрек он, – мне надо быть начеку, чтобы не опоздать на пароход.

– Времени у вас еще много, – успокоил его Фикс. – Сейчас всего лишь полдень.

Паспарту достал свои громадные часы, глянул на них и запротестовал:

– Как это полдень? Девять часов пятьдесят две минуты!

– Ваши часы отстают, – заметил Фикс.

– Мои часы?! Фамильные часы, доставшиеся мне от моего прадеда? Да они за целый год сбиваются на пять минут! Это настоящий хронометр!

– Я понял, в чем дело, – объяснил Фикс. – Они все еще идут, как в Лондоне, а тамошнее время часа на два отстает от здешнего. Вам надо не забывать в каждой стране переводить свои часы на местное время.

– Переводить мои часы? – закричал Паспарту. – Ни за что!

– Что ж, тогда их ход перестанет соответствовать движению солнца.

– Тем хуже для солнца, сударь! Это его вина, а не моих часов!

И славный малый величественным жестом опустил часы в жилетный карман.

Выдержав паузу в несколько секунд, Фикс полюбопытствовал:

– Стало быть, вы покинули Лондон в большой спешке?

– Да уж, я бы сказал! В прошлую среду в восемь вечера наперекор всем своим привычкам мистер Фогг вернулся из клуба, и через сорок пять минут мы выехали.

– Но куда же направляется ваш хозяин?

– Все вперед и вперед! Ему подавай кругосветное путешествие!

– Кругосветное? – вскричал Фикс.

– Ну да, вокруг света за восемьдесят дней! Он говорит, что заключил пари, но тут я, между нами будь сказано, ему не верю. Это было бы слишком нелепо. Нет, здесь что-то другое.

– А, значит, он большой оригинал, ваш мистер Фогг?

– Сдается мне, что так.

– И, надо думать, богат?

– Похоже на то. Он с собой прихватил знатную сумму в таких новеньких банкнотах! И денег в дороге не жалеет! Только подумайте: пообещал механику с «Монголии» сказочную награду, если мы придем в Бомбей до срока!

– А давно вы его знаете, этого господина?

– Я-то? – Паспарту ухмыльнулся. – Ничуть не бывало: я поступил к нему на службу как раз в день нашего отъезда.

Нетрудно вообразить, как подействовали подобные ответы на и без того перевозбужденное воображение полицейского инспектора. Поспешный отъезд из Лондона вскоре после кражи, увезенная при этом крупная сумма, нетерпение поскорее добраться до дальних стран, эксцентричное пари, выдуманное явно лишь как повод, – все подтверждало подозрения Фикса, да иначе и быть не могло. Поощряя француза к дальнейшей болтовне, он уверился, что этот парень и впрямь знать не знал своего господина, однако слышал, что тот ведет в Лондоне крайне замкнутую жизнь, слывет богачом, но о происхождении его средств ничего не известно, что вообще это человек-загадка и т. д.

В то же время Фикс мог теперь считать делом решенным, что Филеас Фогг не высадится в Суэце, а действительно направляется в Бомбей.

– А что, Бомбей – это далеко? – спросил Паспарту.

– Неблизко, – ответил сыщик. – Вам еще дней десять придется плыть морем.

– Скажите, а где он, этот Бомбей?

– В Индии.

– Это в Азии?

– Несомненно.

– Черт! Я вот что вам скажу… есть одна вещь, которая меня мучает… мой рожок!

– Какой рожок?

– Газовый. Я его забыл погасить, и он теперь горит за мой счет. Вот я и посчитал, что там за сутки нагорает на два шиллинга, это ровно на шесть пенсов больше, чем я зарабатываю в день. Вы же понимаете, если путешествие затянется…

Понял ли Фикс, что там за история с газовым рожком? Едва ли. Он больше не слушал: он уже знал, что намерен делать. Между тем они с французом подошли к базару. Фикс предоставил своему спутнику делать покупки, пожелал не опоздать на «Монголию» и со всех ног поспешил в консульство.

Теперь, когда решение было принято, к нему вернулось все его обычное хладнокровие.

– Сударь, – объявил он консулу, – у меня не осталось более никаких сомнений. Я нашел вора. Он выдает себя за эксцентричного чудака, которому вздумалось объехать вокруг света за восемьдесят дней.

– Значит, он хитрец, каких мало, – заметил консул. – Рассчитывает вернуться в Лондон, сбив со следа полицию двух континентов!

– Это мы еще посмотрим, – процедил Фикс.

– Но не ошибаетесь ли вы? – в который раз засомневался консул.

– Не ошибаюсь.

– Если так, зачем понадобилось этому вору подтверждать визой, что он проезжал Суэц?

– Зачем? Да не знаю, господин консул, – отмахнулся детектив, – но послушайте, что я вам скажу.

И он вкратце изложил собеседнику наиболее впечатляющие факты, почерпнутые из беседы с лакеем вышеупомянутого Фогга.

– Действительно, – вздохнул консул, – все говорит против этого человека. И что же вы собираетесь делать?

– Отправить в Лондон депешу с настоятельной просьбой выслать мне в Бомбей ордер на арест, а самому отплыть на «Монголии», последовать за вором в Индию и там, благо это английская территория, самым учтивым образом подкатиться к негодяю с ордером в одной руке, чтобы тут же положить другую ему на плечо.

Спокойно отчеканив эту фразу, сыщик распрощался с консулом и направился на телеграф. Оттуда он послал начальнику полиции метрополии уже известную нам депешу.

Спустя четверть часа Фикс с легким багажом, однако запасшись достаточной суммой денег, взошел на борт «Монголии», и вскоре быстроходное судно уже бороздило на всех парах воды Красного моря.

Глава IX

в которой Красное море и Индийский океан благоприятствуют намерениям Филеаса Фогга

Расстояние от Суэца до Адена – ровно 1310 миль. На то, чтобы его одолеть, Компания, согласно условиям договора, предоставляла своим пакетботам 138 часов. Огонь в топках «Монголии» пылал жарче некуда, и судно неслось вперед, по-видимому, обещая прибыть в порт раньше намеченного срока.

Большинство пассажиров, взошедших на борт в Бриндизи, намеревались в дальнейшем разъехаться по всей Индии. Одни держали путь в Бомбей, другие в Калькутту, но для многих Бомбей был лишь перевалочным пунктом, ведь с тех пор, как индийский полуостров из края в край пересекла железная дорога, у путников отпала необходимость огибать Цейлон.

Среди пассажиров «Монголии» находились штатские чиновники и офицеры различных рангов. Кое-кто из последних состоял собственно в рядах британской армии, другие командовали подразделениями сипаев – войска, сформированного из местных жителей. Все они даже по нынешним временам, когда государство приняло на себя обязанности и права угасавшей Ост-Индской компании, получали щедрое содержание: жалованье младшего лейтенанта равнялось 7 тысячам франков, бригадному начальнику причиталось 60 тысяч, генералу – 100 тысяч[2].

Поэтому на борту «Монголии», в кругу чиновников, куда замешалось несколько молодых англичан, прибывших сюда с миллионами в кармане, чтобы заняться коммерцией вдали от отечественных контор, жизнь текла не без приятности. Казначей, доверенное лицо Компании, по части полномочий равный капитану, роскошествовал. За утренним завтраком, за ленчем в два часа дня, за обедом в половине шестого и ужином в восемь часов столы ломились от свежайших мясных блюд и закусок, приготовленных на камбузе или доставленных из кладовых судна. Дамы – среди пассажиров было несколько особ женского пола – меняли туалеты два раза в день. На пароходе играла музыка, даже танцы устраивали, если позволяла погода.

Однако Красное море, как все узкие и длинные заливы, весьма капризно и часто преподносит дурные сюрпризы. Стоило ветру задуть хоть со стороны Азии, хоть с африканского побережья, и длинный корпус «Монголии», этакое длинное веретено с винтом, шедшее бортом к волне, испытывал ужасную качку. Тогда дамы исчезали с палубы, пианино немело, песни и танцы мгновенно прекращались. Но мощный судовой двигатель наперекор вихрю и волнам гнал корабль к Баб-эль-Мандебскому проливу, не замедляя хода.


Чем в это время занимался Филеас Фогг? Могут подумать, что он, непрестанно волнуясь, томясь от тревоги, следил за переменами ветра, который, мешая нормальному ходу корабля, вызывал беспорядочную тряску, способную привести к поломке машины, грозил причинить одну из возможных аварий, что вынудило бы «Монголию» сделать незапланированную остановку в каком-нибудь порту, тем самым разрушив его планы?

Ничуть не бывало! По крайней мере, если наш джентльмен и задумывался о вероятности подобных происшествий, внешне его беспокойство никак не проявлялось. Это был все тот же бесстрастный господин, невозмутимый член Реформ-клуба, поразить которого не под силу никакому инциденту, никакой катастрофе. Казалось, он нервничает не больше, чем бортовые хронометры. На палубе он появлялся лишь изредка. Его не прельщало созерцание навевающего богатые воспоминания Красного моря, этих подмостков, где разыгрывались первые сцены истории человечества. Он не выходил из каюты, чтобы взглянуть на экзотические города, рассеянные по побережью, чьи живописные очертания порой явственно вырисовывались на горизонте. Его не заставляли призадуматься даже опасности Арабского залива, о котором античные историки – Страбон, Арриан, Артемидор, Эдриси – упоминали не иначе как с ужасом, а мореплаватели старины никогда не отваживались спускать на его воду свои суда прежде, чем умилостивив богов искупительными жертвоприношениями.

Что же делал этот чудак, запертый на «Монголии»? Во-первых, не пропускал ни одной из четырех ежедневных трапез, ибо ни бортовая качка, ни килевая не могли расшатать равновесие великолепно отлаженной машины, которую являл собой его организм. Ну, а во-вторых, он играл в вист.

Да! Он нашел здесь партнеров, также горячо приверженных этой игре, как он сам: сборщик податей из Гоа, возвращавшийся к месту своей службы, священник, преподобный Децимус Смит, возвращавшийся в Бомбей, и бригадный генерал британской армии, спешивший в Бенарес к своему корпусу, подобно мистеру Фоггу, питали страсть к висту. Молчаливые и сосредоточенные, все четверо проводили за картами целые часы.

Что до Паспарту, морская болезнь его совсем не брала. Он занял каюту в носовой части судна и тоже со вкусом отдавал должное здешней кухне. Надобно признать, что это путешествие, учитывая его условия, отнюдь не претило французу. Парень был доволен, что принимает в нем участие. Славная пища, удобная каюта, к тому же он успел уверить себя, что эта вздорная блажь не занесет его господина дальше Бомбея.

На следующий день после отправления из Суэца, 10 октября, Паспарту не без удовольствия встретил на борту того предупредительного господина, с которым он разговорился, высадившись в Египте.

– Я ведь не ошибаюсь, – спросил он, подойдя к нему с самой приветливой улыбкой, – это же вы, сударь, так любезно послужили мне гидом в Суэце?

– Да, верно, и я узнаю вас! – ответил детектив. – Вы слуга того английского оригинала…

– Точно, господин… позвольте, как вас?

– Фикс.

– Господин Фикс, – Паспарту удовлетворенно кивнул. – Очень рад встретить вас снова! Куда же вы направляетесь?

– Туда же, куда и вы, в Бомбей.

– Вот и славно! А вы там уже бывали?

– Неоднократно, – сказал Фикс. – Я агент транспортной компании, которой принадлежит пароход.

– Стало быть, вы знаете Индию?

– Ну, в общем, да… – промямлил Фикс, опасаясь сказать лишнее.

– Там есть что-нибудь любопытное, в этой Индии?

– Очень много любопытного! Мечети, минареты, крепости, факиры, пагоды, тигры, змеи, баядерки! Но есть ли надежда, что у вас будет время осмотреть Индию?

– Хотелось бы надеяться, мсье Фикс. Вы ж понимаете, человеку в здравом уме не пристало проводить жизнь, перескакивая то и дело с парохода на поезд, а оттуда снова на пароход под тем предлогом, что нужно объехать вокруг света за восемьдесят дней! Нет. Вся эта свистопляска закончится в Бомбее, уж не сомневайтесь.

– А как себя чувствует ваш хозяин, мистер Фогг? – поинтересовался сыщик самым непринужденным тоном.

– Отлично, мистер Фикс. Впрочем, я тоже не жалуюсь. Ем, будто людоед после поста. Не иначе как от морского воздуха.

– А почему вашего хозяина совсем не видно на палубе?

– Никогда не выходит. Он не любопытен.

– Знаете, господин Паспарту, этот его якобы восьмидесятидневный вояж, может быть, служит прикрытием для какой-нибудь секретной миссии… дипломатической, к примеру!

– Право же, мсье Фикс, про это мне ничего не известно, да я бы, признаться, и полукроны не дал, чтобы об этом узнать.

После этой встречи Паспарту и Фикс частенько сходились, чтобы поболтать. Полицейский инспектор стремился покороче сойтись со слугой мистера Фогга. При случае это могло пригодиться. Поэтому он то и дело угощал его в баре «Монголии» несколькими рюмками виски или кружкой эля, а добрый малый принимал эту любезность без церемоний и, чтобы не оставаться в долгу, даже отвечал тем же и Фикса считал вполне порядочным джентльменом.

А пакетбот тем временем быстро двигался вперед. Тринадцатого числа миновали город Мока. Он появился на берегу в окружении руин крепостной стены, из-за которыхтутитам выглядывали зеленеющие кроны финиковых пальм. Вдали, на горных склонах, раскинулись кофейные плантации. Паспарту был восхищен тем, что видит своими глазами этот знаменитый город. Он даже нашел, что кольцевая стена полуразрушенного форта смахивает на половинку громадной разбитой чашки.

На следующую ночь «Монголия» достигла Баб-эль-Мандебского пролива (это арабское название означает «Врата слез»), а назавтра, 14-го, сделала остановку в Стимер-Пойнт – гавани, расположенной у северозападной оконечности Аденского рейда. Там пакетбот должен был снова пополнить запас горючего.

Это важное, серьезное предприятие – доставка топлива для пароходов на большие расстояния от мест его добычи. Одна только Английская транспортная компания ежегодно тратит на это восемьсот тысяч фунтов (20 миллионов франков). Ведь пришлось устраивать специальные склады в целом ряде портов, так что в отдаленных морях стоимость угля возрастает до восьмидесяти франков за тонну.

«Монголии» еще оставалось пройти до Бомбея 1650 миль, и потому она должна была простоять в Стимер-Пойнте четыре часа, чтобы загрузить углем свои трюмы. Однако эта задержка никоим образом не могла помешать планам Филеаса Фогга. Она была предусмотрена. К тому же «Монголия» вместо того, чтобы прибыть в Аден утром 15 октября, причалила еще вечером 14-го. Это давало выигрыш в пятнадцать часов.

Мистер Фоггиего слуга сошли на берег. Джентльмен хотел завизировать свой паспорт. Фикс, оставаясь незамеченным, следовал за ними. Исполнив формальности, связанные с получением визы, Филеас Фогг возвратился на борт, чтобы возобновить прерванную партию в вист.

Паспарту же, по своему обыкновению, принялся слоняться в пестрой сутолоке индийцев, сомалийцев, парсов, евреев, арабов, европейцев, из которых состоит двадцатипятитысячное население Адена. Он восторгался укреплениями, превращающими этот город в Гибралтар Индийского океана, и великолепными водоемами, которые некогда были созданы инженерами царя Соломона и два тысячелетия спустя все еще служат благодаря заботам их британских коллег.

«Занятно, очень занятно! – думал Паспарту, возвращаясь на пароход. – Должен признать: тому, кто рад повидать новое, не мешает попутешествовать».

В шесть часов вечера «Монголия» вспенила лопастями своего винта воды Аденского рейда и вскоре вышла на простор Индийского океана. Теперь ей полагалось за сто шестьдесят восемь часов покрыть расстояние от Адена до Бомбея. Впрочем, этот океан был к ней милостив. Дул северо-западный ветер. На помощь паровой машине пришли паруса.

С новым грузом судно стало остойчивей, качка уменьшилась. На палубе снова показались пассажирки, успевшие обновить свои наряды. Опять начались танцы и пение.

Короче, путешествие проходило в приятнейшей обстановке. К тому же Паспарту благодарил случай, пославший ему в лице Фикса столь любезного попутчика.

В воскресенье 20 октября около полудня вдали показался индийский берег. Два часа спустя на борт «Монголии» поднялся лоцман. Череда холмов проступила на горизонте, волнистой чертой отделив землю от неба. Вскоре стала видна и яркая зелень пальмовых аллей, чьи кроны осеняют город. Пакетбот встал на рейде напротив Бомбея у островов Солсетт, Колаба, Элефанта и Батчер. В половине пятого он причалил.

г. Филеас Фогг в тот момент как раз заканчивал очередной роббер, тридцать третий задень, причем благодаря дерзкому маневру они с партнером взяли тринадцать взяток, увенчав это путешествие великолепно разыгранным «большим шлемом».

«Монголии» полагалось прибыть в Бомбей лишь 22 октября, она же успела к 20-му. Следовательно, начиная с отъезда из Лондона, у Филеаса Фогга накопилось двое суток форы, каковые он, раскрыв путевой дневник, аккуратно вписал в графу «прихода».

Глава X

где Паспарту благодарит судьбу, что дешево отделался, хоть и лишился обуви

Общеизвестно, что площадь Индии, этого гигантского перевернутого треугольника, основанием обращенного к северу, а вершиной к югу, составляет 1 400 000 квадратных миль. Обитало на этой территории неравномерно рассеянное по ней население численностью 180 миллионов человек. Реальный контроль британского правительства распространялся лишь на некоторую часть этой огромной страны. Осуществляли эту власть генерал-губернатор в Калькутте, губернаторы в Мадрасе, Бомбее, Бенгалии и вице-губернатор Агры.

Однако площадь собственно английской Индии, строго говоря, не превышала 700 тысяч квадратных миль с населением от 100 до 110 миллионов. Не будет преувеличением сказать, что значительная часть индийских земель еще не находилась под властью королевы Британии: по существу, некоторые области страны, управляемые свирепыми и беспощадными раджами, сохраняли полную независимость.

Начиная с 1756 года, когда на месте нынешнего Мадраса было основано первое английское поселение, идо принявшего огромный размах восстания сипаев знаменитая Ост-Индская компания была здесь всемогущей. Она мало-помалу прибирала к рукам провинции, одну за другой откупая их у раджей взамен на обещание ренты, которую выплачивала неаккуратно, а то и не выплачивала вовсе, она назначала генерал-губернатора и всех подопечных ему штатских и военных чинов, но теперь ее больше нет, и английские владения в Индии перешли напрямую под власть короны.

В связи с этим внешний вид огромного полуострова, его нравы и этнический состав, похоже, меняются что нидень. Прежде путники здесь пользовались древними средствами передвижения: брели на своих двоих, скакали на лошадях, ездили на двухколесных тележках, в разных колымагах и паланкинах и просто на спинах людей. Ныне же по Инду и Гангу на высокой скорости снуют пароходы, сеть железных дорог, ветвясь, оплетает всю Индию, и от Бомбея до Калькутты лишь три дня пути.

Если посмотреть на карту, видно, что эта железнодорожная линия пересекает Индию не по прямой. Оцениваемое с птичьего полета, такое расстояние равнялось бы 1000, от силы 1100 миль. Поезду, даже не слишком быстроходному, и трех дней не потребовалось бы, чтобы его покрыть. Но крюк, который делает железная дорога, забирая к северу до Аллахабада, увеличивает дистанцию как минимум на треть.



В общем, «Великая индийская железная дорога», отходя от острова Бомбей, пересекает Солсетт и, прыгнув на материк напротив Тхана, пересекает горный хребет Западных Гхат, поворачивает на северо-восток до Бурханпура, проходит по землям почти независимого княжества Бундельханд, далее на север до Аллахабада, после чего, следуя в восточном направлении, у Бенареса встречается с Гангом и, слегка отклоняясь от речного русла, устремляется на юго-восток к Бурдвану и французскому городу Шандернагору, а там и конечный пункт – Калькутта.

Итак, в половине пятого вечера пассажиры «Монголии» сошли на берег в Бомбее, а поезд на Калькутту отправлялся ровно в восемь.

Мистер Фогг распрощался с партнерами по висту, покинул пакетбот, поручил слуге сделать кое-какие покупки, напомнил, что тот должен неукоснительно успеть на вокзал до восьми, и размеренным шагом, будто отсчитывая ногами секунды с точностью астрономических часов, направился к паспортной конторе.

Его не тянуло взглянуть на чудеса Бомбея – ратушу, дивную библиотеку, форты, доки, хлопковый рынок, базар, мечети, синагоги, армянские церкви, блистательную пагоду Малабар-Хилл, украшенную двумя многоугольными башнями. Ни чудесные образцы архитектуры в Элефанте не удостоились его внимания, ни таинственные подземелья в юго-восточной части гавани, ни пещеры Канхери на острове Солсетт – эти изумительные останки творений буддийского зодчества!

Нет! Он всем этим пренебрег. Выйдя из паспортной конторы, Филеас Фогг преспокойно зашагал к вокзалу, где распорядился подать ему обед. Метрдотель счел уместным наряду с прочими блюдами предложить ему так называемое «фрикасе из местного кролика в белом вине», заверив, что оно восхитительно. Филеас Фогг согласился, однако, вдумчиво отведав фрикасе, нашел, что оно омерзительно и даже насыщенный пряностями соус не может скрасить его.

Он позвонил, подзывая метрдотеля:

– Сударь, – и устремил на него пристальный взгляд, – вы утверждаете, что это кролик?

– Да, милорд, – нагло отвечал мошенник. – Кролик джунглей!

– А не мяукал ли он, когда его убивали?

– Кролик мяукал? О милорд! Как можно? Я вам клянусь…

– Господин метрдотель, – холодно прервал его мистер Фогг, – не клянитесь. Лучше вспомните: когда-то в Индии кошек почитали как священных животных. Славные были времена!

– Для кошек, милорд?

– Для путешественников, пожалуй, тоже.

Поделившись этим соображением, джентльмен спокойно продолжил обед.

Что до агента Фикса, он вслед за мистером Фоггом тоже расстался с «Монголией»: сошел на берег и тотчас побежал к начальнику полиции Бомбея. Объявил ему, что является детективом, сообщил о порученной миссии и о том, какая ситуация сложилась с предполагаемым вором. Получен ли ордер на арест?

Нет, из Лондона ничего не приходило.

И в самом деле: ордер, касающийся Фогга, не могли так быстро доставить в Бомбей.

Фикс пришел в замешательство. Попытался добиться от начальника полиции, чтобы тот сам выписал ордер на арест мистера Фикса. Но он отказался. Дело находилось в компетенции властей метрополии, и по закону выдать такой ордер могли только они. Такая твердость принципов, строгая осмотрительность в вопросах законности вполне объяснимы, они отвечают английским нравам, не допускающим никакого произвола там, где речь идет о свободе личности.

Фикс не настаивал: понял, что должен смириться и ждать, когда прибудет ордер. Однако он решил все то время, что его непроницаемый мошенник пробудет в Бомбее, глаз с него не спускать. Он не сомневался, что Филеас Фогг здесь задержится, да и Паспарту был того же мнения. Стало быть, время есть: ордер на арест успеет прийти.

Но как только хозяин, сойдя с «Монголии», дал ему очередные поручения, до Паспарту сразу дошло, что в Бомбее повторится то же, что было в Суэце и Париже. Путешествие здесь не закончится, оно продлится как минимум до Калькутты, а возможно, и дальше. Он начал спрашивать себя, уж не было ли пари Филеаса Фогга абсолютно серьезным. Неужели злой рок вынудит его, мечтавшего пожить в покое, и вправду объехать вокруг света за восемьдесят дней?

А пока он, закупив несколько пар носков и рубашки, решил прогуляться по улицам Бомбея. Они были заполнены разноплеменной публикой: кроме европейцев всех национальностей, здесь встречались персы в остроконечных колпаках и сикхи в четырехугольных, банианы в круглых тюрбанах, армяне в долгополых халатах, парсы в высоких черных шапках. В тот день был празднику парсов, или гебров, ведущих свой род от приверженцев Заратустры, – это самые предприимчивые, самые цивилизованные, самые умные, самые суровые среди индусов; богатейшие из нынешних негоциантов, коренных уроженцев Бомбея, из их числа. Праздник же представлял собой нечто вроде религиозного карнавала, включавшего шествия и всевозможные забавы: в нем участвовали баядерки, задрапированные в прозрачные розовые покрывала, расшитые золотом и серебром, они волшебно и притом без малейшей нескромности танцевали под звуки скрипок и барабанов.

Паспарту загляделся на эти удивительные церемонии, развесил уши, таращил глаза, только бы успеть побольше услышать и увидеть – что говорить, он выглядел ни дать ни взять как самый что ни на есть наивный «бобби», какого только можно представить.

Увы, к несчастью для него и его хозяина, чье путешествие он чуть не испортил, любопытство завлекло Паспарту дальше, чем следовало. Дело в том, что когда Паспарту, полюбовавшись карнавалом парсов, направился к вокзалу, по дороге ему попалась великолепная пагода Малабар-Хилл, и его посетила злополучная идея посмотреть, что там внутри.

Он не знал двух вещей: во-первых, что христианам официально запрещен доступ в некоторые индусские пагоды, и, во-вторых, что даже те, кто входит туда для молитвы, обязаны оставлять свою обувь у порога. Здесь надо заметить, что английское правительство из чисто политических соображений проявляет почтение к религиозным верованиям жителей страны, требует скрупулезно, вплоть до мелочей, соблюдать ее обычаи и строго карает тех, кто их оскорбляет.

Паспарту вошел без дурных намерений, как простой турист, и залюбовался внутренним убранством Малабар-Хилла, ослепительным для наивного европейца блеском его украшений, впрочем, свойственных любому браминскому храму. Но внезапно путник был повержен на священные плиты. Три жреца, яростно сверкая очами, набросились на него, сорвали с его ног башмаки вместе с носками и принялись, испуская дикие вопли, дубасить беднягу.

Однако француз, малый крепкий и проворный, ухитрился одним рывком подняться с пола. Двоих противников он свалил, угостив одного ударом кулака, другого пинком, благо оба сильно путались в своих длинных черных одеяниях. Затем со всех ног бросился вон из пагоды и вскоре сумел на порядочное расстояние оторваться от преследователя – третьего индуса, который бросился было в погоню, попутно возбуждая толпу негодующими криками.

В восемь без пяти, то есть всего за несколько минут до отправления поезда, босой, без шляпы, потеряв в суматохе пакет с покупками, Паспарту примчался на железнодорожный вокзал.

Фикс был там же, на посадочной платформе. На вокзал его привела слежка за мистером Фоггом, понаблюдав за которым, он понял, что этот проходимец вправдууезжает из Бомбея. И тут же принял решение следовать за ним до Калькутты, а если понадобится, и дальше. Паспарту Фикса не заметил, так как сыщик держался в тени, зато последний слышал его рассказ о происшествии в храме: слуга в двух словах поведал господину о своем приключении.

– Надеюсь, это не повторится, – скупо заметил Филеас Фогг, направляясь на свое место в вагоне поезда.

Бедный парень, босоногий и пристыженный, ни слова не говоря, поплелся вслед за хозяином.

Фикс собирался сесть в другой вагон того же состава, но внезапная мысль удержала его, разом отменив планы отъезда.

«Нет, я остаюсь, – решил детектив. – Теперь, когда имело место преступление, совершенное на индийской территории… Он у меня в руках!

В это мгновение локомотив издал оглушительный свисток, и поезд исчез во мраке ночи.

Глава XI

где Филеас Фогг за бешеную цену покупает животное, пригодное для верховой езды

Поезд отошел от платформы согласно расписанию. В вагонах набралось всякого народу – были там офицеры, штатские чиновники, торговцы опиумом и индиго, имевшие на востоке полуострова свои неотложные коммерческие дела.

Паспарту ехал в одном купе со своим хозяином. Третий пассажир расположился в уголке напротив. То был бригадный генерал, сэр Фрэнсис Кромарти, один из партнеров мистера Фогга по висту, игре, что скрашивала им путь из Суэца в Бомбей. Его армейские части были расквартированы близ Бенареса, куда он и направлялся.

Сэра Фрэнсиса Кромарти, рослого светловолосого мужчину лет пятидесяти, который весьма отличился во время недавнего восстания сипаев, можно было по праву считать местным жителем. С юныхлет обосновавшись в Индии, он лишь изредка навещал родные места. Как человек образованный, он охотно поделился бы сведениями насчет обычаев страны, рассказал бы о ее истории и общественном укладе, да только Филеас Фогг был не из тех, кто задает подобные вопросы. Сей джентльмен ни о чем не спрашивал. Он, собственно, и не путешествовал, он описывал окружность. Являл собой массивное тело, проходящее по орбите вокруг земного шара, соблюдая в своем движении точные законы механики. В данный момент он мысленно пересчитывал часы, потраченные с момента его отъезда из Лондона, и если не потирал при этом руки, то лишь потому, что бессмысленные движения претили его натуре.

Своеобразие характера попутчика отнюдь не укрылось от внимания сэра Фрэнсиса Кромарти, хотя он мог наблюдать его не иначе, чем с картами в руках или в перерывах между робберами. У него были основания сомневаться, бьется ли человеческое сердце под этой холодной оболочкой, имеется ли у Филеаса Фогга душа, способная отзываться на красоты природы, или ему вовсе чужды любые высокие порывы. На эти вопросы бригадный генерал ответа не находил. Он хоть и повидал на своем веку разных оригиналов, ни один из них не шел в сравнение с этим порождением точных наук.

Филеас Фогг не скрыл от сэра Фрэнсиса Кромарти ни своего плана, ни обстоятельств, породивших его. На взгляд бригадного генерала, подобное бесполезное пари являлось не более чем эксцентричной выходкой, недостойной разумного человека, поскольку она напрочь лишена благой цели, способности «transire benefaciendo» – «идти, творя добро», – как выражались древние римляне. Чудаковатый джентльмен вступил на путь, где все усилия заведомо бессмысленны: ни себе ни людям.

Спустя час после отправления из Бомбея поезд прошел виадуки, пересек остров Солсетт и достиг материка. Миновав станцию Кальян, он оставил справа железнодорожную ветку, ведущую через Хандаллу и Пуну на юго-восток Индии, и вскоре уже подъезжал к станции Пауэлл. Затем состав углубился в массив Западных Гхат – сильно разветвленного горного хребта, основания которого высятся громадными лестницами базальтовых уступов, а самые высокие вершины поросли густым лесом.

Время от времени сэр Фрэнсис Кромарти и Филеас Фогг обменивались парой слов, и вот бригадный генерал, стремясь поддержать то и дело затухающую беседу, заметил:

– Всего несколько лет назад на этом месте вас, мистер Фогг, ждала бы задержка, которая, вероятно, сорвала бы ваши замыслы.

– Каким образом, сэр Фрэнсис?

– Дело в том, что у подножия этих гор рельсы обрывались, далее до станции Хандалла – а она на противоположном склоне – приходилось ехать в паланкине либо верхом на пони.

– Мой план организован так, что нимало не пострадал бы от подобной задержки, – отвечал мистер Фогг. – Я не упустил из виду, что надлежит учесть вероятность возникновения некоторых препятствий.

– Тем не менее, мистер Фогг, – возразил бригадный генерал, – приключение этого молодого человека могло навлечь на вашу голову очень большие неприятности.

Паспарту, закутав ноги своим дорожным пледом, спал какубитый и знать не знал, что рядом говорят о нем.

– В отношении проступков такого сорта английские власти крайне суровы, причем не без оснований, – продолжал сэр Фрэнсис Кромарти. – Они, прежде всего, стоят на том, чтобы сохранять уважение к религиозным традициям индийцев, и если бы вашего слугу задержали…

– Что ж, сэр Фрэнсис, – отвечал мистер Фогг, – допустим, его бы арестовали, приговорили, он понес бы наказание, потом спокойно вернулся бы в Европу. Не вижу, с какой стати это дело могло бы задержать его хозяина!

Тут разговор опять оборвался.

За ночь поезд пересек Гхаты, миновал Насик и на следующее утро, 21 октября, уже катил среди относительно ровных и тщательно возделанных полей Кхандейша. То здесь, то там попадалось селеньице, над крышами которого вместо привычной глазу европейца церковной колокольни возвышался минарет пагоды. Множество речек, впадающих в Годавери или какой-либо из ее притоков, орошали эту щедрую землю.

Проснувшись и оглядевшись, Паспарту с трудом мог поверить, что пересекает экзотический полуостров на поезде Великой индийской железной дороги. Это казалось ему невероятным. А тем не менее все до того реально, что дальше некуда! Паровоз, в топках которого горел английский уголь, под управлением английского машиниста мчался, извергая клубы дыма, среди плантаций кофе, хлопка, мускатного ореха, гвоздичного дерева, красного перца. Пар, завиваясь спиралью, плавал вокруг пальмовых рощиц, между которыми виднелись то живописные бунгало, то заброшенные монастыри, так называемые «виари», то дивные храмы, разукрашенные прихотливым орнаментом, чье неисчерпаемое разнообразие характерно для индийской архитектуры. А дальше, сколько хватало глаз, раскинулись бескрайние пространства джунглей, кишащих змеями и тиграми, которых пугал грохот поезда, и, наконец, просеки, вырубленные по обеим сторонам железной дороги в лесах, где еще обитали слоны, провожавшие задумчивым взглядом несущийся мимо состав.

В то утро путешественники сначала миновали станцию Малегаом, потом пересекли ту зловещую местность, которую почитатели богини Кали так часто обагряют кровью. Неподалеку вставал город Эллора со своими восхитительными пагодами, потом возник его сосед, знаменитый Аурангабад, некогда столица свирепого Ауренгзеба, ныне же – просто главный город одной из провинций, отрезанных от Низамского царства. Это тот самый край, где встарь правил Ферингэа – вождь тхагов, «душителей». Члены неуловимого братства тхагов в честь богини Смерти душили людей всех возрастов, но при этом не проливали ни капли крови; были времена, когда в здешней земле, где ни копни, натыкались на труп. Британскому правительству удалось добиться значительного сокращения числа этих убийств, но кошмарное братство тхагов, или тугов, все еще существует. И продолжает сеять погибель.

В половине первого поезд сделал остановку на станции Бурханпур, где Паспарту удалось за немыслимую цену раздобыть пару туземных туфель, расшитых фальшивым жемчугом, надевая которые, он не смог скрыть тщеславного удовольствия.

Путники наскоро позавтракали, и поезд покатил дальше – к станции Ассургур; рельсы некоторое время тянулись вдоль берега Тапти, речки, впадающей в Камбейский залив близ Сурата.

Сейчас самое время познакомить читателя с мыслями, что рождались в те часы в голове Паспарту. До прибытия в Бомбей он полагал – пока можно было так думать, – что на том дело и кончится. Но теперь, на всех парах пересекая Индостан, он ощутил, как в его душе совершается головокружительный переворот. В нем бурно вскипела его прирожденная страсть к приключениям. Забытые фантазии юных дней пробудились вновь, и он радостно принял всерьез план своего хозяина, поверил в реальность пари, а следовательно, в кругосветное путешествие и тот максимальный срок, который не должен быть превышен. Ондаже начал опасаться всевозможных задержек, его уже пугали дорожные происшествия, способные помешать путникам. Паспарту аж затрясло при одной мысли, как вчера едва не навредило делу его непростительное ротозейство: теперь казалось, будто он и сам кровно заинтересован в успехе этой затеи. Едва начав болеть за нее, он взволновался куда больше, чем Филеас Фогг, ибо отнюдь не отличался подобной флегматичностью. Стал считать и пересчитывать потраченные часы, клял остановки поезда, его несносную медлительность, да и самого мистера Фогга в душе бранил за то, что не посулил награды машинисту. Славный парень полагал, будто на железной дороге это также возможно, как на пакетботе: ему было невдомек, что поезд следует по четкому расписанию.

Под вечер состав нырнул в ущелья гор Сатпура, разделяющих земли Кдандейша и Бундельханда.

На следующее утро, 22 октября, когда сэр Фрэнсис Кромарти осведомился у Паспарту, который час, тот посмотрел на свои часы и сообщил, что сейчас три ночи. И немудрено: сей знаменитый хронометр, поставленный по времени Гринвичского меридиана, проходящего градусов на семьдесят семь западнее, не мог не отставать и отстал уже на четыре часа.

Таким образом, сэр Фрэнсис уточнил время, названное Паспарту, и принялся разъяснять ему то же, что последний уже слышал от Фикса. Попытался втолковать ему, что часы надлежит переводить на каждом новом меридиане, а также что если постоянно двигаться на восток, то есть навстречу солнцу, путники, оставив позади очередной градус, всякий раз сокращают свой день на четыре минуты. Бесполезно! Трудно сказать, понял твердолобый малый объяснения бригадного генерала или нет, но он уперся: его часы останутся верны лондонскому времени, переводить их стрелки он не намерен. Впрочем, кому может помешать столь невинная блажь?

В восемь часов утра поезд, отъехав миль на пятнадцать от станции Роталь, остановился посреди широкой поляны, окруженной несколькими бунгало и хижинами рабочих. Кондуктор зашагал вдоль вагонов, покрикивая: «Пассажиры, выходите! Пассажиры, выходите!..»

Филеас Фогг посмотрел на Фрэнсиса Кромарти, который и сам, казалось, недоумевал, чем объяснить внезапную остановку в лесу, среди тамариндовых деревьев и финиковых пальм.

Паспарту, удивленный не меньше их, выпрыгнул было из вагона, но тотчас бросился назад:

– Мсье, железной дороги больше нет!

– Что вы имеете в виду? – переспросил сэр Фрэнсис.

– Я говорю, что поезд дальше не пойдет!

Теперь уже сам бригадный генерал торопливо вышел из вагона. Филеас Фогг степенно последовал за ним. Они потребовали разъяснений у кондуктора.

– Где мы? – спросил сэр Фрэнсис Кромарти.

– В поселке Кольби, – отвечал тот.

– У нас здесь остановка?

– Понятное дело. Дорога-то не достроена…

– Как это «не достроена»?

– Да вот так! Надо еще проложить отрезок пути в полсотни миль отсюда до Аллахабада. Там снова рельсы начнутся.

– Но газеты объявили, что движение открыто на всем протяжении железной дороги!

– Что вы хотите, господин офицер? Газеты ошиблись!

– Однако вы продаете билеты от Бомбея до Калькутты! – сэр Фрэнсис начал кипятиться.

– Само собой, – кондуктор и глазом не моргнул. – Ведь пассажиры прекрасно знают, что им от Кольби до Аллахабада добираться своим ходом.

Бригадный генерал был вне себя от ярости. Да и у Паспарту прямо руки чесались прикончить кондуктора, от которого, правда, ничего не зависело, но все-таки! А на своего господина он даже взглянуть боялся.

– Сэр Фрэнсис, – спокойно предложил мистер Фогг, – если вы не против, давайте поищем способ, как попасть в Аллахабад.

– Однако, мистер Фогг, тут, по-видимому, речь идет о проволочке, абсолютно губительной для ваших планов?

– Нет, сэр Фрэнсис, это предполагалось.

– Как? Вы знали, что рельсы…

– Отнюдь! Но я знал, что рано или поздно на моем пути возникнет какое-нибудь препятствие. Итак, ничего не потеряно. У меня в запасе двое суток, которыми можно пожертвовать. Пароход из Калькутты в Гонконг отходит в полдень двадцать пятого. А сегодня только двадцать второе. Мы успеем в Калькутту к сроку.

Что тут можно возразить, какой довод противопоставить столь непоколебимой уверенности?

Да, неоспоримый факт: недостроенная железная дорога в этом месте обрывалась. Газеты подобны иным часам, которые с маниакальным упорством обгоняют время: они поспешили, преждевременно возвестив о завершении работ. Но большинство пассажиров и вправду знали, что здесь рельсы кончаются. Сойдя с поезда, они мигом расхватали все средства передвижения, какие нашлись в поселке: четырехколесные повозки – палькигари, тележки, запряженные быками местной породы, так называемыми зебу, дорожные коляски, похожие на передвижные пагоды, паланкины, пони. Мистер Фогг и сэр Фрэнсис Кромарти опоздали: весь поселок обшарили, но так ничего и не нашли.

– Пойду пешком, – сказал Филеас Фогг.

Паспарту, который в этот момент как раз подошел к своему господину, состроил унылую гримасу: до него дошло, что его новые туфли, как ни шикарны, для таких испытаний не годятся. К счастью, он со своей стороны тоже успел пошнырять тут и там и кое-что приметил. Помявшись, он пробормотал:

– Мсье, мне сдается, что одно транспортное средство я нашел.

– Какое?

– Слона! Тут неподалеку живет один индиец, у него есть слон.

– Так пойдем, взглянем на слона, – сказал мистер Фогг.

Пять минут спустя Филеас Фогг, сэр Фрэнсис Кромери и Паспарту подошли к загону, обнесенному высокой оградой, к которой примыкала лачуга. В загоне жил слон, в лачуге – его владелец. По их просьбе он провел мистера Фогга и его спутников в загон.

Там перед ними предстало полуприрученное животное, которое его хозяин обучал, но не затем, чтобы одомашнить до конца, а с целью превратить в боевого слона. Он старался воздействовать на его характер, от природы добродушный, постепенно доводя его до разъяренного состояния, на местном наречии называемого «муч». Для этого индус уже три месяца кормил слона сахаром и маслом. Может показаться, что такой рацион не способен привести к желаемому результату, но местные дрессировщики, тем не менее, пользуются этим средством. И не без успеха. К великому счастью для мистера Фогга, животное, о котором идет речь, на подобный режим перевели недавно, так что «муч» еще не обуял его.

Как и все его сородичи, Киуни – так звали слона – мог бегать быстро и долго, и за отсутствием другой скотины, пригодной для езды верхом, Филеас Фогг решил использовать его.

Однако слоны в Индии ценятся дорого, к тому же они начинают становиться редкостью. Это особенно касается самцов, так как для цирковых состязаний годятся только они. В неволе эти животные почти не размножаются, следовательно, раздобыть их можно, только отлавливая диких. Поэтому они являются предметом неусыпных забот, и когда мистер Фогг спросил индуса, нельзя ли взять слона напрокат, тот отказал. Наотрез.

Фогг настаивал. Предложил чрезвычайно высокую цену – десять фунтов (250 франков) за час. Хозяин нив какую. А если двадцать фунтов? Снова отказ. А сорок?

Нет, и точка! Паспарту чуть не подпрыгивал всякий раз, когда его господин набавлял цену. А индус не уступал. Между тем предложение было куда как соблазнительно. Если считать, что слону потребуется пятнадцать часов, чтобы довезти своего нанимателя до Аллахабада, в сумме получалось шестьсот фунтов (25 000 франков).

И все же индус отвергал сделку. Похоже, чуял прибыльное дельце, мошенник!

Сэр Фрэнсис Кромари отвел своего спутника в сторонку и посоветовал ему подумать, прежде чем продолжать торг. В ответ Филеас Фогг сообщил ему, что не имеет привычки действовать не подумав. Этот слон ему необходим, ведь в конечном счете решается судьба пари на двадцать тысяч фунтов, и он слона получит, даже если придется переплатить раз в двадцать.

Затем мистер Фогг вернулся к индусу, чьи маленькие глазки так разгорелись от жадности, что было ясно: для него деньги решают все. Джентльмен предложил ему тысячу двести фунтов, потом тысячу пятьсот, тысячу восемьсот и наконец две тысячи (то есть 50 000 франков). Паспарту, обычно столь румяный, от волнения даже побледнел.

Перед двумя тысячами индиец не устоял.

– Клянусь своими туфлями, – воскликнул Паспарту, – вот кто умеет сбывать слоновье мясо по хорошей цене!

Сделка была заключена, оставалось лишь подыскать проводника. Эта задача оказалась легкой. Молодой парс с умным лицом сам предложил свои услуги. Мистер Фогг согласился и посулил ему такую плату, которая должна была удвоить его понятливость и рвение.

Слона вывели из загона и без промедления оседлали. Парс отлично знал свое ремесло «махута», или «корнака». Он покрыл слоновью спинучем-то вроде чепрака и приспособил по бокам животного некое подобие двойного сиденья, иначе говоря, пару довольно неудобных корзин.

С индусом Филеас Фогг расплатился банкнотами, извлеченными из пресловутой дорожной сумки. Паспарту при этом так корчился, будто деньги вытаскивали прямо из его внутренностей. Затем мистер Фогг предложил сэру Фрэнсису Кромарти подвезти его в Аллахабад. Бригадный генерал согласился.

Слона это не утомит, такому гиганту лишний пассажир не в тягость.

Провизию на дорогу закупили здесь же, в Кольби. Сэр Фрэнсис Кромарти сел в одну корзину, Филеас Фогг в другую, а Паспарту взгромоздился на слона верхом, пристроившись между своим хозяином и бригадным генералом. Что до парса, он уселся слону на шею, и в девять часов вся компания покинула поселок, избрав самую короткую дорогу. Итак, слон устремился напролом через густой пальмовый лес.

Глава XII

где Филеас Фогг и его спутники отважно, но не без последствий пересекают заросли индийского леса

Желая сократить путь, проводник обогнул, оставив справа, просеку, где шли работы по прокладке железнодорожных путей. Эта просека, крайне извилистая из-за причудливого рельефа гор Виндхья, не являлась кратчайшей дорогой, а потому Филеас Фогг не видел смысла держаться ее. К тому же парс, прекрасно освоившись со всеми дорожками и тропинками края, утверждал, что, если пересечь лес напрямик, можно выиграть миль двадцать. Путешественники решили положиться на него.

Слон, подгоняемый «махутом», двигался вперед бойким аллюром. Филеаса Фогга и сэра Фрэнсиса Кромарти, утонувших по шею в своих корзинах, трясло немилосердно, но оба переносили это состояние с чисто британской невозмутимостью, порой перекидываясь несколькими словами, хотя были почти что лишены возможности видеть друг друга.

Паспарту же, восседая на спине животного, терпел те же толчки, но ничем не смягчаемые, а ему оставалось только, следуя совету своего хозяина, держать язык за зубами, чтобы не откусить его себе напрочь. Славный малый то сползал на слоновью шею, то его отбрасывало на круп, он смешно балансировал, будто клоун на трамплине. Но вся эта мучительная эквилибристика не мешала ему шутить, он то и дело хохотал, а время от времени вынимал из сумки кусочек сахара, и умница Киуни, ни на миг не замедляя своей равномерной рыси, аккуратно брал его кончиком хобота.

Так продолжалось два часа, затем проводник остановил слона и предоставил ему час передышки. Животное сперва утолило жажду из находившейся неподалеку лужи, потом стало щипать веточки кустов и объедать молодые деревца. Сэр Фрэнсис Кромарти тоже ничего не имел против этой остановки. Он чувствовал себя разбитым. Зато мистер Фогг выглядел таким свежим, будто только что встал с постели.

– Да этот человек сделан из железа! – сказал бригадный генерал, с восхищением глядя на него.

– Из кованой стали! – отозвался Паспарту, который в этот момент на скорую руку готовил завтрак.

В полдень проводник дал знак, что можно продолжать путь. Вскоре местность стала выглядеть совсем дикой: громадные леса, где пальмовые деревья сменяются зарослями тамаринда и карликовых пальм; затем перед путниками открылась обширная долина, поросшая чахлым кустарником и усеянная валунами сиенита, следами давних извержений. В этой части гористого Бундельханда, редко посещаемой путешественниками, обитают племена фанатиков, приверженцев одной из самых жестоких индусских сект. Господство англичан здесь еще не упрочилось, так как горы Виндхья почти неприступны, и в области беспрепятственно хозяйничают раджи.

Несколько раз навстречу попадались группы свирепых индусов. Завидев бегущего мимо слона с европейцами на спине, они провожали их угрожающими жестами. Впрочем, парс-проводник, считая такие встречи опасными, по мере возможности избегал их. Животных путешественники за весь тот день видели мало, разве что несколько обезьян, при виде путников удиравших со множеством гримас и ужимок, изрядно повеселили Паспарту.

Однако, помимо всего прочего, парня беспокоила одна мысль. Как мистер Фогг поступит со слоном, когда они доберутся до Аллахабада? Возьмет с собой? Но цена его транспортировки в дополнение к тому, что уже за него уплачено, сделает эту скотину абсолютно разорительной. А может, слона продадут? Или отпустят на волю? Такое почтенное четвероногое заслуживало того, чтобы с ним обошлись уважительно. А что, если мистер Фогг возьмет да и подарит слона ему, Паспарту? Какая забота свалится тогда на его плечи! Эти опасения преследовали француза не отпуская.

В восемь вечера путешественники сделали привал, оставив позади основную горную цепь массива Виндхья. У подножия ее северного склона нашлось полуразрушенное бунгало, там и приютились. За этот день они одолели расстояние миль в двадцать пять. До станции Аллахабад оставалось примерно столько же.

Ночь выдалась холодная. Парс разжег в бунгало костер из сушняка, тепло пришлось весьма кстати. Ужин состоял из продуктов, купленных в Кольби. За трапезой все выглядели изнуренными, разбитыми. Иногда кто-нибудь выдавливал из себя фразу-другую, но речи обрывались на полуслове, беседа затухала, едва начавшись, и вскоре все завершилось звучным храпом нескольких глоток. Только проводник еще послеживал за Киуни, который задремал стоя, привалившись к стволу громадного дерева.

Та ночевка миновала без происшествий. Хотя тишину порой нарушало рычание гепарда или пантеры, но дальше этого хищники не заходили, никакой враждебности к затаившимся в бунгало гостям не проявляли. Сэр Фрэнсис Кромарти спал мертвым сном, какхрабрый воин, подкошенный усталостью. Паспарту тревожно метался, ему и во сне грезилась тряска, которой он натерпелся накануне, все эти вынужденные скачки и кульбиты. Что до мистера Фогга, он почивал также безмятежно, как некогда в мирном особняке на Сэвилл-роу.

В шесть утра они снова двинулись в путь. Проводник рассчитывал успеть на Аллахабадский вокзал нынче же вечером. Таким образом, из сорока восьми часов, сэкономленных мистером Фоггом в первые дни путешествия, он потеряет лишь половину.

Дорога шла подуклон, то были последние откосы горного массива Виндхья. Киуни снова затрусил давешней бойкой рысью. Около полудня парс повел их в обход селения Кдлленджер, расположенного на реке Кен, впадающей в один из крупных притоков Ганга. Было очевидно, что он по-прежнему избегает населенных пунктов, считая более безопасной пустынную местность, где встречались низины – характерная примета, свойственная долинам больших рек. Аллахабадский вокзал находился на северо-востоке, до него оставалось миль двенадцать, не больше. Очередной привал сделали в рощице банановых пальм, на чьи плоды путники набросились особенно жадно, обнаружив, что они действительно сытные, «будто хлеб со сливками», как обычно о них отзываются отведавшие их путешественники.

В два пополудни проводник направил слона в густую чащобу, сквозь которую им предстояло пробираться несколько миль. Парс считал, что путникам разумнее скрываться под пологом леса. Как-никак до сей поры они успешно уклонялись от нежелательных встреч, им уже казалось, что путешествие обойдется без неприятностей. Но тут слон, по-видимому, чем-то встревоженный, внезапно остановился.

Было четыре часа дня.

– Что там такое? – осведомился сэр Фрэнсис Кромарти, высовываясь из своей подвесной корзины.

– Не знаю, господин офицер, – отвечал парс, прислушиваясь. Впереди, за стеной густо сплетенных ветвей, доносился невнятный шум, неясные звуки бубнов. Минута-другая – и звуки, все еще отдаленные, стали явственнее. Теперь там угадывались человеческие голоса, сливающиеся с медным гулом музыкальных инструментов.

Паспарту весь превратился в слух да и глаза раскрыл пошире. Мистер Фогг, не проронив ни слова, терпеливо ждал, что будет дальше. А проводник, спрыгнув наземь, привязал слона к дереву и юркнул в чашу там, где она казалась особенно густой. Спустя несколько минут он возвратился и сообщил:

– Это процессия браминов. Они направляются сюда. Лучше бы не попадаться им на глаза. Попробуем спрятаться.

Парс, отвязав слона, отвел его поглубже в заросли, путникам посоветовал не слезать, сам же приготовился мигом на него вскочить, если придется спасаться бегством. Но он надеялся, что толпа людей, целиком поглощенных своим религиозным ритуалом, проследует мимо, не заметив чужаков, благо густой лиственный полог их полностью скрывал.

Нестройный гул голосов и музыка между тем надвигались. Теперь уже ясно слышались монотонные песнопения, гром барабанов, бубны. Вскоре поддеревьями шагах в пятидесяти от места, где затаились мистер Фогг и его спутники, показалась голова процессии. Сквозь ветви, образующие их укрытие, они могли в свое удовольствие разглядывать причудливых участников церемонии.

Впереди выступали жрецы с митрами на головах, облаченные в длинные расписные храмиды. Вокруг них теснились мужчины, женщины, дети, издавая заунывные звуки, смахивающие на погребальный псалом, через равные промежутки времени прерываемый барабанным боем и звоном бубнов. Следом ехало громоздкое сооружение, влекомое двумя парами зебу в пышно разукрашенных попонах, оно катилось на огромных колесах, спицы и ободья которых были изготовлены в виде переплетающихся змей. На колеснице возвышалась статуя самого мерзопакостного вида с четырьмя руками, темно-красным туловищем, безумными глазами, спутанными волосами, свисающим языком и губами, выкрашенными хной и бетелем. Ее шею обвивало ожерелье из мертвых голов, на бедрах болтался пояс из отрубленных рук. Она стояла на теле безголового поверженного великана.

Сэр Фрэнсис узнал эту статую.

– Кали… – пробормотал он. – Богиня любви и смерти.

– Насчет смерти согласен, но любви – никогда! – ужаснулся Паспарту. – Жутковатая тетушка!

Парс знаком приказал ему замолчать.

Вокруг статуи металась, беснуясь и корчась в конвульсиях, толпа престарелых факиров, их тела были испещрены полосами охряного цвета и крестообразными порезами, из которых капля за каплей сочилась кровь. Это были те самые одержимые недоумки, что во время индусских религиозных церемоний все еще бросаются под колесницу Джаггернаута.

Следом шагали несколько брахманов во всем великолепии своих восточных одеяний. Они вели женщину, едва державшуюся на ногах.

Женщина была молода, белокожа, словно европейка, и с головы до пят обвешана множеством драгоценностей: они сверкали у нее на голове, на шее, плечах, ушах, на ее руках и щиколотках. Ожерелья, браслеты, серьги и кольца, казалось, отягощали ее свыше сил. Шитая золотом туника и покрывало из легкого муслина не скрывали очертаний ее тела.

Вслед за молодой женщиной – контраст, мучительно режущий глаз, – воины с обнаженными саблями, заткнутыми за пояса, и длинными пистолетами с серебряной насечкой несли в паланкине мертвеца.

Это был труп старика в великолепном наряде раджи. Как и при жизни, на голове у него красовался тюрбан, расшитый жемчугом, на кашемировом поясе, перехватывающем златотканый шелковый халат, сверкали бриллианты. Пышное убранство трупа дополняло драгоценное оружие. Все говорило о том, что покойный – какой-то индийский князь.

Следом шли музыканты, а замыкала кортеж толпа фанатиков, вопли которых порой заглушали даже барабаны.

При виде этого торжественного шествия лицо сэра Фрэнсиса Кромарти сильно омрачилось, и он, обращаясь к проводнику, тихо произнес:

– Сутти!

В ответ парс утвердительно кивнул и приложил палец к губам. А длинная процессия текла под сенью деревьев, пока последние беснующиеся фигуры не скрылись в лесной гуще.

Мало-помалу и песнопения затихли. Порой издали еще долетали отдельные особенно неистовые вопли, и наконец все погрузилось в глубокое молчание.

Филеас Фогг расслышал слово, сказанное сэром Фрэнсисом Кромарти. Как только процессия удалилась, он спросил:

– Что такое «сутти»?

– Сутти, мистер Фогг, – отвечал бригадный генерал, – это человеческое жертвоприношение, но добровольное. Женщину, которую вы только что видели, сожгут завтра на рассвете.

– Ох, сволочи! – воскликнул Паспарту, не в силах сдержать негодование.

– А этот труп? – спросил мистер Фогг.

– Это тело ее мужа, раджи, – отвечал проводник. – Правитель независимого Бундельханда умер.

– Как? – не унимался Филеас Фогг, хотя ни единая нотка в его голосе не выдавала ни малейшего волнения. – Здесь все еще существуют эти варварские обычаи? И англичане не могут покончить с ними?

– На большей части индийской территории такие жертвоприношения уже не допускаются, – сказал сэр Фрэнсис Кромарти, – но есть дикие окраины, где мы не имеем никакого влияния. Особенно в Бундельханде. На северных склонах Виндхья убийства и грабежи – повсеместное явление.

– Бедняжка! – прошептал Паспарту. – Сгореть заживо!

– Да, – вздохнул бригадный генерал, – ее сожгут, но если бы она на это не пошла, вы представить не можете, на какую жалкую участь обрекло бы ее собственное семейство! Тогда ей обреют голову, ее будут держать впроголодь, не давая иной пищи, кроме нескольких горсточек риса, от нее все отвернутся, считая грязной тварью, и она умрет где-нибудь в темном углу, как шелудивая собака. Зачастую именно ужас перед подобной перспективой скорее, чем любовь к покойному или религиозный фанатизм, толкает этих несчастных на мученическую смерть. Тем не менее иногда жертва и в самом деле оказывается добровольной, в таких случаях требуется особенно энергичное вмешательство властей, чтобы этому помешать. Скажем, несколько лет назад, когда я жил в Бомбее, одна молодая вдова обратилась к правительству с просьбой разрешить ей сжечь себя вместе с телом покойного супруга. Власти, разумеется, ответили отказом. Тогда вдова покинула город, бежала во владения одного независимого раджи и там все-таки осуществила свой замысел.

Пока говорил бригадный генерал, проводник только молча качал головой, когда же рассказчик умолк, тот вставил:

– Жертвоприношение, которое совершится завтра на заре, не добровольное.

– Почему вы так думаете?

– В Бундельханде все это знают, – сказал проводник.

– Однако несчастная не оказывала никакого видимого сопротивления, – заметил сэр Фрэнсис Кромарти.

– Это потому, что ее одурманили парами опиума и конопли.

– Но куда они ее увели?

– В пагоду Пилладжи, в двух милях отсюда. Там она проведет ночь в ожидании часа жертвоприношения.

– И когда, вы говорите, он наступит?

– Завтра, при первых проблесках зари.

С этими словами проводник вывел слона из зарослей и взобрался ему на шею. Но он не успел условным свистом подать сигнал, что пора в дорогу. Мистер Фогг удержал его и обратился к сэру Фрэнсису Кромарти:

– А что, если мы спасем эту женщину?

– Спасти эту женщину, мистер Фогг? – вскричал бригадный генерал, не веря своим ушам.

– У меня еще двенадцать часов в запасе. Я могу себе позволить потратить их на это.

– Ого! Да вы отчаянный человек! – сказал сэр Фрэнсис.

– Разве что изредка, когда у меня есть время, – невозмутимо ответил Филеас Фогг.

Глава XIII

где Паспарту уже не впервые доказывает, что фортуна любит смельчаков

Замысел был дерзким, возможно, невыполнимым: ситуация топорщилась препятствиями, как дикобраз – иглами. Опасность грозила жизни или, по меньшей мере, свободе мистера Фогга, а следовательно, на карту был поставлен исход его пари. Но наш джентльмен не колебался. Тем паче, что в лице сэра Фрэнсиса Кромарти он нашел решительного сторонника.

Что до Паспарту, на него тоже можно было положиться: он тотчас приготовился действовать. Его необычайно вдохновила идея хозяина. Он почувствовал теперь, что сердце и душа живы под этой ледяной броней. Воистину, Филеас Фогг теперь достоин его любви.

Но оставался еще проводник. Какую позицию займет он? Не примет ли сторону индусов? Если на его содействие нет надежды, необходимо заручиться хотя бы гарантией невмешательства.

Сэр Фрэнсис Кромарти напрямик задал ему этот вопрос. И в ответуслышал:

– Господин офицер, я парс. А та женщина – парсианка. Располагайте мной.

– Отлично, проводник, – одобрил мистер Фогг.

– Но имейте в виду, – продолжал парс, – что мы рискуем не только жизнью. Если попадем к ним в руки, нас ждут страшные истязания. Так что смотрите.

– Это учтено, – отвечал мистер Фогг. – Полагаю, прежде, чем действовать, нам следует дождаться ночи?

– Я думаю также, – проводник кивнул.

Храбрый индиец поведал спутникам кое-какие подробности относительно жертвы. Эта девушка славилась своей красотой, она была дочерью богатого парса-негоцианта из Бомбея. Там она получила чисто английское воспитание: как по манерам, так и по образованности ее можно принять за европейку. Зовут ее Ауда. Когда она осталась сиротой, ее против воли выдали замуж за этого дряхлого раджу Бундельханда. Спустя три месяца она овдовела. Зная, какая участь ее ждет, она пыталась спастись бегством. Но ее быстро настигли, и родственники раджи, заинтересованные в смерти его вдовы, обрекли ее на казнь. Шансов избежать расправы у нее, судя по всему, уже не остается.

Такой рассказ мог лишь укрепить мистера Фогга и его спутников в их великодушном намерении. Было решено, что проводник направит слона в сторону пагоды Пилладжи с тем, чтобы подобраться к ней как можно ближе.

Через полчаса они остановились, укрывшись в густом подлеске в пяти сотнях шагов от пагоды. Видеть ее оттуда они не могли, но завывания фанатиков доносились до их слуха весьма явственно.

Затем стали обсуждать, каким способом пробиться кжертве. Проводнику была хорошо знакома эта пагода Пилладжи, где, как он утверждал, заперли вдову. Нельзя ли прорваться в ворота, когда вся эта орава, перепившись, завалится спать, или лучше проломить дыру в стене? Но такой выбор можно сделать только уже на месте, в последнюю минуту. Одно несомненно: похищение должно состояться именно этой ночью, прежде чем забрезжит утро и жертву поведут на мучительную смерть. С того момента никакое человеческое вмешательство уже не сможет ее спасти.

Итак, мистер Фогг и его спутники стали ждать ночи. Как только стемнело, они решили отправиться к пагоде на разведку. Последние вопли факиров уже затихли. Должно быть, эти индийцы по своему обыкновению вконец одурманили себя питьем, что зовется «hang», – смесью жидкого опия и конопляной настойки. Есть надежда незаметно обойти их и проскользнуть в храм.

Мистер Фогг, сэр Фрэнсис и Паспарту, предводительствуемые проводником, бесшумно крались через заросли. Минут десять им пришлось ползком пробираться под пологом сплетенных ветвей, потом они выбрались на берег маленькой речки и там при свете горящих смоляных факелов на металлических подставках увидели груду распиленных бревен.

То был костер, заранее приготовленный из драгоценного сандалового дерева, пропитанного благовонным маслом. На его вершине возлежал труп раджи, которого полагалось сжечь вместе с его вдовой. В сотне шагов от костра высилась пагода, минареты которой виднелись из мрака над кронами деревьев.

– Пошли! – шепнул проводник.

И молча, с удвоенной осторожностью заскользил среди высокой травы. Спутники двинулись следом.

Теперь безмолвие леса нарушал только ветер, бормочущий в древесных верхушках.

Вскоре дошли до края поляны, и проводник остановился. Пространство, открывшееся перед ними, освещало несколько смоляных факелов. Оно было усеяно телами спящих, которых свалил с ног хмель. Зрелище напоминало поле битвы, покрытое трупами. Мужчины, женщины, дети – все, упившись, валялись вповалку. Некоторые к тому же храпели.

На заднем плане, сливаясь с деревьями, смутно проступал в потемках храм Пилладжи. Однако проводник к немалой своей досаде различил при свете коптящих факелов недремлющих стражей раджи, они исправно бдили у ворот, с саблями наголо прохаживаясь там. Да и жрецы в храме, возможно, тоже не смыкали глаз.

Парс не сделал больше ни шагу вперед. Он понял, что со стороны входа атаковать храм бессмысленно, и отвел своих спутников подальше.

Филеас Фогг и сэр Фрэнсис Кромарти одновременно с ним тоже сообразили, что попытка такого рода ничего не даст.

Остановившись, они стали тихо переговариваться.

– Подождем, – сказал бригадный генерал. – Еще только восемь вечера, есть надежда, что и этих стражей сморит сон.

– Да, это возможно, – признал парс.

Итак, Филеас Фогг и его сподвижники улеглись поддеревом и стали ждать.

Время тянулось бесконечно! Проводник то и дело уходил посмотреть, что делается на поляне. Стража раджи по-прежнему исправно несла свою службу при свете факелов, да и в окнах пагоды маячил слабый свет.

Так они прождали до полуночи. Положение не менялось. Внешняя охрана была все так же начеку. Стало очевидным, что на сонливость воинов рассчитывать бесполезно. По всей вероятности, их уберегли от пьянящего воздействия смеси, именуемой «hang». Следовательно, надо было действовать иначе: проникнуть внутрь, проломив стену пагоды. Хорошо бы узнать, надзирают ли жрецы храма за своей жертвой также неусыпно, как воины, охраняющие врата.

Посовещались в последний раз, и проводник объявил, что готов отправиться. Мистер Фогг, сэр Фрэнсис и Паспарту последовали за ним. Чтобы подобраться к пагоде сзади, пришлось сделать изрядный крюк. Около половины первого они приблизились к подножию стены, никого не встретив. Никто не охранял пагоду с этой стороны, однако, сказать по правде, там ни окон не было, ни дверей – абсолютно ничего.

Ночь выдалась темная. Луна, находившаяся в последней четверти, едва успела выглянуть из-за горизонта, как ее заволокло тучами. Кроны высоких деревьев, распростершись над их головами, делали мрак еще более непроглядным.

Однако пробраться к стене – полдела, в ней еще надо было проковырять отверстие. Для этой цели у Филеаса Фогга и его соратников имелись всего-навсего карманные ножи. Какое счастье, что храмовая стена сложена из кирпича и дерева, такую смесь, наверное, легко пробить! Достаточно извлечь первый кирпич, остальное пойдет как по маслу…

Они принялись за дело, стараясь производить как можно меньше шума. Выламывая кирпичи, проводник трудился с одной стороны, Паспарту – с другой, примериваясь так, чтобы получилась дыра шириной в два фута.

Работа спорилась, но тут из недр храма послышался крик, и почти тотчас другие крики отозвались снаружи.

Паспарту и проводник замерли. Неужели они обнаружены, и это сигнал тревоги? Элементарная осторожность подсказывала, что надо, ни секунды не медля, отойти подальше. Именно это они и сделали. Филеас Фогг и сэр Фрэнсис Кромарти поступили так же. Снова затаились под пологом леса и, припав к земле, ждали, когда переполох, если это был он, утихнет. В таком случае они смогут продолжить операцию.

Однако – вот уж помеха хуже некуда – под стеной пагоды появились стражники, расположившись так, что туда и не подступишься.

Нет слов, чтобы описать разочарование этихчетырех мужчин, чье доброе дело, начатое так удачно, внезапно сорвалось. Как они смогут спасти несчастную, если потеряна надежда добраться до нее? Сэр Фрэнсис Кромарти буквально кулаки себе грыз. Паспарту был вне себя, да и проводнику стоило немалого труда сдерживаться. Только бесстрастный мистер Фогг ждал, не выражая никаких чувств.

– Остается только убраться восвояси? – выдавил бригадный генерал вполголоса.

– Да, иного выхода нет, – отозвался проводник.

– Погодите, – сказал Фогг. – Время терпит: мне ведь только и нужно, что успеть в Аллахабад завтра до полудня.

– На что вы еще надеетесь? – удивился сэр Фрэнсис Кромарти. – Солнце взойдет через несколько часов, и тогда…

– Шанс, который ускользает от нас, может представиться в последнюю минуту.

Сейчас бригадный генерал много бы дал, чтобы заглянуть в глаза Филеаса Фогга. Что он задумал, этот хладнокровный англичанин? Уж не хочет ли он в момент казни броситься к молодой женщине и у всех на виду вырвать ее из рук палачей?

Это было бы чистым безумием, и нельзя допустить, чтобы человек до такой степени лишился рассудка. Как бы то ни было, сэр Фрэнсис согласился дождаться развязки этой кошмарной истории. Тем не менее проводник не разрешил своим спутникам остаться там, где они притаились. Он отвел их на край поляны, откуда они, скрытые купой деревьев, могли наблюдать за разбросанными по земле спящими пьяницами.

Тем временем Паспарту, вскарабкавшись на дерево, ломал голову над одной идеей, которая, сперва лишь молнией мелькнув у него в мозгу, стала отпечатываться в нем все отчетливей.

Сначала он сказал себе: «Ну и бред!», а теперь уже думал: «В конце концов, почему бы не попробовать? Ведь это шанс и, может быть, единственный, а имея дело с такими болванами…»

Как бы то ни было, Паспарту не стал высказывать свои мысли вслух, зато не преминул ловко, по-змеиному, соскользнуть на нижние веткидерева, отчего они так согнулись, что концами касались земли.

Минуты между тем текли. Вскоре черное небо на востоке стало местами казаться уже не таким непроглядным. Эти бледные просветы возвещали, что заря близка, хотя окружающая темень еще оставалась достаточно густой.

Но вот час настал. Все выглядело так, будто жизнь возвращалась к этой доселе бездыханной толпе. Груды тел, разбросанных там и сям, зашевелились. Послышался рокот барабана. Снова раздались песнопения и вопли. Видимо, несчастной пришла пора умереть.

Так и есть: двери пагоды распахнулись. Изнутри вырвался сноп света, куда более яркого, чем раньше. Теперь мистер Фоггисэр Фрэнсис Кромарти могли хорошо разглядеть озаренную им жертву. Два жреца выволокли ее наружу. Казалось, властный инстинкт самосохранения помог женщине стряхнуть дурман, и теперь она пыталась вырваться из рук своих палачей. Сердце сэра Фрэнсиса Кромарти заколотилось, он судорожно стиснул руку Филеаса Фогга и нащупал в ней раскрытый нож.

В этот момент толпа дрогнула, вся разом пришла в движение. А молодая женщина под воздействием паров конопли снова впала в прострацию. Она безропотно прошла сквозь сборище факиров, сопровождавших каждый ее шаг своими фанатическими песнопениями.

Филеас Фогги его сподвижники, смешавшись с толпой, но держась в последних ее рядах, следовали за жертвой.

Спустя две минуты они вышли на берег речки и остановились шагов за пятьдесят от костра, на который уже взгромоздили труп раджи. В предрассветном полумраке друзья видели, какжертва, абсолютно безвольная, распростерлась рядом с телом своего супруга.

Потом факел поднесли к груде дров, и они, пропитанные маслом, мгновенно воспламенились.

В этот миг сэр Фрэнсис Кромарти и проводник едва успели удержать мистера Фогга, который в великодушном порыве рванулся к костру…

Филеас Фогг уже отшвырнул их обоих, когда вдруг события приняли неожиданный оборот. Раздался многоголосый вопль ужаса. Вся толпа, очумев от страха, попадала наземь. Ибо старый раджа восстал из мертвых, у всех на глазах ожил, поднялся в клубах дыма, как призрак, подхватил молодую женщину на руки и соскочил с костра!

Факиры, стража, жрецы, обуянные неописуемым ужасом, распростерлись ничком, уткнувшись лицом в землю, никто не осмеливался поднять глаза и взглянуть на подобное чудо.

Жертва обвисла без чувств на могучих руках, которые несли ее, казалось, совсем не ощущая веса. Мистер Фогг и сэр Фрэнсис Кромарти, оцепенев, застыли на месте. Проводник замер, склонив голову, и Паспарту, надо полагать, был поражен не менее прочих!..

Меж тем воскресший устремился туда, где стояли Филеас Фогг и сэр Фрэнсис, и скороговоркой бросил:

– Бежим!

Это был Паспарту собственной персоной. Прячась за густой дымовой завесой, он проскользнул к костру и, поскольку было еще темно, вырвал молодую женщину из когтей смерти! Это он, Паспарту, так счастливо и дерзко сыграв свою роль, беспрепятственно проложил себе путь среди всеобщей паники!

Через мгновение все четверо уже скрылись в чаще. Но когда слон мощной рысью уносил их прочь, крики, завывания и наконец пуля, пробившая шляпу Филеаса Фогга, дали им понять, что их хитрость разоблачена.

И верно: на пылающем костре стал ясно виден труп старого раджи. Жрецы, опомнившись от испуга, сообразили, что у них на глазах только что совершилось похищение. Они тотчас бросились в погоню. За ними в лес устремились воины. Дали залп, но похитители удирали проворно и через несколько мгновений уже оказались вне досягаемости пуль и стрел.

Глава XIV

в которой Филеас Фогг, оказавшись в живописной долине Ганга, не удостоил ее красоты ни малейшего внимания

Итак, дерзкое похищение удалось. Час спустя Паспарту все еще смеялся, радуясь своему подвигу. Сэр Фрэнсис Кромарти пожал отважному парню руку. Его хозяин сказал: «Хорошо», что в устах этого джентльмена равнялось высшей похвале. Что до Паспарту, он отвечал, что в этом деле вся честь принадлежит его господину, а ему просто пришла в голову «шальная мысль». Вот он и теперь хохотал, думая о том, что несколько минут ему, Паспарту, бывшему гимнасту, отставному пожарнику, довелось побыть старым набальзамированным раджой, супругом очаровательной женщины!

А сама юная индуска все еще не пришла в себя, она не сознавала случившегося. Просто лежала, завернутая в дорожные пледы, в одной из корзин. Между тем слон, управляемый уверенной рукой парса, быстро бежал по лесу, где все еще царил полумрак. Час спустя после того, как пагода Пилладжи осталась позади, они выехали на бескрайнюю равнину. В семь сделали привал. Молодая женщина по-прежнему находилась в полной прострации. Проводник дал ей выпить несколько глотков разбавленного бренди, но последствия одуряющих курений не могли пройти так быстро.

Сэр Фрэнсис Кромарти, знающий, как действуют опьяняющие пары конопли, не видел здесь никаких причин для беспокойства. Но если в выздоровлении молодой женщины он не сомневался, то относительно ее будущего никаких иллюзий не питал. Бригадный генерал прямо заявил Филеасу Фоггу, что если миссис Ауда останется в Индии, она неизбежно снова попадет в руки своих палачей. Эти бесноватые шастают по всему полуострову и, невзирая на английскую полицию, сумеют заполучить обратно свою жертву, настигнув ее хоть в Мадрасе, хоть в Бомбее, хоть в Калькутте. В подтверждение своих слов сэр Фрэнсис рассказал одну историю того же рода, случившуюся не так давно. По его мнению, молодая женщина будет в безопасности, только если покинет Индию.

Филеас Фогг ответил, что обдумает это сообщение и примет меры.

Около десяти часов проводник объявил, что они подъезжают к Аллахабадскому вокзалу. Там снова начиналась прерванная железная дорога, и поезда, идущие по ней, менее чем за сутки, покрывали расстояние от Аллахабада до Калькутты.

Итак, Филеас Фогг должен был вовремя успеть на пакетбот, который отплывал в Гонконг на следующий день, 25 октября, в полдень.

Молодую женщину поместили в одну из станционных комнат. Паспарту поручили купить для нее необходимые предметы туалета: платье, шаль, меховую накидку и тому подобное, – короче, все, что он сможет найти. При этом хозяин предложил ему не стесняться в расходах.

Паспарту, тотчас отправившись на поиски, обшарил чуть не все улицы города. Аллахабад (что в переводе означает «Град Божий») – одно из самых почитаемых в Индии мест, так как построен он на слиянии двух священных рек – Ганга и Джамны. К тому же, как известно из легенд «Рамаяны», Ганг берет свое начало на небесах, откуда нисходит на землю по милости Брамы.

Делая покупки, быстроногий Паспарту успел заодно поглазеть на город. Встарь его защищала великолепная крепость, превращенная ныне в государственную тюрьму. В этом городе, некогда промышленном и торговом центре, ныне ни торговли нет, ни промышленности. Паспарту тщетно метался по Аллахабаду в поисках магазина нового платья, забыв, что здесь ему не Риджент-стрит, где рукой подать до дверей торгово-посреднической фирмы «Farmer et Со». Нужные вещи нашлись в конце концов, но только в лавке угрюмого старого еврея-перекупщика. Там он приобрел платье из шотландки, широкое манто и роскошную накидку из меха выдры, за которую без колебаний выложил семьдесят пять фунтов стерлингов (то есть 1875 франков).

После этого он, торжествуя, вернулся на вокзал.

Между тем миссис Ауда начала приходить в себя. Воздействие курений, которому ее подвергали жрецы Пилладжи, мало-помалу рассеивалось, и ее прекрасные глаза вновь обрели неповторимую индийскую томность.

Некогда, прославляя прелести царицы Ахмеднагара, венценосный поэт Юсуф Уд-Даул выражался так:

«Ее блестящие волосы, разделенные пробором, ниспадают двумя волнами, обрамляя изящный овал белого тонкого лица, сияющего безупречной свежестью. Властный чеканный изгиб ее эбеновых бровей – словно лук Камы, бога любви, а в прозрачной глубине ее больших черных очей под длинными шелковистыми ресницами, словно в священных озерах Гималаев, трепещут чистейшие отблески небесного света. Зубы ее, точеные, ровные, белые, сверкают в улыбающихся устах, словно капли росы в полураскрытом цветке граната. Мочки ее маленьких ушей, безукоризненно закругленные, ее золотистые руки и крошечные ступни, пухлые и нежные, как бутон лотоса, ослепляют, словно блеск прекраснейших жемчужин Цейлона и несравненных алмазов Голконды. Гибкая талия, такая тонкая, что можно обхватить ее пальцами одной руки, подчеркивает изысканные изгибы округлых бедер и пышность груди, где расцветающая юность таит свои самые совершенные сокровища. Под шелковыми складками туники она выглядит статуей, что изваяла из чистого серебра не земная рука, но длань божественного ваятеля Вишвакармы».

Нам же, склонным обходиться без таких экзотических гипербол, достаточно сказать, что миссис Ауда, вдова раджи Бундельханда, была очаровательной женщиной в европейском понимании этого слова. По-английски она говорила очень чисто, и проводник нисколько не преувеличивал, утверждая, что воспитание совершенно преобразило эту юную парсианку.

Между тем подошло время отправления поезда от Аллахабадского вокзала. Парс чего-то ждал. Условленную плату мистер Фогг ему уже выдал, но не прибавил ни фартинга. Паспарту, помнящий, сколь многим его хозяин был обязан этому надежному и преданному человеку, несколько удивился. Ведь, сказать по правде, в истории Пилладжи парс добровольно рисковал жизнью, и если со временем индусы об этом пронюхают, ему трудно будет избежать расправы.

А еще оставалось решить судьбу Киуни. Что станется со слоном, купленным за такую немыслимую цену?

Однако мистер Фогг уже принял решения на сей счет.

– Парс, – сказал он проводнику, – ты исполнителен и верен. Я заплатил за твою службу, но не за верность. Хочешь этого слона? Он твой.

Глаза у проводника загорелись.

– Ваша милость, это же целое состояние! – воскликнул он.

– Соглашайся, проводник, – промолвил мистер Фогг. – Я так или иначе останусь твоим должником.

– В добрый час! – закричал Паспарту. – Бери его, друг! Киуни – славная, храбрая скотина!

И, подойдя к слону, принялся совать ему кусочки сахара.

– Держи, Киуни! На, держи!

Слон издал звук, похожий на удовлетворенное урчание. Затем, подцепив Паспарту за пояс и обхватив его хоботом поперек туловища, поднял и поднес к своим глазам. Нисколько не испугавшись, Паспарту ласково погладил огромное животное, и оно мягко опустило его на землю. На пожатие хобота честного Киуни славный малый ответил крепким рукопожатием.

Через несколько минут Филеас Фогг, сэр Фрэнсис Кромарти и Паспарту, расположившись в комфортабельном вагоне, где лучшее место было предоставлено миссис Ауде, на всех парах мчались к Бенаресу.

Чтобы добраться туда из Аллахабада, нужно было одолеть еще восемьдесят миль, на что им потребовалось два часа. За это время молодая женщина оправилась вполне: дурман от конопляных паров наконец выветрился.

Каково же было ее изумление, когда она осознала, что находится в купе железнодорожного вагона, одета по-европейски и окружена абсолютно незнакомыми пассажирами!

Спутники сначала расточали ей свои заботы, дали выпить несколько глотков ликера, чтобы подкрепить ее силы, а затем бригадный генерал рассказал ей обо всем случившемся. Он особенно подчеркивал самоотверженность Филеаса Фогга, который ради ее спасения рисковал своей жизнью, и то, что благополучная развязка приключения стала возможна благодаря дерзкой изобретательности Паспарту.

Невозмутимый мистер Фогг во время этой речи не проронил ни слова, а Паспарту, ужасно смущенный, все твердил, что «тут и говорить не о чем».

Миссис Ауда горячо, больше слезами, чем словами, благодарила своих спасителей. Ее чудесные глаза выражали признательность так красноречиво, как губы не сумели бы. Потом в ее памяти отчетливо проступили кошмарные сцены «сутти», она огляделась вокруг, осознала, что все еще находится на земле Индии, где ее подстерегает столько опасностей, и содрогнулась от ужаса.

Догадавшись, что творится в душе миссис Ауды, Филеас Фогг предложил ей – впрочем, достаточно холодным тоном – отвезти ее в Гонконг, где она сможет переждать, пока все не уляжется. Миссис Ауда с благодарностью приняла предложение, тем паче, что именно там, в Гонконге, жил ее родственник, тоже парс. Он был одним из крупнейших коммерсантов этого английского города, хоть и расположенного на китайской земле.

В половине первого поезд остановился в Бенаресе. Предания браминов гласят, что этот город построен на месте древнего Кази, который некогда висел в пространстве между зенитом и надиром, подобно гробнице Магомета. Но в нашу, куда более реалистическую эпоху, Бенарес, с легкой руки востоковедов прозванный «индийскими Афинами», абсолютно прозаически стоит на твердой земле, и Паспарту, успевший бросить взгляд на его кирпичные дома и плетеные лачуги, отметил, что они придают городу безнадежно убогий вид, напрочь лишенный местного колорита.

Здесь заканчивалось путешествие сэра Фрэнсиса Кромарти. Воинские части, к которым он собирался присоединиться, раскинули лагерь в нескольких милях к северу от города. Итак, бригадный генерал распрощался с Филеасом Фоггом, пожелав ему всяческих удач, но выразив напоследок надежду, что тот когда-нибудь повторит свой вояж менее экстравагантным способом, но с большей пользой. Мистер Фогг ограничился тем, что слегка пожал протянутую попутчиком руку. Зато прощальные излияния миссис Ауды были не в пример горячее. Она заверила сэра Фрэнсиса, что никогда не забудет, чем обязана ему. Что до Паспарту, бригадный генерал почтил его крепким дружеским рукопожатием, и славный малый, растрогавшись, уже начал ломать голову, где бы, как бы он смог доказать свою преданность этому замечательному человеку. На том они и расстались.

После Бенареса железная дорога какое-то время проходит по долине Ганга. Стояла ясная погода, позволяющая наблюдать сквозь стекла вагона многообразные ландшафты Бихара, зеленеющие горные склоны, поля ячменя, кукурузы и пшеницы, водоемы, кишащие зеленоватыми аллигаторами, ухоженные селения и наперекор времени года все еще не поблекшие леса. Несколько слонов и большегорбых зебу пришли помокнуть в водах священной реки, рядом в ее струях копошились целые орды индусов обоего пола: невзирая на осенний холод они благочестиво совершали ритуальные омовения. То были ярые враги буддизма и горячие приверженцы браминской религии, воплощенной в трех образах: солнечного божества Вишну, Шивы как божественного олицетворения сил природы и Брамы – верховного владыки священнослужителей и законодателей. Но какими глазами Брама, Шива и Вишну посмотрели бы на нынешнюю «британизированную» Индию, где ревущие пароходы мутят священные воды Ганга, пугают чаек, летающих над ним, и черепах, которыми кишат его берега, не говоря о распростертых у реки богомольцах?

Вся эта панорама с быстротой молнии проносилась мимо, и часто облако белого дыма скрывало ее подробности от глаз путников. Им с трудом удалось разглядеть форт Чунар, расположенный в двадцати милях к юго-востоку от Бенареса, древнюю цитадель раджей Бихара, Газипур и крупные фабрики розовой воды и масла, а также могилу лорда Корнуоллиса, которая возвышается на левом берегу Ганга. Промелькнули перед ними и укрепленный город Буксар и Патна, крупный промышленный и торговый центр, где находился главный рынок опиума, а также Монгхир, самый европеизированный из городов страны, выглядящий таким же английским, как Манчестер или Бирмингам, прославленный своими чугунолитейными заводами и фабриками режущих инструментов и холодного оружия; их высокие трубы оскверняли небо Брамы клубами черного дыма – чем не пощечина стране грез?

Но вот настала ночь. Поезд шел на полном ходу, провожаемый рычанием тигров, медведей, волков, перебегавших дорогу паровозу. За окном воцарилась темнота, и уже ничего из чудес Бенгалии нельзя было рассмотреть: ни Голконды, ни Гура, лежащего в руинах, ни Муршидабада, бывшего некогда столицей, ни Бурдвана, ни Хугли, ни Шандернагора, некогда основанного на земле Индии французами (Паспарту был бы очень горд, если бы смогувидеть развевающийся над ним флаг своей родины!).

В семь утра поезд наконец прибыл в Калькутту. Пакетбот, следующий в Гонконг, должен был поднять якорь в полдень, стало быть, у Филеаса Фогга было в запасе пять часов.

Согласно его путевому дневнику, этому джентльмену следовало бы добраться до индийской столицы 25 октября, через двадцать три дня после отъезда из Лондона. И он прибыл туда к назначенному сроку. Таким образом, он не опаздывал, но и опережения больше не было. Когда ему настала пора пересечь полуостров, те два дня, что он сумел выиграть между Лондоном и Бомбеем, были потеряны при известных нам обстоятельствах. Впрочем, есть все основания полагать, что Филеас Фогг об этом не сожалел.

Глава XV

где сумка с банкнотами полегчала еще на несколько тысяч фунтов стерлингов

Поезд подкатил к вокзалу. Паспарту первым выскочил из вагона, за ним последовал мистер Фогг, который поддерживал свою спутницу, помогая сойти с подножки. Он собирался отправиться прямо на гонконгский пакетбот, чтобы с комфортом устроить там миссис Ауду, которую он не хотел оставлять одну, так как помнил об опасностях, подстерегающих ее в этой стране.

Но когда наш джентльмен выходил из вокзала, к нему подошел полисмен.

– Мистер Филеас Фогг?

– Это я.

– А этот человек – ваш слуга? – полисмен указал на Паспарту.

– Да.

– Извольте следовать за мной. Оба!

Мистер Фогг ни единым жестом не выразил удивления. Этот полицейский был представителем закона, а закон для англичанина святыня. Паспарту со своими французскими замашками попробовал было возражать, но полисмен коснулся жезлом его плеча, а Филеас Фогг сделал ему знак подчиниться.

– Эта молодая дама может пойти с нами? – спросил мистер Фогг.

– Может, – отвечал полисмен.

Страж порядка усадил мистера Фогга, миссис Ауду и Паспарту в палькигари – это что-то вроде четырехколесной четырехместной коляски, запряженной парой лошадей, – и она тронулась. Путь занял минут двадцать, и пока ехали, никто не произнес ни слова.

Сначала коляска миновала «черный город» с узкими улочками, где ютилось в лачугах разноплеменное население, оборванное и чумазое. Потом въехали в европейские кварталы с веселыми кирпичными домами под кокосовыми пальмами, там, несмотря на ранний час уже попадались навстречу элегантные всадники и роскошные экипажи.

Пальки-гари остановилась перед зданием, с виду неказистым и вряд ли предназначенным для жилья. Полисмен приказал своим пленникам – такое определение здесь вполне уместно – выйти из коляски, отвел их в комнату с зарешеченными окнами и объявил:

– В половине девятого вы предстанете перед судьей Обадиа.

С тем он и удалился, заперев за собой дверь.

– Ну вот! Нас сцапали! – воскликнул Паспарту, опускаясь на скамью.

Тотчас миссис Ауда повернулась к мистеру Фоггу и, безуспешно стараясь скрыть смятение, проговорила дрогнувшим голосом:

– Вам следует оставить меня, сударь! Это из-за меня вас преследуют! За то, что вы меня спасли!

Филеас Фогг лаконично возразил, что это невозможно. Преследовать за историю с «сутти»? Исключено! Кто бы посмел обратиться с подобной жалобой к властям, как ее сформулировать, в каком качестве предстали бы сами истцы? Здесь явное недоразумение. В любом случае, добавил мистер Фогг, он не покинет молодую женщину и доставит ее в Гонконг.

– Но в полдень корабль отчалит! – напомнил Паспарту.

– Мы будем на борту до полудня, – отрезал невозмутимый джентльмен.

Такая убежденность слышалась в этих простых словах, что Паспарту поневоле сказал себе: «Черт возьми! Ни тени сомнения! До полудня мы будем на борту!»

Но сам-то он вовсе не был в этом уверен.

В половине девятого дверь комнаты отворилась. Вошел тот же полисмен. Он повел узников в помещение, находившееся по соседству. Это был зал судебных заседаний, и публики там собралось немало, как европейцев, так и индийцев. Мистера Фогга, миссис Ауду и Паспарту усадили на скамью, расположенную напротив кресел, предназначенных судье и секретарю.

Судья по имени Обадиа, сопровождаемый секретарем, вошел почти тотчасже. Он был толст, можно даже сказать, шарообразен. Сдернув с гвоздя висевший на стене парик, он ловко напялил его себе на голову.

– Слушается первое дело, – возвестил судья.

Но тут же осекся, поднес руку к голове.

– Э, да ведь это не мой парик!

– Действительно, господин Обадиа, это мой, – сказал секретарь.

– Мой дорогой господин Ойстерпуф, не думаете же вы, что судья может вынести справедливый вердикт, когда на нем парик секретаря?

Произошел обмен париками. Во время этих предварительных переговоров Паспарту буквально лопался от нетерпения, ему казалось, что стрелка на циферблате больших настенных часов двигается ужасно быстро.

– Слушается первое дело, – снова объявил судья Обадиа.

– Филеас Фогг? – вопросил секретарь.

– Это я, – отвечал мистер Фогг.

– Паспарту?

– Здесь! – откликнулся тот.

– Отлично! – сказал судья Обадиа. – Вас, обвиняемые, двое суток разыскивали во всех поездах, идущих из Бомбея.

– Да в чем мы провинились? – выкрикнул Паспарту, теряя терпение.

– Сейчас узнаете, – отвечал судья.

Мистер Фогг попробовал вмешаться.

– Сударь, – сказал он, – я как гражданин Англии вправе…

– Вы имеете основания жаловаться на неподобающее обхождение?

– Никоим образом.

– Вот и хорошо. Пригласите истцов.

По приказу судьи дверь отворилась, и вошли три жреца в сопровождении судебного исполнителя.

– Так и есть! – пробормотал Паспарту. – Это те самые мерзавцы, что хотели сжечь нашу молодую даму!

Жрецы, встав перед судьей, слушали, как судебный секретарь громким голосом зачитал жалобу на господина Филеаса Фогга и его слугу, обвиняемых в кощунственном осквернении места, священного для приверженцев браминской религии.

– Вы все поняли? – спросил судья, обращаясь к Филеасу Фоггу.

– Да, сударь, – отвечал мистер Фогг и посмотрел на свои часы. – В этом я признаюсь.

– А, так вы признаете…

– Признаюсь и жду, чтобы эти три жреца, в свою очередь, признались в том, что они собирались сделать в пагоде Пилладжи.

Жрецы переглянулись. Казалось, они никак не возьмут в толк, о чем говорит обвиняемый.

– Вот именно! – порывисто вскричал Паспарту. – Они там, перед этой пагодой Пилладжи, хотели сжечь свою жертву!

И снова жрецы ошеломленно застыли. Судья Обадиа тоже впал в глубокое недоумение:

– Какую жертву? – пробормотал он. – Сжечь кого-то? В центре Бомбея?

– То есть как Бомбея?

– Именно Бомбея. Ни о какой пагоде Пилладжи речь не шла, мы говорим о том, что произошло в Бомбее, в пагоде Малабар-Хилл.

– А вот и вещественное доказательство: обувь святотатца, – сказал секретарь суда, ставя на стол пару башмаков.

– Мои башмаки! – невольно вырвалось у Паспарту. Он был так ошеломлен, что не смог сдержаться.

Нетрудно вообразить, какое смятение охватило господина и слугу. Они думать забыли о том случае в бомбейской пагоде, однако именно из-за него они предстали перед судом в Калькутте.

А вышло так, что сыщик Фикс в полной мере оценил выгоду, которую мог извлечь из этого злополучного инцидента. Отсрочив свой отъезд на двенадцать часов, он успел переговорить со жрецами Малабар-Хилла, посулил им значительную денежную компенсацию, поскольку знал, что английские власти очень сурово карают за преступления подобного рода. Затем следующим поездом он с ними вместе пустился по следу святотатца. Однако из-за того, что освобождение юной вдовы потребовало времени, Фикс и жрецы прибыли в Калькутту раньше Филеаса Фогга и его слуги, которых местные власти, предупрежденные депешей, должны были задержать, как только те сойдут с поезда. Каково же было разочарование Фикса, когда ему сообщили, что Филеас Фогг все еще не прибыл в индийскую столицу! Ему оставалось лишь предположить, что вор вышел из поезда на одной из промежуточных остановок и бежал куда-то в северные провинции. Целые сутки Фикс, изнывая от мучительного беспокойства, подстерегал его на вокзале. Зато как возликовал сыщик, когда поутру увидел его выходящим из вагона, правда, в компании прелестной женщины, чье присутствие он не мог себе объяснить. Фикс тотчас напустил на него полисмена, вот почему мистер Фогг, Паспарту и вдова раджи Бундельханда предстали перед судьей Обадиа.

Да, если бы Паспарту не был так озабочен своим делом, он приметил бы в дальнем углу зала заседаний детектива, следившего за ходом процесса с напряжением, которое легко понять, если вспомнить, что и в Калькутте также, как в Бомбее и в Суэце, ордера на аресту него все еще не было!

Тем временем судья Обадиа велел занести в протокол признание, что вырвалось у Паспарту, который отдал бы все на свете, лишь бы взять обратно свои неосторожные слова.

– Вы признаете, что факт преступления имел место? – спросил судья.

– Признаю, – бесстрастно отвечал мистер Фогг.

– Поскольку английский закон в равной степени и самым неукоснительным образом защищает религиозные культы всех народностей Индии, за преступление, в коем сознался господин Паспарту, 20 октября уличенный в попытке опорочить своей кощунственной стопой священные плиты пола пагоды Малабар-Хилл, что в Бомбее, означенный Паспарту приговаривается к пятнадцати дням тюрьмы и штрафу в триста фунтов стерлингов (7500 франков).

– Триста фунтов?! – возопил Паспарту. Из всего сказанного по-настоящему проняла его только сумма штрафа.

– Молчать! – взвизгнул судебный исполнитель.

– А также, – продолжал судья Обадиа, – коль скоро господина надлежит признать ответственным за действия его слуги, хотя факт соучастия между ними не находит материальных подтверждений, суд приговаривает вышеупомянутого Филеаса Фогга к восьми дням тюрьмы и штрафу в сто пятьдесят фунтов стерлингов. Секретарь, вызовите тяжущихся по следующему делу!

Детектив, затаившись в своем углу, испытывал чувство неописуемого удовлетворения. Филеас Фогг задержан в Калькутте на восемь дней – следовательно, ордер на арест успеет дойти по назначению, даже если почта будет медлительнее обычного.

Паспарту был огорошен. Этот приговор разорил его хозяина. Пари на двадцать тысяч фунтов проиграно, и все потому, что ему, зеваке несчастному, вздумалось забрести в проклятую пагоду!

Зато сам Филеас Фогг и бровью не повел, он сохранял самообладание настолько безукоризненное, словно этот приговор его вовсе не касался. Но когда секретарь суда объявил, что слушается следующее дело, он поднялся с места и сказал:

– Предлагаю залог.

– Это ваше право, – отвечал судья.

У Фикса холодок пробежал по спине, но он тотчас взбодрился, услышав, что судья, «принимая во внимание, что Филеас Фогг и его слуга являются иностранцами», назначает каждому из них чудовищную сумму залога – тысячу фунтов (25 000 франков). Так что если мистер Фогг не желает посидеть за решеткой, это ему обойдется в две тысячи фунтов.

– Я заплачу, – сказал джентльмен.

Достал из сумки, что была у Паспарту, и положил ее на стол секретаря суда.

– Эти деньги будут вам возвращены, когда отбудете свой срок, – пояснил судья. – Пока же вы отпускаетесь под залог.

– Идем, – сказал Филеас Фогг слуге.

– Пусть мне хотя бы башмаки вернут! – в ярости выкрикнул Паспарту.

Башмаки ему отдали.

«Вот обувка по дорогой цене! – бормотал он про себя. – Больше тысячи фунтов за каждый! Не считая того, что они мне жмут!»

Абсолютно подавленный, Паспарту поплелся вслед за мистером Фоггом, который вел молодую даму под руку. А Фикс все еще тешил себя надеждой, что вор никогда не расстанется с двумя тысячами фунтов, он вернется, чтобы отсидеть в тюрьме свои восемь дней. Пока же он устремился вслед за Фоггом.

Джентльмен нанял экипаж и тотчас уселся в него вместе с миссис Аудой и Паспарту. Фикс со всех ног погнался за экипажем, который вскоре остановился у набережной.

В полумиле оттуда стоял на рейде «Рангун». Флаг, развевающийся на его мачте, означал, что судно готовится к отплытию. Послышался бой часов: одиннадцать. У мистера Фогга все еще оставался в запасе час. Он вышел из экипажа, на глазах у Фикса сел в шлюпку вместе с миссис Аудой и Паспарту.

– Негодяй! – прорычал взбешенный сыщик, топнув ногой. – Он уезжает! Ему плевать на две тысячи фунтов! Поистине воровская расточительность! Эх! Но я от него не отстану, если надо, до края света дойду! Да только при своих замашках он по пути все, что украл, размотает!

У полицейского инспектора были основания для беспокойства. Ведь и вправду: с тех пор как выехал из Лондона, Филеас Фогг потерял более пяти тысяч фунтов (125 000 франков) на путевых расходах, наградных выплатах, приобретении слона, штрафах и залогах. А поскольку причитавшееся детективу вознаграждение за поимку вора исчислялось в процентах от возвращенной суммы, оно при этом тоже непрестанно таяло.

Глава XVI

в которой Фикс притворяется, будто знать не знает, о чем ему толкуют

«Рангун», один из пакетботов компании «Пенинсула энд Ориентл Стим Навигейшн», предназначенных для морских перевозок, ходил в порты Китая и Японии. Это был винтовой железный пароход мощностью в четыреста лошадиных сил и грузоподъемностью в тысячу семьсот семьдесят тонн. По скорости он мог бы тягаться с «Монголией», но по части комфорта сильно ей уступал. Таким образом, там мистеру Фогту не удалось устроить миссис Ауду так удобно, как он бы хотел. Впрочем, речь шла всего лишь о трех сутках пути, а молодая вдова раджи оказалась не слишком притязательной пассажиркой.

За первые дни этого плавания миссис Ауда познакомилась с Филеасом Фоггом поближе. Она не упускала случая выражать ему живейшую признательность. Флегматичный джентльмен внимал ее излияниям в высшей степени холодно (по крайней мере, с виду), ни тоном, ни единым жестом не выражая ни малейших чувств. Однако бдительно следил, чтобы молодая женщина ни в чем не нуждалась. И регулярно, в определенные часы навещал ее, если не затем, чтобы поболтать, то выражая готовность хотя бы слушать. В обращении с ней он строжайшим образом соблюдал правила учтивости, но ждать от него изящества и непосредственности стоило бы не более, чем от автомата, изготовленного специально для этой цели. Миссис Ауда от этого терялась, не знала, что и думать, но Паспарту как мог объяснил ей, каков характер его эксцентричного господина. Он рассказал ей и о том, какое невероятное пари побудило джентльмена-домоседа пуститься в кругосветное путешествие. Этот рассказ вызвал у миссис Ауды улыбку, но поскольку она была обязана жизнью Филеасу Фоггу и смотрела на него не иначе как на своего спасителя, он ничего не мог потерять в ее мнении.

Миссис Ауда подтвердила трогательный рассказ индийского проводника. Она действительно принадлежала к народности, занимающей выдающееся положение среди множества населяющих Индию племен. Многие парсы занимались коммерцией, в том числе торговали хлопком, и нажили большое состояние. Одного из них, сэра Джеймса Джиджибоя, английское правительство возвело в дворянское достоинство, и миссис Ауда была в родстве с этим бомбейским богачом. Именно к его кузену, почтенному Джиджи, она теперь направлялась в Гонконг. Найдет ли она у него убежище и поддержку? Такой уверенности у нее не было. На это мистер Фогг ответил, что причин для беспокойства нет: все устроится «математически»! Он употребил именно это слово.

Понимала ли молодая женщина, что, собственно, означает это странное выражение? Трудно сказать. Как бы то ни было, ее большие прозрачные глаза, «очи, подобные священным озерам Гималаев», часто смотрели на мистера Фогга прямо и неотрывно. Но непробиваемый Фогг, такой же замкнутый, как всегда, казалось, был не из тех, кто способен очертя голову броситься в этот бездонный водоем.

На первых порах плавание «Рангуна» проходило лучше некуда. Погода благоприятствовала путешествию. Этот участок громадного залива, который моряки прозвали «Бенгальским лазом», приветливо встретил пакетбот, избавив его на пути от каких-либо неприятных сюрпризов. Вскоре с «Рангуна» стал виден Северный Андаман, первый из Андаманских островов, увенчанный живописной горой Сэдл-Пик, вершина которой, возвышаясь на две тысячи четыреста футов, издали приветствует мореплавателей.

Берег проплывал за бортом совсем близко. Но дикие папуасы, жители острова, там не показывались. Это существа, стоящие на низшей ступени развития рода людского. Однако те, кто утверждает, будто папуасы грешат каннибализмом, возводят на них напраслину.

Когда перед глазами путешественников стала разворачиваться панорама островов, они были поражены ее великолепием. Огромные леса латаний, капустной пальмы, бамбука, мускатного ореха, индийского дуба, гигантских мимоз и древовидных папоротников, а на заднем плане – изящные очертания гор. Берега кишели тысячами драгоценных саланг, съедобные гнезда которых в Небесной империи считаются изысканным блюдом. Но переменчивые пейзажи Андаманских островов быстро промелькнули мимо «Рангуна», а он на всех парах продолжал свой путь к Малаккскому проливу, служащему воротами в Китайское море.

Что же поделывал тем временем злополучный инспектор Фикс, по недоразумению вовлеченный в кругосветное путешествие? Оставив распоряжения насчет того, чтобы ордер, если таковой наконец прибудет, отослали ему в Гонконг, сыщик успел погрузиться на «Рангун». При этом ему удалось не попасться на глаза Паспарту, и он рассчитывал скрывать свое присутствие вплоть до прибытия пакетбота к месту назначения. Понятно же, насколько сложно будет объяснить, откуда он здесь взялся, не возбудив подозрений у Паспарту, которому известно, что он должен находиться в Бомбее. Однако стечение обстоятельств привело ктому, что детектив волей-неволей возобновил свое знакомство с этим славным малым.

Как это произошло? Сейчас увидим.

Теперь на поверхности земного шара оставалась одна-единственная точка, к которой устремлялись все надежды, все желания полицейского инспектора: Гонконг! Ожидалась еще остановка в Сингапуре, но слишком короткая: там ему не успеть провернуть свою операцию. Стало быть, арест вора должен произойти в Гонконге, ведь в противном случае этот проходимец ускользнет от него, как говорится, безвозвратно.

Гонконг и впрямь, хоть и находился на английской территории, был последним в его маршруте пунктом, где еще действовали британские законы. Дальше – Китай, Япония, Америка – страны, сулящие господину Фоггу более или менее надежный приют. В Гонконге, если ордер на арест, по-видимому, следующий за ним по пятам, наконец догонит Фикса, можно будет преспокойно взять Фогга и предать его в руки местной полиции. Тут затруднений не предвидится. А за пределами Гонконга простого ордера уже недостаточно. Потребуется акт об экстрадиции преступника. Отсюда проволочки, запоздания, всевозможные препоны. Мошенник сумеет ими воспользоваться, чтобы улизнуть окончательно. Если в Гонконге дело сорвется, станет крайне трудно, а то и вовсе невозможно продолжать преследование, сохраняя за собой хоть какие-то шансы на успех.

«Итак, – твердил сам себе Фикс в долгие часы, которые он проводил, запершись в своей каюте, – или я получу ордер в Гонконге и арестую моего клиента, или, если ордер задержится, надо будет любой ценой задержать вора в городе! Я промахнулся в Бомбее, я упустил его в Калькутте, если и в Гонконге все сорвется, пропала моя репутация! Нет, я должен достичь своего, чего бы это ни стоило. Но как это сделать, какой способ найти, чтобы при необходимости отсрочить отъезд этого проклятого Фогга?»

В крайнем случае Фикс решил признаться во всем Паспарту, открыть ему глаза на этого типа, которому он служит, но – тут сомнения нет – отнюдь не является его пособником. Паспарту, пораженный этим разоблачением, испугается, что и сам будет скомпрометирован, и наверняка перейдет на сторону Фикса. Но это средство все же рискованное, его стоит пустить в ход, только если не подвернется чего получше. Ведь если Паспарту проболтается, одного его слова, сказанного хозяину, хватит, чтобы безнадежно испортить все дело.

Вот почему полицейский инспектор впал в крайнее замешательство. Однако присутствие миссис Ауды на борту «Рангуна» в обществе Филеаса Фогга открыло перед ним новые возможности.

Что это за женщина? Какое стечение обстоятельств сделало ее спутницей Филеаса Фогга? Встретились они, судя по всему, где-то между Бомбеем и Калькуттой. Но где именно, в какой части Индостана? Что связывает молодую путешественницу с Фоггом? Случайность? Или, напротив, этот джентльмен затем и пустился в путь через всю страну, чтобы встретиться с этой очаровательной особой? Она и впрямь бесподобна! В зале суда Фикс имел время хорошо ее рассмотреть.

Можно представить, до какой степени сыщик был заинтригован. Он спрашивал себя, не замешано ли в этом деле какое-либо преступное похищение? Да! Наверняка так и есть! Эта мысль накрепко засела у Фикса в мозгу, и он смекнул, какую выгоду можно извлечь из подобных обстоятельств. Была ли та женщина замужем или нет, ее похитили, а если так, в Гонконге на этом основании можно устроить похитителю такие неприятности, что деньгами уже не откупиться.

Да и незачем ждать, когда «Рангун» пристанет в Гонконге. У этого Фогга мерзкая привычка перескакивать с одного судна на другое, так что не успеешь организовать дело, как смотришь, он уже далеко. Поэтому важно заранее, еще до высадки пассажиров «Рангуна», предупредить английские власти. Нет ничего легче, ведь пакетбот делает остановку в Сингапуре, а там есть телеграфная связь с китайским берегом.

Однако, прежде чем принимать меры, Фикс все же решил допросить Паспарту, чтобы действовать наверняка. Он знал, что заставить этого парня разговориться – задача не из трудных, и решил раскрыть свое инкогнито, которое до сих пор так старательно хранил. Дальше тянуть нельзя, времени мало. Сейчас 30 октября, завтра «Рангун» бросит якорь в Сингапуре.

Итак, в тот же день Фикс покинул свою каюту, вышел на палубу и приготовился «первым» заметить Паспарту, чтобы выразить по этому поводу величайшее изумление. Француза он нашел на баке, тот как раз прогуливался по палубе, когда инспектор бросился к нему, восклицая:

– Вы? Здесь, на «Рангуне?!

– Господин Фикс? – Паспарту очень удивился, узнав попутчика, с которым плыл на «Монголии». – Как? Я вас оставил в Бомбее, а встречаю на пути в Гонконг! Уж не хотите ли вы тоже совершить кругосветное путешествие?

– Нет-нет, – ответил Фикс, – я собираюсь задержаться в Гонконге, по крайней мере, на несколько дней.

– А-а, – протянул Паспарту, все еще слегка озадаченный. – Но почему же я не встречал вас за все это время после отплытия из Калькутты?

– Да так, знаете, легкое недомогание… морская болезнь… Я все время находился у себя в каюте, лежал… Бенгальский залив обошелся со мной хуже, чем Индийский океан. А как поживает ваш хозяин, мистер Фогг?

– В полном здравии. И пунктуален, как его записная книжка! Все по расписанию, ни одного дня не потерял! Ах, мсье Фикс, вы же еще не знаете… С нами теперь молодая дама!

– Какая дама? – переспросил сыщик, притворяясь, будто понятия не имеет, о чем говорит его собеседник.

Однако Паспарту быстро ввел его в курс дела. Он рассказал Фиксу об инциденте в бомбейской пагоде, о приобретении слона за две тысячи фунтов, о «сутти» и похищении Ауды, о приговоре суда в Калькутте и освобождении под залог. Фикс, знавший лишь заключительную часть этой истории, делал вид, будто ни о чем не слышал, и Паспарту поддался сладкому соблазну поведать о своих приключениях слушателю, проявлявшему к ним столь живой интерес.

– Но в конечном счете, – спросил Фикс, – ваш хозяин собирается увезти эту молодую женщину в Европу?

– Да нет же, мсье Фикс, вовсе нет! Мы просто сдадим ее на попечение одного ее родственника, богатого коммерсанта из Гонконга.

«Ничего не поделаешь», – подумал детектив, скрывая разочарование. А вслух предложил:

– Стаканчик джина, господин Паспарту?

– С удовольствием, господин Фикс. Как же не выпить за нашу встречу на «Рангуне»?

Глава XVII

где по пути из Сингапура в Гонконг заходит речь о всякой всячине

С того дня Паспарту и детектив встречались часто, но теперь сыщик соблюдал в общении с попутчиком предельную сдержанность. Он больше не пытался расспрашивать его. Мистера Фогга он за это время видел всего раз или два, тот охотно проводил время в большом салоне «Рангуна» в обществе миссис Ауды или за игрой в вист, ибо джентльмен не изменил этой своей привычке. Что до Паспарту, он теперь всерьез призадумался о том, какими судьбами Фикс уже в который раз встает на пути его хозяина. Ведь и впрямь происходило нечто достойное удивления (чтобы не сказать больше). Сначала этот господин, такой любезный, предупредительный, встретился им в Суэце, потом он вместе с ними плыл на «Монголии» и высадился в Бомбее, где, по его словам, должен был задержаться, а вместо этого появляется на борту «Рангуна» и тоже плывет в Гонконг, то есть буквально по пятам следует за мистером Фоггом. Тут было о чем поразмыслить. В подобной цепи совпадений чувствовалось что-то по меньшей мере странное. Что ему нужно, этому Фиксу? Паспарту был готов биться об заклад на свои индийские туфли – а их он трепетно хранил, – что этот субъект и Гонконг покинет одновременно с ними и, вероятно, на том же пароходе.



Однако Паспарту мог бы ломать голову хоть сто лет, все равно бы не догадался, какой миссией озабочен непоседливый детектив. Ему бы и в страшном сне не привиделось, что за Филеасом Фоггом гоняются по всему свету как за вором. Но поскольку человеческой природе свойственно доискиваться до причин всех вещей, Паспарту внезапно осенила идея, объясняющая неотступное преследование со стороны Фикса, причем выглядела эта догадка вполне правдоподобно. Дескать, если Фикс гоняется за ними, он делает это потому и только потому, что его наняли для этой цели собратья мистера Фогга по Реформ-клубу, желающие удостовериться, что кругосветное путешествие действительно осуществилось и соответствовало условленному маршруту.

«Делоясное! Какдваждыдва! – бормотал честный малый, весьма гордясь своей проницательностью. – Эти джентльмены пустили ищейку по нашим следам! Фу, что за недостойная выдумка! Мистер Фогг такой честный, такой почтенный человек! Приставить к нему шпиона?! Ну, господа из Реформ-клуба, вы дорого поплатитесь за это!»

Паспарту был в восторге от своего открытия, однако хозяину решил ничего не говорить, опасаясь, что тот будет глубоко уязвлен таким недоверием со стороны уважаемых противников. Зато он решил при случае хорошенько высмеять Фикса, но сделать это по-хитрому, не выдавая себя.

После полудня в среду, 30 октября, «Рангун» вошел в Малаккский пролив, отделяющий полуостров с тем же названием от острова Суматра, который заслоняла от глаз пассажиров группа очень живописных скалистых островков. А на следующий день, в четыре часа утра, «Рангун», на полдня опередив расписание, бросил якорь в Сингапуре, чтобы пополнить свои запасы угля.

Филеас Фогг вписал данные об этом опережении в графу прибылей и на сей раз решил сойти на берег, чтобы составить компанию миссис Ауде, выразившей желание прогуляться часок-другой.

Детектив, которому любой поступок Фогга казался подозрительным, последовал за ним, оставаясь незамеченным. А Паспарту, исподтишка похихикивая над маневрами Фикса, как обычно, отправился за покупками.

Остров Сингапур не назовешь большим, да и на вид он не особенно внушителен. Ему не хватает гор, можно сказать, что рельеф там плосковат. Тем не менее остров не лишен скромного очарования. Это своего рода парк, прорезанный прекрасными дорогами. Хорошенький экипаж, запряженный парой стройных лошадок, вывезенных из Новой Голландии, вез миссис Ауду и Филеаса Фогга мимо пальмовых рощ, сверкающих яркой зеленью, и гвоздичных деревьев, из чьих полураскрытых бутонов изготовляют известную пряность. Заросли перца заменяли здесь терновые изгороди европейских деревень; купы саговых пальм, высокие древовидные папоротники с пышными кронами разнообразили этот тропический ландшафт; мускатные деревья с их лоснящимися, будто лакированными листьями наполняли воздух пряным ароматом. Орды проворных гримасничающих обезьян сновали в чаще, должно быть, там и тигров хватало. Тем, кто недоумевал, почему на таком сравнительно маленьком острове до сих пор не истреблены эти кровожадные хищники, местные жители объясняли, что тигры добираются сюда вплавь – через пролив – с полуострова Малакка.

После двухчасовой прогулки, во время которой мистер Фогг смотрел вокруг довольно отсутствующим взглядом, они с миссис Аудой вернулись в город, представляющий собой обширное скопление толстостенных приземистых домиков, окруженных чудесными садами, где зреют мангустаны, ананасы и другие вкуснейшие плоды мира.

В десять они снова поднялись на борт пакетбота, не зная, что все это время инспектор неотступно следовал за ними. Ради такого дела ему тоже пришлось нанять экипаж.

Паспарту ждал их на «Рангуне». Славный малый купил несколько десятков мангустанов – плодов размером со среднее яблоко, темно-коричневых снаружи и ярко-красных внутри. Их мякоть тает во рту, доставляя истинному гурману ни с чем не сравнимое наслаждение. Паспарту был счастлив преподнести их миссис Ауде, которая искренне поблагодарила его за это.

Ровно в одиннадцать «Рангун», наполнив углем трюмы, отдал швартовы, и спустя несколько часов с глаз пассажиров окончательно скрылись обрывистые горы Малакки, чьи леса дают приют самым великолепным тиграм планеты.

Расстояние от Сингапура до острова Гонконг, маленького клочка английской территории на китайском берегу, – около тысячи трехсот миль. Филеас Фогг был заинтересован в том, чтобы добраться туда не позже, чем за шесть дней, ведь ему было необходимо сесть в Гонконге на корабль, уходящий 6 ноября в Иокогаму – один из главных портов Японии.

«Рангун» был забит до отказа. В Сингапуре на борт погрузилось много пассажиров: индийцев, жителей Цейлона и Китая, малайцев, португальцев. Большинство из них ехали вторым классом.

Когда луна вступила в последнюю четверть, погода, до сей поры недурная, испортилась. Море вспучилось и потемнело. Порывами задувал крепкий бриз, но, к счастью, попутный, с юго-востока. Всякий раз, когда представлялась возможность его использовать, капитан приказывал ставить паруса. Тогда «Рангун», имевший оснастку брига, плыл под двумя марселями и фоком, и его скорость возрастала благодаря объединенной силе пара и ветра. Так, рассекая невысокую, но плотную и подчас не на шутку изматывающую волну, судно прошло мимо берегов Аннама и Кохинхины.

Впрочем, непогода была не главной причиной столь изнурительной качки, прежде всего, в ней был повинен сам «Рангун», и пассажиры, большинство из которых страдало морской болезнью, имели все основания сетовать именно на пакетбот. В конструкции судов пароходной компании «Пенинсула энд Ориентл», совершающих морские рейсы в Китай, имеется существенный недостаток: соотношение между осадкой груженого судна и высотой надводного борта плохо рассчитано, поэтому кораблям обычно не хватает остойчивости. Они недостаточно массивны и слишком водопроницаемы, плохо защищены от захлестывающих волн. Это, как выражаются моряки, посудины «потопляемые», вот почему от нескольких ударов тяжелых валов их ход теряет равномерность и начинается болтанка. По крайней мере, в этом отношении, если не по мощности паровых машин, они сильно уступают таким судам французской «Национальной почтово-пассажирской компании», как «Императрица» и «Камбоджа». Эти последние, если верить техническим расчетам, могут без осложнений зачерпнуть почти столько тонн воды, сколько весят сами, тогда как суда Индийской компании «Голконда», «Корея» и тот же «Рангун» рискуют пойти ко дну, чуть только вес воды в их трюмах достигнет одной шестой части их собственного.

Следовательно, при плохой погоде на подобном судне надо двигаться вперед с большими предосторожностями. Иногда приходилось сбавлять пары и ложиться в дрейф. Это было чревато проволочками, которые, казалось, нимало не тревожили Филеаса Фогга. Зато Паспарту впадал в крайнее раздражение и бесхитростно его проявлял. Принимался обвинять в задержках капитана, поносить механика, компанию, посылать к дьяволу всех, кто имеет отношение к пассажирским перевозкам. Не исключено, что его нетерпение в немалой степени распалялось также при мысли о газовом рожке на Сэвилл-роу, все еще продолжавшем гореть за его счет. В один прекрасный день детектив спросил:

– Вы так торопитесь прибыть в Гонконг?

– Очень торопимся! – буркнул Паспарту.

– Думаете, мистер Фогг спешит, чтобы не пропустить пакетбот, идущий в Иокогаму?

– Ужасно спешит.

– Значит, вы теперь поверили в это необычайное кругосветное путешествие?

– Вполне. А вы, мсье Фикс?

– Я? Нет, я в него не верю!

– А вы шутник! – и Паспарту подмигнул.

Такое определение заставило полицейского призадуматься. Он и сам толком не понимал, почему, но оно его встревожило. Неужели француз его раскусил? Фикс не знал, что и думать. Здесь ни одна душа, кроме него самого, не догадывалась, что он сыщик, никто другой не мог об этом проведать. И все же Паспарту заговорил с ним в таком тоне наверняка не без задней мысли.

В другой раз славному малому случилось пойти еще дальше. Слишком уж трудно ему давалось решение держать язык за зубами. Это было сильнее его.

– Послушайте, мсье Фикс, – лукаво посмеиваясь, спросил он попутчика, – неужели, как только приплывем в Гонконг, нам, к величайшему прискорбию, придется проститься с вами? И нет никакой надежды, что вы продолжите свой путь?

– Ну, я… не знаю… – пробормотал сыщик в изрядном замешательстве. – Возможно, что…

– Ах! – вскричал Паспарту. – Если бы вы и дальше нас сопровождали, я был бы просто в восторге! Подумайте, пристало ли агенту компании «Пенинсулаэнд Ориентл Стим Навигейшн» останавливаться на полдороге! Вы же сперва ехали всего лишь в Бомбей, а сами вот-вот высадитесь в Китае! Америка уже недалеко, а от Америки и до Европы рукой подать!

Фикс пристально посмотрел в лицо собеседнику, который в ответ озарил его самой дружелюбной в мире улыбкой. Сыщик мигом смекнул, что всего разумнее посмеяться с ним вместе. Однако Паспарту – он был в ударе – не унимался: он спросил детектива, доволен ли тот своей службой, «доходно ли это ремесло».

– Ида, и нет, – ответил Фикс по-светски, не моргнув глазом. – Всякие бывают дела, одни удачны, другие нет. Но, сами понимаете, я путешествую не за свой счет!

– О, в этом-то я уверен! – и Паспарту от души расхохотался.

Закончив этот разговор, Фикс удалился в свою каюту и предался размышлениям. Его разгадали, это ясно. Так или сяк, но француз сообразил, кто он. Но предупредил ли хозяина? Какую роль он играет во всем этом? Является соучастником или нет? Неужели замысел детектива раскрыт и, следовательно, все пропало? Инспектор провел несколько весьма тягостных часов: он то приходил в отчаяние, то снова надеялся, что Фогг ни о чем не догадывается, и, главное, не мог понять, что ему теперь делать.

Однако в конце концов успокоившись, он привел в порядок свои мысли и решил, что с Паспарту надо действовать в открытую. Если ситуация в Гонконге сложится нежелательным образом и Фогг вздумает на сей раз бесповоротно покинуть английскую территорию, он, Фикс, расскажет Паспарту все как есть. Тут одно из двух: если слуга был сообщником своего господина, последний уже осведомлен обо всем и дело окончательно проиграно, но если Паспарту в воровстве не замешан, в его же интересах отмежеваться от преступника.

Вот, стало быть, как воспринимали создавшееся положение – каждый со своей стороны – эти двое, а над ними с величавой невозмутимостью парил Филеас Фогг. Он солидно двигался по своей орбите, огибая земной шар и пренебрегая астероидами, которые вращались вокруг него, послушные законам тяготения.

Однако в близком соседстве с ним находилась, как выразились бы астрономы, возмущающая звезда, которая, судя по всему, должна бы произвести некоторые пертурбации в сердце этого джентльмена. Но нет! Квеличайшему удивлению Паспарту, очарование миссис Ауды на него не действовало, если же пертурбации все же происходили, вычислить их было потруднее, чем те, с Ураном, которые способствовали обнаружению Нептуна.

Да! Паспарту что ни день поражался, читая во взгляде молодой женщины безмерную признательность, обращенную к его хозяину, который оставался бесчувственным! Похоже, сердце, бившееся в груди Филеаса Фогга, для героя еще сгодилось бы, но для влюбленного – нет, никогда! Джентльмен также не проявлял ни тени озабоченности из-за непогоды, а ведь судьба их путешествия оказалась под угрозой, тревожиться было о чем. Сам-то Паспарту только и делал, что изнывал от нескончаемых опасений. В один прекрасный день он, опершись на поручни, ограждающие спуск в машинное отделение, загляделся на мощную машину, которая по временам вся сотрясалась, когда при сильной качке над водой появлялся бешено вращавшийся винт. Тогда из клапанов вырывался пар и наш честный малый негодовал.

– Эти клапаны работают вполсилы! – кричал он. – Мы еле плетемся! А все англичане, они вечно напортачат! Эх! Будь это американский пароход, он, может, тоже прыгал бы, но шел бы скорее!

Глава XVIII

в которой Филеас Фогг, Паспарту, Фикс – каждый хлопочет о своем

В последние дни плавания погода стояла прескверная. Ветер крепчал. Он стойко дул с северо-запада, замедляя ход пакетбота. «Рангун», сверх меры подверженный качке, здорово швыряло, и пассажиры имели все основания проклинать эти огромные тоскливые волны, которые ветер пригонял с морских просторов.

Настоящая буря разбушевалась третьего и продолжалась четвертого ноября. Ураган колотил по морю как бешеный. «Рангуну» пришлось лечь в дрейф на полдня, ограничиваться десятью оборотами винта в минуту, как быувертываясь от волн. Все паруса былиубраны, только оголенные снасти стонали под ударами шквала, но даже они излишне обременяли судно.

Скорость пакетбота, понятное дело, сильно уменьшилась, такчто по всем расчетам он мог прибыть в Гонконг с двадцатичасовым опозданием, а если буря не утихнет, и того позже.

Филеас Фогг, храня обычную невозмутимость, взирал на беснующуюся стихию, которая, казалось, ополчилась лично против него. Его чело ни на миг не омрачилось заботой, а между тем опоздание на двадцать часов угрожало загубить все путешествие, ведь если так, пакетбот на Иокогаму уйдет без него. Но этот человек не испытывал ни тревоги, ни подавленности, он не знал, что такое нервозность. Право же, глядя на него, можно было подумать, что и эта буря тоже была им запланирована, он предвидел ее. Миссис Ауда, выразив своему спутнику сочувствие по поводу такой помехи, убедилась, что он и теперь спокоен, как раньше.

Фикс же смотрел на происходящее совсем другими глазами. Можно сказать, с противоположной позиции. Этот шторм был ему по душе. Он даже был бы безмерно доволен, если бы ураган развернул «Рангун» и поволок в обратном направлении. Любые проволочки были ему желанны, коль скоро могли вынудить господина Фогга на несколько дней задержаться в Гонконге. И вот небеса наконец-то сыграли ему на руку, ниспослав свои бури и шквалы.

Он, правда, из-за них малость занемог, но наплевать! Пускай его одолевала тошнота, да и все тело сводило от морской болезни, зато дух его ликовал.

Что же касается Паспарту, можно представить, какой гнев, постоянно рвущийся наружу, распирал его в эти дни испытания. Ведь до сих пор все шло так славно! Казалось, небо и земля выражали преданность его хозяину. Пароходы и поезда повиновались ему. Силы ветра и пара объединялись, благоприятствуя ему в пути. А теперь, выходит, пробил час обманутых надежд? Паспарту так выходил из себя, будто не чья-нибудь, а его собственная мошна теряла двадцать тысяч фунтов. Буря доводила его до отчаяния, шквалы бесили, он бы охотно выпорол это непокорное море. Бедный малый! Фикс старательно скрывал от француза свое злорадное торжество. И хорошо делал, ведь если бы Паспарту догадался о его потаенном ликовании, сыщику пришлось бы пережить несколько неприятных минут.

Все время, пока бушевала буря, Паспарту провел на палубе «Рангуна». Не желал спускаться вниз. Карабкался на мачту, рвался помогать морякам, удивляя их своей обезьяньей ловкостью. В который раз приставал с расспросами к капитану, офицерам, матросам, хотя они не могли удержаться от смеха, видя, насколько парень выбит из колеи. Паспарту во что бы то ни стало требовалось узнать, сколько продлится буря. В ответ его отсылали к барометру, а тот ни в какую не хотел подниматься. Паспарту немилосердно тряс барометр, но все без толку: не помогали ни тряска, ни проклятия, которыми он осыпал безответственный прибор.

Наконец буря утихла. Днем 4 ноября море сменило гнев на милость. Направление ветра сместилось на два румба к югу, и он снова стал попутным.

Покой, осенивший природу, тотчас снизошел и на душу Паспарту. Как только это стало возможным, снова поставили марсели и нижние паруса, с дивной быстротой «Рангун» понесся вперед.

Но о том, чтобы полностью наверстать потерянное время, речи быть не могло. Следовало смириться с неизбежностью. Земля показалась на горизонте только шестого числа, в пять часов утра. Согласно расписанию и расчетам, вписанным в путевую тетрадь Филеаса Фогга, пакетбот должен был прибыть в порт пятого. Стало быть, он опоздал на целые сутки, следовательно, путешественники не успевали в назначенный срок отплыть в Иокогаму.

В шесть утра на борт «Рангуна» прибыл лоцман, он поднялся на мостик, чтобы, держась фарватера, провести судно в порт Гонконга.

Паспарту умирал от желания спросить лоцмана, отчалил ли уже пакетбот, идущий из Гонконга в Иокогаму. Однако не осмелился, ему хотелось до последней минуты сохранить хоть малую толику надежды. Он поделился своими треволнениями с Фиксом, а тот – хитрая лиса – стал его утешать, мол, мистер Фогг вполне может сесть и на следующий пакетбот, чем довел Паспарту до белого каления.

Но если у Паспарту духу не хватило подступить к лоцману с расспросами, то мистер Фогг, сверившись с путеводителем Брэдсхейма, преспокойно осведомился у вышеупомянутого лоцмана, не знает ли он, когда отходит судно из Гонконга в Иокогаму.

– Завтра, с утренним приливом, – отвечал лоцман.

– А-а, – обронил мистер Фогг, не проявив ни малейшего удивления.

Паспарту, который при этом присутствовал, охотно расцеловал бы лоцмана, зато у Фикса руки чесались свернуть ему шею.

– Как называется этот пароход? – спросил мистер Фогг.

– «Карнатик».

– А разве он не должен был отплыть вчера?

– Так и есть, сударь, но надо было подремонтировать один из его котлов, вот отправление и перенесли на завтра.

– Благодарю вас, – промолвил мистер Фогг и своим размеренным шагом автомата направился в пассажирский салон «Рангуна».

Паспарту же схватил лоцмана за руку и сильно потряс ее, восклицая:

– Вы, лоцман, прекрасный человек, вот что я вам скажу!

Это, несомненно, должно было изрядно озадачить лоцмана, не понимающего, почему его сообщения вызвали такую пылкую реакцию. Тут раздался свисток, он взошел на капитанский мостик, и пакетбот двинулся, лавируя среди джонок, лодок, на которых китайцы живут целыми семьями, рыболовных суденышек и кораблей всех видов, теснившихся на Гонконгском рейде.

В час дня «Рангун» причалил, и пассажиры высыпали на набережную.

В этой ситуации, следует признать, Филеаса Фогга здорово выручила случайность. Если бы «Карнатику» не потребовалось ремонтировать котлы и он отчалил 5 ноября, следующего парохода, идущего в Японию, пришлось бы ждать восемь дней. Правда, и теперь мистер Фогг запаздывал на сутки, но такая задержка еще не грозила его плану непоправимым провалом.

Что же касается даты отправления пакетбота, идущего через Тихий океан из Иокогамы в Сан-Франциско, она напрямую согласуется с приходом пакетбота из Гонконга: первый не отчалит, пока последний не прибудет.

На сей раз судно, по всей видимости, достигнет Иокогамы на сутки позже, чем предусмотрено расписанием, но плавание через Тихий океан рассчитано на двадцать два дня, а за такой срок нетрудно наверстать потерянное время. Таким образом, если не считать этих двадцати четырех часов опоздания, Филеас Фогг на тридцать пятые сутки путешествия держался своей заранее намеченной программы.

«Карнатик» должен был отплыть не раньше, чем в пять часов завтрашнего утра, так что у мистера Фогга оставалось шестнадцать часов, чтобы заняться своими делами, то есть позаботиться о судьбе миссис Ауды. Как только сошли с парохода, он подал молодой женщине руку и повел ее к паланкину. Носильщики, у которых он осведомился, где здесь гостиница, указали ему «Отель дю Клуб». Паланкин тронулся с места, сопровождаемый Паспарту, и спустя двадцать минут они достигли отеля.

Для молодой женщины сняли номер, и Филеас Фогг проследил, чтобы она не испытывала ни в чем недостатка. Потом он сказал миссис Ауде, что незамедлительно отправится на поиски ее родственника, заботам которого он собирался поручить ее в Гонконге. При этом он велел Паспарту побыть в гостинице до его возвращения, чтобы не оставлять молодую женщину одну.

Затем джентльмен распорядился доставить его на биржу. Там он наверняка сможет выяснить, где искать такую заметную персону, как достопочтенный Джиджи, слывший одним из богатейших коммерсантов города.

Маклер, к которому мистер Фогг обратился с этим вопросом, действительно знал парса-негоцианта. Но оказалось, тот уже два года не жил в Китае. Сколотив солидное состояние, он перебрался в Европу – говорят, в Голландию, что объясняется чередой многочисленных торговых предприятий, связавших его с этой страной в ходе коммерческой деятельности.

С тем Филеас Фогг и вернулся в «Отель дю Клуб». Он тотчас попросил миссис Ауду принять его и без долгих предисловий сообщил ей, что достопочтенный Джиджи больше не живет в Гонконге и обосновался, по всей вероятности, в Голландии.

Миссис Ауда сначала ничего не ответила. Провела рукой по лбу, призадумалась на минуту, потом произнесла своим нежным голосом:

– Как же мне поступить, мистер Фогг?

– Очень просто, – отвечал джентльмен. – Отправиться в Европу.

– Но я не могу злоупотреблять…

– Вы ничем не злоупотребляете, ваше присутствие нисколько не нарушает моих планов… Паспарту!

– Мсье? – отозвался тот.

– Ступайте на «Карнатик» и наймите три каюты.

Паспарту покинул «Отель дю Клуб» в восторге от того, что молодая женщина, которая была очень приветлива с ним, будет и дальше сопровождать их.

Глава XIX

в которой Паспарту проявляет слишком живой интерес к делам своего хозяина и это не остается без последствий

Гонконг – это не более чем островок, который после войны 1842 года по условиям подписанного в Нанкине договора стал английским владением. Всего за несколько лет Великобритания со своей колонизаторской энергией основала здесь крупный город. И порт построила тоже: порт Виктория. Остров этот находится в устье реки Кантон, откуда всего шестьдесят миль до португальского города Макао, расположенного на другом берегу реки. А поскольку в коммерческой войне Макао никак не мог тягаться с Гонконгом, ныне большая часть китайского транзита проходит через английский город. Его доки, верфи, пакгаузы, больницы, готический собор, «governement-house»[3], его вымощенные щебнем улицы создают впечатление, будто находишься не в Китае, а в одном из торговых городов графства Кент или Суррей, который, провалившись сквозь толщу земного шара, взял да и вынырнул здесь, почитай что у антиподов.

Итак, Паспарту, засунув руки в карманы, вразвалку двинулся в направлении порта Виктория, разглядывая встречные паланкины, эти крытые носилки, все еще ценимые в Поднебесной Империи, и запрудившую улицы толпу китайцев, японцев и европейцев. Не считая мелких отличий, здесь все было также, как в Бомбее, Калькутте и Сингапуре, которые наш достойный молодой человек повидал за время путешествия. Это выглядело так, будто длинный шлейф английских городов опоясывал весь земной шар.

Но вот перед глазами Паспарту раскинулся порт Виктория. Здесь, в устье реки Кантон, кишели, как в муравейнике, суда из всех стран – английские, французские, американские, голландские. Были там громадные корабли, торговые и военные, и мелкие суденышки – японские, китайские, джонки, сампаны и даже лодки с цветами, ни дать ни взять плавучие клумбы. Прохаживаясь и глазея, Паспарту приметил тут и там немалое число местных уроженцев в желтых одеяниях, причем все они были весьма преклонных лет. Когда же ему вздумалось побриться «по китайской моде» и он зашел к китайскому брадобрею, этот Фигаро здешних мест, вполне сносно владеющий английским, объяснил ему, что все эти старцы, перешагнув восьмидесятилетний рубеж, наделены полагающейся этому возрасту привилегией носить желтое – императорский цвет. Паспарту это показалось ужасно забавным, а почему, он и сам не знал.

Приведя в должный вид свою бородку, он двинулся к набережной, где стоял «Карнатик». Там онувидел Фикса, который расхаживал взад-вперед. Его появление здесь нисколько не удивило Паспарту, однако он заметил, что физиономия у полицейского инспектора весьма кислая.

«То-то же! – подумал француз. – Плохи дела у джентльменов из Реформ-клуба!»

Он подкатился к Фиксу, сияя улыбкой, будто и не заметил надутой мины попутчика. Ау сыщика имелись веские причины проклинать преследующее его адское невезенье. Ордера на арест все не было! Вожделенная бумага явно шла за ним по пятам, но чтобы она смогла его догнать, следовало подождать ее несколько дней. А поскольку Гонконг был последней английской территорией на пути господина Фогга, он ускользнет окончательно, если не удастся задержать его здесь.

– Что ж, господин Фикс, вы решились прокатиться с нами до Америки? – спросил Паспарту.

– Да, – процедил детектив сквозь зубы.

– В добрый час! – воскликнул Паспарту, хохоча во все горло. – Я так и знал, что вы не сможете расстаться с нами! Ступайте же, наймите себе каюту, не мешкайте!

Оба направились в контору морских сообщений и заказали каюты для четверых персон. Но служащий предупредил их, что ремонтные работы на «Карнатике» завершены, а стало быть, пакетбот отправится нынче же вечером в восемь часов, а не завтра утром, как было объявлено ранее.

– Отлично! – обрадовался Паспарту. – Моему хозяину это на руку. Я ему сообщу.

В этот миг Фикс принял отчаянное решение. Он все расскажет Паспарту! Это, может, единственный шанс удержать Филеаса Фогга на несколько дней в Гонконге.

Итак, выйдя из конторы, Фикс предложил приятелю заглянуть в таверну, промочить горло. Паспарту никуда не спешил: он принял приглашение.

На набережной таверна имелась. И выглядела гостеприимно. Они вошли туда. Это была просторная, со вкусом отделанная зала, в глубине которой раскинулось походное ложе с разбросанными на нем подушками. На нем мирно почивали несколько человек.

За плетеными тростниковыми столиками сидели посетители, человек тридцать. Некоторые кружками пили английское пиво, эль или портер, другие предпочитали что покрепче – ликер, джин или бренди. Кроме того, большинство курили длинные глиняные трубки, набитые шариками опиума, смешанного с розовой эссенцией. Время от времени кто-нибудь из курильщиков, лишившись сил, сползал под стол. Тогда приходил черед официантов позаботиться о нем: его хватали за голову и за ноги и клали на походные циновки, рядышком с собратом. Там уже лежали бок о бок десятка два пьяниц, дошедших до последней стадии отупения.

Фикс и Паспарту поняли, что их занесло в одну из тех курилен, куда сходятся обалдевшие, истощенные и впавшие в слабоумие бедняги, которым корыстолюбивая Англия продает ежегодно на двести шестьдесят миллионов франков губительного наркотика, называемого опиумом! Презренные миллионы, добытые ценой поощрения одного из самых смертоносных человеческих пороков!

Китайское правительство тщетно пыталось пресечь эти злоупотребления, издавая суровые законы. Хотя курение опиума поначалу считалось исключительно забавой обеспеченных слоев общества, со временем этот обычай распространился вплоть до самых низов, и уже не было возможности ограничить его пагубные последствия. Опиум курят повсюду, а в Срединном царстве он стал повседневным явлением. Этой жалкой страсти предаются мужчины и женщины; привыкнув удовлетворять ее, они уже не могут без этого обойтись, при такой попытке их даже в лучшем случае начинают терзать ужасные желудочные спазмы. Заядлый курильщик способен выкуривать за день до восьми трубок, но больше пяти лет ему не прожить.

Итак, задумав пропустить стаканчик, Паспарту с Фиксом попали в одну из подобных курилен, которых пруд пруди даже в Гонконге. У Паспарту денег не было, но он охотно откликнулся на «любезность» попутчика, рассчитывая, что еще найдет время и повод отплатить ему тем же.

Они заказали две бутылки портвейна, который француз оценил должным образом, между тем как Фикс, более сдержанный, чрезвычайно внимательно наблюдал за своим спутником. Болтали о всякой всячине, но в особенности о том, сколь превосходная идея пришла на ум Фиксу – плыть с ними вместе на «Карнатике». Коль скоро бутылки уже опустели, Паспарту при упоминании об этом пароходе, которому предстояло отправиться на несколько часов раньше, встал, решив, что пора вернуться к своему господину и сообщить ему об этом.

Но Фикс удержал его:

– Постойте минуту.

– Что такое, господин Фикс?

– Мне нужно поговорить с вами о серьезном деле.

– Серьезное дело! – вскричал Паспарту, вытрясая себе в рот несколько последних капель со дна стакана. – Что ж, давайте потолкуем о нем завтра. Сегодня мне недосуг.

– Не торопитесь! – настаивал Фикс. – Речь идет о вашем хозяине!

При этих словах Паспарту глянул на собеседника повнимательнее.

И снова сел. Ему показалось, что у Фикса какое-то странное выражение лица.

– Да что же такое вы хотите мне сообщить?

Фикс крепко взял собеседника за локоть и, понизив голос, спросил:

– Вы же догадались, кто я?

– Черт меня возьми! – Паспарту ухмыльнулся.

– Если так, я буду говорить с вами напрямик…

– Теперь, когда я и без того все знаю, дружище? Ах, это уже не Бог весть какая откровенность! Да ладно, выкладывайте. Но сначала позвольте вам заметить, что эти джентльмены потратились впустую.

– Впустую? – возмутился Фикс. – Как вы легкомысленно судите! Сразу видно, что вы понятия не имеете о размерах суммы!

– Ничего подобного, я знаю: двадцать тысяч фунтов, – отвечал Паспарту.

– Пятьдесят пять тысяч! – выдохнул Фикс, стискивая руку француза.

– Как?! – воскликнул Паспарту. – Мистер Фогг осмелился?.. Пятьдесят пять тысяч фунтов?! Что ж, тем важнее не терять ни минуты, – и он опять вскочил со стула.

– Пятьдесят пять тысяч! – повторил Фикс, силком принуждая Паспарту сесть и тут же заказав еще фляжку бренди. – Мне в случае успеха причитается награда в две тысячи. Не хотите получить из них пять сотен (12 500 франков)? При условии, что вы мне поможете, разумеется.

– Помочь вам? – пробормотал Паспарту. Глаза у него от недоумения полезли на лоб.

– Да. Помогите мне задержать господина Фогга на несколько дней в Гонконге!

– Эй, – вырвалось у Паспарту, – что вы несете? Как?! Мало того, что эти джентльмены устроили за моим хозяином слежку, позволили себе усомниться в его честности, они еще хотят чинить ему препятствия?! Мне стыдно за них!

– Ах ты черт! Не пойму, о чем вы? – растерялся Фикс.

– Я о том, что это чистое безобразие. Все равно что обобрать мистера Фогга, просто взять да и вытащить деньги у него из кармана!

– Ну-да, мы рассчитываем добиться именно этого!

– Да ведь это же ловушка! – завопил Паспарту, распаляясь под воздействием бренди, которое Фикс ему подливал, а он знай пил, не отдавая себе в том отчета. – Настоящая западня! Тоже мне джентльмены! Коллеги называется!

Фикс почувствовал, что смысл происходящего все более ускользает от него. А Паспарту продолжал разоряться:

– Коллеги! Члены Реформ-клуба! Знайте же, мсье Фикс, что мой хозяин – порядочный человек! Если он заключил пари, то рассчитывает выиграть его не иначе, как по-честному!

– Так за кого же вы меня принимаете? – спросил Фикс, не сводя с Паспарту проницательного взгляда.

– Черт побери, да за агента, нанятого членами Реформ-клуба, чтобы следить, по какому маршруту мой хозяин путешествует! Все это ужасно оскорбительно! Вот почему я, хоть давно уже вас раскусил, помалкиваю, незачем огорчать мистера Фогга!

– А, так он ничего не знает? – оживился Фикс.

– Ничего, – кивнул Паспарту, в который раз осушая свой стакан.

Полицейский инспектор потер лоб ладонью. Он колебался, еще не решив, как дальше вести разговор. Что ему предпринять? Заблуждение Паспарту выглядело искренним, но это отнюдь не облегчало его задачи, скорее наоборот. Видно, что этот малый абсолютный простофиля, он говорит от чистого сердца, стало быть, он не сообщник своего хозяина, чего можно было опасаться.

«Что ж, – подумал детектив, – если они не подельники, он мне поможет».

Ему снова пришлось принимать решение. Тем более, что для выжидательной тактики времени уже не оставалось. Надо было любой ценой задержать Филеаса Фогга в Гонконге.

– Послушайте, – заговорил Фикс торопливо. – Хорошенько послушайте меня. Я не то, что вы думаете, то есть я вовсе не агент, нанятый членами Реформ-клуба…

– Ба! Неужели? – Паспарту насмешливо ухмыльнулся.

– Я инспектор полиции, посланный сюда с поручением от властей метрополии.

– Вы… полицейский инспектор?

– Да, и готов это доказать, – продолжал Фикс. – Вот приказ, подтверждающий мои полномочия.

Тут сыщик достал из бумажника документ, подписанный начальником лондонской полиции, и показал его Паспарту. Тот ошеломленно пялился на Фикса, не в силах произнести хоть слово.

– Пари господина Фогга, – продолжал детектив, – не более чем хитрость, которой он одурачил и вас, и своих коллег из Реформ-клуба, поскольку был заинтересован в том, чтобы обеспечить себе ваше невольное пособничество.

– Но зачем? – выкрикнул Паспарту.

– Слушайте. Двадцать восьмого сентября сего года в Английском банке были похищены пятьдесят пять тысяч фунтов. Приметы того типа, что совершил эту кражу, удалось установить. Вот его описание, оно точь-в-точь совпадает с приметами господина Фогга.

– Еще чего! – завопил Паспарту, шарахнув по столу своим могучим кулаком. – Мой хозяин – честнейший человек в мире!

– Откуда вы это знаете? – спросил Фикс. – Вы даже не были с ним знакомы! Нанялись к нему на службу в день его отъезда, и он тут же под нелепым предлогом, в спешке, даже багажа не захватив, помчался куда-то с огромной суммой в банкнотах! И вы решаетесь утверждать, что это образ действий честного человека?

– Да! Да! – машинально бормотал бедный малый.

– Стало быть, вы хотите, чтобы вас арестовали как его сообщника?

Паспарту обхватил голову руками. На нем лица не было. Он не смел взглянуть на полицейского инспектора. Филеас Фогг– вор?! Он, спаситель Ауды, такой великодушный и храбрый?! Однако сколько косвенных доказательств выдвинули против него! Паспарту старался отогнать подозрения, что просачивались в его мозг. Он отказывался поверить в виновность своего хозяина.

Гигантским усилием воли овладев собой, он спросил:

– В конце концов, чего вы от меня хотите?

– Дело вот в чем, – сказал Фикс. – Я все это время шел по следу господина Фогга, но не успел получить ордер на его арест, который я запросил у Лондона. Потому и нужно, чтобы вы мне помогли его задержать в Гонконге…

– Я?! Чтобы я…

– А я поделюсь с вами наградой в две тысячи фунтов, обещанной Английским банком.

– Никогда! – воскликнул Паспарту, попытался встать, но снова плюхнулся на сидение, чувствуя, что разум и силы покидают его одновременно. Язык заплетался, и он невнятно забубнил:

– Мсье Фикс, даже если все, что вы тут наговорили, было бы правдой… если бы мой хозяин был вором, которого вы ищете… хотя нет, я это отрицаю… я был… состоял… то есть состою у него на службе… я его видел добрым, великодушным… Предать его… ни за что… нет, даже за все золото мира… В деревне, откуда я родом, так не торгуют… мы честный хлеб едим!

– Вы отказываетесь?

– Отказываюсь.

– Будем считать, что я ничего не говорил, – отвечал Фикс. – Выпьем?

– Да, выпьем!

Паспарту чувствовал, что хмель одолевает его все сильнее. Фикс, понимая, что ни в коем случае нельзя позволять ему встретиться с хозяином, решилдобить его окончательно. На столе лежало несколько трубокс опиумом. Сыщик сунул одну из них в руку Паспарту, тот взял ее, поднес к губам, сделал несколько затяжек и обмяк, уронив на стол отяжелевшую голову.

«Наконец-то! – подумал Фикс, убедившись, что Паспарту выведен из строя. – Теперь «Карнатик» отплывет прежде, чем господин Фогг будет предупрежден об этом. А если он и уедет, то, по крайней мере, без этого проклятого француза!»

С тем он и удалился, предварительно заплатив по счету.

Глава XX

в которой Фикс вступает в непосредственный контакт с Филеасом Фогтом

Пока разыгрывалась эта сцена, которая могла бы столь губительно повлиять на его будущность, мистер Фогг прогуливался с миссис Аудой по улицам в английской части города. С тех пор как он предложил миссис Ауде доставить ее в Европу и она согласилась, перед ним встала необходимость обдумать все детали, с которыми сопряжено такое долгое путешествие. Если англичанин вроде него берется объехать вокруг света с одним саквояжем в руке, это еще куда ни шло, но женщина не может путешествовать в таких условиях.

Следовательно, нужно было купить одежду и другие вещи, которые ей потребуются в дороге. Мистер Фогг занялся этим, причем расплачивался за покупки с присущей ему невозмутимостью, а на возражения и извинения молодой вдовы, смущенной подобной любезностью, неизменно отвечал:

– Это входит в мой план, для моего путешествия это будет полезно.

Разделавшись с покупками, мистер Фогг и молодая женщина вернулись в гостиницу и отужинали за пышно сервированным столом. Потом миссис Ауда, немного утомленная, ушла к себе в номер, на прощание обменявшись со своим невозмутимым спасителем рукопожатием «на английский манер». Что до почтенного джентльмена, он на весь вечер погрузился в чтение «Тайме» и «Иллюстрейтед Лондон ньюс».

Будь он человеком, способным чему-либо удивляться, он испытал бы это чувство, когда настало время ложиться спать, а его слуга отсутствовал. Но зная, что пакетбот, идущий в Иокогаму, должен покинуть Гонконг не раньше завтрашнего утра, о прочем он не беспокоился. Однако иутром Паспарту не явился на звонок мистера Фогга.

Никто не мог бы сказать, что подумал уважаемый джентльмен, обнаружив, что его слуга в гостиницу не вернулся. Мистер Фогг ограничился тем, что взял свой саквояж и распорядился, чтобы предупредили миссис Ауду и подали наемный паланкин.

Часы показывали восемь, а прилив, которым должен был воспользоваться «Карнатик», чтобы благополучно покинуть порт, намечался в половине десятого.

Когда паланкин остановился у дверей гостиницы, мистер Фогг и миссис Ауда уселись в этот комфортабельный вид транспорта, а их багаж везли за ними на тачке.

Спустя полчаса путешественники вышли на пристань, и там мистер Фогг узнал, что «Карнатик» отплыл еще вчера. Таким образом, мистер Фогг, который рассчитывал найти здесь и пакетбот, и слугу, не обнаружил ни того, ни другого. Но даже легкая тень замешательства не мелькнула на его лице, а встретив тревожный взгляд миссис Ауды, он лишь обронил:

– Это случайность, не более.

В этот момент какой-то субъект, до того внимательно наблюдавший за ним со стороны, подошел вплотную. Это был инспектор Фикс. Он поклонился и спросил:

– Вы, как и я, прибыли сюда вчера на «Рангуне», не так ли, сударь?

– Да, сударь, – холодно отвечал мистер Фогг, – но я не имел чести…

– Прошу прощения, но я рассчитывал встретить здесь вашего слугу.

– Вы не знаете, где он, сударь? – с живостью спросила молодая женщина.

– Как? – Фикс разыграл удивление. – Разве он не с вами?

– Нет, – отвечала миссис Ауда. – Он не появлялся со вчерашнего дня. Уж не уплыл ли он на «Карнатике» без нас?

– Без вас, мадам? – насторожился сыщик. – Но, простите мой вопрос, значит, и вы хотели отправиться на этом пароходе?

– Да, сударь.

– И я тоже, мадам, поэтому теперь я в полной растерянности. Ремонтные работы на «Карнатике» закончились раньше срока, и он отплыл из Гонконга на двенадцать часов раньше, никого об этом не предупредив. Теперь придется восемь дней ждать следующего рейса!

Произнося эти слова, Фикс чувствовал, что сердце его так и прыгает от радости. Восемь дней! Фогг застрял в Гонконге на восемь дней! Теперь-то хватит времени, чтобы дождаться ордера на арест. Счастье наконец-то улыбнулось стражу закона.

Поэтому легко представить, каким ударом – будто дубиной по голове – были для него слова Филеаса Фогга, произнесенные самым спокойным голосом:

– Ну, насколько мне известно, в порту Гонконга есть и другие суда, кроме «Карнатака».

И мистер Фогг, поддерживая под руку миссис Ауду, направился к докам – искать судно, готовое к отплытию. Ошеломленный Фикс потащился следом. Казалось, он невидимой цепью прикован к этому человеку.

Тем не менее удача, похоже, и впрямь отвернулась от того, кому до сих пор так верно служила. Филеас Фогг три часа мыкался по порту, исходил его вдоль и поперек, готовый, если потребуется, даже зафрахтовать судно, лишь бы оно доставило его в Иокогаму. Но ему попадались только суда, где происходила погрузка либо разгрузка, стало быть, они для его цели не годились. Фикс взбодрился, надежда в нем ожила.

Однако мистер Фогг не падал духом, казалось, он будет продолжать поиски, даже если придется дойти до самого Макао. И тут во внешней гавани какой-то моряк, почтительно обнажив голову, окликнул его:

– Вашей милости нужен корабль?

– У вас есть судно, готовое отплыть без промедления? – спросил мистер Фогг.

– Да, ваша милость, лоцманский шлюп номер сорок три, лучший во всей флотилии.

– Быстроходный?

– Делает миль восемь-девять, вроде того. Желаете взглянуть?

– Да.

– Ваша милость останется довольна. Речь идет о морской прогулке?

– Нет, о путешествии.

– То есть как? О каком путешествии?

– Возьметесь доставить меня в Иокогаму?

У моряка от такого предложения руки опустились, глаза вылезли из орбит:

– Ваша милость изволит шутить?

– Нет! Я опоздал на «Карнатик», а мне необходимо к 14-му быть в Иокогаме, чтобы успеть на пакетбот до Сан-Франциско.

– Мне очень жаль, – сказал моряк, – но это невозможно.

– Я буду платить вам сто фунтов (2500 франков) в день и обещаю награду в двести фунтов, если прибудем к сроку.

– Вы это серьезно? – пробормотал лоцман.

– Как нельзя более, – кивнул мистер Фогг.

Лоцман отошел в сторонку и задумался, уставясь на море. Было видно, что он колеблется между желанием заработать такую громадную сумму и боязнью, как бы авантюра не оказалась слишком опасной. Фикс умирал от волнения, его аж затрясло.

А мистер Фогг между тем обернулся к миссис Ауде:

– Вас это не пугает, мадам?

– Нет, с вами я ничего не боюсь, мистер Фогг, – отвечала молодая женщина.

Тут моряк снова подошел к джентльмену, комкая в руках свой головной убор.

– Что скажете, лоцман?

– Я, ваша милость, – отвечал ломан, – так скажу: нельзя мне рисковать ни своими людьми, ни собой, ни вами. Это не дело – пускаться в долгое плавание на судне водоизмещением от силы тонн двадцать да еще в эту пору года. Ктомуже вовремя нам все равно не поспеть, ведь от Гонконга до Иокогамы тысяча шестьсот пятьдесят миль.

– Ровно тысяча шестьсот, – поправил мистер Фогг.

– Это ничего не меняет.

Фикс наконец вздохнул полной грудью.

– Но, – прибавил лоцман, – пожалуй, найдется средство все устроить по-другому.

Фикс вовсе перестал дышать.

– Как? – спросил Филеас Фогг.

– Можно доплыть до Нагасаки, к южному берегу Японии, это ближе – тысяча сто миль. Или того лучше – в Шанхай, он в восьмистах милях отсюда. Тогда мы сможем не слишком удаляться от китайских берегов, это нам очень на руку, тем более, что там и морские течения направлены на север.

– Лоцман, – возразил Филеас Фогг, – я должен сесть на американский пароход в Иокогаме, а не в Шанхае или в Нагасаки.

– Почему? – спросил лоцман. – Ведь пакетбот до Сан-Франциско не из Иокогамы идет. У него там остановка и в Нагасаки тоже, а порт его отправления как раз Шанхай.

– Вы уверены в том, что говорите?

– Уверен.

– И когда пакетбот отплывает из Шанхая?

Одиннадцатого, в семь вечера. Так что у нас есть четыре дня. То есть девяносто шесть часов. Если делать в среднем восемь миль в час, если мы будем обеспечены всем, что нужно, и продержится юго-восточный ветер, а море будет спокойно, мы сможем одолеть восемьсот миль до Шанхая.

– И когда вы сможете отплыть?

– Через час. Надо же еще закупить провизию и снарядить судно для плавания.

– Договорились. Вы владелец судна?

– Да, меня зовут Джон Бэнсби, я хозяин «Танкадеры».

– Хотите задаток?

– Если вашу милость не затруднит.

– Вот двести фунтов в счет оплаты… Сударь, – Филеас Фогг повернулся к Фиксу, – если вы хотите воспользоваться…

– Я просил бы вас об этом, сударь, – отвечал Фикс решительно.

– Хорошо. Через полчаса встретимся на борту.

– Но какже этот бедный молодой человек?.. – напомнила Ауда, крайне озабоченная исчезновением Паспарту.

– Я сделаю для него все, что смогу, – сказал Филеас Фогг.

А в то время как Фикс, издерганный, расстроенный, взбешенный, поплелся на лоцманское судно, эти двое поспешили в полицейское управление Гонконга. Там Филеас Фогг сообщил приметы Паспарту и оставил сумму, которой должно хватить для его отправки на родину. Он даже исполнил во французском консульстве необходимые для этого формальности, после чего паланкин доставил путешественников сначала к гостинице, откуда они забрали свой багаж, а потом в гавань.

Было уже три часа. Лоцманское судно номер сорок три приготовилось поднять якорь: экипаж на борту, провизию погрузили.

Эта «Танкадера» оказалась прелестной маленькой шхуной водоизмещением в двадцать тонн, удлиненной, обтекаемой, изящных пропорций. Ее можно было принять за гоночную яхту. Ее медные части блестели, железные – были оцинкованы, палуба сверкала белизной слоновой кости; все указывало на то, что ее хозяин, Джон Бэнсби, привык содержать свое судно в прекрасном состоянии. Обе мачты шхуны слегка отклонялись назад. У нее имелись бизань, фоки (обычные и штормовые), кливера, стаксели и топсели, при попутном ветре она могла развить хорошую скорость. С первого взгляда было видно, что шхуна на диво быстроходная, и точно: она уже выиграла несколько призов на состязаниях лоцманских судов.

Экипаж «Танкадеры» состоял из ее хозяина Джона Бэнсби и четверых матросов. Все они принадлежали к той породе отчаянных моряков, которые в любую погоду отваживаются на поиски пропавших судов и великолепно знают море. Джон Бэнсби, мужчина лет сорока пяти, мускулистый, дочерна загорелый, с волевой физиономией и живыми глазами, весьма самоуверенный и явно сведущий в своем деле, внушил бы доверие даже самым боязливым пассажирам.

Когда Филеас Фогг и миссис Ауда взошли на борт, Фикс уже находился там. Через кормовой люк шхуны путешественники спустились в каюту кубической формы; над скамьей-лежанкой, опоясывающей все помещение, имелись прямоугольные ниши. Посредине стоял стол, освещенный висячей лампой. В каюте было тесно, но чисто.

– Сожалею, но не могу предложить вам ничего получше, – сказал мистер Фогг сыщику. Тот поклонился в ответ, но не проронил ни слова. Он испытывал что-то похожее на унижение, пользуясь в подобных обстоятельствах любезностью господина Фогга. «Конечно, – подбадривал он себя, – это отменно вежливый проходимец, но он проходимец!»

В три часа десять минут шхуна подняла паруса. На гафеле зареял британский флаг. Пассажиры расселись на палубе. Мистер Фогг и миссис Ауда бросили последний взгляд на набережную, все еще надеясь, что там покажется Паспарту.

Фикс косился туда не без тревоги, ведь несчастный парень, с которым он так вероломно обошелся, волей случая вправду мог появиться там, и разразилась бы сцена, которая не сделала бы чести детективу, а пользы и подавно не принесла бы. Но француз так и не показался: наверняка еще не очухался от наркотического дурмана.

Наконец Джон Бэнсби вывел свою шхуну в открытое море, и «Танкадера», развернув паруса, рванулась вперед, приплясывая на волнах.

Глава XXI

где владелец «Танкадеры» рискует упустить награду в двести фунтов

Это было рискованное предприятие – пуститься в плавание на восемьсот миль на судне водоизмещением в двадцать тонн, но главное – в такое время года. Море у берегов Китая, как правило, неспокойно, оно во власти ужасных шквалистых ветров, особенно в пору равноденствий. Ведь дело происходило в первых числах ноября.

Для лоцмана было бы выгоднее, если бы он взялся доставить пассажиров в Иокогаму, ведь он получал такую круглую сумму за каждый день пути. Но и опасность очень возросла бы, вздумай он в подобныхусловиях предпринять столь долгое плавание. Отправиться в Шанхай – даже это было поступком дерзким, чтобы не сказать отчаянным. Но Джон Бэнсби верил в свою «Танкадеру», танцевавшую на волнах легко, словно чайка. И может быть, он в этом не ошибался.

Последние часы этого дня «Танкадера» провела, лавируя по причудливому гонконгскому фарватеру, и великолепно вела себя хоть при бейдевинде, хоть при попутном ветре.

– Нет надобности напоминать вам, лоцман, что от вас требуется максимальная скорость, – сказал Филеас Фогг, когда шхуна вышла в открытое море.

– Ваша милость может на меня положиться, – ответил Джон Бэнсби. – Мы поставили все паруса, какие позволяет ветер. А от топселей сейчас проку не будет, скорее вред: они бы наше судно только тормозили.

– Это не моя специальность, лоцман, а ваша. Я рассчитываю на вас.

Филеас Фогг держался прямо, ноги расставил уверенно, будто заправский моряк, и на бушующие волны взирал невозмутимо. А молодую женщину, сидевшую на корме, это зрелище волновало: перед ней расстилался, уже темнея в час сумерек, океан, которому она бросила вызов, доверившись столь хрупкому суденышку. Оно распростерло над ее головой паруса, несущие его вперед, словно огромные крылья. Шхуна, гонимая ветром, казалось, летела по воздуху, едва касаясь водной поверхности.

Настала ночь. Луна, вошедшая в первую четверть, едва мерцала, и этот слабый свет вскоре должен был погаснуть в тумане на горизонте. С востока ползли тучи, они уже заволокли часть небосвода.

Лоцман зажег сигнальные огни – предосторожность, необходимая здесь, близ побережья, где судоходство было весьма оживленным. Столкновения случались нередко, а при той скорости, какую оно развивало, маленькое судно развалилось бы от малейшего удара.

Фикс в раздумье стоял на носу шхуны. Он держался в стороне от остальных, зная, что Фогг по натуре молчалив. Да ему и самому претило затевать разговоры с этим человеком, чьим одолжением он воспользовался. Сыщик размышлял о том, как все обернется в дальнейшем. Ему казалось несомненным, что в Иокогаме господин Фогг не задержится, тотчас сядет на пакетбот до Сан-Франциско, спеша добраться до Америки, бескрайние пространства которой послужат ему надежной гарантией безнаказанности. Замысел Филеаса Фогга виделся ему как нельзя более простым.

Вместо того чтобы как заурядный мошенник сесть в Англии на судно, идущее в Соединенные Штаты, Фогг сделал громадный крюк, три четверти земной окружности проехал, чтобы вернее достигнуть американского континента, где он, сбив полицию со следа, сможет преспокойно проедать похищенный в банке миллион. Но что предпринять Фиксу, оказавшись на земле Штатов? Отвяжется ли он там от этого человека? Нет, сто раз нет! До той минуты, пока не получит акта об экстрадиции, детектив не отстанет от вора ни на шаг. Таков его долг, и он исполнит его до конца. Как бы там ни было, обстоятельства хоть в одном сложились счастливо: Паспарту больше не будет рядом с хозяином, а после откровенностей, на которые с ним решился Фикс, особенно важно, чтобы господин и слуга никогда более не встретились.

Сам Филеас Фогг тоже отнюдь не забыл о своем слуге, исчезнувшем так странно. Хорошенько все обдумав, он пришел к заключению, что бедный малый, возможно, в последний момент успел на «Карнатик», да так по недоразумению с ним и уплыл. К этой же мысли склонялась миссис Ауда, глубоко опечаленная утратой этого честного слуги, которому она была столь многим обязана. Таким образом, они полагали, что смогут отыскать его в Иокогаме, ведь если «Карнатик» высадит его там, узнать об этом будет нетрудно.

Около десяти вечера ветер стал свежее. Возможно, осторожность требовала взять один риф, но лоцман, вдумчиво посмотрев на небо, оставил паруса как есть.

Впрочем, «Танкадера», имея большую осадку, великолепно шла под развернутыми парусами, к тому же ее оснастка позволяла их быстро убрать, если бы налетел шквал.

Филеас Фогг и миссис Ауда спустились в свою каюту в полночь. Опередивший их Фикс уже улегся там в одной из ниш. Лоцман и его матросы провели на палубе всю ночь.

На следующий день, 8 ноября, на рассвете шхуна уже прошла более сотни миль. Часто бросая лаг, моряки определили, что ее средняя скорость составляла восемь-девять миль в час. «Танкадера» шла на своей максимальной скорости при ровном боковом ветре под всеми парусами. Удача благоприятствовала судну, теперь лишь бы ветер не переменился.

Весь день шхуна продвигалась вперед, не слишком удаляясь от берега: прибрежные течения были для нее благоприятны. Она держалась от земли не дальше, чем милях в пяти, оставляя ее по левому борту, и когда в пелене тумана возникали просветы, можно было разглядеть причудливые очертания берега. Ветер дул с суши, поэтому волнение было не слишком сильным – к счастью для шхуны, ведь суда малого тоннажа больше всего страдают от волн, которые гасят скорость, или, как говорят моряки, «убивают» ее.

К полудню бриз стал чуть слабее и потянул с юго-востока. Лоцман велел поставить топсели, но через два часа пришлось их убрать, так как ветер опять посвежел.

Мистер Фогг и молодая женщина, на свое счастье, не подверженные морской болезни, с аппетитом уплетали консервы и армейские галеты. Фикс, приглашенный разделить их трапезу, был вынужден согласиться, зная, что людские желудки также необходимо загружать, как и трюмы судов. Но это его раздражало! Путешествовать за счет этого человека, питаться из его запасов – он находил, что это не совсем честно. И тем не менее детектив ел – правда, клевал понемножку, как воробей, но никуда не денешься… ел!

Тем не менее, покончив с обедом, он счел необходимым отозвать мистера Фогга в сторонку, чтобы сказать ему:

– Сударь…

Ох, это учтивое обращение чуть не застряло у него в горле, он еле удерживался, чтобы не ухватить «сударя» за шиворот!

– Сударь, вы были очень любезны, предложив мне место на своем судне. Но хотя мои средства не позволяют мне тратиться с таким размахом, как вы, я готов заплатить свою долю…

– Не будем говорить об этом, сударь, – отвечал мистер Фогг.

– Но право же, я хочу…

– Нет, сударь, – отрезал Фогг не допускающим возражений тоном. – Это предусмотрено моей сметой расходов!

Фикс отвесил поклон молча – у него даже дыхание перехватило. Затем он отошел, устроился в гамаке на носу шхуны и за весь день не произнес более ни слова.

Между тем судно быстро неслось вперед. Джон Бэнсби надеялся на лучшее. Он уже несколько раз заверил мистера Фогга, что они успеют в Шанхай к желаемому сроку. Джентльмен отвечал, что он на это и рассчитывает. К тому же экипаж старался, как мог. Обещанная награда воодушевила этих отважных парней. А следовательно, каждый шкот был натянут туже некуда! Ни один парус не болтался оттого, что плохо поставлен! Ни одного резкого заноса по вине рулевого! Даже на регате Королевского яхт-клуба шхуна не могла бы маневрировать изящнее и четче.

Вечером лоцман определил по лагу, что от Гонконга шхуна прошла путь в двести двадцать миль. Теперь Филеас Фогг мог надеяться, что по прибытии в Иокогаму ему не придется записывать в свой путевой дневник ни минуты опоздания. А стало быть, серьезная неудача, постигшая его впервые после отъезда из Лондона, по-видимому, не нанесет ему никакого ущерба.

За ночь и в первые предрассветные часы «Танкадера» миновала пролив Фо-Къен, отделяющий большой остров Формозу от китайского берега, и пересекла тропик Рака. Море в этом проливе очень опасно, там полно водоворотов, образуемых встречными течениями. Шхуну сильно трепало. Короткие беспорядочные волны замедляли ход, сбивая ее с пути. На палубе стало трудно удержаться на ногах.

С восходом солнца ветер задул еще крепче. Небо выглядело тревожно, словно предвещало недоброе. Да и барометр сулил близкую перемену погоды: на протяжении суток ртутный столбик капризно то опускался, то подскакивал. Уже и на взгляд море на юго-востоке вздымалось длинными валами, от них «пахло бурей». А накануне заходящее солнце утонуло в красном мареве, что клубилось на горизонте над фосфоресцирующим океаном.

Лоцман долго всматривался в небо, изучал эти зловещие приметы, что-то невнятно бормоча сквозь зубы. И вот наступила минута, когда он, оказавшись рядом со своим пассажиром, тихо спросил:

– Вашей милости можно говорить все?

– Все, – ответил Филеас Фогг.

– Так вот: надвигается шторм.

– С севера или с юга? – спокойно осведомился мистер Фогг.

– С юга. Вон там, смотрите, тайфун собирается!

– Он идет с юга, значит, нам по пути. В добрый час.

– Если вы так на это смотрите, мне больше нечего сказать! – промолвил лоцман.

Джон Бэнсби не обманулся в своих предчувствиях. В другое, менее суровое время года тайфун, по выражению одного известного метеоролога, разразился бы всего лишь светящимся фейерверком электрических разрядов, но в дни осеннего равноденствия можно было опасаться жестокой бури.

Лоцман принял меры предосторожности заранее. Приказал свернуть и закрепить все паруса и спустить реи на палубу шхуны. Стеньги были также опущены. Люки наглухо задраили. В трюм судна теперь не могла проникнуть ни одна капля воды. На фок-мачте в качестве штормового форстеньга-стакселя остался лишь треугольный парус из толстого полотна, способный удерживать шхуну кормой к ветру.

И они стали ждать.

Джон Бэнсби посоветовал своим пассажирам спуститься в каюту. Но оказаться узниками тесной, сотрясаемой волнами конурки, куда почти не попадает свежий воздух, – приятного мало. Ни мистер Фогг, ни миссис Ауда, ни даже Фикс не согласились уйти с палубы.

Около восьми на шхуну обрушился ливень со шквалистым ветром. «Танкадера», хоть парусом ей служил всего-навсего маленький клочок ткани, понеслась, словно перышко, подхваченное завывающим ураганом, ярость которого не описать. Уподобить стремительность этого взбесившегося ветра учетверенной скорости локомотива, несущегося на всех парах, значило бы лишь отчасти приблизиться к истине.

Весь день судно мчалось на север, влекомое чудовищными волнами, сохраняя, к счастью, ту же скорость, что они. Двадцать раз на него грозили обрушиться горы воды, встававшие за его кормой, но ловкий поворот штурвала, за которым стоял сам лоцман, каждый раз помогал судну увернуться от крушения. Временами пассажиров с ног до головы окатывало брызгами, но они воспринимали это философски. Фикс, тот, конечно, ворчал, но бесстрашная Ауда, не сводившая глаз со своего спутника, чье хладнокровие не могло ее не восхищать, показала себя достойной его: она пренебрегала бурей, свирепствовавшей совсем рядом. Что до Филеаса Фогга, при взгляде на него казалось, что и этот тайфун также предусмотрен программой его вояжа.

До сих пор «Танкадера» продолжала держать путь на север, однако к вечеру, как и следовало опасаться, ветер повернул на три румба и задул с северо-запада. Волны теперь хлестали шхуну в борт, качка началась жуткая. Море сотрясало суденышко так неистово, что впору прийти в ужас, если бы не знать, как надежно все его части пригнаны одна к другой.

С наступлением ночи буря разбушевалась еще пуще. Увидев, что ураган крепчает, а вокруг становится все темнее, Джон Бэнсби забеспокоился не на шутку. Не пора ли пристать к берегу? Он решил посовещаться со своим экипажем.

Поговорив с матросами, Джон Бэнсби обратился к мистеру Фоггу:

– Сдается мне, ваша милость, что нам бы лучше зайти в какой-нибудь из портов этого побережья.

– Я того же мнения, – отвечал Филеас Фогг.

– Вот как! – обронил лоцман. – И куда именно?

– Мне здесь известен только один порт, – спокойно сказал мистер Фогг.

– И это…

– Шанхай.

До лоцмана не сразу дошло, что означает такой ответ, сколько в нем непреклонного упорства. Несколько мгновений он ошарашенно молчал, потом воскликнул:

– Так и быть, идет! Ваша милость правы. В Шанхай!

И «Танкадера» невозмутимо продолжала держать курс к северу.

Ужасная, поистине кошмарная ночь! Чудо, что маленькая шхуна не опрокинулась. Дважды волны захлестывали ее так, что смыли бы с палубы все, если бы не крепкие найтовы. Миссис Ауда чувствовала себя совсем разбитой, но никто не услышал из ее уст ни единой жалобы. Не раз мистер Фогг бросался к ней, чтобы защитить ее от ярости волн.

Рассвет наступил, однако буря не стихала, она даже усилилась: ее бешенство не знало пределов. Но, как бы то ни было, ветер снова задул с юго-запада. Это была благоприятная перемена, и «Танкадера» вновь помчалась по бушующему морю, где волны, поднятые этим переменившимся ветром, сталкивались с теми, что расходились при другом его направлении. Будь судно не так крепко сбито, одного удара таких встречных волн хватило бы, чтобы раздавить его в лепешку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Золотая библиотека приключений

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вокруг света за 80 дней. Михаил Строгов (сборник) (Николай Ломакин, 1872,1876) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я