Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты (К. К. Логинов, 2010)

Монография является первым в истории отечественной науки трудом, написанным на стыке двух наук – этнографии и конфликтологии, посвященным исследованию традиционных обрядов, обычаев и конфликтов полного жизненного цикла на примере русских, проживающих в Карелии, на берегу озера Водлозеро в Пудожском крае. В работе исследуются обычаи, обряды и конфликтные ситуации, сопровождавшие жизнь человека на каждом ее этапе от предпосылок рождения физически здорового и социально полноценного ребенка до физической смерти человека и организации ритуально «правильного» перехода в мир иной для загробного существования. Значительное место в работе занимает описание старинных заговоров и магических ритуалов и их трансформации с XIX века по настоящее время. Работа представляет интерес для этнографов, культурологов, фольклористов, конфликтологов и психологов, а также всех людей, неравнодушных к народной культуре.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты (К. К. Логинов, 2010) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2. Рождение, младенчество и конфликты периода младенчества

Обряды и обычаи, связанные с рождением ребенка, принято обычно описывать как единый комплекс обрядов и обычаев «родильного цикла» в составе семейной обрядности. В данной работе этот материал разделен на две части. Приготовления к родам и другие действия, касающиеся обрядового поведения роженицы, описаны в главе 7 (раздел 7.3.3). В данной же главе речь идет только о тех обрядах и обычаях, которые касались самого ребенка. Обряды и обычаи традиционного жизненного цикла, казалось бы, логично описывать с момента исполнения магических ритуалов, направленных на физическое зачатие ребенка (например, на рождение младенца нужного пола). Однако в традиционной культуре водлозеров существовал целый комплекс магических запретов, соблюдаемых порою за 10–15 и более лет до момента физического зачатия. Их исполнение, как представлялось крестьянам, обеспечивало потенциальную возможность рождения в будущем физически и социально полноценного потомства.

1. Обрядово-магические предпосылки рождения полноценного ребенка

Каждая крестьянская семья была заинтересована в том, чтобы дети в ней рождались здоровыми, умственно и социально полноценными, вырастали без порочных склонностей, не отягощали своими поступками в будущем жизнь родителей. Полноценным в традиционной деревне считался ребенок, родившийся не только без физических изъянов и уродств, но и непременно в законном браке, чурающийся воровских и иных порочных наклонностей, слушающийся старших в семье и на улице. Рациональная сторона этого вопроса решалась уже после рождения ребенка за счет воспитательного воздействия родителей, старших членов семьи, общественного мнения крестьянского сообщества. На мифо-ритуальном уровне желаемого результата пытались достичь исполнением некоторых суеверно-магических предписаний, причем загодя.

Воровство в Водлозерье было исключительно редким явлением, и склонность к нему расценивалась как тяжелый порок. Поэтому там существовал специальный, строго соблюдаемый бытовой запрет, направленный на то, чтобы еще не зачатые дети не стали ворами. Заключался он в том, что семье нельзя было садиться ужинать в темноте, не зажигая света (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 139). Семантика запрета прозрачна: таскать в темноте что-то себе в рот в магии уподобления означало привыкать вообще что-то «таскать», пользуясь ночной темнотой, как это принято у воров. Поскольку запрет имел отношение к вполне сакраментальному моменту крестьянского бытия (семья собиралась за накрытым столом, который в данной ситуации воспринимался традиционным сознанием как «престол Божий»), порочную наклонность можно интерпретировать как наказание, исходящее свыше, а не от духов низшей мифологии. Еще более строго в этом отношении в семье соблюдался запрет для детей «кусочничать», т. е. таскать со стола и прятать под одеждой куски хлеба, которые потом тайком доедались. Считалось, что подобным образом поступающие дети родят впоследствии детей, которые обязательно станут ворами (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 489, л. 49, 57–58). Детей, которые не могли устоять перед соблазном и неоднократно нарушали запрет, родители ругали, ставили в угол, иногда физически наказывали. С точки зрения взрослого человека наказание делалось в назидание. С точки зрения ребенка имел место некий «конфликт», в котором он как существо более слабое неизбежно оказывался страдающей стороной. Конфликтные ситуации с подобным исходом автор в одной из своих статей предложил обозначать как «межпоколенные назидательные конфликты» (Логинов, 2010). Во избежание ситуации, описанной выше, в народе был придуман простой выход. Родительница или бабушка перед сном являлась к детям с зажженной лучиной или керосиновым фонарем и сама предлагала детям съесть по куску хлеба, «чтобы ночью цыган не приснился». Образ «цыгана», видимо, возник не случайно. Скорее всего, в русской этнической традиции он устойчиво ассоциировался с образом «вора».

К рождению слабоумного потомства, по представлениям водлозеров, могли приводить нарушения более значительного количества бытовых запретов и предписаний. Одним из них был запрет на половое сожительство супругов в престольные, двунадесятые, Великие Праздники и в Пасху. Считалось, что злостных нарушителей наказывает сам Господь Бог, посылая им слабоумных потомков (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 7–8). Церковь рекомендовала и рекомендует воздерживаться от половых контактов также и в воскресные дни, ибо любое воскресенье приравнивается к праздничному дню. Хотя водлозеры в старину запрет работать по воскресеньям строго соблюдали, воздерживаться от половой жизни по воскресеньям не считали нужным. Мало того, даже в отношении запретов на половую жизнь в дни христианских праздников находили «лазейку», утверждая, что абсолютно запретным для половых контактов является только время до обеда, когда в церквях проводится служба (НАКНЦ, ф. 1. оп. 6, д. 627, л. 26). От половых контактов в бане было принято воздерживаться категорическим образом. Считалось, что дети в бане зачинаются не от мужчины, а от нечистых духов бани, поэтому рождаются физическими уродами (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 7). К врожденному слабоумию будущего ребенка, делавшему невозможным вступление в брак и воспроизводство полноценного потомства, по представлениям водлозеров, могло привести неправильное поведение матери или отца в лесу – постоянное нарушение запрета проходить сквозь «земляные ворота». На Водлозере так называли молодые деревья, вершины которых зимой под тяжестью снега наклонялись до земли и в этом положении продолжали потом расти до осени. Получалась как бы арка, именовавшаяся «земляными воротами». Считалось, что каждый раз, когда человек проходит под такими «воротами», перед ним незримо появляется леший. Поскольку человек не видит лесного духа, в диалог с ним не вступает, лешему надоедает являться каждый раз без толку. За такое поведение лешие якобы наказывают человека, а еще чаще его потомка, безумием (Логинов, 2006 г, с. 106). По поверью, слабоумие будущим ребенком также приобреталось, если беременная женщина исполняла просьбу своих соседей первой помыться в только что отстроенной бане. Считалось, что после этого в бане заведется более добрый, чем обычно, по отношению к людям «банный хозяин» (Там же, с. 247–248). Вот только появление его там, по мнению некоторых водлозеров, будет связано с тем, что банные духи подменят ребенка в чреве матери на своего потомка, внешне на человека похожего, но умственными способностями обделенного. Вполне рациональным было представление водлозеров, что к слабоумию детей может привести брак между близкими родственниками. Говорят, что дети в таких случаях зачинаются «не по крови» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 60). За тем, чтобы в брак не вступали родственники до восьмого поколения родства, а по боковой линии – до четвертого колена, в старину следили священники. Во время Великой Отечественной войны имел место случай женитьбы водлозера на его двоюродной сестре. Некоторые (не все) дети в этом браке действительно оказались умственно неполноценными.

Рассмотрим комплекс запретов и предписаний, которые взрослые заставляли соблюдать детей. Касались они, в частности, ритуального регулирования детности будущей семьи. Многодетность, особенно в малой семье, часто становилась тяжким бременем. Впрочем, бездетность тоже не приветствовалась. Опасаясь спровоцировать излишнюю многодетность, водлозеры всегда останавливали ребёнка, если тот пытался в избе обежать вокруг стола, особенно если за столом сидели люди и на столе были хлеб или другая еда. Все это ассоциировалось с «полным застольем», с большим числом едоков за столом. Детям так и говорили: «Не обходи вокруг стола, а то полное застолье детей в твоем доме будет» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 162; НАКНЦ, ф. 1. оп. 6, д. 628, л. 20). В наше время старухи тоже не обходят стол вокруг, чтобы им не подкинули на воспитание «полное застолье» малолетних детей. Имелся еще запрет, нарушение которого, по поверьям, приводило к многодетности. Девочкам говорили: «Не качай зыбку пустой, а то когда-нибудь сразу пятерых деток принесешь», а молодых мам предупреждали: «Не качай пустой зыбки, а то еще одно дитя накачаешь» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 162, 179). Запрет был направлен на предотвращение рождений женщиной двоен, троен и большого числа детей одновременно. В наше время не качают пустыми не только детские качалки, но и детские коляски.

Спровоцировать бездетность тоже опасались. Об этом свидетельствует приговор, произносимый девушками в старину каждый раз при расчесывании волос: «Расти коса до пояса, расти коса до пят, принеси мне, косынька, детушек-ребят» (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 94). Во избежание бездетности детям и подросткам обоего пола запрещали забирать из гнезд яйца куропаток, уток и других диких птиц, откладывающих в гнездо помногу яиц. Считалось, что за разорение гнезд таких птиц наказывает сама Богородица (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 15), которая в народных представлениях выступала покровительницей чадородия. Если случалось, что дети приносили яйца этих птиц в деревню, взрослые им говорили: «Отнеси обратно в гнездо, иначе и твоих деток потом унесут» (Там же, л. 15–16). Но яйца, например, чаек были вне запрета. В старину даже существовал своеобразный детский и подростковый промысел по сбору чаячьих яиц во время массовой кладки (Там же, д. 489, л. 43).

В отношении лягушек и жаб, плодовитость которых была общеизвестна, тоже соблюдался запрет. Мамы детям говорили: «Не бросайте камни и коряги в лягушек и жаб, когда они свадьбы справляют, а то сами когда-нибудь уродов родите» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 30). Этот запрет может служить одним из подтверждений выводов Д. А. Баранова и Е. Л. Мадлевской о связи деторождения с представлениями о магической символике лягушки/жабы (Баранов, Мадлевская, 1999; Баранов, 2000, с. 45–49). В целом можно утверждать, что отношение к жабам и лягушкам у водлозеров было положительным. В подтверждение этой мысли приведем одно водлозерское суеверие: «Если хочешь быть богатым, поцелуй на Пасху жабу в бане» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 30).

Известно, что лягушка в глубокой древности входила в число мифологических животных солнечного пантеона. Поморы Терского берега считали, что солнце состоит из кусочков лягушки (Новичкова, 1996, с. 139). В экспозиции краеведческого музея города Вытегры имеется вышитое полотенце с весьма показательной сюжетной вышивкой. В верхней части закрайка вышиты желтыми нитками два солярных круга, в средней части – летящая головой вниз зеленая «лягушка», расшитая характерными для мифологических существ пятнами и крестами, в нижней – зеленое поле с тремя голубыми озерами. Сюжет этот – явное переживание некого мифа или предания о прыжке с небес на землю космологической лягушки. Здесь же можно вспомнить народные предания о том, что нынешние лягушки на земле – это «бывалошные люди», погибшие после Всемирного потопа, после нового Потопа лягушки снова станут людьми, а люди – лягушками (Велецкая, 1978, с. 16; Куликовский, 1891, с. 226). С. В. Максимов тоже зафиксировал в свое время на Русском Севере поверье, что лягушки произошли от женщин, не почитавших Пятницу, за что и были обращены в это земноводное существо (Максимов, 1994, с. 424). В таком контексте вполне понятен запрет детям убивать лягушек: «Не убивай лягушек, а то мать умрет».

Древний обычай запрещал мужу избивать и проклинать жену, когда она была беременной. Считалось, что эти действия обязательно отразятся на не родившемся еще ребенке. Рассказывая это, водлозеры ссылаются на реальный прецедент, имевший место в деревне Пильмасозеро (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 16). Некий мужчина, будучи человеком неуравновешенным, часто избивал свою жену в пору ее беременности. При этом он проклинал и ее, и еще не родившегося ребенка. В результате нескольких детей жена родила мертвыми, а единственный, родившийся живым, был исключительно похож на существо, которое в Водлозерье именуют «обменёнышем» (см. 3-ю часть раздела 6 главы 2). Ребенок проплакал месяц и умер. Одиозное поведение в семье, на которое не могли повлиять ни родственники, ни соседи, сделало этого мужчину своеобразным отщепенцем в деревне. Его не звали на праздники в соседние деревни, да и родня в деревне его не привечала. А ведь через участие в общинных и семейных торжествах постоянно подтверждалась и экспонировалась принадлежность личности к семье и сельской общине. Воздействие общественного мнения оказалось в данном случае бессильным, но такого человека крестьянское общество практически отторгло.

Традиционный запрет проклинать беременную женщину распространялся не только на мужей, но на всех без исключения селян. В отношении беременных запрещалось кому-либо осуществлять ритуалы порчи. По поверьям, вред в таких случаях причинялся не столько женщине, сколько ее плоду, а это считалось «грехом неотмоленным», более тяжким, чем убийство родителей (Там же, л. 16–17). Водлозеры верили, что плод в чреве матери пребывает под охраной Богородицы, самой главной предстательницы и заступницы за грехи людей перед сыном ее Иисусом Христом. От конфликтов с беременной женщиной в крестьянской деревне воздерживались даже колдуны. Присутствие в семье или общественном месте беременной женщины, за которой незримо маячила судьба еще не родившегося младенца, в традиционном обществе нередко предотвращала вспыхивание межличностной неприязни и громких скандалов.

Как видим, предписаний, которые по представлениям водлозеров могли предопределять рождение физически здоровых и социально полноценных детей, имелось множество.

2. Обрядовые действия над новорожденным на месте родов

Появление ребенка на свет было реальным переходом от пребывания в жидкостной среде утробы матери к новой форме существования. На мифо-ритуальном уровне рождение ребенка означало «переход», который, по мысли самого создателя «теории переходов», осуществлялся «из мира, предшествовавшего человеческому обществу» в мир людей (Геннеп, 2000, с. 53). Отечественные этнографы, рассуждая на тему народных представлений, связанных с местом пребывания детей до рождения, предпочитают говорить о появлении из Иномира (Байбурин, 1992, с. 41–42; Мазалова, 1984, с. 37–38 и след.). Новорожденного ребенка от рождения и до крещения на Водлозере называли «младень», поскольку имени собственного он еще не имел (Логинов, 2007б, с. 15). По данным петрозаводской исследовательницы И. И. Набоковой, в этот период жизни ребенка также именовали словом «родущий» (Набокова, 2009, с. 118). Ребенка, родившегося недоношенным, и сейчас еще часто называют «непородным» (вариант – «непорозным»).

Женщина-крестьянка, рожавшая неоднократно, вполне могла родить самостоятельно. Молодым роженицам обычно помогали более опытные женщины (см. раздел 3 главы 7). Если ребенок рождался «в рубашке», рубашку быстро разрезали ножницами или разрывали. Если рождался с пуповиной, затянутой на шее, ее быстро распутывали, чтобы младенец не задохнулся. Ребенку освобождали от слизи дыхательные проходы, сильно вдували воздух в ноздри, затем в легкие. Если дитя после этого не начинало дышать, его хлопали по заду ладошкой. Считалось, если заплачет, то выживет (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 166; АНПВ, № 1/85, л. 5). Громко подающий голос ребенок, ростом более 30 см, с упитанным телом считался вполне жизнеспособным. Однако и таковых повитухи проверяли – не является ли дитя «обмененышем». Для этого вкладывали в рот новорожденного большой палец и щупали небо. Наличие хорошо сформированного углубления означало, что дитя, скорее всего, выживет (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 723, л. 46). Плоское небо считалось признаком принадлежности новорожденного к существам из Иномира. С таким ребенком повитухи занимались неохотно, хотя в народе верили, что надежда «разменять» с помощью специальных обрядов обмененыша на человека, – как говорили на Водлозере, «присвоить», – окончательно еще не потеряна. У вепсов в подобных ситуациях повитухи рекомендовали не кормить новорожденного грудью, поскольку ожидалось, что дитя с плоским небом непременно умрет (устное сообщение З. И. Строгальщиковой).

На ребенка, родившегося синюшным или истощенным, в жизнеспособности которого были основательные сомнения, повитуха или свекровь сразу же надевала свой нательный крест и нарекала его первым пришедшим на ум именем, чтобы он не умер некрещеным. При этом произносились следующие слова: «Крещается раб Божий имярек во имя Отца, аминь, Сына, аминь, Святого Духа, аминь». Формулировка эта могла быть укороченной: «Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь». Считалось, что душу ребенка, умершего без крещения, уносят с собой черти (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 172). Православная церковь придерживалась того же мнения, поэтому не запрещала крещения младенцев повитухами. Возражали священники лишь против бездумного и всеобщего применения повитухами столь скоропалительного крещения. Оно, кстати, не освобождало от совершения полноценного ритуала церковного крещения с миропомазанием. За рождение мертворожденного ребенка на родительницу церковь накладывала епитимью. Епитимьей наказывали и отца ребенка, если он во время беременности рукоприкладствовал в отношении жены (Мороз, 2001, с. 201).

Помощница роженицы принимала младенца в старую рубашку мужа, «чтобы отец любил ребенка». Изредка это трактовалось иначе: «Чтобы спал лучше» (Там же, д. 490, л. 62). Иногда ребенка последовательно заворачивали сначала в рубаху мужа, а потом – в старую юбку матери («чтобы и мать любила»). В тех случаях, когда у женщины рождались несколько раз подряд мертвые дети, очередное дитя принимали в решето, застеленное рубашкой мужа. Если роды оказывались удачными, далее поступали точно так же. Пуповину новорожденному перевязывали ниткой (иногда – шелковой, но обычно льняной домашнего прядения, а с 1930-х гг. – и фабричной хлопчатобумажной), которую свивали с волосом матери. Перерезали пуповину ножницами для стрижки овец или портняжными ножницами на высоте трех пальцев (5 см), а затем завязывали в узелок. Если роженица бывала одна, то она лишь перевязывала и отрезала пуповину, а пупок ребенку уже потом завязывала опытная повитуха. Изредка пуповину лишь перевязывали ниткой и завязывали в узел, но не перерезали, а ждали, когда пуп выше узла высохнет и сам отпадет (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 63). Пуповина в старину сохранялась. Ее высушивали и хранили под изголовьем младенца, пока его держали на лавке у печи, а позднее – в зыбке (Там же, д. 404, л. 167). В традиционном сознании пуповина, которая связывала мать с ребенком в утробе, продолжала исполнять эту же функцию и после родов. Знахарка Л. Н. Сухова, когда работала в пудожском роддоме, «перевязку» изготовляла из полоски марли, из которой удаляла бахрому, затем скручивала в жгут и обмакивала его в спирт. При завязывании пупка она отмеряла от живота младенца примерно 15 см (на высоту своей ладони) и отрезала ножницами, а узелок завязывала в одном сантиметре от кожи живота (АНПВ, № 2/73, л. 15). В родильных домах пуп новорожденного теперь иногда и не завязывают, а используют специальную прищепку.

После обрядовых действий с пупком для ускорения отхода последа роженице в старину на месте родов давали пить коровье молоко, в которое опускался ее волос, чтобы вызвать позывы к рвоте (Там же, д. 490, л. 63). Дождавшись выхода последа, его подбирали, намывали в чистой воде и, завернув в чистую тряпочку, хоронили пуповиной вверх в подполье или во внутренней завалине дома, где даже зимой земля талая. Хоронить послед вниз пуповиной не полагалось из опасений, «что младенец умрет» (Баранов, 1997, с. 48). Захоронение последа (плаценты) с мифо-ритуальной точки зрения означало отправление детского места назад в Иномир, в результате чего рождение и похороны оказывались связаны друг с другом «не только на уровне представлений, но и на уровне обрядовых действий» (Байбурин, 1992, с. 42). И действительно, бросать послед на месте родов или в помойку запрещалось. Послед не должны были найти и растерзать собаки. Считалось, что от этого будет плохо матери, а новорожденный может даже умереть (АНПВ, № 2/73, л. 15–16). В исключительных случаях в землю закапывали также и «рубашку», в которой рождался младенец, хотя, по поверьям, она «приносила счастье». Делалось это с магической целью – уберечь дитя от поражения оспой (АНПВ, № 1/85, л. 4). В норме «рубашку» новорожденного намывали чистой водой, высушивали и хранили между страниц библии: «Чтобы Иисус Христос заботился о ребенке и сохранял новорожденного от разных напастей» (НАКНЦ, ф. 1. оп. 6, д. 404, л. 167). Верили, что она будет приносить счастье ребенку в течение всей его жизни, даже может уберечь на войне от пули. В наши дни в родильных домах «рубашку» (послед) и пуповину выбрасывают в мусорные баки, которые потом вывозятся на свалку, где их разыскивают и поедают бродячие собаки.

Если ребенок рождался без признаков жизни, а попытки оживить его не имели успеха, мертвое тело намывали чистой водой, заворачивали в тряпочку и хоронили в коробочке из луба или бересты (в глубокую старину – просто в лапте) на «жальниках» – участках выморочной земли около деревни, поросших можжевельником (То же, л. 166). Жальники в Водлозерье в старину были местом погребения всех детей, умерших в возрасте до года, а также выкидышей.

При удачном исходе родов «на родимном месте» младенцам «зачерчивали» пупок и «заколачивали» грыжи (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 167; д. 628, л. 30, 39, 81). «Зачерчивала» пупок мать, брызгая крест-накрест сначала из правой, а потом из левой груди на место перерезания пупка струйкой грудного молока. «Крест» получался всегда косым. Кроме того, на месте родов протирали грудным молоком ребенку глаза, чтобы они не загноились, а также уши. Иногда практиковалось «зачерчивание» пупа и промывание глаз подслащенной водицей (Там же, д. 490, л.63). Получить объяснение, почему подслащенная вода заменяла в этой ситуации грудное молоко матери, нам не удалось. В роддомах использование самого первого грудного молока в качестве ранозаживляющего средство теперь (не то, что в советский период) не игнорируют, но часто смазывают живот вокруг пупа еще и зеленкой. Многие утверждают, что первое грудное молоко содействует заживлению много лучше, чем медицинская зеленка. Во избежание заболевания младенца стоматитом рот новорожденному в старину иногда смазывали медом (Там же, д. 628, л. 105).

Если при родах присутствовала опытная повитуха, то обрядовые действия по заговариванию младенческих грыж и «забиванию грыж» происходило по полной форме на месте родов. Вот как об этом вспоминала знахарка Л. Н. Сухова: «Кинут тряпку, ребенок лежит пуповиной вверх, а бабка заговаривает в пяту матери: “Мать дитя носила, мать дитя родила, а я раба Божья Лидия заговорила грызь головну, грызь лобную, грызь глазну, грызь ушну, грызь сердцеву, грызь ручну, грызь пупову, грызь пахову, грызь подлобочну, грызь ногову, грызь подпятну. Не грызи грызь младеня. Грызи материну постелю и котовы яйца”» (АНПВ, № 2/77, л. 1; АНПВ, № 1/85, л. 4). Далее она пояснила, что слова надо повторять три раза и водить пятой матери от головы ребенка вниз и к каждой грыже прижимать. Заговаривая своих собственных детей, Сухова меняла первые слова заговора. После этого они звучали так: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама грызь заговорила раба Божья Лидия у раба Божьего младеня», а далее – по тексту. Для «забивания грыж» мать прикасалась своей правой пяткой сначала к родничку («полому месту») на голове младенца, затем к его пупку, после – к правому и левому плечу. Приведем еще один заговор, в котором мать сама заговаривала своего новорожденного: «Сама дитя носила, сама родила раба Божьего. Я рабу Божьему грыжу заговариваю. Двенадцать грыз заедаю щучьим зубом, щучьими железными клыками. Грыжи вы грыжи, двенадцать грыж, нет вам, грыжи, у раба Божьего места. А есть вам место в зыбучем болоте. В зыбучем болоте стоит осина. Грызите осину от корня до вершины. Во веки веков аминь!» (Русские заговоры и заклинания, 1998, с. 94). Простейшая формула заговора при «забивании» грыжи в Водлозерье были такой: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама и грызь пуповую и подпятную застила», после чего роженица прикасалась трижды своей пяткой к пупку новорожденного (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 62). Далее следовал еще один приговор: «Спи, дитя, от пяти перстов до пяти годов», после которого требовалось прикоснуться пальцами правой ноги к губам новорожденного (То же, л. 62). Изредка пяткой матери проводили по пуповине «сукресь накресь», т. е. крест-накрест, пока она еще не была отрезана (АНПВ, № 1/85, л.5). Присутствовала ли при родах повитуха или нет, знала ли роженица слова заговора на грыжу или не знала, «забивание» грыж троекратным прикосновением пятки матери к определенным частям тела новорожденного (хотя бы только к пупку) производилось в старину непременно.

На месте родов водлозеры «забивали» не только грыжи, но и золотуху. Заговор Л. Н. Суховой при этом звучал так: «Ехал Павел с чистого поля, спускал Павел стрелу с правого уха в левое ухо, в черную печень. Аминь» (АНПВ, № 2/77, л. 1). Произнося слова заговора, она нажимала трижды безымянным пальцем на пяту матери. Затем пяткой матери прикасалась трижды к правому уху младенца, потом – столько же раз к левому уху.

Манипуляции с забиванием грыж и золотухи, не сопровождаемые заговорами, многие водлозерские женщины производят в роддоме города Пудожа и в наши дни. Но для этого им нередко приходится уговаривать медсестер принести дитя и оставить их наедине с ним на некоторое время. Ведь еще совсем недавно отдавать младенца матери сразу по принятии родов в роддомах было запрещено. Многие современные роженицы из водлозеров вполне осознают, что исполняют обряды своих бабушек, направленные на то, «чтобы грыж не было», «чтобы пуп был здоров» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627, л. 30, 39). В случаях, когда медсестры не приносят роженице ее ребенка сразу, иногда исполняется заместительное магическое действо – по советам старух мать трижды пяткой правой ноги стучит об стол. В этнографической литературе забивание (вариант – «затоптыванье») грыжи пяткой матери (как и заговаривание грыжи или родимца) расценивается в качестве действ, направленных на то, чтобы «отправить» болезнь в мир иной, из которого она и явилась на белый свет вместе с рождением ребенка (Мазалова, 1984, с. 38–39).

3. Внесение новорожденного в дом, ритуалы приобщения к семье и домашним духам-покровителям

В старину, если роды происходили вне дома (выбор мест для принятия родов описан в главе 7), новорожденного в избу заносили с выполнением определенных обрядов. В Водлозерье нам известны два варианта этого действа.

Роженица входила в сени, неся на руках дитя, завернутое в отцовскую рубаху и материнскую юбку, реже – только в подол материнского фартука, и из сеней, через закрытые двери, кричала свекрови, что ей с ребенком необходимо войти в дом. Свекровь выходила в сени, где загодя припасалось куриное яйцо. Яйцо свекровь давала роженице, а новорожденного принимала на свои руки. Свекровь с ребенком на руках в избу входила первой, клала дитя у порога ногами к столу (который из большого угла домашние спешно переносили к печи), а головой – к выходу. Таким образом, образовывалась сакраментальная цепочка: порог, стол, печь. Затем свекровь накрывала новорожденного веником для подметания пола с пожеланиями, чтобы он «был спокойным и не плакал». Напомним, что веник для подметания мусора был у крестьян тем предметом домашнего быта, к которому «порча не липнет». В родильной обрядности символика веника несколько менялась. Т. А. Новичкова магическую символику веника для подметания сора в избе в силу многоплановости его использования в родильных обрядах считает возможным сближать с символикой мирового дерева (Новичкова, 1996). Мать, войдя в избу, перешагивала с левой ноги через младенца, подходила к столу и катила по столу поданное ей в сенях яйцо. Свекровь в этот момент спрашивала: «Откуда пришло?» Роженица отвечала: «С улицы». Тогда свекровь грозно приказывала: «Откуда пришло, туда и уходи». После этого роженица выходила на улицу и оставляла яйцо на завалине дома, а свекровь тем временем брала дитя на руки и возлагала его на шубу на печь (ФА ИЯЛИ, № 3299/32; НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 73/158). Символика яйца в данном обряде прозрачна: оно выступало в качестве платы домовым духам за право людей внести младенца в дом. Не исключено, что данная форма обряда внесения младенца в дом в глубокую старину осмысливалась как принесение заместительной жертвы. По крайней мере, автору доводилось записывать в Водлозерье старинный обычай, согласно которому было принято умерщвлять самого первого родившегося у овцы ягненка, чтобы «темные силы» не отняли жизнь у всех последующих ягнят, которые будут рождаться у этой овцы (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 489, л. 33). При этом автору было указано, что старики поступали так согласно библейским заветам. Если идеология этого поверья в какой-то степени распространялась также и на перворожденного ребенка, то ритуал мог исполняться в старину только в отношении первенца. Лишь впоследствии его могли начать применять в отношении всех новорожденных детей.

Другой обряд внесения ребенка в дом был очень близок ритуалу заонежан (Логинов, 1993б, с. 49–51). При внесении младенца в жилище свекровь (вариант – сама роженица) клала ребенка, завернутого в отцовскую рубашку или материнскую юбку, вдоль каждого порога по пути в избу. Мать переступала через пороги и дитя с левой ноги трижды (вперед и назад) с пожеланиями, чтобы младенец был крепким, «как порог этот крепок», чтобы он был спокоен, «как этот порог спокоен» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 167; д. 628, л. 80). Иногда после переступания через младенца на последнем пороге в избу свекровь брала новорожденного на руки и произносила слова, направленные на приобщение нового члена семьи к домашним духам: «Хозяин и хозяюшка, с малыми детушками, примите нашего младенчика» (Там же, д. 490, л. 63). В избе новорожденного клали на шубу мехом вверх на печь с пожеланием, «чтобы был крепок и спокоен, как печь в избе» (Там же, д. 404, л. 167–168). Возложение на шубу еще на памяти наших информантов носило осознанный характер («чтобы жил богато»), но глубинный смысл действа состоял, скорее всего, в приобщении новорожденного к духам домашнего очага. Иногда у водлозеров младенца клали не на печь, а на деревянный приступок у печи, застеленный шубой, полотенцем или пеленкой. При этом произносились пожелания быть ребенку крепким и спокойным, «как печь в избе». Затем вешали занавеску, которая отделяла пространство между стеной и печью от остальной части избы. Очень редко бывало, что перед возложением младенца к печи его ненадолго заворачивали в пелену с иконы, «чтобы ребенок рос спокойным и здоровым» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1. колл. 73/158). На мифо-ритуальном уровне это действие можно расценивать как приобщение к христианским святыням семьи.

Традиционный порядок внесения в дом новорожденного несколько изменялся, если женщина рожала двойню («двойников») или тройню («тройников»). После рождения первого ребенка («первачка») повитуха оставалась на месте, чтобы принять у роженицы следующего новорожденного, а младенцев с рук повитухи принимала на руки и заносила в дом помощница, которую кликали на место родов. Иногда для внесения в дом двойни (или тройни) могли позвать мужчину, например, свекра (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 80). В рождении двойни или тройни на Водлозере происков нечистой силы не подозревали. Но могли предполагать, что рождение их – следствие «сглаза» или особого рода «порчи», наведенных на молодуху еще до беременности, чтобы изрядно намучилась с большим числом малых деток (То же). Ребенок, родившийся первым, считался старшим, родившийся последним – младшим. В случаях, когда роды происходили в подполье или же (в нарушение традиции) на кровати или печи, новорожденного из избы в сени не выносили, но все равно клали у порога, чтобы мать через него трижды переступила.

В течение первых суток после родов, ближе к ночи, в старину было принято обращаться к домовым духам с просьбой «принять на жительство» нового члена семьи. Обращение было стандартным, примерно таким же, как и во время вселения в новый дом: «Хозяин и хозяюшка, с малыми детушками, с внучками и правнуками, бабками и дедками, примите младеня на жительство. Холите и любите его, как сами себя любите»; или еще проще: «Хозяин да хозяюшка, примите нашего младеня в семеюшку, берегите его» (АНПВ, № 1/85, л. 4). Приобщать ребенка у водлозеров требовалось также и к духам-хозяевам бани, если таковой люди располагали в своем хозяйстве. Когда младенца первый раз приносили в баню, то «спрашивались» у духов – хозяев бани: «Банщик, банщица (вариант – “Хозяин и хозяюшка”), малые детушки, внучки и правнучки, примите раба Божьего отныне и вовеки веков. Дайте ему тепла и здоровья» (АНПВ, № 2/73, л. 17).

В наши дни, когда женщины Водлозерья детей рожают в роддоме Пудожа, очистительных обрядов для роженицы и ребенка почти не исполняется и обрядность по приобщению новорожденного к духам-хозяевам жилища сведена до минимума. Когда новорожденного забирают из роддома, лишь только некоторые мамы просят: «Хозяин и хозяйка, малые детки, правнуки и правнучки, отпустите рабу божью (имя) с малым дитятком домой отныне и вовеки веков. Аминь». Слова едва слышно шепчут себе под нос, повторяя три раза. Войдя в родной дом, просят домовых: «Хозяин и хозяюшка, (и т. д.)… примите нашего младенчика (называют имя, если уже успели придумать и записать в свидетельство о рождении), любите, кормите и поите, как сами едите и пьете» (АНПВ, № 2/73, л. 16). Если молодые мамы слов этих не знают, они могут попросить местных бабок сказать нужные слова задним числом.

Роженица и ее помощники при принятии ребенка, совершении ритуалов приобщения к духам-хозяевам жилища выступали как единая команда, заинтересованная в исходе дела с самыми благоприятными последствиями. Поэтому никаких конфликтов между ними не возникало. Если младенец погибал или погибали и новорожденный, и роженица, виновных крестьяне никогда не искали. Воспринимали это как событие, предрешенное свыше: «На все воля Божья». Конфликт при внесении новорожденного в дом мог возникнуть в случае, когда роженицей оказывалась незамужняя девушка. Это всегда вызывало в крестьянской семье страшный скандал. Родитель, случалось, выгонял ее с ребенком из дома. Но долго это продолжаться не могло. В итоге побеждала извечная крестьянская мудрость: «Чей бы бычок ни скакал, а телятко наше». Но и такой конфликт имел отношение не столько к самому новорожденному, сколько к роженице, а потому здесь рассматриваться не может.

4. Послеродовое омовение и заговаривание ребенка

Роженица и новорожденный до совершения над ними очистительных обрядов считались как бы зараженными особой послеродовой нечистотой (Зеленин, 1934, с. 63). Даже снесенное курицей яйцо у северных русских считалось ритуально нечистым, и поэтому исполнялся несложный обряд по его очищению (Логинов, 1993а, с. 39). Ритуальному же очищению новорожденного после родов и подавно придавалось сакраментальное значение. Омовение младенца после родов служило начальным этапом очищения от нечистоты. О народных представлениях, связанных с ритуальной нечистотой роженицы и новорожденного, писала Т. А. Листова (Листова, 1996), писал и автор в работе, посвященной семейной обрядности русских Заонежья (Логинов, 1993б, с. 48–49). Поэтому ниже представлена лишь этнографическая специфика Водлозерья.

Первое омовение новорожденного, по обычаям водлозеров, производилось всегда в доме – на шестке у топящейся печи или на самой печи, если она была теплой. Традиция выносить младенцев для первого омовения из избы в баню, как это было принято иногда у заонежан (Там же, с. 15–16), видимо, была чужда водлозерам. В младенческом возрасте, по свидетельству И. С. Полякова, маленьких детей вообще мыли дома. Ребенок сначала пропотевал, лежа на чисто выпаханном поду печи (на соломе), затем его парили маленьким веником, после чего купали в деревянных корытах (Поляков, 1991, с. 161). Первое омовение новорожденных исполнялось в Водлозерье, как правило, в качестве самостоятельного действия над новорожденным, почти не сопровождаясь заговариванием послеродовых болезней.

Первое омовение исполнялось по строго заведенным правилам. Печь топили сразу после внесения новорожденного в дом, нагревали воду в котле или чугуне, чтобы смешать ее с холодной водой в корыте. В воду обязательно добавлялись ольховые стружки и веточки можжевельника, которым водлозеры приписывали сакраментальные очистительные свойства (АВНП, № 1/85, л. 19). Чтобы ребенок вырос красивым и богатым, в зажиточной семье в воду клали также серебряный рубль, в бедной семье – хотя бы серебряный гривенник (15 копеек). Кроме того, в воду добавляли не менее трех крупинок соли, полной же нормой считалась чайная ложка. Верили, что «соль от сглаза оберегает» (НАКНЦ, ф. 1. оп. 6, д. 628, л. 7–8). Воду, которую собирались заговаривать, брали из озера или из реки особым образом (ФА ИЯЛИ, касс. № 10). Сначала в воду бросали в качестве выкупа, как говорили, «тридевять копеек». На деле же в воде оказывалось не 27 монет, а всего лишь 9 (три раза по три медные монетки). При бросании монет в воду произносили заговоры. Наибольшее хождение в Водлозерье имел старинный заговор для набора воды, применимый к любой магической потребности. Согласно записям священника Д. Ягодкина (Ягодкин, 1899), он звучал так: «Царь водяной и царица водяная, царь лесной и царица лесная, царь земной и царица земная, царь небесный и царица небесная позвольте взять воды не для хитрости, не для мудрости, а для…» Далее излагался конкретный повод. В нашем случае – «для мытья раба Божьего младенчика». Помыть новорожденного надо было не позднее, чем через три часа после внесения его в дом. Мать, свекровь или приглашенная повитуха, уложив ребенка поперек своих коленей, теплой водой и белой тряпочкой (это было обязательной нормой – «чтобы кожа и личико были белыми») смывали с ребенка слизь, промывали ему нос и уши, растирали, расправляли и вытягивали руки и ноги. Ладонь левой руки дотягивали до правой пятки, а ладонь правой руки – до левой пятки. Если такой «косой крест» не получался (хотя бы одна рука не дотягивалась до пятки), думали, что младенец родился «сглаженным». В таком случае просили повитуху или знахарку, чтобы при заговаривании послеродовых болезней ими были исполнены заговоры и магические действия на снятие сглаза. Вытягивание рук и ног ребенку до соединения друг с другом мать производила потом и самостоятельно, пока не добивалась нужного результата. В последующем, лет до пяти, мать, наученная повитухой, сама могла «проверять» в бане этим же способом наличие или отсутствие сглаза на ребенке.

Почти всегда при первом омовении «правили» младенцу голову. В идеале она должна была быть как можно более круглой, чтобы человек не выглядел «шишкоголовым», т. е. так, как представлялись нечистые духи водлозерам. Слишком большая, неправильных форм, а также слишком маленькая для обычного человека голова расценивалась как свидетельство причастности к рождению ребенка нечистой силы. Чтобы голова младенца приняла круглую форму, ее приходилось на время туго обвязывать материей. Действия повитухи над головой ребенка в этнографической литературе расцениваются как магическое «доделывание» младенца с целью приобщения его к миру людей (Мазалова, 1994, с. 36).

При мытье младенца произносился заговор, обращенный к новозаветной повитухе, принимавшей, согласно апокрифическим преданиям, роды самого Христа: «Бабушка Соломонидушка Христа Бога мыла, все косточки размывала, все хрусточки на место полагала. Помоги намыть раба Божьего младеня нашего. Аминь!» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 105). Имелись и иные, близкие этому, заговоры на первое омовение младенца. В «Олонецких губернских ведомостях» (От Пудожа, 1869) был опубликован следующий текст заговора: «Бабушка Мария, другая Соломония, как истинного Христа намывали, парили, так сего раба Божия намойте и напарьте». Намывая ребенка, повитухи легкими поглаживаниями непрерывно делали ему массаж всего тела. Просьбы о помощи к святым повторялись также при втором и третьем намывании младенца повитухой.

Если требовалось, при первом омовении повитухи «вправляли» ребенку основные младенческие грыжи. Считалось, что таковых у младенцев женского пола может быть три: «черная», «белая» и «красная», а у младенцев мужского пола еще и дополнительная – «яичная» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 173; д. 628, л. 10–11). «Че рн ой г ры же й» называли небольшое выпячивание темного цвета в районе паха новорожденного справа или слева, образованное выдавливанием внутренностей в этой области сквозь раздвинувшиеся мышцы лобка. «Красной грыжей» называли вспучивание грязно-кровавого цвета в районе пупка. «Белой грыжей» именовали светлое выпячивание в подвздошной области живота. Грыжи легко определялись на ощупь: они всегда мягче, чем окружающие ткани. «Яичная» грыжа мальчиков, обнаруживаемая как легкое затвердение одного из «адамовых яблок», сопровождалась небольшим покраснением. Такая грыжа считалась наиболее трудно поддающейся заговариванию (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 627, л. 5). «Черную», «белую» и «красную» грыжи повитухи устраняли, заправляя выпучивания под окружающие их ткани живота легкими движениями пальцев, предварительно намылив живот в нужном месте. При вправлении грыж исполнялись специфические заговорные тексты. В них перечислялись не привычные для заговоров такого рода семь, девять или двенадцать грыж, а большее их количество. Свидетельством тому старинный заговор из деревни Коскосалма: «Я раба Божья (имярек) младенцу грызь заедала, загрызала, заговаривала. Прибежали котищи, чернищи, волчищи. У младеня раба Божия грызь заедаю, загрызаю, заговариваю во единую жилу, во единый сустав. Грызь пупову(ю), грызь пахову(ю), грызь подлобочну(ю), грызь подъязычну(ю), грызь костяну(ю), грызь сердцеву(ю), грызь глазну(ю), грызь головну(ю), грызь ушну(ю), грызь ручну(ю), грызь ножну(ю), грызь подпятну(ю). Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь!» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 170–171). Слова эти знахарка произносила, заправляя и прикусывая все названные в заговоре грыжи своими зубами через полотенце (То же, л. 173). Именно из-за упоминания грыж паховой («черной») и пупочной («красной») общее число грыж в приведенном заговоре достигло 14. Единично был зафиксирован на Водлозере заговор, в котором фигурирует всего одна грыжа: «Сама дитя носила, сама дитя родила, сама ночную грызь заговорила. Тьфу! Аминь!» (ФА ИЯЛИ, № 3298/14).

В наши дни послеродовое омовение младенцев в соответствии с медицинскими инструкциями совершают медсестры в родильных домах. Они не знают заговоров, хотя, наверное, умеют вправлять грыжи. В совершенстве этим владели прежние медсестры, выходцы из деревень, не имевшие медицинского образования, но принимаемые на работу в роддом в 1940–1960-х гг. благодаря умению «бабить» новорожденных. В пудожском роддоме медсестрой долго работала, например, уже неоднократно упомянутая нами известная знахарка Водлозерья Л. Н. Сухова. Обращения к ней молодых родителей по поводу заговаривания и вправления грыж новорожденным были обычным делом (ВНП, № 2/77, л. 1–2; АНПВ, № 1/85, л. 4–5).

В течение первых суток после свершившихся родов, как это было принято и в дни самых больших христианских праздников, крестьяне ничего из дома не отдавали и не одалживали. Опасались, что вместе с предметом или вещью из дома уйдет и «семейное счастье». Чужакам о свершившихся родах ничего не рассказывали, чтобы недоброжелатели не смогли причинить магическими действиями какого-либо вреда новорожденному и его матери. Намытого в корыте и насухо вытертого младенца в старину первый раз очень туго пеленали в старые, набело отстиранные со щелоком пеленки. Назывались они в Водлозерье «рипаками» или «ропачами» (ср. вепс. ripak – «старая одежда») (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 490, л. 63). Старое полотно выбиралось неслучайно: оно было намного мягче, чем новое. Квадратный кусок ткани при пеленании расстилали на столе так, чтобы завернуть углами крест-накрест, создав как бы некий оберег. Сверху дополнительно перевязывали «мотовузом» – полоской материи, оторванной от старой простыни. В принципе, и сейчас детей пеленают похожим образом, но не так туго, и оборачивают детей в пеленке лентой: мальчиков – голубой, а девочек – розовой. В старину в первый раз крепко пеленали, прижимая руки к телу, а ноги одна к другой, чтобы они распрямлялись, пока кости у новорожденного еще мягкие. Первые три дня новорожденного разворачивать у водлозеров не полагалось. Чтобы покормить дитя, открывали только лицо.

Новорожденного в первый раз грудным молоком кормили с правой груди, уложив на правую руку матери, да и спать в первый раз тоже укладывали на правый бок («Чтобы был правшой, а не левшой» – НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 172–173, д. 490, л. 63). На спину новорожденных первое время спать не клали. Говорили: «Если будет спать навзничь, то накричится так, что никому в доме спать не даст» (2002, № 3, л. 7). Нынешние водлозерские старухи считают, что современные дети более беспокойны и капризны, чем в старину, оттого, что их постоянно освобождают от пеленок в течение первых трех дней, чтобы показывать отцу и другим родственникам, а спать кладут на спину (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 8). Новорожденный должен был лежать на лавке за печью в «прирубе»[6] три дня, особо никем не тревожимый («чтобы и дальше был спокойным»). Скамейку застилали соломой, а поверх нее стелили кусок домотканой материи. Мать же спала напротив своего ребенка на деревянной кровати, неподвижно встроенной в противоположную от боковой поверхности печи стену. Занавеска исполняла роль оберега, охраняющего мать и дитя от посторонних взоров и, как верили, от сглаза. Первые сорок дней после родов за занавеску никто, кроме домашних, не должен был заходить. Даже отец в старину мог рассчитывать увидеть новорожденного не ранее, чем через три дня (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 168–169).

Заговаривать послеродовые болезни новорожденному полагалось трижды. И не только грыжи, но целый шлейф «родимных болезней». Верили, что «этими болячками ни одного человека Бог не обойдет» (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 404, л. 173). Считалось, что такими болезнями лучше переболеть в младенчестве, чем в более позднем возрасте. Заговаривание послеродовых болезней, как представляется, должно было скорее сгладить их протекание, чем полностью устранить. Родимец, например, по поверьям водлозеров, у человека должен был проявиться если не в младенчестве, то хотя бы в старости, в качестве предсмертного страдания (АНПВ, № 1/85, л. 4).

В начале XX в. заговаривание «родимных» болезней девочек обычно производили в доме. Если людей в доме было много, все делалось за занавеской у печи, при отсутствии посторонних – в избе на обеденном столе. Мальчиков жалели меньше, их по старинке носили заговаривать на место родов, а в лютые холода – на полок в баню. Когда своей бани не имели, просились в чужую. Заговаривать болезни приглашали опытную, известную в округе повитуху или знахарку.

Из всех послеродовых болезней в первую очередь заговаривали грыжи. Какие именно грыжи заговариваются, перечислялось в заговоре. Грыжи называли, как правило, в направлении от головы (так называемой головной грыжи на месте родничка на темени) к ногам. Впрочем, иногда в заговорах эта последовательность нарушалась. Приведем наиболее ранний из всех дошедших до нашего времени водлозерских заговоров на грыжу. Запись, сделанная Б. Е. Марголис (Чистовой) в 1939 г. в деревне Выгостров, гласила: «Стану благословясь, пойду перекрестясь из избы дверями, из дверей воротами, выйду, раба Божья (имярек) на улицу, погляжу в сине море, в синем море плывет щука. Щука, железны зубы, загрызи и заговори двенадцать грызей: грызь головну, грызь ушну, грызь ротову, грызь горлову, грызь пахову, грызь сердечну, грызь подпятну, грызь суставну от родин до креста, от креста до виньца, от виньца до жизни коньца. Во имя Отца и Сына и Святого Духа, аминь!» (Русские заговоры, 2000, с. 73). Заговор в любом его варианте проговаривался три раза. Какое бы мифологическое существо ни выступало «загрызающим» грыжи (котищи, волчищи, щука и другие зубастые сущности), повитухе или знахарке приходилось обычно собственными зубами прикусывать сквозь полотенце место локализации на теле новорожденного всех этих натуральных и виртуальных грыж (см. выше). При этом дитя либо лежало животом вверх на подстилке, либо находилось в вертикальном положении на левой руке целительницы. Правой рукой знахарка передвигала полотенце по телу младенца от одной называемой ею грыжи к другой. У пожилых знахарок зубы к старости большей частью выпадали, прикусывать грыжи было особо-то и нечем. Поэтому в обрядах использовались предметы, обладающие остротой и твердостью. У водлозеров применялись железные ножи и рысьи когти (АНПВ, № 2/77, л. 1; АНПВ, № 1/85, л. 4). Идея магического воздействия на грыжи посредством рысьего когтя, скорее всего, очень древнего, быть может, саамского происхождения. Поскольку ни ножом, ни когтем место грыжи «прикусить» не получается, предметы просто прикладывали острым концом (через полотенце) к месту предполагаемой локализации грыж.

Выходец с Водлозера, знахарка В. А. Куроптева, имеющая магическую практику в деревне Теребовской за пределами Водлозерья[7], полностью свой заговор отказалась сообщить, но привела важные детали. Зачин заговора на грыжу у нее тот же, что и у других водлозерских знахарей: «Мать дитя носила, мать дитя родила…» Грыжи в своем заговоре Куроптева перечисляла в такой последовательности: «головная», «глазная», «ушная», «зобовая», «сердечная», «подложечная», «поджелудочная», «пуповая», «паховая», «яичная», «подколенная», «подпятная». Заканчивался заговор призывом к магическим силам изгнать «грыжи, золотуху, колюху, звонюху из очей, из ушей, из телес ных мощей» (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 10–11). Таким образом, в одном заговоре В. А. Куроптевой оказались объединены сразу два заговора – и от грыж, и от золотухи. Обычно же при заговаривании послеродовых болезней заговор от золотухи произносился отдельно, вслед заговору от грыж.

Приведем примеры водлозерских заговоров от золотухи. Одним из них владела знахарка А. И. Леонтьева: «Пойду я раба Божья (имярек) в чисто поле. В этом чистом поле летят три ангела, три архангела и три апостола. Натягают луки дубовые, стреляют по пням, по кореньям, по лихим деревьям. Я раба Божья (имярек) трем ангелам, трем архангелам, трем апостолам помолюся, покорюся. Не стреляйте вы по пням, по кореньям, по лихим деревьям, а стреляйте младенцу в левое ухо, чтобы летело в правое ухо без звука, без стука и отстала несчастная золотуха с белого лица, с бедной головы, с каждой кости, из каждой жилы. Век по веку, отныне довеку. Тьфу, Аминь Господен». Тут надо три раза плюнуть через левое плечо, а всю заповедь повторять три раза. (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 170). В похожем заговоре от золотухи самой известной в 1950–70-х гг. знахарки Куганаволока Башкировой фигурируют «три ангела, три архангела, три святителя», которые не натягивают луки дубовые, но «палят из ружей», и далее по тексту (Там же, д. 628, л. 18).

Эти два заговора во многом перекликаются с заговором И. Н. Карачевой, записанным Б. Е. Марголис в 1939 г. «Стану благословясь, пойду перекрестясь из избы дверями, из дверей воротами, выйду в чистое поле; в чистом поле стоит Михаил Архангел, каленой стрелой направляет. Я покорюсь и помолюся: “Не стреляй ни по пеньям, ни по кореньям, а стрели в раба Божьего (имярек). Стрели в правое ухо, стрели в левое ухо, ни выстрели ни слуха, ни духа, а выстрели в дьявольскую злодейную золотуху: глазну, ротову, горлову, сердечну, пупову, пахову, коленну, подпятну, суставну и суху, и мокру. От родин до креста, от креста до виньца, от виньца до жизни коньца. Во имя Отца и Сына и святого Духа”». Повторять три раза (Русские заговоры, 2000, с. 63). Современные записи имеют более короткие тексты, чем довоенные. Краткий заговор от золотухи Л. Н. Суховой нами приводился выше при описании обрядово-магической практики «забивания» грыж и золотухи при принятии ребенка. Им же она пользовалась и при заговаривании всех послеродовых болезней младенца через три дня после родов, о котором здесь как раз и идет речь.

Третьим обычно следовал заговор от родимца. Например, такой: «Я раба Божья (имярек) у младенца родимец заговаривала: Мать дитя носила, мать дитя родила, а я раба Божья (имярек) заговариваю. Тимец и родимец с ясных очей, с черных бровей, с белого лица, с ретивого сердца, с буйной головы, с белых рук, с резвых ног от рожденья до венца и до смертного конца». Слова наговорить в теплую воду трижды, помыть все тело ребенка этой водой (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 169). Знахарка Л. Н. Сухова от родимца заговаривала несколько иначе: брала банку с водой и нож в правую руку (или нож и ложку в обе руки) и говорила слова на воду: «Мать дитя носила, мать дитя родила. Я, раба Божья Лидия, родимец заговорила. За байной (место, где осуществлялось заговаривание, в каждый раз называлось конкретное – прим. автора) заговариваю тимец-родимец с ясных очей, с черных бровей, с белого лица, с ретивого сердца». Сказав это, имитировала колющее движение ножа (или ложки) в банку с водой. Так она повторяла три раза, после чего вливала в рот младенцу три глотка воды из банки и слегка обтирала младенца этой же водой (АНПВ, № 2/77, л. 1–2). Остатки заговоренной воды выплескивала на восточный угол дома снаружи. Из слов заговора явствует, что заговаривание воды на родимец она производила, удалившись за баню, чтобы мать ни слова не слышала.

Опытные повитухи не ограничивались заговариванием младенца от трех основных послеродовых младенческих болезней, но произносили также заговор от послеродовой щетины, сглаза и иных болезней. Например, такой: «Стану я раба Божья (имярек), благословлюсь, пойду, помолясь, из избы дверьми, из дверей воротами. Выйду я раба Божья (имярек) в чисто поле. За воротами в чистом поле едет Егорка (т. е. Георгий Победоносец – прим. автора) на белом коне. Конь крыт стружьем, едет с ружьем. Палит, стреляет, выстреливает всю болезнь: с носа насморк, из ушей ухорядку, из спины щетину, из пят полупятницу. Не бойся наш младенец ни уроков, ни призоров, ни злых наговоров, ни испуга, ни исполоха, ни переполоха». Наговорить на воду трижды, плюнуть в ту воду трижды, умыть младенца той водой (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 171). Знахарка, прочитав свои заговоры, должна была вымыть руки водой, вытереть их полотенцем и прочесть краткую очистительную молитву: «Господи Многомилостивый, прости меня, многогрешную рабу Божью (имярек). Аминь!»

Для заговаривания послеродовых болезней знахарка обычно являлась под вечер, чтобы с заходом солнца обитатели дома могли закрыть двери избы, благословясь, и никому не открывали дверь до восхода солнца. Приходила она через день или два после родов. Уложиться надо было в недельный срок. Если новорожденных детей в деревне оказывалось сразу несколько, дела с заговариванием послеродовых болезней могли существенно ускорить. Для этого повитухе приходилось являться в дом новорожденного утром и вечером. Только закончив все целительские и магические процедуры с одним ребенком, повитуха могла взяться «бабить» и заговаривать другого. Данный обычай следует признать рациональным и разумным, ибо он резко снижал вероятность перенесения повитухою заразных болезней с одного ребенка на другого.

Специального обряда «бабиной каши», характерного для общерусской традиции (Листова, 1989, с. 157–158) в Водлозерье, да и в целом в Карелии, для повитухи не устраивали. Ближайшие следы бытования этого обряда автору удалось зафиксировать лишь за пределами Карелии, на территории северного Прибелозерья в Вологодском крае (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 610). В Водлозерье повитухе, заговаривавшей послеродовые болезни, денег за труды не платили, но приглашали на угощение по случаю крестин. На крестинах мать дарила повитухе полотенце с вышитыми концами, полагавшееся ей за праведные труды. Более состоятельные мамы могли подарить рубашку с вышитым подолом или покупной отрез материи на платье (НАКНЦ, ф. 1, оп. 50, д. 1135, л. 25). Дополнительно повитухе могли оказать помощь по хозяйству – например, напилить или наколоть дров, вспахать небольшой участок земли. У повитухи или знахарки с детьми, которых она заговаривала от послеродовых болезней, в последующем устанавливалась более тесная дружеская связь, чем с остальными в деревне. Например, Сухова мимо принятых ею детей никогда просто так не проходила. Обязательно останавливала, интересовалась здоровьем, угощала конфеткой (всегда носила в кармане), а в завершение общения исполняла короткую, часто не вполне приличного содержания частушку, под которую вместе с детками и приплясывала (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 720, л. 54).

В настоящее время заговаривание детей от послеродовых болезней производится крайне редко, только в тех случаях, когда родители новорожденного состоят в родстве или близкой дружбе со знахаркой.

Окончание обрядов заговаривания от послеродовых болезней, сопровождаемое принятием парной банной процедуры (младенца парили поочередно небольшим, специально связанным для этого веником и веником, которым парилась его мать, когда впервые после родов шла в баню), означало, что период первичного очищения новорожденного и приобщения его к семье и семейному очагу заканчивался. С ребенка как бы смывалось то, что указывало на принадлежность его к Иномиру, из которого он появился (Байбурин, 1992, с. 43). Новорожденный, с точки зрения «теории переходов» А. ван Геннепа, «откреплялся» от значительного числа «прежних обстоятельств», связанных с его внутриутробным развитием и появлением на свет Божий. Обряды приобщения к духам-хозяевам жилища как бы ставили его под охрану предков семьи (Харузин, 1994, с. 326; Кузнецова, 1997, с. 14), а если производился обряд приобщения к домашним иконам, то и под покровительство христианских святых, иконы которых имелись в домашнем иконостасе. Круг его «восстановленных в новом качестве» (по ван Геннепу) связей с внешним миром расширялся. Помимо родительницы и лиц, осуществлявших «медиативные связи» на этапах заговаривания и первичного омовения, к ребенку открывался допуск и для всех членов семьи. Его могли подержать на руках отец, братья, сестры и прочие совместно проживающие родственники. Помогать мыть ребенка в корыте у печи или в бане могли старшие сестры новорожденного и другие женщины в семье. Однако новорожденный, с точки зрения «теории перехода» ван Геннеппа, все еще оставался существом «лиминальным», пребывающим в переходном состоянии, главным образом из-за неприобщенности его к общине и православной конфессии.

5. Приобщение новорожденного к сельской общине и православной конфессии

Период окончательного очищения младенца от послеродовой нечистоты завершался через шесть недель крещением, которым он окончательно приобщался к семье, сельской общине и православной конфессии. Крестили новорожденных в церквях на Ильинском или на Пречистинском погосте. Зажиточные водлозеры, проживающие в отдаленных деревнях, иногда сами доставляли священников для совершения церковного обряда в свой дом. Поскольку из-за ледостава или ледохода добраться до погостов, расположенных на островах в Водлозере, не всегда представлялось возможным, детей иногда крестили и через больший срок, чем 42 дня.

Традиционная обрядность, связанная с выбором имени для новорожденного и с самим обрядом крещения, на материалах Пудожского края описана В. Н. Харузиной еще в 1906 г. (Харузина, 1906). Тем не менее позволим себе сделать несколько замечаний общего порядка, касающихся конкретно Водлозерья. Первое из них относится к выбору имени новорожденному. Хотя от родителей, других членов семьи и более дальней родни мало что зависело (имена детям давали в церкви по святцам), для обсуждения данного вопроса было принято собираться за неделю или полторы до предстоящего события и посвящать ему целый вечер (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 175). При этом при выборе женских имен нередко происходила своеобразная «накладка»: водлозеры искренне полагали, что Анна, Нюша и Аннушка являются совершенно разными именами, тогда как на деле Нюша и Аннушка были уменьшительно-ласкательными производными от имени Анна. Поскольку в церковно-приходскую книгу, где священником фиксировались имена, прихожане практически никогда не заглядывали, то нередко до конца жизни оставались при своем заблуждении. Таким образом, получалось, что в одной и той же семье регистрировалось рождение двух или трех девочек с именем Анна. И все же в семейном совете по поводу выбора имени младенцу сохранялся некоторый сакраментальный (с точки зрения крестьян) смысл. Если избранное на семейном совете имя не совпадало с тем, что священник записывал в церковноприходскую ведомость, то ребенка нередко продолжали называть домашним именем, а церковное имя не разглашали. Верили, что в этом случае колдуны не смогут напустить порчу «на имя», поскольку истинное, церковное имя раба Божия им неведомо, а значит, и их порча не сможет отыскать своего адресата.

Более самостоятельными крестьяне оставались в вопросе выбора крестных родителей для младенца: в этой области многое регулировала народная традиция. Крестной матерью («божаткой») у водлозеров обычно избиралась родная тетя, старшая из сестер матери (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 489, л. 65; АНПВ, № 2/82, л. 1), а крестным отцом обычно становился ее муж. Если тетки у новорожденного не было, то выбор делали, исходя из принципа, что ему хорошо иметь крестным отцом зажиточного мужчину. Тот в случае жизненной необходимости вполне мог порадеть за своего крестника. Согласившись стать крестным родителем, человек становился поручителем своего крестного ребенка. Верили ли водлозеры, что такое поручительство распространяется и на загробное существование, выяснить не удалось. Породнившись через крещение, крестные родители и их крестники как бы вступали в кровное родство, и браки между ними не могли заключаться.

Собственно церковное крещение младенца – это таинство Русской православной церкви, осуществляемое по строгому канону по всей России. Глубинный ритуальный смысл наречения младенца человеческим именем проанализирован также А. К. Байбуриным в его монографии «Ритуал в традиционной культуре» (Байбурин, 1993, с. 45–47).

Упомянем, что при наречении младенца именем водлозеры могли вступить в споры со священником, настаивать, чтобы ему не давалось имя святого или святой, день чествования которых уже миновал. Люди верили, что такой святой или святая не смогут заступиться за человека, носящего их имена. Это народное поверье отличается от ортодоксального взгляда Русской православной церкви, которая рекомендовала давать младенцам имена по трем правилам: 1) в честь памяти того святого или святой, в день чествования которых младенец появился на свет Божий; 2) в честь памяти святых на восьмой день от дня рождения (по ветхозаветной традиции, как было принято во времена рождения Иисуса Христа); 3) в честь памяти святых на день наречения именем (на практике – на 40-й день от рождения). Для девочек допускался сдвиг на несколько дней, если в святцах в эти сроки не было дней памяти святых жен (Бодур, 2002, с. 232–233). Применение этих правил на практике приводило к тому, что именины отстояли от фактического дня рождения на 40 и более дней. Впрочем, людей, которые могли устраивать праздник по случаю именин, в Водлозерье по причине бедности крестьян всегда было мало.

Крещение ребенка в доколхозное время считалось строго обязательным. За этим неукоснительно следили священники. По народным поверьям, в результате совершения обряда ребенок получал сразу двух небесных покровителей: собственного ангела-хранителя, а также святого заступника и молитвенника на Небесах, в честь которого его нарекали именем (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 7). Обряд крещения на сакраментальном уровне окончательно «очищал» младенца от послеродовой нечистоты («отрешал» от прежних обстоятельств, связанных с появлением из Иномира). С точки зрения «теории перехода» А. ван Геннепа, крещение было сакраментальной «гранью», за которой ребенок окончательно «восстанавливался» в качестве члена своей семьи, крестьянской и конфессиональной общины. После крещения младенец регистрировался в официальных метриках как реально существующая личность, принадлежащая крестьянскому сословию, проживающая в конкретном селении, в конкретной семье со всеми ее родственными, соседскими, конфессиональными и иными социальными связями. С этого времени младенцу дозволялось присутствовать за семейным столом, на молениях домашних в кругу семьи, на богослужениях в церкви, на любых семейных и народных праздниках, что было свидетельством свершившегося ритуального «перехода», связанного с приобщением к конфессии и местной сельской общине. Говорить же о завершении некой переходности физического и социального состояния не приходится. Человек всю свою жизнь постепенно переходил из одного социо-возрастного периода к другому вплоть до самой смерти, при этом проживание в младшей социально-возрастной категории содержало в себе реальные и обрядовые элементы подготовки к жизни в следующей возрастной категории (Бернштам, 1988, с. 23, 60–61 и др.).

Старообрядцы отказывались крестить детей в церкви и крестили их сами по своим обрядам. Исходили они из убеждения, что совершаемое в церкви крещение – «несть крещение, но паче осквернение» (Цит. по: Пулькин, 2001б, с. 171). В начальный период раскола Русской православной церкви Водлозерье было одним из оплотов «старой» веры. На его территории укрывались от преследования властями сразу несколько виднейших отцов-основателей старообрядческого движения (Линник, 2006; Старицин, 2009). В XIX в. старообрядцев в Водлозерье было немного. В Водлозерско-Ильинском приходе, например, в 1810 г. официально числилось семь «явных» старообрядцев (Ружинская, 2009, с. 193). По собранным «шпионским» образом сведениям чиновника особых поручений Голубковым, в 1854 г. «тайных» и «явных» староверов там было восемь человек, проживавших в пяти деревнях (Там же, с. 194). Своей моленной они на Водлозере не имели. В случае надобности «филипповцы» отправлялись в Каргополье, «даниловцы» – к «выгорецким большакам». Там, в частности, совершались и крещения новорожденных детей старообрядцев. Девочек местные старообрядцы посылали на воспитание на Выг в Лексинский монастырь. Закрытие в 1854 г. Выговского и Лексинского старообрядческих монастырей окончательно предопределило судьбу старообрядчества на Водлозере. К началу XX в. там уже не осталось ни одного старообрядца, хотя «население по-прежнему крестилось двумя перстами» (Там же, с. 196). К началу XXI в. только одна женщина среди водлозеров считала себя старообрядкой, но и то лишь потому, что крестилась двуперстно (устное сообщение Н. В. Червяковой).

Обязательным в Водлозерье крещенье было для каждого новорожденного лишь до 1931 г. Потом священников выселили с Водлозера. Расстаться же с многовековой традицией было людям сложно. Старинный обряд попытались заменить новым, советским. В деревне Пильмасозеро двух родившихся в мае 1931 г. младенцев не стали заносить в учетную церковную книгу Ильинского погоста. Решили создать советский ритуал, а для этого вызвали из Пудожа двух представителей советской власти. Чиновники собрали народ в сельсовете и в торжественной обстановке записали в новую учетную книгу первые два имени «будущих строителей коммунизма». Чтобы «порвать с проклятым наследием прошлого и церковной религией», представители советской власти отказались давать новорожденным традиционные христианские имена. Тот, кого на семейном совете хотели наречь именем Михаил, получил «кумулятивное» имя Будимир («Разбудит мир»). Не повезло и девочке, которую хотели назвать Марией. Для нее было избрано имя, отсутствующее в святцах, – Розария. Председатель Пильмасозерского сельского совета передал детей с рук на руки сначала «красным крестным» (представителям советской власти из района), а те передали детей их отцам. Чтобы мероприятие выглядело торжественней, сельчан колонной (во главе с родителями с детьми на руках) с кумачовым флагом обвели вокруг деревни, словно в крестный ход на Пасху (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 12). Мероприятие сельчанам не понравилось, традиция не получилась, новая книга для регистрации новорожденных больше не использовалась и была утеряна. Всех остальных регистрировали по старинке – в старую церковную книгу, пока не был принят новый Всесоюзный закон о ЗАГСах. К моменту выхода на пенсию у тех, кого в мае 1931 г. пытались «крестить по-советски», возникли проблемы, поскольку они оказались вообще не зарегистрированы ни в одной из метрик, как будто никогда и не жили на территории Советского Союза. Проблема с оформлением им пенсий решалась более двух лет.

Если присмотреться к описанию «красных крестин», нетрудно заметить, что из канонического обряда крещения оказались исключены два важнейших блока. Это помазание елеем, символизирующее приготовление к борьбе с дьяволом, а также троекратное погружение в купель, символизирующее очищение от греха рождения. Отсутствует также момент пострижения волос на голове младенца. Все остальные действия – это замена символики «отжившего мира» на революционную символику. Младенца с рук на руки передавали не на вышитом белом полотенце, а на куске «революционного» кумача. Троекратное хождение вокруг купели заменили хождением с младенцами вокруг родной деревни, православные молитвы – пением революционных песен, в которых «отрекались от старого мира», и клятвами, что дети вырастут борцами «за правое дело». Имена из святцев заменили именами, которые посчитали «революционными».

Торжественная домашняя трапеза по случаю свершения обряда крещения с участием крестных родителей, а часто и священника, на Водлозере, как и по всей России, называлась собственно «крестинами». Ничего специфически «водлозерского», тем более в отношении младенца, на традиционных родинах не происходило. Обильная, по достатку семьи, трапеза, прерываемая длинными рассказами на смешные темы из сельской жизни, а также песнями лирического содержания, подарки от гостей в виде детской одежды, похвалы матери, достойно выносившей и родившей ребенка, и ничего отличного от обычного семейного праздника.

Во время Великой Отечественной войны советская власть в целях достижения быстрейшей победы над фашизмом снова пошла на союз с Русской православной церковью, и обряд крещения некоторое время снова проводился в Водлозерье. Сюда начал регулярно приезжать священник из Пудожа, чтобы крестить детей и отпевать умерших, читать молитвы за души солдат, павших в боях за Родину. Правда, крещение тогда уже не было обязательным для новорожденных обрядом: все определялось волей родителей. Многие приводили к попу крестить уже довольно взрослых детей, родившихся после 1931 г. Надеждам священника обосноваться в церкви на Ильинском погосте тогда не суждено было сбыться. После войны советская власть снова развернула антирелигиозную агитацию, и с конца 1948 г. священник перестал приезжать на Водлозеро. Говорят, он так был разочарован в своих ожиданиях, что уехал из Карелии куда-то в Поволжье (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 12–13).


Иероманах о. Нил во время самого массового в постсоветский период крещения детей и взрослых (обрядовый момент, 2003 г.). Фото автора


Священники снова начали появляться на Водлозере только после образовании в 1991 г. национального парка «Водлозерский». Приезжали они туда по приглашению не столько жителей, сколько руководства парка. Регулярными их посещения стали с 1995 г., после возрождения празднования Ильина дня на Ильинском погосте. Во время праздника как раз и проводились крещения, но крестились лишь достаточно взрослые дети, подростки и молодежь. Самым массовым было крещение 14 человек сразу в 2001 г. Иеромонах Нил, обитавший тогда на Ильинском погосте, как-то жаловался автору, что ни один из водлозеров за все время его проживания на острове не явился к нему для причастия, не попросил совершить таинство бракосочетания. После трагической смерти в 2004 г. отца Нила желающие окрестить детей специально ездили в Пудож. После того как в 2004 г. духовный сан на себя принял директор национального парка «Водлозерский» О. В. Червяков, необходимость в этом снова отпала. Ныне отец Олег больше не руководит национальным парком. Он остался приходским священником Водлозерского прихода, постоянно проживает в деревне Варишпелда на северном побережье озера Водлозера, совершает все необходимые церковные требы, если сельчане соглашаются на таковые.

Таким образом, можно констатировать, что в период проведения обрядов по приобщению новорожденного к сельской общине и православной конфессии между священниками и местной паствой ортодоксальной православной конфессии недоразумений не возникало. Разногласия прихожан и священников по поводу выбора имени младенцам в конфликты не перерастали. Исключение из правила составляли лишь случаи со старообрядческими семьями, которые либо явно отказывались крестить своих детей у местных священников, либо уклонялись от совершения обряда, проживая значительную часть времени в Каргополье и Даниловщине и зарабатывая средства к существованию в качестве «трудников».

6. Период от крещения до завершения вскармливания грудью

Период младенчества, продолжавшийся после обряда крещения, был наполнен исполнением настолько разноплановой обрядности, что лучше всего исследовать ее, разбив на отдельные категории.

Обрядность взросления младенческого периода

Вплоть до окончания младенческого возраста ребенка мужского пола водлозеры именовали «младенцем», а ребенка женского пола – «младеничкой». Вместе они составляли возрастную категорию «младенцев невинных», а это во многом определяло связанную с ними обрядность. До окончания кормления грудным молоком помимо нательного креста оберегом младенца продолжала оставаться его высушенная пуповина, указующая на ритуальном уровне на еще не разорвавшуюся окончательно связь с фактом рождения, а следовательно – на лиминальность, переходность состояния младенца. Пока новорожденный находился за занавеской у печи, пуповину хранили под его изголовьем. Когда младенца выносили за пределы дома, то мать прихватывала вместе с ним и его пуповину (Логинов, 2007б, с. 15). Отправляясь на жатву или другую работу, она вкладывала ее в тот же берестяной кошель, в котором несла дитя. Кошель подвешивался на дерево или изгородь неподалеку от места работы матери. Младенец, прикрытый от сглаза материнской юбкой, на свежем воздухе всегда хорошо спал (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 178).

Если мать не имела возможности взять с собой на работу младенца, в ее отсутствие домочадцы подкармливали его коровьим молоком. Делалось это уже с первой или второй недели после рождения. Кормили из коровьего рога с надетым на отпиленный конец соском от коровьего вымени, который предварительно выдерживали в солевом растворе. Иногда в рожок с молоком добавляли немного муки (То же, л. 177). Соску, прежде чем сунуть младенцу в рот, обязательно облизывал кто-нибудь из домашних. Обычай этот, несмотря на негигиеничность, сохраняется на Водлозере до наших дней. Кроме того, обычной подкормкой служил разжеванный любым из членов семьи мякиш ржаного хлеба (иногда смоченный подслащенной водой), завернутый в тряпочку. Его давали сосать младенцу, если он плакал. Формулу «Попробуй хлеба и всю жизнь будь с хлебом» водлозеры приговаривали, когда соску с хлебом или пережеванным кренделем давали младенцу в первый раз вместо кормления молоком или грудью (То же, л. 182). Если грудное молоко у матери пропадало рано, в старину ребенка обычно носили кормить к другой кормящей сельчанке, у которой молока был избыток. Зачастую это вызывало столь многочисленные неудобства, что младенца переводили на искусственное кормление, как это делается и в наши дни. В ситуациях, когда молока в грудях матери было слишком много, излишки сцеживались на веник со свежими или подсохшими, но еще зелеными листьями, чтобы «молоко в грудях не прикипело» (То же, л. 189). На старый веник молоко не сцеживали. Считалось, что это может вызвать худобу матери и прекращение выделения молока навсегда, даже при рождении следующего ребенка. Кормить младенца с ложки тоже начинали задолго до того, как приходило время отучать его от груди. Уже со второго, а то и с первого поста ему давали с ложки постную пищу мягкой консистенции, например, вареный горох, размятую при помощи ложки пареную репу и т. п. Когда ребенку разрешали в первый раз есть с ложки самостоятельно, то вкладывали ложку в правую руку, «чтобы был правшой» (То же, л. 63; д. 404, л. 162).

В старину развитие детей в младенческом возрасте, по единодушным утверждениям водлозерских старух, протекало более медленными темпами, чем ныне. Но уже в 30–40-дневном возрасте руки и голову младенцам начинали освобождать от пеленок. В шестинедельном возрасте ребенок, проявляя беспокойство, так бойко шевелился в пеленках, что возникала опасность, что он упадет с прилавка или с лавки на пол. Поэтому наступало время для перекладывания младенца в колыбель («колыбельку», или «зыбель»). Петрозаводская исследовательница И. И. Набокова зафиксировала еще один термин – «качулька», но не исключено, что термин этот относится к исторически поздней кроватке-качалке (см. ниже), а не к традиционной зыбке.

Для перекладывания в зыбку выбирали обычно тот день недели, в который младенец родился (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 179). Данное правило нарушалось, если этот день недели выпадал на день православного мученика или мученицы, великомученика, на Великий или двунадесятый праздник, Рождество, Пасху, на Благовещенье. В праздники любые начинания были под запретом, а в день мучеников и великомучеников перекладывать в зыбку младенца опасались оттого, что, согласно магии уподобления, он «будет много мучаться». День недели, на который приходилось Благовещенье, для младенцев сулил быть вдвойне несчастливым потому, что Богородица якобы обижалась на всех, кто в этот день поднимал шум, мешал слушать «благую весть о рождении Христа», а дети в этот день плакали, как и в любой другой. Иными словами, переложить младенца с лавки в зыбку на Благовещенье с точки зрения традиционного крестьянского сознания означало лишить ребенка покровительства Богородицы – главной заступницы за детей в православном мире. С прилавка в колыбель младенцев также не переводили, если в календаре значилась страстная неделя, – чтобы не навлечь разные страсти и напасти.

Зыбку чаще всего брали уже готовую у родственников или соседей. Если таковой не оказывалось, то ее должен был заранее изготовить отец. Позднее зыбку стали заказывать мастерам. Согласно старинному обычаю, зыбку изготовляли из березовых досок, непременно накануне Пасхи (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 152, 176–177). Любая другая работа в этот период была запрещена, поэтому нет сомнений в том, что приурочивание изготовления колыбели к Пасхе носило ритуальный характер. Об этом же свидетельствуют и некоторые другие признаки. Внешне колыбель напоминала небольшой гроб без крышки, изготовленный из четырех досок (в поперечных досках верхнего ряда имелись прорези, чтобы удобней было переносить с места на место руками). На внешних поверхностях досок ножом вырезались знаки в виде четырехлепестковой розетки (косого креста), хвойного или лиственного дерева на треугольном основании (намогильного дерева – прим. автора) или часовни с крестом на крыше. Все это вместе взятое имеет отношение к идее возрождения Христа из мертвых и к защитной магии. Реконструкцию традиционной зыбки водлозеров в наши дни можно увидеть в визит-центре национального парка «Водлозерский» в Петрозаводске. Правда, в качестве оберега в ней лежит не комель (задняя часть) веника, которым мать младенца в первый раз после родов парилась в бане, а обычный старый веник с засохшими листьями.


Традиционная зыбка водлозеров (реконструкция). Фото автора


С помощью «паука» – четырех веревочек, закрепленных по углам колыбели – зыбка подвешивалась к тонкому концу «очапа», или «очапели»: нетолстой пружинистой сосновой жерди. Свободный конец жерди продевали в железное («очапно») кольцо, закрепленное неподвижно на потолке, и упирали в потолок. Жердь зыбки, согласно предположению Д. А. Баранова, воспринималась традиционным народным сознанием как «путь для душ будущих детей» (Баранов, 1997, с. 49). Должно быть, как раз это лежало в основе запрета качать пустой зыбку во избежание многодетности. Иногда вместо кольца опорой жерди служил «подбалочник» – бревно, проходящее в избе чуть ниже матицы. В этом случае появлялась возможность перемещать зыбку вдоль избы. Снизу к колыбели крепилась веревка с парой петель на ней. За эти петли колыбель можно было качать вверх-вниз рукой или ногой за счет упругости шеста, к которому подвешивалась колыбель. В больших семьях иногда связывали петли сразу двух или трех колыбелей, чтобы их одновременно можно было качать одному человеку. При этом боковые зыбки раскачивались уже не строго вверх-вниз, а под некоторым углом. Иногда в перегородке, отделяющей избу от светелки, проделывалось отверстие, сквозь которое продевалась веревка, ведущая к зыбке. Это давало возможность качать зыбку, висящую в другой комнате, либо две зыбки: одну в избе, другую – в светелке. Потребность в такой системе одновременного качания колыбелек в XIX – начале XX в. была делом насущным: в старину в избе одной патриархальной семьи нередко качались сразу три-четыре зыбки с младенцами (АНПВ, № 2/82, л. 27). Не ранее, чем с 1930-х гг., колыбели стали подвешивать к потолку на стальных пружинах. «Качки» в виде кроваток на двух поперечных дугообразных полозах, которые раскачивали рукой, толкая от себя, появились в Водлозерье в начале 1960-х гг. Первое время их изготовляли по тем же старинным правилам, что и зыбку, не применяя ни одной железной детали (НАКНЦ, ф. 1. оп. 6, д. 628, л. 69). Подвесить зыбку в избе без особого труда мог бы любой взрослый, однако эту работу по старинному обычаю полагалось сделать отцу (Там же, д. 490, л. 63). Мать клала в зыбку матрас, набитый соломой, маленькую подушку и одеяло. Летнее одеяло сшивалось из старых лоскутов, зимой одеялом служил кусок шубы. В зыбку клали высушенную пуповину ребенка и другие обереги от сглаза и призора, от негативного влияния духов низшей мифологии (см. части 2 и 3 раздела 6 главы 2).

В старину руки младенцу из пеленок начинали освобождать в возрасте от полутора до трех месяцев. Чтобы ребенок не расчесывал себе лицо, на кисти рук надевали так называемые накулачники (нечто вроде холщевых мешочков с двумя завязками – НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 628, л. 44). В зыбке, если в доме не было холода и сквозняков, младенцам начинали давать возможность лежать без пеленания, но укрытыми по грудь старыми тряпками («гунями»), одетыми в распашонку и шапочку. Делалось это для того, чтобы младенец мог подвигать руками и ногами. С освобождением рук из пеленок в зыбку начинали класть импровизированные игрушки – какой-нибудь безопасный предмет вроде деревянной ложки или поварешки. Но наперед мальчику давали схватиться руками за кусок рыбацкой сети, молоток или какой-нибудь иной инструмент. Верили, что в своей жизни он потом обязательно освоит хорошо ту мужскую специальность, отношение к которой имеет вещь, за которую впервые в жизни он схватился (Там же, д. 404, л. 195). Девочкам, «чтобы были рукодельницами», старались подсунуть в зыбку до игрушек прялку или веретено. Веретено быстро отбирали, чтобы ребенок случайно себя не поранил острыми концами.

Если дитя начинало хныкать, каждый член семьи считал своим долгом подойти к зыбке с младенцем, несколько раз качнуть ее, попытаться определить, от чего ребенок заплакал. Возможность качать младенца в зыбке для водлозеров имела принципиальное значение. Брать мальчиков на руки и укачивать на руках, как это делается ныне, было запрещено до возраста трех месяцев, а девочек – до четырех. Считается, что в наши дни из-за раннего ношения детей на руках они становятся капризными, часто плачут (Там же, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 8). По данным И. И. Набоковой, до девяти месяцев детей на руках не подкидывали из опасений, что «золотники стряхнутся» (Набокова, 2009, с. 126). Что такое «золотники» применительно к младенцам, осталось без пояснений. Трехмесячный возраст новорожденного был очень важным рубежом в развитии младенцев. Водлозеры утверждают, что мальчик с этого момента начинает «очеловечиваться» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6.628, л. 68–69), т. е. узнавать окружающих, реагировать на интонацию человеческой речи, меньше кричать без видимой причины. Девочки, по представлениям водлозеров, начинали «очеловечиваться» позже мальчиков – в возрасте от 4 до 6 месяцев. Поэтому показывать посторонним девочек, как и качать их на руках, начинали позже, чем мальчиков. Процесс «очеловечивания», по мнению водлозеров, окончательно завершался к полутора годам, после чего детей переставали держать в зыбке.

Предполагалось, что слабо защищенным от враждебных сил ребенок в зыбке оставался до прорастания у него первого зуба (Там же, д. 628, л. 68). В норме зубы прорезались в период от 6 до 9 месяцев. Рождение же ребенка с уже прорезавшимися зубами рассматривалось как не вполне счастливое предзнаменование. Верили, что такой ребенок вырастет «злым», что ему нелегко будет вступить в брак. Процесс прорезания зубов всегда был болезненным, дети плакали, у них поднималась температура, а обычные знахарские способы успокоения от плача не помогали. Наличие прорезающегося зуба определяли визуально или на слух. В последнем случае ребенку в рот клали металлическую ложку: если зацокает зубом о ложку, значит, зуб действительно режется (Там же, д. 628, л. 67). Чтобы справиться с детским криком в период прорезывания первого зуба, младенца носили заговаривать в жаркую баню или заговаривали в доме у печи с горячими углями. На раскаленные угли брызгали трижды водой, приговаривая: «Как быстро вода на углях отшипела, так быстро бы зубы прорезались», – после чего смазывали десны грудным молоком матери (Там же, д. 404, л. 182–183). Домашние, узнав, что у ребенка прорезался первый зуб, устраивали небольшой торжественный ужин, на который приглашали крестных родителей и ближних родственников. Приходить без подарка на этот праздник не полагалось, но подарком мог быть только «серебреный» рубль или «серебреные деньги» от одного до трех гривенников (от 15 до 45 копеек). В наши дни на первый зуб приносят любые подарки, металлические рубли дарят лишь в память былой традиции (То же, л. 187).

Чтобы ребенок быстрее развивался, с ним надо было чаще играть, говорить. Времени для общения с младенцем у матери в старину часто не хватало. В какой-то степени это компенсировалось исполнением колыбельных песен при укачивании в зыбке. Колыбельные песни в просторечии звались «байки-побайки». Ритмическое пение способствовало усыплению младенцев, а тексты некоторых колыбельных песен содержали элементы магии. Они обнаруживаются, например, в самой распространенной по всему Русскому Северу колыбельной «Котенька-коток». В Водлозерье она звучала так:

Котя, котенька, коток,

Приходи к нам на часок.

Приходи к нам ночевать,

Нашу (имярек) качать.

Уж ты, котенька-коток,

Издалёка к нам притек,

Сну и росту наволок,

Клал во зыбку в уголок.

Кот выступал в роли некого мифического существа, приносящего сон и рост издалёка. Таким образом, «котенька-коток» есть существо того же порядка, что и Сон, Дрема или Угомон (Мартынова, 1975; Виноградова, 1988; Лойтер, 1991), которые выступают антагонистами ночным Плаксам или Криксам. Колыбельных песен исследователями из Института ЯЛИ КарНЦ РАН в Водлозере было записано более десятка (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 133/25; ФА ИЯЛИ, № 3292/23, 3293/40 и др.). Среди колыбельных песен водлозеров имелись и такие, в которых звучали пожелания смерти младенцу (НАКНЦ, ф. 1, оп.1, колл. 73/179). О магической сути таких колыбельных песен автор однажды уже высказывался (Логинов, 1993б, с. 77–78). В наши дни записывать данный песенный жанр удается редко. Старухи нынче нечасто нянчат своих внуков и правнуков, поскольку чаще всего живут одиноко или с немолодыми бездетными сыновьями. Они уже основательно забыли, что когда-то пели младенцам. Молодые мамы поют детям любые эстрадные песни с медленным музыкальным темпом. Из старинного репертуара в наши дни записываются обрывки колыбельных песен, вроде: «Кыш, кыш, кыш, что ты не спишь, из-под печки бежит мышь, ладит Люсеньку съисть» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 59).

Общение с малышом посредством колыбельных песен ускоряло развитие младенца, но влияние это не было решающим. В старину в возрасте девяти месяцев дети часто не могли еще поднимать самостоятельно голову в лежащем положении. Даже наиболее развитых детей водлозеры начинали усаживать в зыбке только после сорока недель, т. е. девяти месяцев (Там же, д. 628, л. 68). Нынешние дети, особенно девочки, в девятимесячном возрасте часто уже начинают ходить. После того как младенец начинал ползать, родным приходилось внимательно смотреть под ноги, чтобы не наступить на него, а также чтобы не переступить через малыша. Считалось, что ребенок останется малорослым, если через него будут часто переступать.

Ходить в старину дети начинали поздно, в возрасте около года (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 196). Учили ходить детей в специальных «ходунках». Для их изготовления брали кусок широкой доски, длиною до 80 см, прорубали в доске круглое отверстие, чтобы в него легко проходил младенец, и укрепляли в четыре небольших отверстия по углам доски круглые ножки (высотой около 50 см) под углом примерно 80 градусов. Нижние концы ножек крепили попарно в двух полозах, с загнутыми спереди и сзади концами, чтобы они не зацеплялись за неровности пола. Иногда отверстие для помещения ребенка в ходунки обвивали полоской холста, чтобы младенцу не было больно при ударах грудью о доску. На краю ходунков привязывали блестящий предмет, обычно оловянную ложку. Ребенок, пытаясь достать игрушку, делал шаг вперед, от чего ходунки тоже двигались вперед. Этот процесс быстро заинтересовывал младенца. Передвижение в вертикальном положении начинало доставлять ему удовольствие. От ходьбы в ходунках до самостоятельного хождения оставалось сделать еще одно усилие – преодолеть страх и начать самостоятельно ходить. К этому шагу ребенка, как и в наши дни, провоцировали. Кто-нибудь из родных поддерживал его на полу в вертикальном положении, а второй с небольшого расстояния манил к себе на руки. Если ребенок делал самостоятельный шаг, не опускаясь на четвереньки, мать или ее свекровь тут же хватала нож и лезвием (а без ножа – ногтем безымянного пальца правой руки) сзади чертила по полу косые кресты, приговаривая: «Страсть (вариант – страх) рублю, страсть рублю, страсть рублю» (Там же, л. 183). На магическом уровне это означало рассечение невидимых пут, которые мешали ребенку начать ходить самостоятельно.

В старину, чтобы помочь ребенку, изредка исполнялось магическое действие, несколько отличное от вышеописанного. Как только ребенок делал первый шаг, мать подхватывала его под мышки полотенцем и помогала совершить путь в вертикальном положении от порога до лавки (Там же, д. 490, л. 65; д. 491, л. 66). Кресты по полу позади младенца при этом могли и не чертить. Видимо, надеялись на магию полотенца, отождествляемого в традиционном сознании с дорогой. В обряде использовалось не любое полотенце, а только с вышитыми концами. Его мать откладывала в короб при рождении девочки как початок ее будущего приданого.

Когда дети начинали ходить, им запрещали садиться на порог («не вырастут», «не женятся», «замуж не выйдут»), а также проходить под столом («не вырастут, маленькими останутся» – Там же, д. 628, л. 80–81). В старину иногда было принято на Первую троицу после того, как младенец научится ходить, сажать березку напротив окон. Сажали ее старательно. Могли даже подложить в посадочную яму ведро навоза. Притоптав землю вокруг только что посаженного деревца, поливали под корень воду и приговаривали: «Как это деревце растет, так и мое дитятко (имярек) растет» (То же, л. 81). В экспедициях у южных карелов, а также у русских в северном Прибелозерье автор записывал, что дерево на имя ребенка высаживалось не на Троицу, а по достижению младенцем годовалого возраста. Везде, где имел место этот обычай, «именное» дерево охраняли, чтобы кто-то случайно не поломал. Считалось, что судьба человека, на имя которого посажена береза, и судьба этой березы с момента посадки связаны между собой на мистическом уровне. Верили, что гибель дерева у родного дома вызовет гибель человека, и наоборот. Собственноручно члены семьи такое дерево никогда не рубили. Новый хозяин дома, если желал, мог вырубить все эти деревья у себя под окном, но это уже, по народным поверьям, никак не сказывалось на судьбе тех, на чьи имена они высаживались.

До года детям не подрезали ножницами ногти и не стригли волос на голове, «чтобы не укоротить жизнь» (Там же, д. 404, л. 183). Ногти на руках младенца мать обгрызала зубами. У старообрядцев состриженные ногти принято было хранить до самой смерти (Куликовский, 1894в, с. 417). У православной части населения состриженные ногти обычно сжигались или бросались в воду. Считалось, что на сгоревшие в огне или унесенные водой волосы никакой колдун «не сможет навести порчу» (Харузун, 1894, с. 315). По достижению годовалого возраста, обычно в день рождения, производился обряд первого пострижения волос и обрезания ногтей ножницами. Ногти стригли на лавке, посадив младенца на колени, а волосы постригали у печного столба, с начала XX в. – у устья печи. Обряд пострижения волос имел магическую цель. Делалось это для того, «чтобы у ребенка волосы гуще росли». Поверья, что этот обряд предохраняет от лысины в зрелом возрасте, у водлозеров, видимо, не было. Знахарка В. А. Куроптева даже посмеялась над вопросом автора на эту тему. Мол, если бы это уберегало от лысины, то ее сыновья ни за что не облысели бы в 30 лет (НАКНЦ, ф. 1, оп. 10, д. 10, л. 37). Три первые прядки волос принято было сохранять, чтобы показать их ребенку, когда ему исполнится семь лет. Остальные волосы бросали в печь. Обрезанные волосы никогда не выкидывали на улицу, чтобы птицы не унесли их в свои гнезда. Считается, что в таком случае у человека будет болеть голова, пока волосы не сгниют в гнезде. Получить сведения о том, имелась ли в старину традиция подпоясывания у печи ребенка по достижении года или нет, не удалось.

Говорить дети в старину начинали тоже позже, чем ныне. Происходило это через год после рождения и позже. Если ребенок в полтора-два года не мог вымолвить ни слова, совершался магический обряд. Набирали в овечий колокол («прозвонник») воды из реки или озера, давали ребенку попить из колокола, после чего остатки воды выплескивали назад левой рукой и звонили этим колоколом над теменем ребенка какое-то время (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 195).

Отучение младенца от сосания груди матери считалось далеко не простым делом (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 189, д. 490, л. 65). Начинали обычно с того, что соски мазали горчицей, натирали солью и черным молотым перцем и давали попробовать такую грудь младенцу. Если это не помогало, пытались обмануть ребенка, испугав его непривычным видом материнской груди в темное время суток. Груди мазали сажей или подкладывали поверх них щетку с жесткой щетиной, кусок шерсти, шерстяную рукавицу и т. п. Ребенку же говорили, что он уже взрослый, что пора ему от этого дела отвыкать, что «тити» больше нет, что она стала страшной Букой. После этого дитя подносили к груди. Часто это действо помогало. Наткнувшись на щетину или увидев в темноте вместо груди нечто непривычное, младенец пугался, отучался от своей привычки. Однако бывали недоверчивые дети, которых нельзя было провести подобными ухищрениями. Они обтирали грудь ладошкой от сажи или горчицы, вытаскивали щетку, шерсть или рукавицу и принимались за привычное дело. Но обман младенца бывал порой более изощренный. Сначала ребенка убеждали, что «собака съела» сначала одну грудь, а затем и вторую. Ту грудь, которую якобы «собака съела», ребенку не показывали, а ради скрытия обмана даже в баню с собой не брали месяц и дольше (АНПВ, № 2/73, л. 18). Если это не помогало, звали знахарку. Для исполнения обряда она приходила на закате солнца. В полночь просила мать выйти в сени, ставила младенца перед порогом избы, а на порог ставила миску с водой. Прикрыв дверь, чтобы осталась только небольшая щель, трижды плескала воду из миски на лицо ребенка с тыльной стороны своих ладоней и говорила: «Господи, сними тоску с младенца раба Божьего (имярек) по груди рабы Божьей (имярек). Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа. Аминь» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 7, 29). Затем знахарка закрывала дверь на крючок, и домашние укладывали ребенка спать. После этого в доме, намочив половую тряпку остатками воды из миски, от двери до спального места ребенка «промывали» путь, шириной на взмах руки. Мать должна была ночевать у соседей или родни, с которыми об этом заранее уславливались. Потом в течение трех суток она могла появляться дома только в то время, когда младенец не мог ее увидеть. Трех суток обычно хватало, чтобы ребенок отучился от младенческой привычки.

Некоторые младенцы не отвыкали от нее ни после проведения специальных обрядов, ни после того, как молоко в грудях матери пропадало. Это могло продолжаться до старшего подросткового возраста. Такие дети отводили мать за печь за занавеску и требовали привычной процедуры. Лишь с началом полового созревания таких детей удавалось застыдить за эту привычку, никак не соответствующую возрасту. Добавим, что все вышеописанные действия по отучению младенцев от материнской груди остаются актуальными и в наши дни для мам Водлозерья.

По поводу физического ухода за ребенком в период младенчества конфликтов в традиционной семье водлозеров, как правило, не возникало. Главные обязанности по содержанию и уходу за младенцем лежали на матери. Отцы и другие члены семьи мужского пола, в отличие от наших дней, не считали себя сколько-нибудь компетентными в этом деле, а потому своего особого мнения не высказывали. В крайнем случае указывали матери или другим женщинам, что за ребенком надо присмотреть, выяснить, от чего дитя плачет. Мать, заваленная бесчисленными делами, лежащими на ее плечах, могла, конечно, обижаться. Но доказывать свою правоту, тем более конфликтовать, как это бывает в молодых семьях в наши дни, ей было не положено.

Защита младенцев от сглаза, призора и непреднамеренной порчи

По некоторым данным, водлозеры иногда были склонны думать, что сглаз и призор – это одно и то же (АНПВ, № 1/85, л. 13). Но большинство считали и считают иначе, утверждая, что между сглазом и призором имеется существенная разница. Сглаз у младенца (да и взрослого) бывает якобы от завистливого взгляда одноглазого или черноглазого человека (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 404, л. 196; д. 627, л. 2). Обвинение в повышенной склонности темноглазых людей причинять сглаз, возможно, имеет некоторое отношение к вепсскому прошлому группы водлозеров: северные вепсы считали «нойдами» (недобрыми колдунами) всех людей с карими и черными глазами (НАКНЦ, ф. 1, оп. 50, д. 116, л. 23). Считается, что светлоглазым, как большинство водлозеров, людям сглазить человека сложно. Но это не более чем расхожее мнение. Призор, по мнению водлозеров, наступает от излишне эмоционального контакта родственника или соседа с младенцем, даже в том случае, когда взрослый расположен к ребенку доброжелательно. Эмоционально выраженная любовь, по местным поверьям, опасна для лиц младенческого возраста ничуть не меньше, чем явная недоброжелательность. Обычно это бывает так: пришел человек со стороны, поиграл с ребенком, позабавился и ушел. Младенец же после его ухода начал плохо себя чувствовать и, казалось бы, беспричинно плакать, утрачивал прежде спокойный сон. В таких случаях водлозеры говорили что ребенок «запризорился», или «опризорился» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 57). Неважно, верят ли в семье в возможность призора, но после двух-трех таких происшествий ребенка к этому человеку домашние больше не подпускают, чтобы не иметь лишних хлопот. Если уберечь дитя от контактов с излишне любящим родственником нельзя, тому объясняют, в чем заключается неправильность общения с маленьким ребенком. Он же не враг, и нет резона запрещать ему посещение жилища. Особенно опасной считается похвала в адрес младенца. В таких случаях говорили, что младенца «переговорили», т. е. перехвалили (То же, л. 79). При этом не имеет значения, кто хвалит: свои, домашние или чужие – самочувствие ребенка резко ухудшается. Особой причиной призора считалась добрая или недобрая мысль («дума») матери в адрес своего ребенка. В таких случаях говорили, что ребенок «обдуман» (Там же, л. 79, 57). Причиной резкого и ничем, казалось бы, не спровоцированного ухудшения самочувствия ребенка считается злое слово, брошенные кем-нибудь на улице в адрес младенца, но «принесенное» в дом с порывом ветра. Называется это на Водлозере «призором с ветру» (Там же, л. 61). Впрочем, верят, что «с ветру опризорить» чужой человек может и похвалой, произнесенной на улице вне зрительного и слухового контакта с ребенком.

Хотя показывать младенцев посторонним опасались, вопрос, стоит это делать или нет, время от времени дискутировался в семье и между соседями. Некоторые полагали, что защищенному оберегами от чужого глаза младенцу показывать посторонних людей (будь то в избе или на улице) полезно, поскольку это ускоряет процесс «очеловечивания». Укрывание же младенца от всех посторонних людей, как считалось, хоть и довольно надежно уберегает от сглаза, но приводит к тому, что ребенок потом «дикается», т. е. боится чужих людей, а в итоге – вырастает нелюдимым, необщительным (Там же, д. 628, л. 70–71). При содержании за занавеской у печи младенца от взглядов посторонних лиц защищала ширма, за которую чужаки не допускались. При содержании младенца в зыбке ту же функцию выполняла накидка («завись»), пошитая из материнской юбки. При появлении посторонних в доме младенца прятали в зыбку и зашторивали занавеской из юбки, чтобы он не видел входящих, а они не видели его (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 178, 196). Если спрятать ребенка в зыбку или за шторку у печи не успевали, то его просто отворачивали от входящего в избу человека, чтобы он не мог встретиться с ним. При переноске на руках или же в кошеле за спиной для защиты от сглаза ребенку делали мазок сажей за ухом или два мазка на лбу крест-накрест, поскольку считали, что после этого его сглазить невозможно («Сажа черная, а черное сглазить нельзя»). В древности, наверное, верили, что после нанесения на кожу младенца сажи его начинают охранять и магические силы духов домашнего очага. Четырехконечный косой или прямой крест служил дополнительным оберегом. Но для верности сажей могли измазать и все лицо младенца целиком. В настоящее время водлозеры все еще верят в детский сглаз, но сажу в качестве оберега уже используют крайне редко (Там же, д. 404, л. 176; д. 628, л. 29, 62). Для защиты от сглаза обычно применяют старинное средство – булавки, которые мать закалывает в свою одежду, носит в кошельке, держа младенца на руках. Иногда от одной до пяти булавок прицепляют к нижней стороне детской коляски (Там же, д. 628, л. 8, 55). Автор располагает информацией, что одна из современных мам Куганаволока в детскую коляску в качестве оберега кладет нож, ножницы и вилку, а в детское одеяло у нее заколоты несколько булавок крест-накрест (То же, л. 173). Булавки допускается заменять новыми швейными иголками, которыми никогда никому ничего не доводилось шить. Иногда у иголки обламывают ушко.

Защитой от призора добрым словом («переговора») было избегание похвал в отношении младенца. Если кто-то из домашних или посторонних не знает этого или забывается и хвалит дитя (особенно боятся, когда детей хвалят за здоровый вид и упитанность), люди, помнящие традицию, начинают хулить ребенка. В старину общей формулой было повторение слов: «Да что ты, он говно, говно!» Теперь же многие водлозерские мамы стесняются при посторонних произносить слова ненормативной лексики и говорят нечто обратное тому, что сказал похваливший ребенка человек: «Да что вы! Он у нас тощой, худущий». От «думы» (вариант – «худой думы») спасаются тем, что мать, похвалив или обругав свое дитя мысленно, тут же начинает плевать через левое плечо и вслух приговаривать: «Да что это я. Тьфу, тьфу, к черту!» (Там же, д. 628, л. 79, 57). Считается, что от «призора с ветру» защиты нет. Симптомы этой разновидности призоров, по мнению водлозеров, проявляются в том, что младенец капризничает, плохо спит, у него может подняться температура.

От призора, случившегося во время прогулки на улице, матери пытались лечить младенцев тем, что сразу по возвращении домой обтирали тело дитяти изнаночной стороной своей ночной рубашки, приговаривая: «Как на юбке (вариант – на рубашке) ничего не держится, так на тебе призор не держится» (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 627, л. 2; д. 628, л. 105). Это действо с указанными словами производили трижды. Если оно не помогало, то готовили заговоренную воду, проливая ее сквозь ручку входной двери и сопровождая действие заговором: «Если ты, призор, от чужих людей пришел, на чужих людей уходи, если от своих пришел, на своих иди, если ты с ветру пришел, на ветер иди» или: «Все притцы, все призоры, все витряны переговоры, от девки пришли, к девке поди(те), от бабы пришли, к бабы поди(те), от мужика пришли, к мужику поди(те)» (АНПВ, № 2/77, л. 4; ФА ИЯЛИ, № 3298/14). Заговор произносили три раза (по разу на каждое пролитие воды сквозь ручку). Считается, что с первого раза заговаривается одна треть воды в сосуде, со второго раза – вторая треть, с третьего – последняя (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627, л. 4). Кончив заговаривать воду, набирали немного с ладони себе в рот, прыскали в лицо младенцу, потом давали ему глотнуть три раза заговоренной воды, затем обтирали ему водой лицо или же обтирали мокрой ладонью («долонью») с головы до пят три раза и перекладывали со стола в зыбку. В варианте обряда с обтиранием всего тела могли приговариваться такие слова: «Все притчи и призоры, все людские переговоры, смойтесь с волосков, с румяного лица, с белого тела» (АНПВ, № 2/77, л.2). Или: «Все притчи и призоры, все худое и лихое, останься позади» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 64). От выходца из деревни Кевасалма З. И. Ероховой получен такой заговор: «Встану благословясь, пойду перекрестясь, из дверей дверьми, из ворот воротами, пойду, раба Божья имярек к синю морю, в синем море есть синий камень, под синим камнем щука. Глаза у ей стеклянные, зубы оловянные, кусает, откусывает все притци, все призоры и бабьи, мужичьи переговоры. Тьфу, аминь» (Там же, д. 268, л. 162). Иногда она пользовалась другим заговором с тем же зачином, в котором знахарка «выходит в чистое поле», где находится «огненный столб»: «…Пущу с огненного столба четыре огненных реки. Пусть отвяжутся все притцы и призоры от раба Божьего имярека. Тьфу, аминь» (То же). В зимнее время младенца иногда носили заговаривать к проруби (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627, л. 2). В избе слова заговора на воду произносятся у душника печи. Они совсем другие: «Из дверей в дверь, из ворот в ворота, Божий раб (имярек) стоит, старый старик рубит дрова. Как от деревьев щепки летят, так от раба Божьего (имярек) все притчи и призоры летят век по веку и отныне довеку и во веки веков. Аминь» (АНПВ, № 2/77, л. 3–4).

Воду для лечения могли заговорить одним общим заговором на сглаз и призор у душника печи словами: «Все уроки и призоры, бабьи и мужичьи оговоры, отойдите от раба Божьего (имярек). Подите за дальние леса, за синие озера на дикие щелья и болота» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 194; д. 628, л. 54). Далее с водой поступали так же, как и при лечении призора. Судя по заговору, сглаз в лечебной магии Водлозерья назывался также и «уроком», а сглаженный человек, скорее всего, – «изуроченным». Если ребенок засыпал до укладывания его в зыбку, то спать его клали на лавку или на пол (Там же, д. 489, л. 65–66). В зыбку его в таком случае почему-то класть было запрещено. Мать, закончив все манипуляции с лечением младенца и уложив его спать, молилась Богу, чтобы он дал здоровья ее ребенку (Там же, д. 490, л. 64).

Призор «от думы» водлозеры считали наиболее сложным для излечения среди всех разновидностей призора. Чтобы справиться с ним, воду заговаривали на шестке печи или у душника печи: «Хозяин батюшка, хозяйка матушка, малые детушки, снимите сглаз с раба Божьего (имярек). Простите, кто на младенца плохо сказал или подумал, или я подумала. Снимите призор с раба Божьего (имя рек)» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 29). Далее поступали, как обычно. У знахарки Суховой заговор от думы бывал весьма пространным: «Я, раба Божья (имярек), отцом прощена, матерью благословлена. Пойду из сеней в двери, из ворот в ворота. Выйду в чистое поле. В чистом поле стоит пень смоливчатой. Кто может найти пень смоливчатой, кто может снять тридевять нош смольем, выгнать тридевять ведер смолья, выпить тридевять ведер смолы, выпить с синего моря всю воду, около синего моря весь песок вызобать, тот сможет обдумать моего младенца (имярек). Которое слово забыла, то ключом заключила, ключ – замок, замок – камень. Отныне довеки, век по веки» (АНПВ, № 2/77, л. 4). Обрядовые действия те же: намыть тело младенца, дать ему три глотка заговоренной воды. Считается, что любое средство от сглаза и призора начинало помогать, как только младенец принимался зевать, а исцеление наступало во время спокойного сна. Остатки заговоренной воды после проведения целительских ритуалов на стол не ставили. Обычно их выносили за калитку и выливали левой рукой назад «наиспашку» со словами: «Откуда пришло, туда и иди» (АНПВ, № 2/73, л. 17).

Хотя целенаправленно порчу на младенцев никто из водлозеров «наводить» не смел, считалось, что она может «пристать» ненароком, например, если переступить через магический предмет, подкинутый для наведения порчи на взрослых, или коснуться его (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 44–45). Верили, что такая порча могла перейти и к младенцу, когда мать, держа его на руках, входила в избу. Намеренно «спущенная по ветру» порча на чье-либо имя (а также ради излечения коголибо уже страдающего от порчи), по поверьям, тоже могла легко пристать к ребенку, если дуновение ветра касалось тела младенца с тем же именем. (То же, л. 29). Случайной порчи младенцев водлозеры боятся больше, чем сглаза и призора. Считается, что от смертоносной порчи ребенок угасает намного быстрее, чем взрослый – за одну или две недели (Там же, д. 404, л. 84, 85). Якобы уже в первый или второй день младенец ничего не может есть, чернеет лицом, худеет или же наоборот – распухает. Мочеиспускание в последнем случае прекращается. Иногда от случайной порчи, как считали, ребенок покрывался язвами.


Традиционная «пелена» на современной иконе-фотографии. Д. Кевасалма. 2002 год. Фото Дж. Фудживара


Наличие порчи знахарки или сама мать определяли, опуская в корыто с водой и младенцем икону либо распятие. Икона и распятие при этом, говорят, чернели, словно мгновенно старились. Врачи помочь при порче, как считают, бессильны. Требовалось, чтобы знахарка и мать просили помощи и заступничества за младенца перед иконой Пресвятой Богородицы в многократных молитвах, умывали по нескольку раз в день святой водой или водой, в которую троекратно окунули икону. Особо сильные целительские возможности у водлозеров приписывались воде, которой намывали иконы на Пасху. Старинным средством от порчи младенцев было троекратное продевание ребенка сквозь отверстие от распущенного шва на пелене («пялёнке»), накрывающей иконы (То же, л. 48). Старинные пелены на икону в Водлозерье вышивались не только красным по белому, но и с использованием синих, зеленых и желтых нитей, как это было принято в прошлом у карелов и вепсов. Для излечения детской порчи также использовалось троекратное продевание ребенка сквозь отверстие, которое иногда образует ветка на сосне, снова вросшая в ствол. Когда такого дерева поблизости не было, создавали некое его подобие искусственно. У молодой сосенки отрубали вершину чуть выше места отрастания из ствола сучьев (примерно на высоте полутора метров), лишние сучки срезали, а два оставшихся завязывали в узел верхними концами с таким расчетом, чтобы осталось отверстие для продевания сквозь него младенца. Как минимум одна такая сосна до сих пор сохранилась в Водлозерье. Она растет на первой развилке в лесу (сразу за бывшей опушкой леса) по пути от урочища на месте деревни Рахкойла к нынешнему Новгудинскому кордону. Практиковалось в старину и троекратное продевание младенца сквозь отверстие в земле. Его вырывали в холме или на крутом обрыве (То же, л. 46).


«Кольцо» из ветвей на живом дереве для снятия с младенцев сглаза и призора (д. Рахкойла. 1997 год). Рисунок И. В. Хеглунд с фото автора


В 1930-х гг. детей на Водлозере перестали крестить, но при этом срочное крещение в церкви считали способом, существенно облегчающим лечение от порчи, сглаза и призора. Матери, которым приходилось для излечения порчи, а также тяжелых младенческих болезней обращаться к магическим специалистам в Петрозаводск, когда местные знахарки помочь уже были не в силах, утверждают, что большинство современных городских целителей даже не берутся за лечение, пока дитя не крестят в церкви (АНПВ, № 2/73, л. 17–18). В случаях, когда нет помощи ни от местных знахарей, ни от городских целителей, последняя надежда в излечении порчи возлагается на срочный переезд на жительство из Водлозерья в отдаленные города и веси. Считается, что за многими реками и озерами порча, причиненная человеком, проживающим в Водлозерье, ослабевает настолько, что перестает действовать вообще (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 492, л. 24). Домой в этом случае, не опасаясь возобновления болезни, можно возвратиться, по поверьям, лишь тогда, когда человека, напустившего порчу, уже не будет в живых.

Бытование в Водлозерье многочисленных традиционных способов защиты и «лечения» младенцев от сглаза, призора и случайно наведенной порчи вовсе не означало, что за здоровье и жизнь буквально каждого ребенка в старину велась бескомпромиссная борьба. В традиционном крестьянском обществе, в котором рождение большого числа детей в семье было нормой, смерть ребенка не рассматривалась как какое-то исключительное несчастье для семьи. Достаточно вспомнить традиционное свадебное благопожелание молодым: «Дай вам Бог детишек с убылью!» Так что виновников, «причинивших» сглаз, призор и даже случайно наведенную порчу, не очень-то вычисляли. В наши дни, когда в семьях водлозеров рождается не более двух, редко четырех детей, защита от сглаза и призора считается не менее актуальной, чем в старину. Явлений же того, что водлозеры именовали непреднамеренной порчей младенцев, практически не бывает, поскольку магические специалисты по части порчи большей частью уже умерли.

«Иррациональные конфликты» мира людей с миром духов низшей мифологии

Наличие у младенца христианских покровителей и защитников (ангелов), а также немалого числа оберегов (православный крест, нательный пояс, высушенная пуповина, шторка на колыбели из материнской юбки и пр.) не всегда, как считалось, спасало дитя от воздействия на него разного рода «нечистой силы». В результате дитя страдало, не давало покоя домочадцам. Возникала ситуация, которую можно охарактеризовать как некий (иррациональный) конфликт людей с духами низшей мифологии.

Домашние духи, которые после ритуалов приобщения к дому и семейному очагу, казалось бы, должны были защищать младенцев, по народным поверьям, иногда причиняли детям вред. Крестьяне верили, что домовые духи иногда наказывают детей болезнями за несоблюдение их матерями некоторых бытовых запретов. Чаще всего – за запрет выливать воду от стирки испачканных детским калом одежд и пеленок куда-либо, кроме туалета, особенно – после захода солнца. Старухи мамам говорили: «Будете ночью говно выливать на огород, у ребенка понос начнется» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 195). На Водлозере бытовал запрет на подметание полов в избе в течение суток, который приходился каждый год на 9 июня. Ныне уже не понять, был ли этот день в народном календаре посвящен чествованию домовых, но то, что с домовыми он был как-то связан, очевидно. В случаях, когда полы 9 июня все же кто-нибудь подметал, старухи указывали, что мусор до наступления следующих суток выносить из дома нельзя ни в коем случае (устное сообщение Н. Г. Урванцевой). За нарушение этого запрета духи низшей мифологии якобы наказывали младенцев в назидание родительнице кожными болезнями. Под запретом было ношение в избу дров и воды после захода солнца, запрещалось отдавать из дома хлеб и молоко после укладывания ребенка спать (Там же, д. 404, л. 187; д. 628, л. 8, 43–44). За нарушение этих запретов домовые духи якобы так сильно качали зыбку, что ребенок в ней поднимал сильный крик. Чтобы не иметь подобных напастей, родители в полночь просили у домашних духов прощения и начинали соблюдать старинные запреты.

Водлозеры верили, что некоторые духи могут лишать ребенка нормального сна не только в назидание родителям, но и в силу своей нечистой природы, отличной от природы человека. Чтобы противостоять духам, которых называли Испуг и Пут, заходящегося криком ребенка трижды обносили вокруг двух ножек стола в избе, приговаривая: «Испуг (вариант – Пут), останься тут», – после чего укладывали обратно в зыбку (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 106). Считалось, что после этого духи сами «заплутают» под столом, не будут больше будить ребенка. Изредка, чтобы ребенок спокойно спал, и в наши дни применяют следующий способ: находят на улице лежащую в грязи тряпку, которую давно никто не шевелил, приносят домой и кладут под матрац младенца, приговаривая: «Как эта тряпка спокойно лежала, так и ты, моя младеничка, спи спокойно» (ФА ИЯЛИ, № 3298/14). Столь же редко возвращают спокойный сон младенцу преподношением подарка («относа») духам-хозяевам дома (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1, колл. 133/219). «Относом» могло быть любое угощение (вареное яйцо, какая-нибудь выпечка) или нечетное число мелких монет, которые клали в подполье на третью ступеньку сверху и просили принять, но вернуть ребенку крепкий сон. Во избежание неприятностей от Ночного Крика и Бессонницы (Там же, д. 628, л. 71–72, 174) практиковали подкладывание в зыбку таких магических предметов, как голик, кочерга, топор или нож. Свекровь, подкладывая на ночь голик в ноги в зыбке младенца, обычно приговаривала: «Как лежит мой голичек, так лежи, мой мужичок (для мальчика)». Этот же приговор для девочки заканчивался словами «так лежит мое дитя». После этого дополнительно брали нож и подкладывали его под голик со словами: «Как лежит спокойно этот нож, так спокойно лежи, мое дитя» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 64). Днем, чтобы младенец спал спокойно и не кричал, нож клали в зыбку под изголовье младенца (То же, д. 628, л. 38, 54). Действо это иногда совершается и в наши дни с приведенным выше коротким приговором (нож кладут под подушку детской кровати). Также поступают, когда вывозят подышать младенца свежим воздухом в коляске. Хорошей защитой от Дневного и Ночного Крика в Водлозерье в старину считался крест, который рисовали сажей на лбу младенца, уложив его в постельку (Там же, д. 489, л. 66–67). Для защиты от ночного плача также клали в зыбку обычный камень с берега реки или озера и говорили: «Вода текучая не течет под камень, так бы и наш младенец не плакал» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627, л. 72). Для верности могли из бани принести «версливый камень», которым нагревалась холодная вода в деревянной бочке.

Но чаще всего, чтобы добиться быстрого засыпания и крепкого ночного сна младенца, его умывали водой перед укладыванием спать. Вода, конечно же, использовалась не любая. Необходимые магические свойства ей пытались придавать при помощи магических манипуляций и заговоров.

Самый простой способ придания нужных свойств воде состоял в том, что ее ладонью набирали в рот, затем, благословясь, пропускали сквозь ручку входной двери. Повторялось это действо трижды, после чего вода считалась пригодной для успокаивания младенцев (Там же, д. 404, л. 184). Ручки входной двери в домах водлозеров прибивались «по-карельски», т. е. под углом в 45 градусов, поэтому пролитие воды через дверную ручку не вызывало затруднений. В наши дни, когда кое у кого ручки входной двери прибиты «по-русски», т. е. строго вертикально, берут чашку с водой и чайную ложку, зачерпывают воду из чашки ложкой, просовывают ложку сквозь дверную ручку и выливают воду обратно в чашку (Там же, д. 628, л. 54). Водой, пропущенной сквозь дверную ручку, умывают лицо ребенку и, благословясь, кладут его спать. Данный способ считается очень эффективным средством успокаивания ребенка на ночь, если люди уверены в том, что на младенце нет сглаза и домашние духи на них не в обиде. Способ этот широко используется родителями в качестве профилактики от бессонницы и в наши дни. Слов никаких не произносят. Старухи по этому поводу говорят: «Вода сама знает, что ей делать (следует)» (То же, л. 9).

Второй старинный способ более сложен для исполнения, чем вышеописанный. Пользовались им для успокаивания младенцев, которые долго не засыпали, много хныкали. Состоял он в том, что после вечернего ужина со стола в миску собирали все столовые приборы (ложки, вилки и нож), ополаскивали их теплой водой в миске, после чего проливали воду в другую миску сквозь решето. Когда приходило время, этой водой умывали лицо и грудь ребенка, затем, благословясь, укладывали его спать (Там же, д. 404, л. 184). Нынче этим способом пользуются крайне редко.

Третий способ состоял в следующем: родительница, которой младенец упорно не давал спать своим криком, в полночь выходила на дорогу с сосудом, наполненным водой, и вставала у угла дома, где хозяева уже давно спали. Держа перед лицом сосуд, она вслух вопрошала: «Хозяева, вы спите?» Затем сама же себе отвечала: «Да, спим, спим», после чего произносила: «Дайте сна и моему сыночку (доченьке)». Вопросы, ответы и просьбу родительница повторяла трижды, после этого возвращалась домой, поила и умывала младенца (То же, л. 68, 70). Этот же способ иногда исполняли вдвоем мать и свекровь. Впрочем, вторым мог быть кто угодно. При этом родительница задавала вопросы, а второй человек давал ответ. Говорят, что способ этот хорош для усыпления младенца, но неудобен тем, что в темноте легко споткнуться и пролить воду.

Еще один способ заговаривания воды, возможно, был чисто водлозерским. Автору он не встречался больше нигде в Карелии. Как только садилось солнце, надо было вымыть обеденный стол, воду со стола собрать в посудину, взять дитя на левую руку, посудину – в правую, подойти к двери и приоткрыть ее, чтобы образовалась узкая щель. Затем вода из посудины набиралась в рот, и далее произносился заговор с водой во рту: «Домовой хозяин и хозяйка, вот вам водушка, умойтесь сами и дайте моему ребеночку (называлось имя, если оно уже было дано младенцу) спокойно спать» (То же, л. 185). Немного заговоренной воды изо рта в рот получал младенец, а оставшаяся вода выплевывалась в щель в дверях. Так проделывали трижды, после чего оставшуюся в посудине воду выливали в щель в двери и дверь на крючок закрывали, благословясь. Вера в силу этого действа основывалась не только на уверенности в силе заклинания, но и на представлениях о святости обеденного стола. Святым стол считался, пока на нем были хлеб, соль и иная пища или самовар. Сравните пословицы: «Хлеб на стол, так стол Престол (имеется в виду – Божий Престол)» или «Как самовар на столе, так и икона на стене». В этом смысле сливание воды со стола у водлозеров приравнивалось к сливанию воды с иконы или Святого распятия для придания ей свойств, близких свойствам «святой воды». При наличии в доме достаточных запасов «святой воды», освященной священником в церкви, в приготовлении воды с использованием распятия, обеденного стола или иконы для целительства многих болезней и для успокаивания детей на ночь надобности не возникало.

При приготовлении воды с помощью распятия его трижды погружали в воду или же оставляли в сосуде с водой на ночь либо на сутки. Приготовление воды с помощью иконы осуществлялось обычным обмыванием иконы водой, которую собирали в сосуд и далее использовали по назначению. Верили, что сила такой воды многократно возрастает, если икону обмывали в Великий праздник, особенно на Пасху (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 626, л. 4, 7). Иногда приготовление воды с помощью иконы требовало знания некоторых тонкостей. На икону воду струйкой сливали из чашки так, чтобы при стекании воды струйка образовала на иконе косой крест, вершинами которого становились четыре угла иконы. Икону для этого держали в правой руке и поочередно наклоняли, чтобы струйка текла в нужном направлении (Там же, д. 628, л. 62, 59). Сливание воды со стола (оно производилось сразу же, как только уберут еду и снимут скатерть) в Водлозерье имело свои особенности. В целом в Обонежье было принято лить воду на стол четыре раза, каждый раз наклонять стол, чтобы вода стекала через один из его углов (при этом следили, чтобы она протекала по диагонали с угла на угол стола и образовывала косой крест). Водлозеры воду лили на стол только один раз – на его центральную часть. Стол не наклоняли, воду сгоняли к углу ладошкой, а под угол ставили чашку или миску. Затем ту же воду снова лили на центр стола и гнали ее ладошкой по диагонали стола в обратную сторону. Так повторяли еще два раза, пока не получится косой крест (Там же, л. 59, 106). Далее поступали, как обычно, – вливали три глотка этой воды младенцу в рот и остатками умывали лицо.

В старину действенным средством успокаивания на ночь считалось троекратное прочтение над уже уложенным в зыбку младенцем апокрифической молитвы «Сон Пресвятой Богородицы». Приведем два водлозерских варианта этой молитвы.

Сон Пресвятой Богородицы, или Богородицын сон (первый вариант)

«Матушка Мария, матушка Мария, возлюбленная ты Дева Пресвятая. Ай, же ты, матушка Мария, возлюбленная Дева Непорочная. Где ты спала, ночевала? Спала я, ночевала, во городе во Вифлиеме, под святой горой Ернемий (так в тексте – прим. автора). Видела я сон про Тебя, свята истинного Христа, Сына Божьего. Был ты в великой погибели, жидами пойманный, приведен ты к индету (так в тексте) кипаричному, выдано тебе 666 кровавых ран. Как были быстры ручки, ноженьки гвоздями пригвоздивши, тела Твоего бок копьем прободавши. Как от дуба кора отстается, как быстры реки промываются, так Твоя святая кровь проливается. Кто этот сон прочитает, прослушает, при смерти своей тому рабу прощенному ничто не пристанет. Прилетают ангелы с небес, вынут душу из телес, снесут душу на небеса к архангелу Господню, к Отцу Святому. Кто этот сон прочитает, прослушает, на весь день, на всю ночь Господню прощен. От того раба прощенного нечистый дух прочь отстанет. (В лес кто пойдет, лесом не нашутит, деревом не убьет, на море водой не зальет). Господи на весь день Господний, на всю ночь Господнюю. Амин» (НАКНЦ, ф. 1., оп. 6, д. 404, л. 185–186).

Слова, заключенные в скобки (так было и в рукописном водлозерском тексте), при укладывании детей на ночь не читались. Они были значимы для лесорубов, охотников и путников, которые эту часть текста зачитывали, отправляясь в путь или на промысел.

Сон Пресвятой Богородицы (второй вариант)

«Заснула, было, Матерь Божья на горе Вифлиемской. Пришел к ней Иисус Христос и спросил: «Мать, ты спишь?» «Заснула, было», – ответила Мария. «Только ты, дорогой мой сыну, разбудил меня. Видела я тебя огранцу (так в тексте – прим. автора) раздетого. Вели койфаши (так в тексте) до Пилата и от Пилата. До впереди провожатого. Там на твое лицо святое плевали, из терна на твою голову корону одевали. Потом тебя суды судили, привязали до столба и цепями били твое святое тело, потом до креста тебя прибили, бок перекололи, из которого вытекли воды и крови. Святое твое мертвое тело на моих руках положили, сын». А тот матери ответил: «Мама моя дорогая, кто Божия сына будет просить, носить или читать и служить мне, и в судный день никогда наглой смертью не умрет. А кто будет что-либо просить тебя или меня, всегда получит. А кто эту молитву будет читать или слушать, тот не пропадет ни в дороге, ни на войне. А в котором доме эта молитва будет, там ни огня, никакой беды не будет. Аминь» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 1., колл. 199/1).

Эти апокрифические молитвы, переписанные на бумагу, могли даже не читать над ребенком, а просто подложить под его изголовье. В этом случае они служили еще и дополнительным оберегом от козней домашних духов. На воду эти молитвы троекратно начитывали только в тех случаях, когда младенец действительно болел, а не просто плохо засыпал или страдал бессонницей. Водой с начитанными на нее словами «Сна Пресвятой Богородицы» умывали больного ребенка с головы до ног перед тем, как уложить его спать, не вытирая насухо (Там же, д. 404, л. 184–185).

Иногда причину ночного крика и беспокойного сна младенца водлозеры усматривали в том, что его внесли в дом без совершения обряда прикладывания к порогам. В таком случае этот обряд производила специально вызванная знахарка. Некоторые утверждают, что исполненный не вовремя обряд имеет, так сказать, побочные последствия. Младенец перестает не только беспокоиться по ночам, но и вырастает исключительным молчуном, из которого «слова клещами не вытянешь» (Там же, д. 490, л. 65). Тот же эффект наступал, когда использовался заговор чрезмерной магической силы. Однажды его применила А. И. Левина, приехав погостить к подруге В. А. Куроптевой, тоже знахарке, не нашедшей в своем магическом арсенале средства успокоить собственного ребенка. В настоящее время данным заговором владеет директор Куганаволоцкой школы, не являющаяся уроженцем Водлозерья. Она только раз использовала магическое знание и после этого долго пребывала в шоке от полученного результата. Случилось это зимой 2010 г. во время поездки в Петрозаводск. Среди пассажиров легковой машины оказалась пятилетняя девочка, которая при выезде за околицу деревни начала биться, как в припадке. Директриса, остановив машину, вспомнила древнее «знание» и попросила всех оставаться в салоне, кроме девочки и ее матери. Затем велела маме повторять за ней слова. Ребенок сначала перестал биться в судорогах, затем внимательно и странно посмотрел на женщин, после чего совершенно успокоился. Заговор был повторен трижды, как и принято в таких случаях. Больше с транспортировкой ребенка в город и обратно проблем не возникало (Там же, д. 723, л. 43–46). Слова заговора нынешняя его владелица решила пока не разглашать.

Опасаясь проникновения в дом зловредных духов низшей мифологии, дверь на крючок закрывали, благословясь, ставили на порог избы веник для подметания мусора комлем вверх. Веник могли заменить ножом или топором, обращенным лезвием к двери. Предметы эти ставили у того косяка двери, на котором прибита петля для дверного крючка. Эти предосторожности нынешними мамами соблюдаются и в наши дни. Никто не хочет, чтобы младенец в доме кричал каждую ночь.

Наличие трудно поддающихся перечету способов защиты спокойного сна младенцев позволяет сделать вывод, что взаимное сосуществование мира людей и мира духов низшей мифологии мыслилось крестьянам как сосуществование на грани конфликта.

В распоряжении автора имеются записи о том, что духи низшей мифологии иногда подходили к младенцам просто поиграть или покачать его зыбку, без намерения вызвать детский крик. Приведем один рассказ на эту тему. События рассказа, как утверждают информанты, имели место в начале 1990-х гг. в деревне Пелгосторов (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 489, л. 37–38; д. 628, л. 30). В семье местных фермеров младшая дочь, которая уже все понимала, но еще не умела говорить, однажды ночью подняла страшный крик. Она выглядела столь испуганной, что ее мать заподозрила неладное. Отец по приказанию матери схватил кочергу и начал ею бить крест-накрест в подпечке и по углам избы, а сама мать в это время читала вслух «Отче наш». Действо мать закончила обращением к домовым: «Хозяин батюшка, хозяйка матушка, не надо больше пугать нас». Когда девочка научилась говорить, она рассказала, что ночью увидела за печью большие светящиеся глаза, а потом все существо целиком. Ростом с годовалого ребенка, оно имело большую голову и глаза, как блюдца, а также хвост, и было покрыто шерстью, но рога отсутствовали. Это существо приблизилось к детской кроватке и заявило, что пришло поиграть с девочкой. Та испугалась и подняла крик. Когда родители в соседней комнате проснулись, существо попросило ее не рассказывать никому о нем полгода, после чего исчезло за печью.

Водлозеры считают, что домовые выглядят точно так же, как и хозяева дома: «большак» похож на хозяина, «большуха» – на хозяйку и т. д. (Там же, д. 628, л. 26). Но из данного рассказа можно сделать вывод, что детеныш домового мог иметь и иной внешний вид. Подтверждение тому автору довелось получить еще раз от юноши, который, будучи подростком, якобы лично видел в подвале одного из домов Куганаволока детеныша домового с точно такой же внешностью, но еще не умевшего ходить, передвигавшегося на четвереньках, словно ребенок ползункового возраста (Там же, д. 626, л. 1).

По поверьям, с какой бы целью духи низшей мифологии не приближались к младенцу, это каждый раз приводило к детскому плачу и реву. Лишь один раз нами был записан вариант былички (современной), в которой дух низшей мифологии явился к людям, чтобы успокоить младенца, а заодно и вылечить его мать (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 628, л. 67–69). Приведу полевую запись почти дословно. Однажды мать решила не подходить к плачущему в качалке сыну, но тот сам перестал плакать и затих. Когда женщина прислушалась к тишине, то услышала звук качающейся качалки. Она встала, вышла из своей комнаты в столовую: в ней никого не было, но качалка качалась. И такое в ее доме якобы повторялось несколько раз. Меры против ночного духа наша информантка приняла только после того, как однажды услышала в ночи, что запертая на крючок без благословения дверь со скрипом открылась, тяжелые шаги протопали к ней в спальню и приблизились к кровати, а затем нечеловеческий голос произнес: «Не болей!» (То же, л. 67). Подробно духа женщина не разглядела, увидела перед собой только темную тень. Легкая простуда, которой она тогда болела, прошла. Тем не менее женщина так испугалась, что стала каждую ночь закрывать дверь на крючок, благословясь, а на пороге избы – ставить кухонный нож. После этого визиты домового в дом, по ее утверждениям, прекратились.

Конечно, не одними только языческими обрядами, приговорами и апокрифическими молитвами водлозеры пытались достичь спокойного сна младенцев ночью. Исполнение взрослыми членами семьи православных молитв перед вечерней трапезой и после нее, вечернего молитвенного правила, а также обращение к святым иконам в свободной форме с просьбой дать младенцам спокойный сон, тоже считались неплохим средством от вмешательства в жизнь людей духов низшей мифологии. Особая молитва, в которой содержалось пожелание здоровья младенцу, исполнялась на Пасху. Называлось это действо «петь Пасху»: «Пасха, святая Пасха, спаси наши души рабов божьих (перечислялись имена всех взрослых членов семьи, подростков и детей), спаси душу безгрешную младенца раба божьего (называлось имя, если младенец его уже имел)» (АНПВ, № 2/73, л. 14).

Никакие вышеописанные способы облегчения сна младенцев, обереги и молитвы, как считалось, не помогали, если ребенок, как говорили, «путал день с ночью» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 490, л. 65). Такой ребенок был спокоен днем, но совсем не спал какую-то часть ночи или всю ночь. Виной такого состояния считали ночное светило или утреннюю и вечернюю зори, которые «крали» сон у младенца. Выражалось это в том, что ребенок не засыпал, пока на небе не появится луна или не взойдет заря. Особенно неприятным для родителей и членов семьи было ожидание утренней зари, поскольку взрослым надо было спать, а младенец бодрствовал, регулярно требовал кормления, а когда мочился в постель, поднимал крик, чего не делал в состоянии сна. Чтобы нормализовать режим сна и бодрствования, производился несложный обряд: мать брала младенца на левую руку, подходила к чуть-чуть приоткрытой форточке или окну у божницы и читала заговор по памяти или же с листа бумаги, который держала в правой руке. Заговор мог звучать так: «Заря заряница, заря красная девица, вечерняя заря Екатерина, утренняя заря Мартемьяна, бессонье у младенца возьмите, а сна ребенку дайте» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 183). После этого ребенка обращали лицом к заре, трижды плевали через левое плечо и произносили: «Аминь». Затем укладывали дитя в зыбку, благословясь, шторку из материнской юбки на колыбели задергивали, занавешивали все окна в избе. Закрывание занавесками окон и зыбки с этого дня становилось обязательным. Младенец быстро отвыкал от ожидания восхода зари (луны), начинал спать ночью, как положено. Слова на заговаривание зари в Водлозерье могли быть немного другими. Например: «Заря утренняя Дарья, заря вечерняя Марья, заберите у младенчика бессонье, а дайте сна» (Там же, д. 628, л. 27). Имеем мы и третий вариант этого заговора: «Заря заряница, Заря красная девица, Пресвятая Богородица, дай(те) рабу Божьему (рабе Божьей имярек) сладкий спокойный сон. Забудь – сними бессонницу неугомонницу, коей нужно играть, а моей рабе Божьей (имярек) крепко спать. Моим словам ключ и замок. Ключ в роте, а замок в море. Аминь» (Там же, д. 404, л. 196). Когда заговаривали младенца от ожидания восхода луны, обряд оставался неизменным, но слова были несколько другими: «Млад месяц ясный (вариант – “Ясный ветхий месяц”, если месяц убывал), возьмите у младеня бессонье, а дайте сон» (Там же, д. 404, л. 183). К полной луне обращались «Луна-матушка». В наши дни, когда на окнах имеются занавески и шторы, заговаривать детей «от заряницы», месяца и луны приходится редко.

В случаях, когда ребенок «путал день с ночью», мог быть использован и другой магический способ. Для его исполнения звали знахарок, которые заговаривали воду в миске и ножницы на «крепкий сон». Воду в миске и ножницы клали на печной шесток, рядом с распеленатым младенцем. Заговор произносился трижды за один вечер. Заговор знахарки Л. Н. Суховой очень простой: «Я, раба Божия Лидия, у раба Божьего младеня бессонье отказываю, крик и вопль, дневное бессонство, ночно беспокойство. Аминь». При этом, как утверждают информанты, дитя начинало заходиться зевотой уже с первого чтения. Ребенка умывали заговоренной водой, затем обсушивали полотенцем и пеленали. Прежде чем положить дитя спать, в зыбку под подушку подкладывали ножницы и траву чертополох. Остатки заговоренной воды утром выплескивали наиспашку (т. е. наотмашь, с размаху) левой рукой на огород. Подобный курс «лечения» продолжали три вечера подряд. Как уверяют водлозеры, дитя после такого курса начинало засыпать с наступлением темноты, а днем – бодрствовало (АНПВ, № 2/73, л. 17). В наши дни данный способ все еще использует А. В. Пименова, которую мамы зовут к себе на дом, если приключается подобная неприятность с младенцами. На воду и ножницы она читает более пространный заговор, чем Сухова. Сообщить его автору Пименова отказалась.

Гораздо больше, чем воздействия на младенцев персонифицированных духов небесной сферы, водлозеры опасались «подмены» человеческого ребенка на малолетнее отродье домашних и лесных духов (НАКНЦ, д. 404, л. 140а – 140б, 178; д. 628, л. 16). Довольно пространное сообщение Н. Н. Харузина о водлозерских способах защиты «от подмены» не охватывает всего их разнообразия в местной традиции. В частности, Харузин писал, что водлозеры очень боятся Жихаря, поэтому зыбку с ребенком без надзора никогда не оставляют и, уходя из дома, кладут в зыбку ножницы или «версливый камень»[8], а на пол под зыбку – старый веник (Харузин, 1894, с. 326). В. Н. Харузина зафиксировала несколько иное наименование камня-оберега – «верстяной» камень (Харузина, 1906, с. 91). Жихарь, согласно Харузиным, представлялся в качестве злого духа, проникающего извне в пространство избы с целью похищения или подмены детей. Автор данной работы многократно слышал на Водлозере, что место пребывания Жихаря – это сени крестьянской избы. И. И. Набокова утверждает, что Жихарь не числился среди домашних духов-хозяев, хотя и принадлежал к духам-хозяевам, чье предполагаемое место обитания находилось в пределах деревни (Набокова, 2009, с. 121).

Оберегом для младенца в зыбке у водлозеров чаще всего служил обрубок того голика («гулика»), в который обращался веник, использованный знахаркой в очистительных действах в первой послеродовой бане (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 178). Помимо того, что на этот голик, как отмечал Ю. Ю. Сурхаско, «переходили защитные силы матери» (Сурхаско, 1985, с. 46), в Водлозерье веник представлял собой еще и символическую «голову»[9]. В нашем случае – голову человека. В суеверном сознании младенец в зыбке пребывал не просто с веником, а с предметом, который замещал мать на время ее отсутствия. Одновременно голик в зыбке как бы превращался и в заместителя самого младенца: «Нечистый придет, станет захватывать младеня за ноги, да за гулик и ухватиться» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 178). Голик в зыбке клали на постель в ноги ребенка поперек колыбели, голик от веника, которым мать парили во второй послеродовой бане, оставляли у входной двери в избу, голик от третьего похода в баню – у входной двери в сени. Впрочем, второй и третий голик могли и перепутать: ленточкой красного цвета водлозеры помечали только голик от первого похода в послеродовую очистительную баню.

С целью избежать «подмены» ребенка и обеспечить ему спокойный ночной сон в зыбку под изголовье или под то место матраца, где находилась голова, клали ножницы для девочки и нож с деревянной ручкой для мальчика: «Чтобы нечистые, когда все спят, не приставали к младенцу» (Там же, д. 404, л. 179: д. 628, л. 7). Равноценной заменой ножу и ножницам считались медное выгорецкое распятие и любая икона (Там же, д. 628, л. 62, 68). Икону или распятие ни в коем случае нельзя было класть в ноги младенца (полагали, что нарушителя запрета или его дитя постигнет кара Божья). Их клали всегда в изголовье. Крайне редко для обеспечения безопасности ребенка практиковалось укрывание материнской рубахой или сарафаном (ФА ИЯЛИ, № 3299/36).

В старину, когда ребенка надолго вынимали из зыбки или уходили с ним из дому, в зыбку клали отцовский валенок или сапог с правой ноги, а шторку на зыбке задергивали. Считалось, что обувь с правой ноги отпугнет нечистых духов, не позволит проникнуть в колыбель (Там же, д. 404, л. 178–179). Дело здесь, наверное, не только в апотропеической силе правого сапога и валенка. Роль равноценной охранительной силы, видимо, играл и человеческий запах. Достаточно вспомнить водлозерскую быличку о лешем, появившемся у костра и пропавшем, как только охотник взмахнул перед ним своей портянкой (НАКНЦ, ф.1, оп. 1, колл. 184/56).

Когда мать уходила на работу, прихватив с собой новорожденного в зыбке, в колыбель она клала едва ли не все вышеописанные обереги. В лесу матери ни в коем случае не следовало огрызаться на плач младенца: «А, леший бы тебя побрал!» Считалось, что в этом случае не помогут никакие обереги, так как лесные духи тут же воспользуются материнским посулом, чтобы подменить человеческое дитя ребенком лешего (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 179). В это настолько верили, что сложилось устойчивое поверье: жалобный плач похищенных младенцев можно услышать в лесу перед закатом солнца (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 627, л. 9). Наш информант, утверждавший, что лично сталкивался с этим явлением в окрестностях Куганаволока, не знал, что, согласно общеславянским поверьям, заслышав плач, ему следовало выкрикнуть какое-либо человеческое имя. Похищение младенца, по поверьям водлозеров, могло случиться также и в доме, если мать отпускала проклятие в его адрес. Проклятые родителями или похищенные домашними духами дети, по поверьям, не умирали. В Водлозерье, Заонежье и Кенозерье имелись былички о том, что проклятые родителями дети вырастают среди нечистых духов и даже вступают с ними в брак (Барсов, 1874; Харузин, 1984, с. 326).

Убежденность водлозеров в том, что подмененные или похищенные нечистыми духами дети не умирают, не мешала им воспринимать подобные (с их точки зрения – реальные) события в качестве открытых конфликтов мира людей с миром духов низшей мифологии. Иррациональный по своей сути конфликт водлозеры разрешали иррациональными же, магическими средствами.

Традиция, связанная с поверьями об «обменённых» младенцах, очень богата. Их называют «омменёнышами» (Кузнецова, 1997, с. 97), «обменёнышами», «подменёнышами» или «негодными» (НАКНЦ, ф. 1, оп. 6, д. 404, л. 178–180; д. 628, л. 9, 16, 30, 69). Считалось, что человеческое дитя могло быть подменено в риге ригачниками, в амбаре – амбарниками и т. д. (Там же, д. 404, л. 178). Но больше всего водлозеры опасались и опасаются «подмены» ребенка в бане, поскольку духи-хозяева бани все еще считаются самыми недобро настроенными духами домашнего пантеона.

Отправляясь мыть ребенка в баню, матери и сейчас еще стараются сразу взять с собой все, что им там потребуется. Если возникает надобность вернуться в дом за забытым мылом или мочалкой, ребенка тоже забирают с собой либо ставят у входной двери в мыльное отделение бани топор лезвием вверх. Многие верят, что если этого не сделать, «подмена» случится неизбежно. Утверждают, что оставленное без магических предосторожностей дитя мать находит лежащим на полу, заходящимся в крике. С этого момента мать якобы обнаруживает пугающие изменения. Бывший прежде нормальным ребенок начинает изводить всех домашних истошными постоянными воплями, поглощает неимоверное количество пищи, оставаясь при этом всегда голодным. В фас лицо его не меняется, но в профиль он смотрится, словно нечистый дух: голова большая, нос крючком, губы вытянуты вперед, уши заострены. Рост тела «обмененыша» прекращается, а руки и ноги удлиняются и искривляются. Научиться ходить «обмененышу» не суждено. Говорят, что такой ребенок, как правило, не живет дольше трех лет и умирает, хотя иногда он может жить и дольше[10]. Водлозеры считают, что проверить, с человеком или с «обмененышем» имеешь дело, можно двумя способами: рассмотрев внимательно младенца в фас и профиль (см. выше) или прибегнув к магии. Для этого в зыбку на место ребенка кладут голик-оберег и трижды над ним читают «Отче наш». При этом кто-нибудь из не занятых чтением молитвы людей внимательно следит за голиком. Верят, что при наличии «обмены» голик непременно пошевелится.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Традиционный жизненный цикл русских Водлозерья: обряды, обычаи и конфликты (К. К. Логинов, 2010) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я