Проси прощенья у камней

Лемар Диа, 2017

Главный герой романа Алексей Неверов – мужчина среднего возраста, юрист по образованию и по профессии. После смерти матери он оставляет отца, которого очень любит и уважает, чтобы отправиться на поиски главных для него философских ответов на вопросы, так остро ставших перед ним после потери любимой мамы: что такое есть жизнь и для чего он, Алексей Неверов, нужен в ней; для чего вообще нужен любой человек; и есть ли любовь?Удастся ли Алексею найти ответы на вопросы, которыми, так или иначе, но задается почти, а может, и каждый живущий человек?Содержит нецензурную брань.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Проси прощенья у камней предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Пролог.

Жизнь — это клеть, висящая на нити бытия,

И, оказавшись в ней невольно и однажды,

Ты будешь смех дарить и молодость сперва,

Пока глаза слепы и помыслы бумажны.

* * *

Проходит время, ты растешь и мыслишь,

И клеть твоя, качаясь неспеша,

Несет тебя, окутав створкой жизни,

И ты пока не чувствуешь замка.

* * *

Ты рад влюбляться, рад дружить, работать,

Смотреть на неудачи свысока,

Сквозь прутья клети ты глядишь на звезды

И думаешь: все это — для тебя.

* * *

Летят года, ты начинаешь видеть,

Как дорогие сердцу покидают жизнь,

Ты начинаешь что-то ненавидеть

И незаметно ты становишься другим.

* * *

Теперь понятно — ты не на свободе,

Хотя весь мир остался прежним, как всегда,

Но ты увидел прутья клети на затворе,

Который не отпустит никогда.

* * *

Твои друзья, твоя любовь, родные —

Они дороже стали для тебя;

Ведь птицы смерти — черные, большие —

Кружат над каждой клетью свысока.

* * *

И ты не можешь этих черных тварей сгинуть,

Не можешь уберечь родных тебе людей,

Прижавшись клетью к их, гремя железом стылым,

Обнимешь крепко их, не чувствуя цепей.

* * *

Жизнь — это клеть, висящая на нити бытия,

А птицы смерти эту нить склюют однажды,

Ты не бросай любимых никогда —

Ведь порванную нить никто уже не свяжет.

* * *

Mortalium nemo felix. — Никто из смертных не бывает счастлив (Лат.)

"Жизнь человека — клетка, висящая на нити бытия, не иначе; а иначе — я бы здесь не стоял сейчас, никто бы не стоял здесь сейчас…" — Алексей медленно повернул голову влево и сквозь густой пар, вываливающийся нагло и обильно из его посиневшего от мороза рта, увидел отца, а точнее то, что сейчас представлялось его отцом: надорванная вперед мелкая согбенная фигура прятала маленькую высохшую голову куда-то в плечи, обмотанные кое-как грязным шарфом; на эту жалкую сейчас, в свете морозного дня, головешку небрежно нахлобучена была поношенная ушанка, сильно вылинявшая и особо помятая, словно загаженная и оплёванная.

Алексей хотел было повернуться к отцу, чтобы как-то получше рассмотреть его, или, может быть, подойти ближе и прикоснуться к нему, обнять даже, но это было бы как-то стыдно и ни к месту:"… К какому же такому месту, простите меня великодушно? — если это не то сейчас место, то где же тогда это место, и есть ли вообще такое место, когда и где нельзя было бы обнять своего родного отца, батю?" — Алексей чувствовал, как что-то начинает в нем дрожать, что-то ломаться и подкашиваться; он не мог оторвать взгляда от отцовского профиля, но также и не мог больше стоять в этом жутком оцепенении, обжигающим морозной поволокой глаза, готовых вот-вот выплеснуть в невыносимое солнечное спокойствие эти чертовы постылые и никому уже ненужные слезы, чтобы, замерзнув при падении, они струей звенящего льда скатились, звонко гремя и привлекая внимание всех стоящих вокруг зияющей пастью могилы, прямо на гроб его матери, его мамы, которую сейчас будут заваливать стылой январской землей.

Вокруг черной прямоугольной ямы, так ярко и контрастно обнажающей свой погребальный зев на фоне белой мантии блестящего и слепящего глаза снега, куце толпились, плотно прибившись друг к другу, людские фигуры. Они стояли почти недвижимо, и только изредка застоялую церемонию нарушали внезапные качания и притопывания озябшими конечностями. Люди были одеты в темные теплые одежды, и, продрогнув, уже, видимо, насквозь, они комично пытались спрятаться как можно глубже в недра материи, напоминая собой озябшие кегли.

Лица присутствующих замершими неподвижными масками выдыхали пары; на лицах этих не было ни скорби, ни печали, ни какой либо вялой эмоции сочувствия — один лишь отпечаток лютого мороза: всем хотелось поскорей убраться отсюда в тепло, и там уже, отогревшись, расшевелиться, наесться, напиться и дать волю уже согретым брожениям плоти, дать вырваться наружу страху и любопытному лицемерию, что так основательно спрятались в них с тех самых пор, как обезьяна впервые встала на ноги, чтобы посмотреть — нет ли кого поблизости.

— Отец… — Алексей услышал свой собственный слабый голос; он видел как звуки, изданные им, ворвались в скорбный мир отца, тряхнули неподвижное тело его старика, почти что старика. Григорий Андреевич болезненно закашлялся в шерстяную перчатку, оставил на ней влажное пятно, ею же провел сверху вниз по лицу, начиная с покрытых инеем бровей, — он словно хотел тем самым движением снять с себя боль утраты, стянуть с дубовой закостенелой кожи грим одиночества и покинувшей его надежды. — Папа, ты как? Как чувствуешь себя?

— Хреново я себя чувствую, сын, очень хреново. Видишь, как случилось все. Не так я себе все представлял, совсем не так, — хрипло отвечал отец.

— Как же ты себе все представлял, позволь тебя спросить? Как вообще можно пытаться представить себе смерть близкого человека? — Алексею из-за мороза и нервного состояния тяжело было шевелить закостенелым языком.

— Знаешь, наверное, ты прав. Я, признаться, никогда об этом и не задумывался, поэтому мне и кажется, что это должно было произойти совсем по-другому, как-то иначе. Но, видимо, к такому событию как смерть подготовиться невозможно, — отец подошел осторожно к Алексею, мерзко скрипя подошвами по снегу, взял его дрожащей рукой за плечо. Они оба вздрогнули, когда раздались глухие множественные удары грунта по дереву. Рабочие могильщики начали быстро закапывать гроб. По мере заполнения ямы звук становился все тише и тише.

Зимнее солнце, висящее чуть выше верхушек деревьев, безбожно резало глаза, но толку от него также как и от Бога не было никакого, по крайней мере, здесь, на кладбище — святилище и прибежище мертвецов, пристанище мучеников, отдавших в наказание за появление на свет белый свои мучения и терзания.

Пока могильщики дружно работали лопатами, возводя курган сверху, присутствующие на погребении хаотично засуетились, отыскивая привезенные венки, чтобы скорее поднести их к почти законченной могиле. Все чувствовали приближение завершающего этапа в этом нелегком деле — мороз нагонял живых, напоминая, что им не место на вечеринке мертвой плоти.

— Я хотел сказать, Леша, что…. я, наверное, не ожидал пережить твою мать. Какого хрена, никто не ожидал ведь, что я переживу эту женщину — в ней было здоровья больше чем в целой упряжке породистых скакунов, на ней пахать можно было; от этого-то и вдвойне больней сейчас. У меня всю ночь сердце щемило, все никак не мог уснуть почти до самого утра, — отец зашелся в непродолжительном сухом кашле, скупо брызгая белой слюной, перемешанной с паром в морозный воздух. Алексей бережно натянул отцу шапку поплотнее к ушам и затянул разболтанный на плечах шарф; стряхнул с усов замерзшую воду, жалко повисшую в виде сосулек; обнял старика за плечо, — но не накинул себя сверху на горб родного человека, а чуть пониже за место, где начинался шов его куртки, обнял своей дрожащей рукой его тоже, как оказалось, дрожащее тело. Они прижались друг к другу и — вдруг — почувствовали такую тоскливую родственную связь, которая избавляла их от ненужных теперь слов; смотрели, как люди подходили и, толкаясь разбухшими от тряпья туловищами, рассеянно и неуверенно, видимо, от долгого нахождения на сильном морозе, короткими движениями обставляли могилу венками.

Большую часть людей Алексей не мог узнать. А может — не хотел. Кто-то подошел к отцу, сказал пару слов; отец ответил, и человек, кивнув, поспешил в сторону.

— Батя, ты дрожишь, — пошли в машину греться, — Алексей ощущал мышцами руки дрожь сквозь толщу ткани на спине отца.

— Я ссать хочу с самого утра, больше не могу терпеть, поэтому меня и трясет всего.

— Так пошли поссым. Я тоже захотел, как ты сказал.

— Куда? Здесь везде могилы, не на них же это делать.

— В машине есть пара пустых бутылок.

— Ты меня прости, конечно, но я никогда не ссал в бутылки, и не собираюсь этого делать, — Андрей Григорьевич начинал сердиться, и Алексей понимал это. Он нежно улыбнулся, глядя на отца.

— Пошли вон за те сосны, — Алексей показал пальцем в сторону прямо перед ними.

— Что ж, пошли, или я обмочусь сейчас прямо под себя, — так, может, хоть согреюсь немного, а сын? — старик озорно сощурил побелевшие брови, и они, также обнявшись, осторожно побрели вверх по склону, минуя свежую могилу матери, успевшую обрасти венками.

Они поднялись на край кладбища, туда, где кончались оградки и памятники, и начинался еще не тронутый сосновый лес. Пройдя по проторенной тропинке, они пошли по мягким сугробам: Алексей шел спереди, вминая свежий искрящийся, даже в тени сосен, снег, отец же кряхтел позади, вставляя околелые ноги в проделанные сыном снежные колодцы.

— Давно я так по сугробам не прогуливался, чертова отдышка — ты-то не бросил курить, а Леш?

— А ты сам как думаешь, батя? — Алексей повернул голову через плечо к отцу лицом, — из улыбающейся мины торчала только что прикуренная сигарета.

— Засранец! Мог бы и отцу предложить прикурить.

— Ну, вот как дойдем, так и получишь свою порцию здоровья. Я вообще-то еще подумаю — давать тебе сигарету или нет. Твое сопящее дыхание слышно за километр. У тебя уже там вместо легких мазутные тряпки…

— Ну! Ты-то меня еще поучи, ага, поучи отца. Мне уже курить не вредно, сын.

— Это еще почему?

— Да потому что — уже не вредно; потому что уже поздно что-то беречь. Как ты сказал там, — мазутные тряпки. Вот то-то и оно. Хоть и тряпки, но пока что мои, и пока что они работают — как старая надежная машина, как ее ни ругай, как не пинай ее, а работает родная. Мне, Леша, уже не зачем себя беречь, почти весь вышел — солнце уже почти зашло на моем горизонте, остался лишь маленький красный шарик, еще немного — не будет и его. Помнишь, как мы рыбачили с тобой на зорьке вечерней, и солнце так медленно и красиво опускалось в воду, окрашивая ее в красное. Ты спрашивал меня тогда еще: « Пап, а почему вода там такая красная?» — а я тебе, дурак, отвечал, что это солнце залечивает в воде свои ожоги, полученные за день на небе: солнце для нас старается весь день — дарит нам тепло и свет, а ночью лечит в воде свои жгучие раны, поэтому то и вода в озере красная. Ты потом еще после моих рассказов купаться все боялся, спрашивал — нет ли крови в воде, хе-хе, а я говорил, что нет, не бойся, — кровь в воде бывает только по ночам, да и то не всегда, а только когда небо перед закатом чистое. Ох, и навыдумывал я тогда, Леш, сам чуть не поверил. Старый дурак.

— Я этого не помню, батя. Почему я этого не помню, а?

— Так давно это было, Лешка, очень давно, ты был мал еще совсем, от того и не помнишь.

— Я должен был бы такое запомнить, ведь это же было здорово, да отец?

— Это было хорошо, сынок, очень хорошо. У нас все было очень хорошо всегда. Ну, может почти всегда. Ведь всегда все хорошо не бывает, знаешь ли. Да и что такое хорошо — ты ведь тоже уже не кроха-сын; ведь жизнь, она не книга, она никем не писана — каждый сам окрашивает в цвета свой холст, но лишь однажды и навсегда, — те краски не сотрешь; они как глубокие шрамы на твоей спине — ты их не видишь, но они там, — безмолвно и беззвучно напоминают тебе всегда о себе. Я старался рисовать как мог, как считал нужным, мы с твоей мамой делали это вместе, черт бы побрал…. это сраное художество…будь оно….

— Батя, ты что?!

Андрей Григорьевич тихо, почти без шума, заскулил как старый пес и сел прямо в снег, провалившись в него по пояс.

— Отец, вставай, замерзнешь, — Алексей на коленях опустился рядом с отцом, протянул руки к его плечам. — Батя, ну что ты раскис; ведь так всегда бывает, ты же знаешь это сам не хуже меня, конец всегда один и тот же, он же предсказуем. Ты помнишь, сам мне всегда говорил:"…От колыбели до могилы ступают твердые шаги, а тот, кто рядом вдруг упал, поплачь о нем, но все ж — иди…"Ты помнишь?

— Нет, — Григорий Андреевич всхлипывал по-детски, отирая жгучие слезы заснеженной перчаткой — снег таял мгновенно на лице; смешанный со слезой, он стекал на задубевшие усы и, уже там, запутавшись в жесткой, словно проволока щетине, замерзал, тем самым делая усы все белее и белее. — Я такое разве говорил тебе? Не помню. Но хорошо сказано, черт побери, определенно неплохо….

— Вот видишь, и ты тоже кое-что не помнишь, но вместе — мы можем вспомнить все, вместе мы можем вообще все. Да мы вообще — все; мы всегда были всем — ты, мама, да я. Мы как три богатыря, всегда были вместе, и даже сейчас, сейчас тоже ведь, правда… — последние слова оборвались всхлипыванием уже Алексея.

Они сидели, обнявшись так в снегу, подперев друг друга щетинистыми горячими от слез щеками; прижимали крепко друг друга к себе, два человека, двое мужчин, потерявших навсегда любимую женщину.

— Батя, я люблю тебя. Я, наверное, только сейчас это и смог бы тебе сказать. Прости, что раньше я тебе этого не говорил.

— А я это знаю, сын. Мне не нужно было этого говорить, ведь это было итак видно. Это было в тебе всегда, а мужчинам не свойственно пускать сопли. Вот как мы с тобой сейчас — что же это, мы тут с тобой как два гомика расселись, что люди подумают? Ха-ха, давай-ка вставать, — я уже весь продрог окончательно, да и ты тоже я вижу. Давай, помоги-ка мне, ага, вот так, дай-ка руку… — Алексей встал и помог выбраться из снежного плена отцу, и они, уже шутя и посмеиваясь, дошли до сосны, из-за которой их было бы не так заметно.

Мужчины встали рядом.

— Батя, смотри-ка — у нас даже струи льются по одной траектории.

— Ну, знаешь, это правильно, так и должно быть. Отец и сын все должны делать в одном направлении — даже ссать.

Люди, кто еще не успел покинуть кладбище и не устроился в арендованном Григорием Андреевичем автобусе, или не согревался в салонах заведенных машин, могли слышать нескончаемый громкий мужской хохот, раздающийся из-за высоких, стоящих в возвышении на краю, сосен. И им, этим людям, может быть даже было непонятен этот смех, и они, с затаившимися глубоко любопытством и завистью, которая случается при свидетельстве счастливых моментов посторонних людей, не смея стать участниками чужого счастья, удивленно пожимая плечами смотрели друг на друга, или же вовсе производили своим видом мнимое равнодушие и лишь притоптывали ногами, скрипя рыхлым снегом.

А смех этот уносился высоко, между заснеженных крон, через срывающиеся в лапах игольчатых ветвей хлопья падающего снега; он подымался высоко над лесом, над кладбищем — и уже внизу различались лишь маленькие детальки человеческих тел, ровные квадратики оградок, короткие черточки памятников, кривая линия дороги, петлявшая черной ленивой змеей сквозь белые бугры лесов; смех летел через замерзшие озера, через пускающее сквозь высокие трубы густое дыхание города; и он, счастливый смех посетившего горя людей, растворялся в яркой ослепляющей синеве зимнего воздуха, который, смешиваясь с холодной массой, поднимался к темноте вверх, туда, где синева обращается в черную мигающую звездами область неизведанного.

* * *

Две недели прошло после того, как похоронили жену и мать семейства Неверовых. Алексей на время перебрался к отцу в дом, оставив снимаемую им квартиру на попечительство своему приятелю, который в свою очередь не упускал ни единой возможности устроить в новом жилище какого-либо рода попойку, тем самым вызвав непримиримый гнев соседей.

Алексей готовил еду почти каждый день, помогал отцу с работой. По вечерам они делали недолгие прогулки по освещенному скрипящему снегом городу, покупали в магазине вино и шли обратно домой, где, расположившись в креслах, играли партию в шахматы. Сильные морозы спали, и на улице установилась «примиримая», по меркам горожан, погода, так называемая"мягкая зима".

Каждый день, до или после обеда, пока было еще светло, они ездили на отцовской машине на кладбище. В последние дни поездок Григорий Андреевич даже перестал плакать. Там они вели длинные беседы, вспоминая прошлое, вспоминая ее. Алексей боялся, что Григорий Андреевич сдаст, захиреет, начнет пить, что неоднократно случалось с ним в его жизни, но этого, к счастью не происходило. Наоборот: он проявлял неподдельный, если и не интерес к жизни, то деловую озабоченность в ней, привыкал к ее следующему неминуемому этапу. Алексей заглядывал в глаза отца, пытаясь уловить в их движении и цвете его состояние, пытался понять то отражение его внутренней борьбы, которая шла с ним теперь, в его новом положении, — вдовца, человека, утратившего одну из сил, поддерживавшего его столько времени.

— Меня как будто парализовало, будто все рухнуло спереди, и осталась лишь неизмеримая пустота, и я не знаю, как шагнуть в нее — ноги не слушаются, — говорил он Алексею в первые дни после случившегося горя.

Алексей проводил с отцом как можно больше времени, прислушиваясь и понимая изменения, которые произошли с ним и происходили; спрашивал, что он чувствует, о чем думает, что ему не хватает. Сам Алексей часто бывал грустен и подавлен, но не допускал того, чтобы отец почувствовал это. Но при этом в разговорах он был искренен с отцом, не скрывал, как сильно не хватает ему матери; были моменты, когда глаза увлажнялись, но не более.

Смерть матери и жены со временем стала пониматься как непоправимое, но должное и непреодолимое последствие, избежать которого никоим образом было невозможно. Алексей стал замечать, однако, как отец стал часто задумываться, даже в ходе разговора он мог замолчать вдруг, и, потускнев взором, ввести себя в состояние прострации. Тогда Алексей тихонько касался его руки.

— Да, да, так оно и есть, — мог он сказать в ответ на это прикосновение.

— Пап, как дела на заводе? — спросил Алексей, передвинув шахматную фигуру на доске. — Все ли хорошо там?

— Все, слава Богу, хорошо — лес рубят, щепки летят, знаешь ли. Дерево пилим, дерево режем, разрезаем…. Я принес там по судебному иску кое какие документы, которые ты просил — по случаю с тем рабочим, который кисть себе отпилил.

— Ах, да, конечно, я посмотрю потом.

— Какой там будет исход, кстати говоря? — спросил Григорий Андреевич.

— Ты сам знаешь — какой: в крови, которую я обнаружил на верстаке, присутствует алкоголь. Хорошо, что ты мне тогда сразу позвонил, пока кровь не исчезла. Ты знаешь, там вообще немножко неприятная история получилась, — я тебе вроде рассказывал уже: у пострадавшего в больнице дядя работает хирургом. Естественно, дядя врач скрыл, что его племянник был подшофе. Ему теперь, конечно, инвалидность оформят — без одной руки теперь все-таки. Но если экспертиза в отношении крови, которую я собрал с верстака, подтвердится, а она подтвердится, несомненно, — если конечно мир окончательно не прогнил, — то, ты знаешь отец, врачу тому тоже влетит за скрытие и дачу ложных показаний. Тебе, по крайней мере, не придется выплачивать компенсации, да и всякие там выплаты за несоблюдение правил, средств и методов безопасности на рабочем месте.

— Да хрен с ним с этими деньгами, Алеша. Черт, я не люблю, когда меня обманывают, а он был пьяный, я это знаю, все это знают. Это самая большая беда сейчас — найти честных работников. Будь он трезв, я бы выплатил все, что ему причитается по закону, и даже больше; но будь он трезв, черт побери, он бы никогда не отпилил бы себе эту чертову руку!

— Ты часто что-то чертыхаешься.

Григорий Андреевич уже вскочил и озабоченно и увлеченно расхаживал по комнате взад и вперед, активно жестикулируя одной рукой и теребя усы другой. Алексей с удовольствием за ним наблюдал. Он знал, что единственный способ отвлечь отца от плохих мыслей — вовлечь его в азартный разговор, кончающийся зачастую горячим спором, — спросить о работе.

Каждого человека на плаву жизни держит какое то увлечение, не дающее завладеть телом черными мыслями, тупым бездействием и суицидальными расстройствами. Для отца таким увлечением была его работа. Он владел небольшим лесопильным заводиком, в который вложил все свои силы и который буквально отстроил с нуля. Все в этом заводике отец знал как свои пять пальцев — каждый сантиметр площади, каждый вбитый гвоздь, каждую доску; все процессы, происходящие на территории завода, отец лично проверял и контролировал, неистово пахал сам и требовал такого же отношения от подчиненных. Отец никогда не был скуп, и за добросовестный труд щедро платил и всячески поощрял, поэтому за много лет здесь собрался ударный трудовой костяк, уважающий в лице Григория Андреевича как профессионального и рационального руководителя, так и просто справедливого, доброго, но, в то же время, строгого человека. Но время от времени в этот коллектив проникал паршивый и непригодный элемент общества, не желающий подчиняться общим требованиям устава предприятия и несущий с собой вред и дисгармонию.

— Ты представляешь, сейчас этот человек, без одной руки, вернее одной ее части, но все равно — инвалид, сидит где-то, опять же — напивается или уже пьян, и поносит меня: дескать — такой-сякой, тиран, не желает выплатить мне мои"кровные", за потерянное мною здоровье на его чертовом заводе, будь он проклят трижды, а сам, — то есть я, — поди, хорошо ест, крепко спит и так далее?! Мне не жалко этих сраных денег, но мне жаль, а вернее даже — неприятно то социальное явление, которое мы сейчас представляем и творениями которого на наше несчастье являемся!

— Ты имеешь в виду нас с тобой или вообще всех, батя?

— Я говорю о всех, а значит о стране, в которой мы живем и которую представляем как внутри ее так и на международной арене.

— Занесло то тебя — международная арена. Нужна она тебе эта арена, — Алексей разлил по бокалам еще вина. — Ты не путай свое небольшое производство с политикой: политика — удел властолюбцев и торгашей, а где власть и торговля — там большие деньги.

— Алексей, вот ты вроде бы образованный неглупый человек, а несешь такую херню. Ведь именно на малом бизнесе и строится та фундаментальная основа государственной целостности, которая и несет на себе благополучие и сплоченность общества. И именно в малом бизнесе создается тот микроклимат, который включает в себя все слои социального развития — от рабочего до инженера, от инженера до научного сотрудника и так далее. И если этот малый бизнес является здоровым и действующим экономическим институтом, то и каждый индивид в таком вот институте и развиваться будет в правильном здоровом русле. А"здоровый", образованный человек — это сильная поддержка в семье, а семья в свою очередь — сильная поддержка государству, а в свою очередь государство, как ты знаешь, есть не что иное как объединение семей, и чем больше таких вот здоровых сильных семей, тем здоровее и сильнее само такое государство! — Григорий Андреевич остановился посреди комнаты, нахмурив брови и поглаживая подбородок. — Ты сходил уже?

— Да, твой ход, тебе кстати — шах! Ты, конечно, хорошо все это сказал отец, но, знаешь ли, твои слова прекрасны где-нибудь на лекции, в институте, но не в нашей теперешней жизни. Они излишне утопичны и попахивают социализмом, а это мы уже проходили — социализм неликвиден, к сожалению, и капитализм об этом заявил прямо и однозначно. Вас хоть и било по голове всю жизнь это самое здоровое государство, так видимо все там и отбило, раз ты до сих пор веришь во всю эту чушь. Извини, но я с тобой не согласен на сей счет.

Григорий Андреевич сел в кресло и с мнимым интересом уставился на шахматное поле.

— Значит, шах, говоришь?

— Да, шах.

— Тогда позволь тебя спросить, сын, каково же твое мнение и отношение к происходящему?

— Я отвечу тебе, батя, но думаю, что тебе не совсем понравится то, что я скажу.

— А ты говори, говори, не стесняйся, я не барышня кисейная, авось не расплачусь.

— Ну ладно, — Алексей сделал долгий глоток вина. — Во-первых, мы живем в капиталистическом обществе уже, на тот случай если ты забыл, а такой склад общественного устоя означает то, что человек сам по себе уже не представляет никакой ценности, — человек в таком обществе уже оценивается лишь как рабочая сила и ценность его квалифицируется исключительно из количества производимого им продукта. Ты понимаешь отец, на что я здесь акцентирую внимание — человек — не ценность, как бы ты хотел это видеть, но человек — потенциальный носитель ценности, чувствуешь разницу? Я тебе приведу аналогию: свинья — не живое существо, но свинья — носитель мяса, понимаешь да? Идем дальше….

— Ты что же это людей свиньями считаешь, Алексей? — Григорий Андреевич широко раскрытыми глазами уставился на сына, не скрывая свое явное удивление и заинтересованность в услышанном. — Это как же так — свиньи то? Мы что же, по твоему такому вот разумению и хрюкать уже должны начать?

— Я же тебе сказал — приведу аналогию, вот я ее и привел. А ты своим неотформатированным устаревшим сознанием пытаешься все это буквализировать и"национализировать". Да, кстати батя, если ты не заметил, мы давно уже все хрюкаем, — тут уже Алексей бодро вскочил со своего места, чуть не опрокинув бокал с вином, и теперь уже занял место отца и начал энергично дефилировать по комнате взад-вперед. — Хрюкаем всегда и везде, по поводу и без. Ты посмотри телевизор — одни свиньи хрюкают, другие по команде им подхрюкивают, аплодируя на задних копытах; в эфире громко хрюкают одно, за кулисами или как у них это говорят — в"кулуарах", заметь словцо то какое иноязычное, созвучно с"клоакой", тебе не кажется так? — совсем другое. Ну да бог с ними с этими свиньями. Сбил ты меня, батя, ей богу с верной мысли. Вот как будто специально.

— Ну, извини, Леш. Ну ты сам со свиней начал, а я только было подхватил, хе-хе, я вижу назрел у нас с тобой так называемый свиной вопрос. Ты знаешь, а я пожалуй проголодался. Не перебраться ли нам на кухню? И ты знаешь — в морозилке есть свиные ребрышки, давай-ка я их сейчас зажарю, а?

— Давай, я тоже есть хочу. А мясо под вино — это шикарно. Тем более свинина — пища на злобу дня.

Они, смеясь, ушли на кухню.

— Так что же там у тебя дальше, Леш, по плану. Про людей то я понял — они, то есть мы — всего лишь источник дохода, не более, как ты смеешь декламировать.

— А дальше, а что же дальше, а дальше вот что: в мире капитализма нет места сочувствию и жалости, поэтому капиталообладателям глубоко плевать в каких условиях работают и живут их рабочие; и что самое страшное — государство закрывает на это глаза, и даже подстрекает к такому отношению, потому что капиталообладатели делятся потом доходом с государством. А кто представляет государство — руководитель страны и властьдержащая партия — основная политическая сила страны; остальные создают лишь фон, декорации борьбы, но никакой борьбы-то нет — несколько кинутых костей из щедрых правительственных рук заставляют забыть о достоинстве представителей побочных сил, они словно мантия — стелятся по"черни"за королем.

— Таким образом, отец, рабочий остается один на один со своими проблемами, мучениями, лишениями — государству это не нужно, государству нужен один лишь результат, плоть; что же до души — она опять же неликвидна и нерентабельна для государства. Такой вот человек, если у него есть проблемы, лишения и мучения, идет домой, если, конечно, же у него есть дом. Возможно, в семье ему помогут справиться с проблемой, но я тебя скажу отец, — проблемы не любит никто; и вторая половина семьи, подумав, что проблемы-то сейчас не модны, обременительны, сейчас моден человек без проблем, — государство так научило и так воспитывает, — решает вторая половина семьи оставить такого человека с проблемами наедине, а сама — вторая половина — предпочитает уйти от него, и, возможно, к тому, у кого нет проблем — к более успешному и безпроблемному человеку.

— Что же дальше происходит, отец, спросишь ты меня. Ну, тут уж все не так уж и сложно. Сбросим маски, ха-ха. Подлей-ка вина еще отец, а то в горле словно песок — пересохло все, как в пустыне, черт возьми.

— Вино и пустыня, белое и красное…. Какой контраст. Отец, скажи, ты никогда не задумывался над тем, почему Иисус превращал воду именно в вино? Зачем вообще было превращать воду в вино?

— Чтобы, видимо, продемонстрировать чудо, показать силу господню.

— В жопу силу, отец. Оно было модным тогда, понимаешь в чем дело — модным. Им упивались все, от рабов до патрициев.

— А при чем здесь вино, Леш?

— Да в том-то и дело, что ни причем. А вот мода на образ жизни — это бич, и бич весьма и весьма заразительный и заразный, как бубонная чума. От нее нет спасения, все ложатся под нее как подкошенные, — Алексей задумчиво остановился в углу комнаты и, уже, словно с досадой, продолжил. — Так вот, мода и наш с тобой человек-неудачник, от которого ушла половина. Почему, спрашивается, ушла эта половина, она же разрушила ту самую ячейку общества, о которой ты так ратовал сейчас в своих дифирамбах. А ушла потому, что не модно сейчас бороться с проблемами; не модно копать землю, не модно сажать деревья, не модно осваивать целину, не модно выращивать скот, не модно пропалывать картофель, не модно строить жилища, — одним словом не модно быть потным и грязным, понимаешь в чем дело то? Маленькие житейские проблемы сейчас одним дыханием разносят в пух и прах жиденькие, словно соломенный дом поросенка, семьи. А почему? Да потому что семьи эти слабы; и силы, которые держат семью вместе при любых условиях и ситуациях, какие бы тяжелые они ни были, сейчас исхудалы и непрочны. Институт семьи, он гибнет на глазах, отец. Его нещадно топчет жирная нога капитализма.

— Ты вспомни сам — ваши времена, ваши предки и вы сами — ведь вы же были столпами, титанами для подрастающих сыновей и дочерей. Я же помню как я бегал вокруг вас, и вы возвышались надо мной, и я знал, что никакой другой силы, кроме тебя и матери не было на всем свете; вы для меня были богами, я чувствовал вашу мощь и вашу защиту, вы были похожи на два огромных дерева, растущих рядом, я же — маленький бельчонок, и я всегда знал, что вы — мои отец и мать, решите любую проблему, защитите меня и себя от любых невзгод; и это так и было — и тени ненастья или печали не коснулись ни разу моего детства, юности. А все потому, что вы понимали и уважали друг друга, уважали меня…. — Алексей глотнул вина, задумался, склонив голову. — Я до сих пор помню, как смотрела на тебя, отец, моя мать — там, в тех глазах, было столько гордости, уважения, любви, что глаза в улыбке расходились тоненькими морщинками. Помнишь, как мама любила говорить, что у нее столько морщин из-за того, что ты, папа, никогда не давал ей повода для печали.

— Да, сын, у матери твоей были потрясающие глаза; они всегда блестели, словно на них ложились незаметно капельки свежей росы. А сами то глаза зеленые-зеленые, словно сырая бирюза. Ей так нравились украшения из этого минерала, больше чем золото или еще что то. Она никогда не гналась и не желала богатства, она была настоящей женщиной. Да, возможно ты и прав, я не знаю. Мы жили, как могли, много работали, многое пытались понять, но так и не поняли. Но ты прав, несомненно, в одном — уважали и понимали мы друг друга, это точно…

— А ты знаешь, Лешка, как нелегко научиться понимать другого человека, пусть даже и самого близкого тебе. Влезть к нему в голову своими мыслями, а там же, в этой новой голове, смотреть на жизнь уже ее глазами и мыслями, и — удивляться и поражаться как, оказывается, многогранна бывает самая, казалось бы, простая деталь бытия. Словно смотришь заново через призму какую.

— Это знаешь, словно морская волна своими находами точит и точит непослушный камень. Встречается такая дерзкая волна и нападает на этот гордый неприступный и острый, как нож, каменный рубец — только брызги летят. Вот так они борются и борются долгие годы, а потом камень потихоньку начинает точиться под действием волны. И чем дальше, тем положе становится этот уже почти гладкий край поддавшегося валуна. И волна уже не с остервенением нападает на него, а точно катится сверху по его гладкому каменному плечу, обнимает его своим теплым мокрым телом — так вот они и поладили, наконец, две стихии, два разных мира, — да, так оно и было…

— Красиво ты рассказываешь, батя. Ты ведь сейчас про себя и маму говорил, так ведь? — Алексей с умилением смотрел на задумчивую улыбку отца, на его блестящие от влаги глаза. Сейчас он вновь казался Алексею великаном, но не стариком, а сильным, но уставшим воином, сложившим, но не спрятавшим свои доспехи.

— Да, Лешь, о нас с мамой. Я был той самой стихийной и неуступной волной. Я нападал на нее снова и снова своим упрямым непримиримым характером, а она все скрывала и скрывала собой эти удары, пока, в конце концов, не подстроилась под нас обоих. Твоя мать, Лешка, была тем самым мудрым и твердым камнем.

— Знаешь, та настоящая любовь, о которой все грезят и о которой беспрестанно говорят на каждом углу, покоится глубоко в нас, в самых недрах. И чтобы обнародовать ее нужно много терпения, много размышления; нужно много мертвой кожи содрать с себя, чтобы любовь эта начала тускло блестеть, а потом и сверкать как благородный алмаз… Словом, любовь не дается просто так, и она не валяется на поверхности — а то, что порой блестит как она, так сам же знаешь — не все то золото, хе… — Григорий Андреевич замолчал, медленно тер сухой жилистой рукой щетинистый подбородок и смотрел вперед себя, задумавшись, вдруг, глубоко.

В тот вечер Алексей с отцом больше не разговаривали, не допили вино, не докончив партию в шахматы, а молча покурили у окна, пожелали друг другу спокойного сна и разошлись по комнатам.

Алексей еще долго не мог заснуть. Он лежал на спине и смотрел сквозь окно на яркую луну. Она была прекрасна и холодна, она была одинокой и далекой; там, в той кромешной тьме, ее ледяное тело окутывала лишь пустота и взгляды людей сквозь тысячи километров. Сколько глаз сейчас ласкали эту ночную царицу неба, сколько грусти, страдания, радости и бесконечной тоски дарили люди этому равнодушному чуду? А она, словно Снежная Королева, принимала и принимала эти человеческие дары, топила их в своем необъятном пленительном теле, и, хладнокровно сияя желтой шалью отраженного света, существовала дальше, ничем и никем не обремененная.

"Я хочу быть таким же…" — подумал Алексей."Почему неодушевленные вещи так прекрасны и так независимы, почему им не надо страдать, не надо сожалеть, не надо мучиться. Почему же только людям выпал этот черствый жребий нести на себе весь этот чудовищный груз чувств и мыслей. Может для того, чтобы только человек мог увидеть, понять и оценить эту красоту? Человек платит болью за свое умение наслаждаться красками мироздания, все остальные же — расплачиваются невозможностью ощутить свое превосходство в этом мире. Кто проиграл? Или — кто победитель? Как это странно: все мы, все сущее, состоим из одного материала, из одной единой силы, но так по-разному представлены на арене этого необъяснимого творчества. Черт, я дошел до слова — творчества — творец — Бог. Всегда, когда мысль упирается в необъяснимость чего либо, требуется помощь в появление этого слова".

Алексея, вдруг, окатило такое безумное и всепоглощающее чувство тоски, что он начал задыхаться. В комнате было прохладно, а ему стало душно. Он встал с кровати, подошел к окну и открыл раму — в темную комнату тут же густым паром ворвался ледяной воздух; он обдал туловище Алексея и пустился, словно белый змей, вниз обследовать просторы помещения.

Алексей подставил лицо навстречу холодному потоку и несколько раз глубоко вдохнул. Жгучая свежесть тут же заполнила всего его изнутри, заставив вырваться сухой кашель наружу. Алексей закрыл рот рукой — он боялся разбудить отца, храп которого равномерно раздавался из соседней комнаты."Везет ему — спит" — подумал Алексей.

Когда Алексей понял, что уже изрядно замерз, то закрыл раму и бесшумно просеменил к своей кровати. Он сел на ее край, обхватив тело руками — оно было холодное и покрыто мурашками. Сна, как говорится, не было ни в одном глазу."Дерьмо, опять до утра как призрак буду слоняться по квартире" — раздраженно подумал он. В последнее время Алексея часто мучила бессонница, она стала его постоянным ночным спутником, при чем, если ему вдруг случалось заснуть днем, то этот дневной сон был так крепок и сладок. И напротив же, когда наступала ночь и сильная необходимость лечь и заснуть, — потому что стрелки часов уже давно перевалили за двенадцать, и невыспанность с утра предвещала тяжелое пробуждение и плохое настроение на весь день, — Алексею предстояло долгое мучительное ворочание с боку на бок, со спины на живот по постели, и в конечном итоге он включал свет, шел на кухню заваривал чай, брал книгу, расправлял заново, скомканную бессонницей простыню, ложился и долго читал.

Ночное чтение доставляло ему удовольствие. Только ночью образы, спровоцированные чтением, были так ярки и необычны. Алексей мог долго читать и засыпать с книгой на груди и с включенным светом.

Но теперь, этой ночью, ему не хотелось чтения — оно его нисколько не трогало. Ему вообще ничего не хотелось, только сна, который был для него недоступен теперь. В голове царил хаос, мысли беспорядочно и без остановки, словно потревоженный пчелиный рой, наполняли голову.

"Что же я такое, — думал он. — Зачем я нужен и зачем я здесь? Для чего я живу, ведь моя жизнь бессмысленна, как бессмысленны мои мысли сейчас, мои руки, ноги — никакого смысла, никакого будущего, никакого желания. Почему я как другие не могу следовать каким-то целям, что-то делать, считая это что-то полезным и необходимым; почему я не хочу творить добра или же наоборот — вершить зло и сеять смятение и ужас. Чтобы жить, нужно во что-то верить, во что же верю я?".

Алексей с грустью смотрел перед собой. Затем он сделал попытку заснуть: лег на правый бок и закрыл глаза. Там, в голове, за закрытыми веками, таились странные образы, сменяли друг друга стремительно, превращались в яркие вспышки, затем, подобно яркой звезде падали куда-то в темноту, их заменяли другие, волнообразные; геометрически неправильные и все время изменяющиеся фигуры проплывали безумным вальсирующим действием; затем, вдруг, показывались образы людей, они были похожи на восковые застывшие маски, их сменяли серые дороги, петляющие в гуще темноты, потом все покрывалось разноцветными пятнами, белыми точечными вкраплениями — все это пронизывали оборванные мысли, составленные из букв; они, эти рваные мысли, бесполезно блуждали среди разрозненных образов, пытаясь приткнуться хоть куда-то, но отверженные, они вновь и вновь проносились, гонимые наступающим сном.

Алексей вскоре заснул, конечно же, не догадываясь об этом. Лунный свет еще долго покрывал его одеяло тусклой желтизной. Город был погружен в тишину и сон. Планета неуловимо кружила его спящих обитателей в мертвом танце, приближая их к очередному пробуждению, чтобы заново родившись каждый из людей, осознавших уже свое назначение или просто взрослые, могли продолжить ту давнюю борьбу, продолжавшуюся уже тысячелетия, ту непонятную обязанность действовать и сокрушать во имя взрощенных самими же идеалов, — и имя той борьбе — жизнь.

* * *

Когда Григорий Андреевич более уже не нуждался в ненавязчивом попечительстве и присмотре, когда он уже обратил свою жизнь в новое для него русло, в новую для себя роль — одинокого путника, — Алексей покинул отца и отправился на снимаемую им квартиру, прихватив с собой небольшой чемодан.

Григорий Андреевич не мог удерживать сына подле себя, прекрасно понимая, что Алексею необходимо жить отдельно, дабы не стеснять себя в своих привычках, потребностях, желаниях. Каждый мужчина должен сам"строить"свой угол, свой остов домашнего прибежища по своему усмотрению, в соответствии со своим характером, своими взглядами и устоями.

Отец с грустью в глазах провожал сына, переминаясь с ноги на ногу на холодном полу прихожей; глядел, как тот не спеша накидывал на широкие плечи пальто, застегивал молнии теплых ботинок.

— Ну… вот и все, ничего не оставил вроде бы, а если даже и оставил, то всегда будет повод забежать к тебе, батя.

— Не говори глупостей. Никакого повода не нужно, чтобы наведать своего старика. Разве кровное родство не достаточный повод, чтобы увидеться? — Григорий Андреевич улыбнулся, обнажив пожелтевшие зубы. — Двери моего дома — твои двери, я хочу, чтобы ты всегда это помнил и знал, Леша. Теперь кроме тебя у меня никого нет, ты моя последняя сила, моя последняя опора, что держит меня на поверхности. Забудешь меня, я захлебнусь, не выплыву.

— Батя, не драматизируй ты….

— Подожди, Лешка, не перебивай отца. Я хочу тебе сказать спасибо, что не оставил меня наедине с горем, подставил свое мужское плечо… Оно мне было очень необходимо все эти недели, ты даже не представляешь как. Я не могу тебя удержать возле себя, и знаешь, я не стал бы ни за что этого делать, иначе был бы последним эгоистом. Ты — мужчина, сильный и умный мужчина, тебе нужно найти свое место в жизни. Я не хочу тебя учить чему либо, да, право, и не знаю — могу ли я тебя сейчас чему-то научить. Главное помни: что я тебя всегда во всем поддержу; помни, что у тебя есть я, пока еще что есть, и что бы ни случилось, как бы тебя ни потрепало, как бы ни обошлась с тобой старуха-судьба, знай, — что здесь, в этом доме, живет человек, который тебя всегда ждет и всегда тебе рад. Я знаю — тебе будет нелегко прокладывать дорогу с твоим-то бунтарским характером, старайся не всегда плыть против течения, давай себе передышку и хотя бы изредка иди в ногу с остальными. Будь всегда сильным сын, не давай окружающей тебя действительности придавить себя, всегда борись, и ничего не бойся, — лишь смелые люди находят то, что ищут. Не забывай меня.

— Спасибо, батя. Спасибо за твои слова. Мне твоя поддержка все это время была необходима не менее твоего. А твое горе — мое горе, — Алексей оглядел с места видимые предметы интерьера, улыбнувшись, добавил. — Ты знаешь, я все жду, что сейчас выйдет мама из кухни и нагрузит меня съестными припасами.

— Да, это она мастер была выполнять — всучила бы тебе кучу авосек, а ты бы стоял, хмурился, — Григорий Андреевич широко улыбнулся, блестя глазами. — Странно говорить о ней в прошедшем времени, правда?

— Да, странно. Странно как — не замечаешь обыденных моментов, привычных действий и движений человека, мелочей, порою сильно раздражающих, и как сильно их начинает, оказывается, не хватать после того, как они исчезают.

— Ну, ну… Мама не исчезла, она всегда будет с нами. А еды я тебе и сам сейчас подкину.

— Да ладно, батя, прекрати, только не думай, что я тебе намекнул.

— Нет, конечно, но это ты правильно сказал — не будем нарушать традицию, маме бы это не понравилось. Ну-ка, присядь пока на табурет, я сейчас быстро, — отец проворно отправился на кухню и зашумел там, открывая дверцы шкафчиков.

Алексей присел. Ему не хотелось, как он понял теперь, покидать родительский дом. Здесь навсегда оставалась часть его, она была заперта в стенах этого дома, была уже этим домом. В нем витали воспоминания его детства, юности; они осели, словно пыль, на каждом миллиметре пространства — на стенах, предметах, старых, давно запрятанных в шкафах вещах. Алексей пытался уловить запах прошлого — тот запах, который вторгается внутрь, когда входишь в то место, где давно не был, но которому всецело принадлежал. Сейчас же такого не было — дом наполнялся одиночеством и тоской.

Алексей смотрел на картину, покривившуюся на стене перед ним. Она висела здесь всегда, сколько он себя помнил, но, черт возьми, только сейчас он видел ее черты, ее мазки, выполненные рукой художника; только сейчас он смотрел на нее, но не сквозь, как много лет — и как же это чудовищно: жить и не замечать того, что перед носом, того, что всегда рядом, того, что по настоящему принадлежит тебе, а искать свой взгляд в чем то ином, небрежно проносить его через года, пытаясь найти что-то новое, совершенное, которого и нет быть может вовсе. Алексею хотелось встать и подойти к этой небрежно и наскоро намалеванной картине, прильнуть языком к холсту, почувствовать вкус прошедших лет, вкус материнской руки, протирающей пыль с этого холста; и где же ты — художник — что сотворил сюжет, и маслом получился образ — ты посмотрел бы, как сгорают и превращают в прах твои мазки года, текущие вперед неумолимо, топя в своем теченье судьбы.

— Держи, Лешка, там всякая всячина — все, что сумел наскрести, — Григорий Андреевич протянул сумку.

— Батя, ты себе то что-нибудь оставил?

— Конечно, не волнуйся, с голоду не помру, — скупо улыбнулся мужчина.

— Ладно, я буду приходить и проверять как ты питаешься.

— Вот это — другой разговор.

Алексей протянул руку отцу:

— Пока, батя, не скучай. И если что — дай мне знать.

Выйдя из дома, Алексей обернулся и взглянул в окно — там зашевелилась занавеска, мелькнул силуэт отца. Алексей поставил чемодан в снег и махнул ему рукой.

Он долго шел по снежным дюнам нечищеных дорог, нагибал голову вниз, пряча лицо от метели.

Остановившись перед дверью на лестничной площадке второго этажа, он, достав ключ, сперва несколько раз позвонил в звонок. Никакого шума из-за двери не доносилось. Поняв, что ему никто не откроет, Алексей провернул ключ в замке и вошел.

В квартире был бардак, а вернее погром: повсюду валялась битая посуда, бычки, на полу — засохшие пятна. Алексей прошел в комнату, в нос ударил застоявшийся запах сигаретного дыма, разлитого алкоголя и чего-то еще.

Алексей, не снимая обуви, прошел по заляпанному паркету, открыл настежь окно, впустив свежий воздух:

— Ну и где же этот мудак теперь? — тихо и со злобой спросил он себя.

Сзади послышался звук открывающейся двери, которая осталась незапертой."А вот и он, вспомни гавно…" — Алексей пошел на звук, ожидая увидеть того, кому он доверил на время его отсутствия квартиру, приготовляя для него весьма нелестную тираду. Но на его недолгое удивление в комнату уже входила соседка; брезгливо и напугано озираясь вокруг себя, она делала осторожные шаги, пытаясь обойти грязные места.

— Здравствуйте, Тамара Ивановна.

— Здравствуй, Алексей. Ты только пришел?

— Да, вот, за минуту до вашего здесь появления, — Алексею было стыдно и неловко находиться с пожилой женщиной в комнате, подвергшейся, по всей видимости, самой изощренной попойке, а может чему еще и похуже. При чем ему было еще неловко и от того, что сам он не являлся организатором этого беспорядка и не знал ни малейшего факта о том, что здесь произошло.

— Алексей, ты знаешь, что твой друг устраивал в квартире, пока тебя не было?

— Догадываюсь, Тамара Ивановна.

— Зачем же ты тогда впустил этого человека сюда?

— Извините, Тамара Ивановна, я не так выразился, видимо. Я хотел сказать, что догадываюсь, что здесь происходило, судя по… — Алексей никак не мог подобрать слов, разглядывая отдельные фрагменты. — Ну судя по тому, что мы с вами сейчас здесь сейчас наблюдаем…. да уж, — он выразительно развел руками в стороны, демонстрируя свое непритворное негодование.

— Вы знаете, Тамара Ивановна, вообще я никак не ожидал от него такого. Зная его не один год, никогда бы не сказал, что он способен был допустить нечто подобное. Да, уж, ну и кавардак. Надеюсь, что здесь никого не убили.

— Хорошенькая шутка. Но ты знаешь, ведь все могло не так уж и хорошо закончиться.

— О чем это вы?

— Здесь была драка. Я слышала, как здесь громко кричали, и двигалась мебель.

— Двигалась мебель?

— Да, я стояла в коридоре у двери и подслушивала — началась драка, стали падать предметы и двигаться мебель — я слышала, как скрипит по паркету диван. Вон смотри, видишь, там остались следы царапин. Попадет тебе от хозяйки.

— И что же было потом?

— Ха, как что? А ты как думаешь? Конечно же, я вызвала милицию. Они на удивление приехали очень быстро. Дверь долго не хотели открывать изнутри. Потом, когда все-таки ее открыли, всех разогнали, а твой дружок оказался трусоват. Знаешь, что он сделал? — женщина хитро улыбалась.

— Что же он?

— Он сиганул в окно.

— Ну, второй этаж, невысоко все-таки.

— Невысоко-то невысоко, но там, внизу, стоял снеговик, — женщина издала довольный смешок. — Его слепили ребята из соседнего подъезда на прошлой неделе, когда была оттепель. А потом, когда ударили морозы, снеговик замерз, — Тамара Ивановна теперь уже почти смеялась, прикрывая рот рукой. Алексей, глядя на это доброе морщинистое лицо, не заметил, сначала, как сам растянулся в улыбке. — И знаешь что?

— Мм, снеговик стал твердый.

— Точно, — торжественно произнесла она. — Твердый, как большая ледышка. А ты знаешь, что у этого снеговика было на голове?

"Жопа," — подумал Алексей

— Неужели еще один снеговик? — подзадоривая бабулю, весело спросил он.

— Нет, ведро.

— Ведро? Как шляпа?

— Да, именно. И твой трусливый дружок прыгнул прямо на этого снеговика в ведре. Когда милиционеры выходили, они услышали, как он стонет под окном. Он сломал ребра и ногу об этого снеговика.

— Вот черт.

— Не чертыхайся!

— Извините, Тамара Ивановна. А вы-то откуда знаете, что он это все сломал? Неужели снеговик вам рассказал? — уже подшучивал Алексей. — Тамара Ивановна, подождите секунду, я закрою окно, а то уже холодно стало и на подоконник снегу намело.

— Не снеговик, а моя знакомая, работающая уборщицей в больнице. Больница то у нас одна, я ей и позвонила сегодня — попросила узнать о человеке, которого привезли ночью. Представляешь, там уже все подшучивают над твоим другом и говорят, что его избил снеговик.

— Вот как, значит он в больнице сейчас?

— Да, там. Он бедняга себе сильно повредил ногу, оказывается. Что-то в нее будут вставлять, то ли штырь то ли гвоздь, я точно не знаю.

— Серьезные дела. А с милицией у него никаких проблем не будет?

— Нет, он же ничего, по сути, не натворил. А зачем в окно сиганул — не знаю. Когда всех разогнали, а его увезли в больницу, я закрыла дверь на ключ. Вот он, держи.

— Спасибо большое, Тамара Ивановна.

— Ты не волнуйся по поводу хозяйки — я ей ничего не скажу. Но тебе придется прибраться здесь хорошенько, — женщина посмотрела на пол. — И что-то сделать с теми царапинами на паркете. Если хозяйка увидит, быть беде.

Алексей почесал затылок:

— Я думаю, что можно будет закрасить их лаком, а чтобы цвет был в тон, добавлю туда красителя.

— Ну, это ты сам решишь, как сделать, ты же мужчина — тебе и карты в руки. Но лучше сделать это сегодня, хозяйка может завтра приехать к тебе за деньгами, завтра же пятница, ты не забыл?

— Действительно, пятница. Я как-то потерял счет времени в последнее время, извините за тавтологию.

Женщина подошла к Алексею и погладила его за плечо:

— Мне жаль твою маму, Леша. Ты-то сам как, справляешься? А папа твой как?

— Мне тоже жаль, Тамара Ивановна. Сейчас уже намного легче, у отца тоже все в порядке. Он быстро поправляется, если вообще уместно здесь это выражение.

— Конечно, уместно. Ты знаешь, потеря близкого человека — это сильная болезнь: одни быстро отходят, другие годами не могут оправиться, третьи же и того — сума сходят. Но все равно эта болезнь оставляет самые страшные шрамы на душе, и они полностью никогда не заживают, часто кровоточат, особенно в дождь.

— Почему именно в дождь?

— Не знаю, мне всегда так грустно, когда за окном дождь, мне кажется, это слезы льются сверху. Ты в церкви был?

— Нет.

— Обязательно сходи, помолись, поставь свечки, Леша, это нужно обязательно сделать.

— Да, конечно, вот только квартиру приведу в товарный вид, раз вы говорите, что нужно быть готовым к завтрашней ее презентации.

— С чувством юмора все в порядке, значит и с тобой все будет хорошо. Жениться бы тебе надо, Алексей. Надо, чтобы папка твой с внуками понянчился. Знаешь, как старики любят внуков — больше всего на свете.

— Как скажете, Тамара Ивановна, только сначала, если позволите, пол отремонтирую? — Алексей улыбался, глядя на маленькое тельце соседки.

— Шутник! И куда только девки-то смотрят — такой красавец бобылем ходит. Может мне тебя посватать, а, Леш?

— Чур меня, Тамара Ивановна. Здесь уж я сам справлюсь, я же мужчина все-таки, как вы сказали.

— Это верно, ну сам, так сам. Я пойду, Леша. Ты заходи ко мне вечерком, я тебя супчиком угощу куриным.

— Спасибо, Тамара Ивановна, может и зайду.

Женщина, так же осторожно, как и входила, направилась к выходу, обступая все те же грязные места.

— Еще раз спасибо, Тамара Ивановна, за бдительность, за ключ. До свидания.

Остаток дня Алексей посвятил уборке квартиры и ремонту пола. Ему понадобилось немало сил и терпения, чтобы уничтожить следы гулянки: тщательно вымести все осколки битой посуды, оттереть засохшие пятна, отчистить ковры от разлитых на них жидкостей, намыть полы. Царапины были, как и предполагалось, аккуратно залиты лаком, смешанным с цветовой добавкой — получилось довольно сносно, и, если не приглядываться тщательнейшим образом, их было не видно.

Наступил вечер. За окном было темно. Алексей, утомленный уборкой, сидел в кресле. На журнальном столике стояла большая кружка горячего чая, рядом с ней лежала раскрытая корешком кверху книга в твердом переплете. Алексей смотрел на пар, медленно покидавший широкие края кружки. Его взор утопал в этом созерцании, а потом он переносил его в тот день на кладбище, когда точно так же пар выходил из горячего тела его отца."Зачем умирают люди, — думал Алексей. — Зачем так коротка и хрупка человеческая жизнь; зачем же нужно жить и нескончаемо ждать конца этой самой жизни, и дождавшись его, неминуемого страшного конца, оставлять страдать оставшихся в живых? Разве это не пытка? Разве не пытка то, что, полюбив когда-то и навсегда человека, вдруг, по самой, порой, а то и зачастую, нежданной причине, видеть уже мертвого этого любимого человека; и потом оставшись уже одному пытаться жить дальше, делая оправдания для этой самой жизни, пытаясь находить в ней что-то, ради чего ее стоило бы продолжать, зная, что продолжать ее уже не за чем? Зачем же она тогда нужна эта жизнь? Зачем рожать маленьких людей, обреченных на такие же, а может быть и на еще большие страдания? Зачем люди, зная свое обреченное на смерть будущее, продолжают и продолжают нанизывать эту нить жизни бесконечным посмертным ожерельем? Может из-за того, что каждый человек боится оказаться последним из живых, боится умереть в одиночестве, поэтому он плодит и плодит в бесконечности себе подобных, чтобы не остаться на смертном одре одному? Но ведь то же делают и животные, — все вокруг несут этот нескончаемый парад смертей и рождений. Зачем же нужна эта безумная эстафета, и где же финиш? И есть ли он?…"

Ход мыслей Алексея прервался из-за неожиданного резкого звука за окном. Звук этот оказался таким громким и звонким, что у Алексея невольно дернулась нога от неожиданности, и в груди быстро сжалось от волнения. Он подошел к окну, одернул занавеску, осмотрелся — на карнизе, занесенным снегом, была свежая проплешина, — видимо с крыши упала сосуля и попала по нему. Внизу, под окном, под тусклым светом фонаря, различались останки снеговика, припорошенные метелью. Около них чернело мятое развальцованное по краям ведро, лежащее на боку. Алексей улыбнулся. Он решил завтра же навестить своего неудачливого друга в больнице."Надо будет купить что-нибудь из фруктов бедолаге, — подумал он и снова сел в кресло. — Интересно, что там батя? Как он там сейчас? Решено — с утра в больницу, вечером — к отцу".

Немного успокоившись, Алексей осторожно и с наслаждением отпил горячий напиток, взял книгу, и, удобно примостившись в мягком кресле, продолжил чтение.

Так проходит еще один день, и можно сказать даже с некой долей уверенности, что практически ничего не меняется: люди остаются людьми, где-то радуются и смеются, где то горюют и плачут; кто-то рождается, а кто-то в это же самое время умирает; но всегда наступает ночь, и за ней неизменно приходит утро, сменяющееся днем, и опять за ним следует та же, но уже совсем не та же ночь — все события настоящего уходят в прошлое, — так плетется ткань истории, так история погружается в вечность.

* * *

Алексей поднимался на крыльцо городской больницы по заметенным ступеням. Уже несколько раз — за то время, пока он шел сюда — холодный снег сумел пробраться за края обуви и, растаяв уже там, у самых ступней, неприятно намочить ноги. От сырых ног по телу поползла неприятная дрожь, в носу появилась сырость. Маленькие неприятности порой создают большой дискомфорт. Ну что же, ведь нам не привыкать, и мы здесь именно для этого. Алексей посмотрел на небо — оно было таким же как и снег — серое, холодное и плотное.

Он зачем-то с ожесточением швырнул окурок в сторону, хотя урна стояла тут же; пожалел об этом, но ненадолго; зашел в теплый вестибюль больницы.

— Здравствуй, Андрей.

— Привет, Леха, — человек лежал на больничной койке, подложив под верхний отдел спины большую подушку — так удобней было общаться. Алексей успел заметить, что одна нога его была забинтована, но не в гипсе. В палате все было белым и казенным. Запах, разумеется, был больничный. Алексей в детстве часто болел, и посещение подобных помещений для него составляло порядочную часть жизни, прошлой жизни. Поэтому он оставался весьма неравнодушным, когда ему приходилось теперь, в роли уже взрослого человека, находиться в больничной палате — запахи лекарств и стерильной обработки будили далекие волнующие воспоминания.

Алексей осторожно пожал слабую горячую руку товарища, приставил стул к койке и сел, закинув ногу на ногу; сочувственно улыбаясь, спросил:

— Ну что, хулиган, рассказывай — как ты докатил свое примерное существование до такой жизни?

— Леха, ты меня прости за то, что я натворил там, у тебя в квартире, честное слово, я не хотел, чтобы так все получилось, — Андрей виновато обнажал красивые ровные зубы в робкой улыбке. — Я бы обязательно все убрал после той гулянки, если бы не оказался здесь….

— Ты скажи мне, любезный мой камикадзе, зачем ты прыгал в окно? — Алексей еле сдерживался, чтобы не засмеяться, глядя на своего непутевого друга, находящегося сейчас, учитывая все прошедшие события, в таком комичном положении — на койке с перебинтованной ногой, но все же неунывающего и все с тем же озорным блеском в глазах.

— Понимаешь, я, почему-то, так испугался, когда выяснилось, что в дверь настойчиво звонят, и не кто-нибудь, а милиция. Сначала думали — не открывать. Но звонки не прекращались. А когда Марина — та девушка, помнишь, о которой я тебе рассказывал — пошла открывать, все думаю, надо что-то делать. Черт меня дернул открыть окно и выпрыгнуть. Слушай, все происходило как в тумане — я думаю это все из-за чрезвычайно большого количества алкоголя, который я употребил. Ты же знаешь, что я не пью, а тут было так хорошо, так весело, что я, кажется, забылся.

— Да, погулял ты на славу, Андрюшка. Что с ногой то? Соседка сказала, что у тебя там что-то серьезное. Кстати, это именно она вызвала милицию. Она услышала сильный шум из-за двери, — подумала, что дерутся, поэтому то и позвонила куда следует.

— Вот, значит, почему они приехали. Ну что же, претензий к ней у меня нет, но, думаю, они есть у тебя. А с ногой — неудачно я при прыжке приземлился. Представляешь, кто-то умудрился поставить прямо у тебя под окнами этого сраного снеговика. Надо мной вся больница теперь смеется — я теперь человек, которому накостылял снежный демон, можешь в это поверить?

— Да, я знаю эту историю, ну а кто дрался?

— Не дрались, а боролись, шутя. Леха, большой бардак устроили?

— Порядочный. Но не волнуйся — все последствия ликвидированы, попотеть, правда, немного пришлось.

— Извини, дружище, я заглажу вину, как только смогу. Слушай, ты-то как сам, после похорон то?

— Нормально, как видишь, приспосабливаюсь.

— А батя твой как все это переживает?

— Держится, сегодня зайду к нему. Я ведь только вчера обратно вернулся к себе. Ты-то долго еще будешь здесь лежать?

— Пока не знаю, ногу прооперируют, а там видно будет, — Андрей задумчиво смотрел на своего друга. — Ты похудел, но тебе идет.

— Спасибо. Я тебе фруктов принес немного.

— Спасибо. Тяжело терять близких, а Леха?

— Тяжело, Андрюха, очень тяжело, — Алексей достал сигареты из пальто. — Ты не против?

— Нет, дай мне тоже.

— Ты же бросил?

— Чрезвычайное положение — пока можно.

— Понятно.

Они молча закурили. Сигаретный дым, медленно извиваясь, пополз по палате. Кроме них двоих в ней никого больше не было. После недолгого молчания Андрей сказал:

— Знаешь, Леха, в чем мое преимущество перед тобой — я никогда не испытаю того чувства, которое сейчас испытываешь ты, потому что я — сирота. Мне некого терять, Леха, и меня никто не потеряет, — он глубоко затянулся. — Но все же, я тебе завидую.

— Это почему же?

— Я гляжу сейчас на тебя и вижу: — ты изменился — ты стал красивее, ты стал другим, думаю, ты стал, наверное, лучше. Плохое чувство не преобразит так человека в столь короткий срок, и во взгляде у тебя что-то поменялось — он стал мудрее.

Алексей ухмыльнулся, слушая своего друга. Андрей пристально вглядывался в него, продолжая курить. Они стряхивали пепел в старый заплесневелый граненый стакан, который Алексей нашел на подоконнике в палате.

— Не знаю, Андрюха, можно ли мне завидовать. Я бы не желал тебе испытывать то, что испытываю я.

— А я думаю, что как раз то тебе и можно и нужно завидовать. Ты знаешь, я столько раз был на похоронах, что понял одну вещь….

— Какую?

— Люди плачут по себе, оплакивая усопшего, понимаешь? Когда плачет человек над могилой — он плачет по себе; не о том, кого больше нет, а о том будущем, которого больше не будет. Может быть, это и эгоистично с одной стороны, но зато только там, только на похоронных процессиях я видел такой сильный экспрессивный контраст — апофеоз чувств: сила, которая связывала близких с усопшим, превращается в горечь слез…

— Дурак ты, Андрюха. Может быть, люди и плачут по себе, ведь им иного то и не сделать больше — это единственное, на что они способны, — мертвых не поднять, — а слезами они приветствуют одиночество, приходящее на смену ушедшему из жизни; но не такого контраста чувств, как ты выразился, желает каждый человек. Он, каждый человек, желает испытывать как можно больше радостных моментов на протяжении жизни, а радостные моменты человеку принято получать из удовольствий — телесных, умственных. А близкий человек соединяет в себе все существующие удовольствия, вот почему так тяжело его терять. А смерть — традиционно сложившаяся форма бытия, обязательный и неизбежный акт каждого из нас. Но у нас, у живых, есть одно неоспоримое преимущество — только мы, живые, можем умереть, и только мы, живущие, одарены правом быть рожденными.

— Сомнительное преимущество, Леха, тебе так не кажется? И какой же тогда смысл во всем этом, неужели мы живем только для того, чтобы воспользоваться этим преимуществом — умереть? — после этих слов они посмотрели друг на друга и засмеялись в унисон.

— Да, Алексей Неверов, вы ничуть не изменились, я ошибся, снимаю шляпу.

— Да, ничего не меняется. Только жить почему то становится все тяжелей, невыносимей, — Алексей потушил сигарету о внутреннюю поверхность стакана, сплюнул в него, потопив остатки угольков в слюне.

— Эй, эй, что я слышу? Ты что, Леха, такое говоришь? Сейчас смеялся и, вдруг, заплакал.

— Я не плачу, идиот.

— Я тебя проверял. Ты на меня посмотри — вот кому надо плакать, и не плакать, а рыдать. А я смеюсь. И знаешь почему?

— Ну?

— Да все потому, что я знаю один маленький секрет — жизнь, как бы ее не возносили, и ты в том числе, она всего лишь жизнь, не более. Ее не поставить в рамку, за нее не дадут медали, и она, в конце концов, не спасет тебя от смерти, понимаешь меня? Нет никакого эталона, стоящего где-то под стеклянной колбой, с которого можно было бы списывать свой путь, равнять его на мнимые правила и идеалы; и глупо заключать свою стезю в рамки существующих стандартов — этим ты обретешь себя на страдания….

— Умно тобою сказано, Андрей. А что же делать, по-твоему, если не знаешь что делать, как жить — для чего жить? Ты знаешь, я сутра встаю и вижу только серые тона. Они порою до того серы, что отблики на них являют какие то свинцовые вспышки… Даже зубы почистить нет никакого желания, — для чего, спрашиваю я себя, делать это, для кого, возникает вопрос, это необходимо?

Андрей с усилием приподнялся на постели, по его лицу прошла напряженная дрожь, вызванная, по всей видимости, болью:

— Послушай, Леха, у тебя сейчас хандра, депрессия или как там еще назвать твое состояние, это нормально; нормально — ты прости меня — в том смысле, что ты не смог бы чувствовать себя по-другому, — в противном случае ты бы оказался просто бездушным троглодитом…

Алексей улыбнулся, глядя на маленькую лужицу, образованную растаявшим снегом, забившегося в рельеф подошвы ботинка:

— Троглодит, забавно. Может быть, ты прав, и я действительно бездушный троглодит?

— Нет, Леха, ты точно не он, я видел настоящих троглодитов — у них большие животы, плешивые головы, и думают они только о деньгах… Ха, слушай, помнишь одного из них — тот, который год назад лез в окно дочери директора завода?

— Что-то не припомню, а что там случилось?

— Да ладно, весь город тогда трещал об этом еще целый месяц после происшествия: он лез, вроде как с цветами, на третий этаж, пытаясь произвести впечатление; но, видимо, не рассчитав комплекцию и силы, сорвался, и, приземлившись на ноги, повредил обе. А дело было ночью, людей никого поблизости не было. И вот этот вот новоиспеченный Ромео, сопя и кряхтя, пытаясь скрыться от позора и неминуемой огласки, полз на брюхе до самой поликлиники, благо до нее было каких-то триста метров. Самое интересное, что он даже не выпустил из рук букет — так и полз с ним до самого места; а потом, уже в приемном покое, пытался его всучить медсестрам за полцены, представляешь?

— Да, конечно, его вроде бы еще собаки покусали у самой поликлиники, или я путаю? — Алексей наморщил лоб, вспоминая.

В этом месте Андрей сильно оживился, глаза загорелись, рот разошелся в широкой улыбке:

— Ну конечно, — там же кухня была, у которой стояли мусорные баки, — в них отправлялись пищевые отходы; и у этих баков харчевалась местная кобла дворовых собак. Бедняга проползал как раз мимо этих баков….

— Да, и ты представь себе реакцию животных, когда они видят, что в сторону их добычи ползет жирный боров с букетом цветов?…

— Издавая при этом ужасающие звуки, — не удивлюсь, если он при этом еще и отборно матерился….

Друзья зашлись в заразительном смехе, сотрясая почти идеальную тишину больничной палаты. Алексей сидел, вытирая слезы рукой; Андрей продолжал сквозь смех:

— И… И потом они, собаки, стали кружить вокруг него и лаять, отпугивая того от драгоценных баков. А толстопуз, не понимая, что хотят от него животные, так и полз по направлению к этим бакам, сокращая между ними и собой дистанцию.

— Ха..ха..точно…

— А когда угроза стала неминуемой — я рассуждаю сейчас как собака — они пустили в ход зубы…..

— Ха…. зубы, точно…

— Четвероногие хорошо потрепали его спину, ляжки и задницу. Но букет он так и не выпустил. Хорошо что дежурившие медсестры услышали звуки борьбы, иначе бы пластуна разорвали на кусочки.

— Потрясающе…. — Алексей достал платок и уже вытирал нос, не прекращая смеха. — Ты знаешь, мне вспомнилась тут, может быть, не кстати,"Повесть о настоящем человеке"….

— Ха, как раз кстати… Только применительно к тому случаю я бы назвал ее"Повестью о настоящем мудаке"…

Очередной взрыв басистого мужского смеха потопил палату в какофонии громкого хохота, на который, на этот раз уже, отреагировал медицинский персонал — дверь раскрылась наполовину, и в дверном проеме появилась изящная женская фигура, облаченная в белое:

— Извините, но вы бы не могли потише общаться, здесь все таки больница, — потом она мило нахмурила тоненькие, словно сосновые иглы, брови, перевела взгляд с лежащего на посетителя. — И убедительная просьба — больше не курить в палате, в противном случаем мне придется вас выставить.

Алексей стушевался, покраснел, осознав вину; он словно нашкодивший подросток опустил голову, не скрывая улыбки: «Извините, — сказал он. — Я больше не буду — обещаю».

— Да, да, он больше не будет, — подыгрывал Андрей, подмигивая своему другу, скашивая озорно взгляд в сторону девушки. — А вы знаете, прекрасная Алена, что вот этот вот молодой человек, которого вы сейчас так справедливо отругали, требует к себе самого тщательного и пристального внимания. Он серьезно болен.

Здесь уже девушка не смогла скрыть смущенного любопытства и, вступая в игривый разговор, лукаво спросила:

— И чем же болен этот симпатичный молодой человек?

— Он болен отсутствием женского внимания, — крайняя, я бы даже сказал, хроническая форма отсутствия, — весело отвечал лежащий.

— Андрюха, прекрати паясничать, — недовольно и тихо зашипел на него Алексей, явно сконфуженный и не готовый к подобному разговору.

— Ну, я думаю, что это не проблема. Назначаю вам лечение, — весело говорила девушка Алена.

— И что же это за лечение, сестра медицины? — продолжал Андрей.

— Женщина; найдите женщину, — улыбаясь, ответила она.

— Совет от опытных французов? — не унимался больной.

— Нет, совет от замужней женщины. Ведите себя культурней, ребята, хорошо? — она улыбнулась им на прощание и тихо закрыла за собой дверь.

— Андрюха, ты придурок. Поколотил бы я тебя, не будь ты калекой.

— А ты знаешь, мой милый друг, ведь она права — тебе нужна женщина. У тебя же после Юли никого не было, так ведь?

— Да, так. И знаешь, как то не хочется, да и времени нет…. И возможно желание тоже не водится.

— Ну, сейчас то, у тебя времени навалом, не так ли? Ты ведь не работаешь пока?

— Официально — нет. Так, помогаю отцу с кое-какими вопросами юридического характера.

— Проще говоря, времени у тебя сейчас навалом — вагон и маленькая тележка. Эх, не моя нога, отправились бы мы сейчас с тобой на поиски любви, — Андрей нашарил где то под одеялом тетрадь с ручкой, написал что то на листке, оторвал его и протянул Алексею.

— Что за Виктория?

— Позвони ей, — довольно и хитро улыбался больной.

— Зачем?

— Она берет совсем недорого.

— Это шутка?

— Нет, она очень хорошая.

— Что значит хорошая?

— А то и значит, что хорошая, чего пристал — ты же понимаешь все прекрасно. Скажи, что я тебе дал ее номер — она девушка избирательная, и с кем попало не встречается.

— Очень мило. Теперь мне не хватало еще окунуться в мир продажной любви, — Алексей вертел в руке лист, невольно заучивая цифры.

— Ну, знаешь, продажная любовь — философский эпитет. В конечном счете, любая любовь в нашем мире — продажная, ну или, на худой конец — бартерная: мы что-то отдаем, что-то принимаем, никуда от этого не деться — любовный прагматизм.

— Жестоко, но, определенно, в этом что то есть, — задумчиво говорил Алексей.

— Позвони ей обязательно — не пожалеешь, — мой тебе дружеский совет.

— Возможно, так я и сделаю.

— Ну ты и зануда, Леха. Ладно, смотри сам. Ты то что собираешься делать в ближайшее будущее, какие твои планы?

— Пока не знаю, но оставаться в этом городе у меня больше нет сил, — мне надо переменить место, сменить, так сказать, декорации. Мне звонил Виталик на днях — помнишь того здоровячка, что приезжал на прошлый Новый год, сослуживец, — звал меня к себе юрисконсультом; вот думаю — ехать или нет.

— Это тот, который пьет как бык и не пьянеет?

— Он самый. Открыл фирму, собирает команду, как он выразился"преданных воинов".

— Это же на востоке, поедешь? — заинтересованно спросил Андрей.

— Думаю. Отца одного оставлять не хочу, но и самому больше невмоготу быть здесь, — Алексей потянулся на стуле, взъерошил чуть вспотевшие волосы на голове. — Что-то меня тянет куда-то, но куда — не знаю, и уж тем более — что.

— Я думаю, тебе стоит согласиться. Во всяком случае, перемена места тебе точно не навредит, глядишь и найдешь то, что ищешь.

— А что я ищу, Андрюха, ты можешь мне сказать? — вопросительно глядел Алексей в глаза друга.

— Нет, Леха, не могу. Только ты можешь ответить на этот вопрос. Но я то точно знаю, куда отправлюсь, когда мне починят ногу.

— В"Золотой Город"?

— Да.

— Я мог бы и не спрашивать. Ты все еще бредишь идеей попасть туда?

— Не переставал и дня думать о нем. Я помню твой совет — отправиться туда в качестве рабочего, и ты знаешь — это неплохая идея. И неважно, в каком качестве я окажусь там, главное, я буду там, — Андрей становился другим, когда заговаривал о"Золотом Городе" — словно одержимым: взгляд становился диким, губы пересыхали, учащалось дыхание. Он возбужденно вытирал выступающий пот со лба, зачесывал назад рукой свисающую на лицо прядь красивых белокурых волос.

«Золотой город» — оазис будущего, как его окрестили — будоражил умы всех без исключения обитателей планеты. Началось воплощение этой — казалось бы, на первый взгляд — безумной идеи с создания отечественным институтом новейшего технологического вещества, а точнее целой инновационной системы — "Светило", которая в дальнейшем стала именоваться на английский лад — "Sunshine".

В русской глубинке, недалеко от Уральского хребта, был выбран маленький моногородок, — несший на себе тяжесть экономической разрухи, — в качестве опытного места для приведения в нем в реальность реализации новой научной концепции.

Суть этой новой концепции состояла в нанесение на всю видимую поверхность (включая дома, улицы, пешеходные и автомобильные части дорог и т.д) этого системного вещества"SunShine". Субстанция обладала феноменальными свойствами — она наносилась равномерным слоем толщиной в один сантиметр, — причем выравнивание верхней поверхности производилось автоматически, благодаря запрограммированным частицам-роботам, которые выстраивали молекулярную решетку верхнего слоя вещества таким образом, что покрытие застывшего вещества становилась идеально ровным, а структурная часть — геометрически правильной.

Вещество без проблем крепилось к любой жесткой и стабильной поверхности, застывало мгновенно и на солнце начинало гореть ярким ядовито желтым цветом — отсюда и название — "SunShine".

Но самой главной особенностью, той, ради которой и было создано это вещество, являлось то, что оно поглощало всю солнечную энергию, заключенную в фотоне, даже самые активные и быстрые нейтрино. Частицы солнечной энергии проникали в верхние слои молекулярных решеток вещества и попадали в так называемую ловушку — атомы под воздействием частиц-роботов смыкались вплотную, не давая им вырваться наружу, и тут же генерировались в электрическую энергию, которая в свою очередь из полотна вещества"SunShine"выводилась по силовым линиям к трансформаторным станциям.

Таким образом, вся энергия солнца, попавшая в полотно вещества, преобразовывалась в чистую энергию. Так как вещество начинало работать практически моментально после нанесения его на поверхность и попадание на него солнечного света, то работы по установке полотна начинались с монтажа подстанций и отведений от них силовых линий к месту заливки вещества.

Маленький городок, состоящий из нескольких десятков многоэтажных домов, в скором времени превратился в сияющий золотом остров, огороженный по периметру высоким, таким же отливающим желтым забором, проникнуть в который незамеченным было практически невозможно. Входы и выходы в город охранялись тщательнейшим образом круглосуточно. Камеры, установленные на заборе, охватывали каждый метр прилегающего к забору пространства, и срабатывали незамедлительно на любое несанкционированное движение, возникающее у охраняемой территории.

Веществом"SunShine"была покрыта вся видимая территория города, которую предварительно очищали, а затем бетонировали очень плотным по составу раствором. Днем город напоминал рельефный выступающими постройками слиток золота, по которому осуществлялось передвижение персонала, техники. Из-за высокого электромагнитного излучения, образованное вследствие накопления огромного количества электрической энергии, люди носили специальные защитные костюмы, охраняющие их от воздействия этой энергии, которая на начальных стадиях проекта становилась причиной хронической сердечной аритмии, нарушения работы центральной нервной системы и других недугов, ставших причиной прогрессирующей смертности жителей. Сейчас в городе было оборудовано несколько медицинских научно — исследовательских пунктов, куда каждый житель города в непременном порядке направлялся два раза в день — утром и вечером для обследования. Результаты обследований тщательно и непрерывно анализировались; на их основе вносились технологические изменения и нововведения в жизнеобеспечивающий комплекс города: оборудовались специальным образом квартиры жителей и персонала (жители и персонал в скором времени составляли единое целое, так как произведенный отбор сделал необходимым привлечения каждого индивидуума для работы на пользу города — таким образом достигалась максимально эффективная деятельность для исследования и прогнозирования), учеными диетологами вносились решения в рацион питания, который был обязателен для каждого без исключения жителя города; биологами-исследователями ежедневно проводились различного рода анализы и тесты, призванные дать точные данные и сведения о действии города на организм человека в условиях постоянного в нем проживания.

Таким образом, несомненно, все жители города представляли собой большой сплоченный рабочий коллектив, целью которого было изучение всех сторон научной деятельности «Золотого города» и влияния такого города на жизнь и здоровье человека.

— Ну что же, Андрюха, я могу пожелать тебе только удачи. Твоя полная и безоговорочная решимость откроет двери для тебя в любое место, куда бы ты ни направился, — Алексей встал со стула и подошел к большому окну с потрескавшейся и облупившейся местами краской на старой деревянной раме. Он смотрел сквозь него и видел там зиму. — Смотри-ка, опять метель поднялась.

Андрей с койки наблюдал внимательно за своим товарищем:

— А ты знаешь, Леха, что в «Золотом городе» не бывает зимы — там всегда лето?

— Всегда лето, — задумчиво произнес он. — Наверное, это здорово. А там есть деревья, трава, бабочки, комары?

— Ха, зачем тебе там понадобились комары? Тебе они что — здесь не надоели?

— Не знаю, но порой их мерзкое жужжание отвлекает от дурных мыслей, — тихо произнес Алексей.

— Может тебе тогда поселиться в лесу — там этих тварей видимо-невидимо и ты всегда будешь счастлив? — пошутил больной.

–Ты знаешь, если бы это было так, как ты говоришь, то я бы без раздумья так и поступил бы, — грустно проговорил Алексей. Так он стоял безмолвно у окна, и погрузился, уже было, глубоко в свои мысли, забыв на время, где находится, как сухой кашель товарища, одиноко лежащего на больничной койке, вырвал его из раздумий. Алексей, вдруг, резко обернулся и подошел к кровати:

— Все, Андрюха, извини, но мне надо идти — хочу к бате еще сходить.

— Да, конечно, иди. Не трать на меня свое время, тем более, что твоему отцу оно намного нужнее чем мне; извини, если сказал, что не так — ты же знаешь, я часто несу всякую чушь, — Андрей виновато улыбался, стараясь как можно крепче пожать сильную и холодную, почему то, руку друга.

— Я так не думаю — ты зачастую говоришь именно то, что нужно, — Алексей одаривал теплотой грустной улыбки лежащего. — Что же, целоваться, думаю, мы не будем?

–Ха! Господин Неверов, вы очень проницательны: я думаю, что моя сущность еще не дошла до той степени глубокого понимания жизни, чтобы целоваться с себе подобными: с мужиками!

— Был рад тебя видеть, Андрюха, выздоравливай.

— Спасибо, Леха, тебе за все. И передавай привет своей бдительной соседке. Черт бы побрал эту старую каргу!

— Обязательно передам ей твои слова, — смеялся Алексей. — Все до единого.

— Ну, все, давай проваливай, не мозоль больному глаза здоровой плотью.

Алексей вышел из палаты. Андрей проводил глазами спину уходящего друга; посмотрел на больную ногу и с ожесточением пнул здоровой скомканное одеяло:

— Проклятая нога!

Алексей вышел в метель. Он наглухо застегнул пальто, поднял воротник и, глубоко сунув руки в карманы, сильно ссутулившись от снежной бури, побрел в сторону дома.

Ему было грустно и тоскливо сейчас расставаться с тем, кого он только что покинул. Андрей был одним из немногих и, пожалуй, единственным, с кем бы он мог говорить открыто и без подозрений. Тем более, что последний обладал очень незаурядным и живым умом. Таких как он зачастую называли странными, высокомерными, нелюдимыми, погруженными в себя. Что ж, может, так оно и было.

Но, так или иначе, а Неверов Алексей видел в своем друге некое отражение себя: ту похожесть глубины мыслей и чувств, что всегда играла в его глазах, ту рассеянность и неловкость жестов, открытость мышления, то, настолько знакомое ему, стремление к одиночеству, которое так сильно пугало многих, но притягивало единицы.

Алексея восхищала в своем приятеле та жизненная сила, которая никогда не покидала его — она кипела в нем даже в те минуты, когда, казалось бы, мир рушится под его ногами, и другой человек давно бы уже сломался, — заскулил, опустил бы руки, — но только не он. И даже сейчас, там, в палате, Андрей, находясь в ограниченном подвижном состоянии, не терял присутствия духа и пытался поднять настроение Алексею, и ему это удалось.

Андрей рос без отца, без матери, без каких-либо родственников вообще. Ему никогда никто не помогал, он всегда все делал сам. И теперь уже, став взрослым человеком, он никогда не просил о помощи, и когда ему ее предлагали, то брезгливо морщился, отмахивался, мол, не надо, я сам справлюсь. Алексей однажды спросил его, почему тот отказывается от помощи — он отвечал, что не любит чувствовать себя обязанным; также добавлял, что не доверяет людям настолько, чтобы те могли завладеть его чувством благодарности и доверием.

И вот сейчас, лежа в палате с выведенной из строя ногой, он умудряется не только не раскисать, но еще и подбадривать того, кто в этом нуждается.

Алексей улыбнулся сквозь метель, вспомнив, как они сегодня смеялись в палате, вспомнил его белобрысую голову, живые серые глаза и подумал, что ему будет сильно его не хватать, этого человека, если он уедет. Здесь Алексей поймал себя на том, что уже думает об отъезде."Значит, ты уже все решил, пустая твоя голова, да, господин Неверов?" — спрашивал мысленно он сам себя.

Алексей чувствовал, что его будто какая сила толкает в спину, обрекая его на решение оставить этот город, и он не может воспротивиться этой силе, и более того — он желает подчиниться этой силе, как зеленый лист побега подчинительно поворачивает себя в сторону солнечного света.

Алексей шел и думал, как сможет он оставить отца сейчас одного. И решил, что сначала обсудит свой отъезд с ним, и потом уже примет окончательное решение; а пока он шел и мысли его своевольно уже блуждали по просторам прошлого — по тем временам, когда они всей семьей жили в одном доме. Образы навсегда ушедшего времени больно лизали своим тоскливым языком в груди.

Задумавшись, Алексей не заметил, как ноги сами привели его к родительскому дому, и ему стало почему то неловко от того, что тело его настолько слабо и привыкло подчиняться чувствам, возникающим вдруг и из ниоткуда, и эта вот его врожденная сентиментальность заставляет робеть и виновато всматриваться в окна уже показавшегося впереди дома.

Дом. Что же такое дом, думал Алексей сейчас, подходя все ближе. Мой дом, мой уголок земли, который принял меня в этот мир чувств, таких сильных и порой, а то и зачастую, непостоянных, не смеет никогда отпускать от себя надолго. Да и возможно ли это, чтобы надолго? Не важно, в какой части света находится человек, он будет молча и обязательно с волнением и бережно пролистывать воспоминания о доме. Но что он такое — этот дом? Что значат эти буквы, которые волнуют ум и сердце так, как может волновать лишь самое сильное значение людского мира? Быть может, это мать, родившая на свет младенца; ее теплу обязано живое существо теперь и навсегда. Так с кровати, а может быть и с места для ночлега рядом с матерью, под боком, или же на ее груди начнется твориться волшебство. Оно плетется паутиной жизни, и в ней учувствуют уже и мать, младенец и может быть отец; и как ведь нужно, чтобы и отец был тоже. Но, если же нет ни отца, ни матери, что также случается в таком насыщенном в жизни произволе, то есть всегда, или найдутся руки, способные их заменить; и вот уже они, те самые руки, плетут остов судьбы. А лишь ведь с дома начнется и она — судьба — кровяная нитка живого существа, что будет воплетаться в сущность бытия.

Но что же, где же дом? Кровать и пол, и может даже стены с крышей, а может быть — шалаш, пещера иль ущелье, — но все же — это кров. Так может дело все-таки в пространстве, месте? Несомненно. Ведь хрупкое тело ребенка нуждается в защите, а мать, оберегающая его — в охране и, может быть, любви, несомненно, любви. Там, где царит тепло очага, где пахнет грудным молоком и детской плотью, там, где изо дня в день осторожно отворяется и также тихо закрывается вход в местилище нежных беззащитных жизней, где пары рук по вечерам сплетаются в единое целое и наполняют тот храм спокойствием — вероятно там и начинается этот самый дом…

Алексей, плененный мыслями, не заметил как задел плечом плечо чужого человека, идущего навстречу. Тот что-то недовольно проворчал, Алексей ответил — извините; свернул в знакомый переулок, поднялся на крыльцо.

Он дернул рукоять двери, та подалась, и Алексей вошел в прихожую. К нему навстречу, тут же, из комнаты, шлепая тапками, вышел отец.

— Батя, ты чего двери не запираешь?

— А зачем — никто чужой сюда все равно не зайдет.

— Мало ли, всякие ходят тут…

— Привет, Леша, рад, что ты пришел.

— Привет, батя, не мог не зайти, тем более, что мимо проходил. Я из больницы сейчас иду, — Алексей снял вещи и прошел в гостиную. — Навещал там Андрюху. Он тебе привет передавал.

— А что с ним случилось? — удивился Григорий Андреевич, который хорошо знал приятеля Алексея. Алексей вкратце рассказал произошедшее отцу — они немного посмеялись.

На диване лежал старый раскрытый альбом с черно-белыми фотографиями. Алексей сел рядом, в кресло, взял альбом и начал просматривать снимки, которые он видел уже столько раз. И сейчас, глядя на эти фотографии, воображение опять начало лепить в голове смазанные образы прошлого, такие же черно-белые, как и сами фотографии.

— Каждый день его просматриваю, — Григорий Андреевич сел на край дивана, оперся на подлокотник и, почти касаясь сыновнего плеча головой, через очки смотрел в альбом. Алексей почувствовал от отца запах работы и улыбнулся. — Хорошие фотографии, правда?

— Да, батя — хорошие. Отец, я, наверное, скоро уеду на какое-то время на восток, поработаю немного там, поживу.

Григорий Андреевич словно был готов к такой новости: он без лишнего колебания или смущения спросил, не отрывая взгляда от снимков:

— Когда едешь?

— Думаю через неделю.

— Неблизкий путь, не волнуешься?

— Волнуюсь только об одном, — Алексей внимательно смотрел на отца. — Как ты будешь тут без меня?

— Обо мне не волнуйся. Не могу сказать, что я обрадован твоей этой внезапной новостью, но почему-то мне кажется, что я ожидал от тебя чего-то подобного, — Григорий Андреевич выпрямился, снял очки, потер запотевшую от них переносицу. — Я думаю, что это неплохое решение — тебе надо поменять место обитания, засиделся ты здесь. Так что, если ты хотел получить мое, так сказать, благословение, то ты его получил — держи, — Григорий Андреевич, улыбаясь, протянул широкую ладонь сыну.

— Спасибо, батя, — Алексей, слегка смущенный прозорливой откровенностью, пожал крепкую руку отца.

— А за меня, сынок, не переживай — мне будет чем занять себя: я заказал новое оборудование, хочу немного расширить побочное производство — чтобы не закупать материал, а самому производить его, а остаток уйдет на продажу. Давно уже хотел эту идею воплотить в жизнь, да все никак руки не доходили. Ну, теперь сам знаешь — свободного времени пруд пруди, вот и занятие как раз ко времени, — Григорий Андреевич глубоко вздохнул. — Всему свое время, как говорится. Мать бы твоя сейчас разворчалась на мою эту новую затею. Знаешь, все бы сейчас отдал, чтобы услышать это ее ворчание. Леш, а не отметить ли нам с тобой твой отъезд, а? По-мужски, так сказать.

— Конечно, давай.

— Я тогда на кухню — приготовлю все и принесу сюда, а ты пока подтопи камин и столик освободи.

— Слушаюсь.

Алексей принес из кладовки несколько сухих поленьев, положил их на металлический лист, прикрученный специально перед камином; разжег заново потухшие, но еще горячие, угли. Пламя быстро начало осваивать сухие древесные волокна, облизывая желтым языком поленья — послышался характерный треск, который так приятно ласкал слух, проникая все глубже и глубже в сознание.

На улице уже стемнело, и в сумерках квартиры, освещенной лишь тусклым декоративным торшером, на стенах танцевали изящные тени от каминного костра. Отец с сыном сидели в пододвинутых креслах полукругом у огня, между ними стоял низкий каменный столик, на котором находились выпивка и закуска, приготовленная хозяином.

— Хорошо сидим, батя.

— Да, хорошо.

— Чего еще можно желать… — Алексей расшевелил кочергой поленья — огонь еще ярче вспыхнул между ними.

— Знаешь, сын, человеку всегда почему то мало того, что у него есть. Вот и сейчас — то же самое.

— Это потому что мамы нет, батя.

— Ты знаешь, когда мы вот так с твоей матерью сидели у камина, меня порой тоже одолевала какая-то непостижимая тоска или грусть по кому то или чему то, и я никогда не мог определить что же это такое, чего мне не хватает. Сейчас мне не хватает лишь твоей матери — это я точно знаю, но… — Григорий Андреевич вытянул ноги ближе к огню, отпил из стакана. — Но и сейчас к чувству потери и одиночеству присовокупляется что-то еще, то, что я испытывал и раньше.

— Что же это такое, батя?

— Я столько раз пытался объяснить самому себе природу этого состояния, но приходил лишь к догадкам. Но ты знаешь теперь, когда мамы не стало, я кажется понял, что это такое, откуда берется это чувство. Смерть твоей мамы, можно сказать, открыла ответы на вопросы, мучавшие меня столько времени.

— Ты меня пугаешь, отец.

— Я сам себя боюсь, Леша, — Григорий Андреевич иронично смотрел на сына. — Мне кажется, что человек, в том числе и я, всегда жалеет об упущенных возможностях, — это те неопределенные мысли, которые порой вылезают из закоулков сознания и встраиваются в наш процесс мышления.

— Видишь ли, человек проживает свою довольно-таки короткую жизнь, и на ее протяжении он посвящает себя определенному количеству занятий, тем занятиям, ставшими для него по какой-либо причине нужными или обязательными. Человек выбирает для себя определенную профессию, или даже парочку-тройку, которым отдает львиную долю времени; обзаводится женщиной (конечно если речь идет о мужчине), может даже не одной, уделяет ей свое оставшееся от работы время, детям, если они, конечно же, имеются; и, конечно же, каждый человек находит для себя увлечение, или хобби — не важно название, — ему он отдает то время, что остается, а остается обычно совсем немного.

— Ты забыл про сон, батя.

— Спасибо, сынок, да и — сон, обязательно, а как же без него. И что же получается? — Григорий Андреевич сосредоточенно погладил густые усы, отпил из стакана. — А получается, что вся жизнь человека складывается из таких вот маленьких траекторий-черточек, и если перенести рисунок на бумагу, то получится ломанная диаграмма, и у каждого она своя, нет двух одинаковых — все разные… Если поставить точку, которую принять за рождение, например — мое, и от нее вести линией эту самую жизнь, а там, где человек умирает поставить еще одну точку, то получится ломаный отрезок. А в начале твоего рождения от моей кривой линии отходит уже твоя кривая — она уходит куда-то в сторону или, может, идет рядом с моей. Потом, когда я умру, моя линия прекратится, а твоя будет уходить дальше…

— Батя, ты рассказываешь мне про генеалогическое дерево?

— Не совсем. Знаешь, такое вот ветвление этих ломанных прямых похоже на капилляры большого организма. Если даже прекращается ветвление капилляров одного рода — в нашем примере возьмем твой случай, где у тебя нет детей, допустим это просто, не бери всерьез — пустое место занимает ветвление других капилляров — других родов. То есть, если где то прекращается ветвление одних капилляров, то на этом вакантном, так сказать, месте, появляются другие капилляры — организм возмещает потерю одной микросистемы другой.

— Организм? Ты имеешь в виду человечество? — Алексей подкинул очередное поленнице в огонь.

— Именно. Человечество — это единый большой организм, у которого есть определенная цель, я так думаю.

— И что же это за цель, отец?

— Я думаю, что это один из тех вопросов, на которые люди пока не могут дать ответ. Вопрос в другом — правильно ли существует этот организм?

— А ты как считаешь? — заинтересованно спросил Алексей. Он рассматривал отцовское задумчивое лицо, на котором переливами играли тени огня.

— Мне кажется, что организм этот сейчас немного болен, а может и не немного, а может и не болен… Откровенно признаться, Лешка, я не знаю — здесь я всегда попадаю в тупик.

— Батя, ты начал говорить что-то о том чувстве, которое тебя тревожило — упущенные возможности…

— Да, конечно. Так вот об этих упущенных возможностях — они не упущенные, но они — альтернативные. Все дело в том, что человек строит свою жизнь по одной лишь траектории — она словно выжигается на теле бытия, и с ней, с этой траекторией, ничего уже не сделать — ее ни исправить, не изменить. Но выбрав лишь одну траекторию своей жизни, человек отказывается от бесконечного количества других; и ему, человеку, остается лишь гадать и фантазировать о том, что было бы, выбери он другой путь своей жизни.

— Каждый человек встречает на своем пути других людей — они могут оказывать влияние на траекторию его жизни или же просто незаметно появляться в ней и так же незаметно исчезать. Но дело в том, что линии человеческих жизней никогда не пересекаются. Они могут идти совсем рядом, или же на расстоянии, или же совершенно в противоположных сторонах, но они никогда не пересекаются — никто не может влезть в клетку жизни другого человека, не выбравшись, при этом, из своей. Эта некая форма обреченности и делает людей столь несчастными, понимаешь, — человек никогда не сможет так сильно приблизить к себе, пусть даже самого дорогого и любимого, как бы ему хотелось.

"…клетка жизни…" — подумал Алексей. Странно, но он уже где-то слышал это, или читал, он не мог сейчас вспомнить.

— Вся загадка в том, — увлеченно продолжал Григорий Андреевич. — Что, отказываясь от одного из бесконечных путей, мы уступаем его, этот невыбранный путь, другой жизни. Мы ее не видим и не знаем эту другую жизнь, а также не видим и не знаем тот путь, от которого мы"отказались", но чувство потерянного и упущенного посещает нас — и вся беда в том, что мы не можем объяснить, ни себе, ни тем более другим, нашу скорбь.

Затем наступило глубокое молчание, нарушаемое лишь тресканьем поленьев да тяжелым дыханием отца.

— То есть, батя, ты хочешь сказать, что счастливого человека не может быть вообще? — наконец осторожно спросил Алексей.

— Ты неправильно ставишь вопрос, Алексей. Мне кажется, что сперва надо ответить на другой — а что такое счастье? Есть ли оно вообще и нужно ли оно нам? В нашем мире столько"пустышек", вокруг которых мы городим целые замки. Посмотри на животных — разве ты бы мог сказать про них, что они счастливы? Думаю, что нет. Они не знают, что такое счастье, и поверь мне, даже если бы каким то невероятным образом они бы это узнали, то ничего бы не изменилось — им оно не нужно, как не нужно и нам. Счастье, как и многие другие слова — это своего рода маячки, которые ставит человек, чтобы не заблудиться в океане жизни.

Но дело в том, что кому-то эти маяки не нужны — кто-то внутренним чутьем знает как ему жить, ориентируясь при помощи своего собственного ума. Таких людей, к сожалению немного, и они, как правило, незаметны в повседневности.

Но я думаю, Леша, если кто-то скажет тебе, что безупречно счастлив, тот слукавит, может неосознанно или по глупости своей.

— Но вы же с мамой были счастливы, отец, или же нет? — с удивленной обеспокоенностью Алексей смотрел на Григория Андреевича. — Или ты мне хочешь еще в чем-то признаться?

— Нам с твоей матерью было очень хорошо вместе — это главное. Я думаю, что сейчас она бы подтвердила мои слова, будь она здесь. Вообще, это удивительное явление, когда мужчина с женщиной уживаются вместе на протяжении долгих лет и их это устраивает — я бы назвал это чудом.

— Почему ты так думаешь, что в этом удивительного? Ведь это же нормально, да? Или нет? Батя, я тебя не узнаю, — с досадой проговорил Алексей.

— Я сам себя порой не понимаю, сын. Это лишний раз говорит о том, что как бы хорошо ты не знал человека, ты можешь не знать его вовсе. Человек думающий горазд находить в самом себе загадки, и найдя их — пытаться разгадать; вот это то и есть, видимо, ум.

— А по поводу твоего вопроса — нормально ли это, когда мужчина и женщина живут вместе, то, видишь ли, здесь не так все просто, — Григорий Андреевич хитро улыбнулся, вытянулся удобно в кресле, положив локти на подлокотники, сцепил кисти в замок на груди. — Здесь опять же нужно исходить из того, что такое есть человек. А человек, как мне кажется, это очень сложное дуалистическое явление: с одной стороны он вроде бы животное — хищное и довольно рослое, если сравнивать с другими популяциями мира млекопитающих; но с другой стороны он — человек — обратная, так сказать, сторона зверя, созданная исключительно умом и условиями коллективного существования.

Но когда я думаю об этом, то сначала прихожу к выводу: нет никакого сомнения в том, что человек в первую очередь лишь зверь, животное — хищное и плотоядное создание, мало чем отличающееся от многих известных представителей животного мира; но лишь весь тот ужас, который способен производиться в условиях и обычаях этого животного мира, и осуществление животных функций в целях сохранения и продолжения родов, функций, подаренных и представленных, как и обязующих в действиях самой природой — весь этот ужас животного бытия для человека мыслящего здравым рассудком есть сдерживаемая им же перворожденная природная сила…

— Извини, батя, что перебиваю. Но ты хочешь сказать, что человеком сдерживается та животная сила, о которой ты говоришь, только потому, что он — человек? — Алексей снова шурудил кочергой в камине, но больше из-за необходимости размять от долгого сидения мышцы и суставы, нежели для того, чтобы поддержать и без того отлично горящее пламя.

— Именно. Способность человека повести себя в крайней ситуации именно как человек, не дав овладеть собой животным началом — это, скажу я тебе, высшее искусство. Не каждому оно под силу, и не каждому удается овладеть таким мастерством. Но и в противном случае — зачастую превосходство именно животного инстинкта над человеческим приводит к определенным благоприятным последствиям.

— Ведь поразительно, когда человек, скажем, рискуя своей жизнью вопреки животному инстинкту самосохранения, пытается спасти чужого ему человека; или же случается так, что человек, идя наперекор своим моральным и культурным ценностям, становится зверем и убивает себе подобных.

— Разве это не есть борьба двух систем — животной и человеческой? Получается так, что в каждом человеке беспрестанно идет противостояние этих двух сил, и в процентном соотношении у каждого человека свой показатель этой борьбы — одни больше люди, другие больше звери. И именно поэтому наш мир столь сложен и неспокоен, учитывая то, что все люди одинаковы и по своему существу стремятся к одному, но только порой разными путями, — Григорий Андреевич смочил горло глубоким глотком, закурил, выпустив густую струю сигаретного дыма. — И, наверное, именно поэтому в жизни много кажущейся нам несправедливости, много бесполезных, на наш взгляд, войн; но ведь то, что один человек видит бесполезным, ничтожным, пустым, другой понимает как нчето правильное и необходимое, спрашивается — почему? Все потому же. И нет ни хороших, ни плохих, как нет ни добра, ни зла.

На какое-то время опять установилась тишина в доме Неверовых. Алексей задумчиво смотрел на огонь, размышляя над сказанным:

— А как же быть с мужчинами и женщинами, живущими вместе — ты так и не ответил?

— Хм, мужчины и женщины, какой невероятный контраст, правда? Как день и ночь. Помнишь нашу кошку, когда она окотилась?

— Конечно, помню, три котенка, два черных, один пятнистый с рыжим, а что?

— Не знаю, но мне почему то она вспомнилась сейчас. Твоя мать сильно любила ту кошку.

— Мама любила всех кошек, что жили у нас в доме.

— Это точно, но к той кошке она была особенно сильно привязана. Может быть из-за того, что это была единственная кошка, принесшая потомство.

— Это потому что до нее у нас жили одни лишь коты, — серьезно уточнил Алексей.

— И все кастраты! — подытожил Григорий Андреевич.

— Ха-ха, действительно. Мама любила лишать бедолаг яиц. Зато все были упитанные и не орали сутками напролет.

— И что самое главное — не ссали куда попадя, — усмехнулся отец.

— Что правда, то правда, — Алексей наполнил отцовский стакан выпивкой, не забыв и про себя. — Батя, так что там с мужчинами и женщинами — ты в очередной раз отошел от темы?

— Мужчины и женщины. Да-а, — многозначительно и протяжно начал Григорий Андреевич. — Что же, начну с того, что мужчины и женщины — два разных рода существ, но и те и другие все же люди, но все же по форме и по сути — твари разного состава и пошиба.

— Все дело в том, что мужчины и женщины преследуют, как правило, разные по своей, так сказать, калибровке цели, но уж если эти цели, в конце концов, совпадают, то достигаются они порой разными путями и тропами. Мужчины с женщинами смотрят на мир с разных высот — отсюда же и происходят постоянные столкновения интересов и предпочтений, которые развивают дальнейшие действия.

Мужчина, он словно первопроходец, который лезет по крутой скале все время вверх, к неизведанному; плацдарм его действий ограничен выступом на этой скале, мужчина концентрирует все свое внимание на чем то одном — на вершине, которая нуждается в его покорении. С высоты этой скалы ему видна вся жизнь, что простирается под ним — он понимает эту жизнь, разглядывает уже ее тайны, пытается их разгадать, или же, если тайны уже освоены его предшественником, он вникает в них со свойственным только мужчине напором. Мужчина — источник новой информации, кладезь открытий и завоеваний; его стезя — открывать новые горизонты и строить на них прочные вековые замки, нести, так сказать, кладку для будущей жизни.

Вот мужчина смотрит с этой высокой скалы вниз и видит там, как ты думаешь кого, а, Лешка? — улыбаясь, спрашивает отец сына.

— Мм, не знаю, кого, а кого он там может видеть, может зверя какого? — задумчиво произносит Алексей.

— Тоже верно — зверя, но зверя не в зверином обличии — он видит там женщину. Женщина всегда находится в самом низу жизни. Здесь я имею в виду не географическое положение, это же метафора, так сказать, а подразумеваю те точки видения, о которых я тебе говорил выше.

Женщине не надо знать, что находится там наверху — ей это не нужно и ей это неинтересно; она — женщина — словно лишена каких то невидимых органов, с помощью которых тот же самый мужчина стремится все время вверх, а когда какие-либо органы отсутствуют, то и нет стремления достигать функций, которые должны бы осуществляться этими отсутствующими органами. Другими словами, женщине непонятен тот мир, в котором ведет свою деятельность мужчина, как кролику непонятен взмах крыльев птиц, парящих в вышине.

— Женщина любит ходить всегда только по проторенным тропам и дорожкам, она не любит ступать в непроходимые дебри — неизведанное ее пугает. Но ведь и неизведанного не осталось у подножия горы — все освоено мужчинами и женщина ведет здесь добротную вездесущую хозяйственную деятельность; то, что мужчине скучно и рутинно, женщине по плечу и спокойно.

— Женщина своей неиссякаемой выносливостью разрабатывает земли, разведанные мужчиной, она плодородит их, делает пригодными для жизни и выведения потомства.

— Женщина дает жизнь другим людям на этой уже облагороженной и ухоженной земле, мужчина же должен свысока тех неприступных скал рукой, словно стальным крылом, оберегать восходящее и тянущееся к солнцу потомство.

Мужчина — каменщик, воздвигающий стену, женщина же облагораживает ее, замазывает щели, чтобы ветры невзгод не проникли к семейному очагу.

Мужчина раздробил гору и сделал из нее поле, женщина посеяла на ней жизнь — такой вот тандем есть чудо животного мира, которое и по сей день чтится человечеством, — Григорий Андреевич тяжело встал с кресла, потянулся, прогнулся назад, расправляя спину.

Комната уютно пропиталась теплом древесного огня, запахом табака и ароматного алкоголя. Алексей сидел, погрузившись в размышления о сказанном сейчас отцом:"И откуда это все взялось у него, эти странные новые мысли, откуда у этого старого проказника такое непривычное для меня мышление? Или же они и были раньше, мысли эти, но лишь сейчас решили обнародовать себя? Вот как теперь я оставлю его наедине с этим вот?".

Алексей подкинул еще поленьев в огонь, прошелся по комнате, разминая затекшие конечности, посмотрел в окно — там, на улице, метель, похоже стихла. Она барханами наметала беспорядочно сугробы то тут, то там, прибила их к различного рода постройкам, стволам деревьев. Свежий снег тускло блестел в свете уличных фонарей. На темном небе местами, пробиваясь сквозь невидимую в темноте облачную завесу, начали показываться звезды. Алексей всматривался в небо, пытаясь отыскать лунный след, но тщетно — луны не было видно.

Алексей вспомнил, как мальчишкой бегал зимой по двору с ребятами. Они веселой ватагой скатывались с широких ледяных гор, прилегающих к домам; вереща и барахтаясь, они толкали друг друга, придумывали невообразимые проказы и шутки — нападали на одного, сталкивали его с горы и потом уже всей кучей громко хохоча и визжа неслись по гладкому, сверкающему, словно железо, льду. Однажды, в один из таких темных зимних вечеров, на прогулке, все задирали головы вверх. В вышине, прямо над головой, широкой яркой пурпурной полосой, похожей на след от самолета, но увеличенной во стократ, пролегало нечто, названное потом северным сиянием. Свечение продлилось до самой ночи, но потом исчезло. Алексей не мог долго наблюдать за ним, потому что было уже поздно и его позвали домой спать. Многие потом утверждали, что видели в этой светящейся красной полосе странные движущиеся объекты. Вообще, на детство Алексея выпало немало таких моментов, когда люди, вдруг, громко крича, показывали рукой вверх на некие точки, которые двигались высоко в небе. Сейчас Алексей уже смутно припоминал, было ли это на самом деле или же это его воображение играло с ним в игры.

Там, в вышине, столько загадок, что порой становится жутко от того, что когда-нибудь кропотливый человеческий ум доберется хотя бы до малой их части, и они, те чудовищной силы загадки, плеснут в страшном ответе в разум людей невообразимые по своему масштабу тайны мироздания.

— Ну, что ты увидел там? — Алексей вздрогнул от того, что отец незаметно для него приблизился сзади и положил руку ему на плечо. — Смотри-ка — метель похоже стихла.

— Да, небо проясняется, к морозу, — Алексей помедлил немного. — Батя, а ты уверен, что мне стоит ехать? Если ты не хочешь, чтобы я оставлял тебя сейчас одного, я могу отложить поездку или не ехать вовсе.

— Езжай, тебе это нужно — я знаю. Ты что же решил, что я умом тронулся, наговорив тебе здесь кучу всего? — Григорий Андреевич засмеялся было, но зашелся в хриплом кашле, вызванным смехом. Алексей похлопал его по спине в районе легких.

— Спасибо, сын.. Кхе-кхе-кхе…

— Я вовсе не думаю, что ты рехнулся, но согласись, что раньше ты не озвучивал мысли в такой их глубине, философские изыскания какие то…

— Всему свое время, сынок. Ты знаешь, я в последнее время только и делаю, что размышляю. Удивительное дело — когда остаешься наедине с самим собой начинаешь лучше узнавать себя; а порой я просто поражаюсь, когда дохожу самостоятельно до некоторых умозаключений, которые были недоступны для меня ранее. Одиночество, друг мой, это не тот страх, которого нужно бояться; одиночество — вторая колыбель, живущая в тумане, который нужно преодолеть, чтобы она — колыбель — приняла тебя в свои объятья. Примерно так, да, — Григорий Андреевич довольно хлопнул в ладоши, растер руки. — Ну-с, сударь, наливай, так сказать!

— Батя, ты, кстати, не закончил свой рассказ о мужчинах и женщинах, помнишь?

— Да, конечно, опять же — мужчины и женщины. Помнишь, в начале нашего разговора я сказал, что это чудо, когда мужчина и женщина живут вместе долгое время и их это устраивает, им хорошо?

— Да, помню, но почему тогда это чудо? И почему это чудо получается?

— Дело все в том, что в нашем современном мире все перемешалось — мужчины вынуждены делать женскую работу, женщины же напротив — выполнять мужскую функцию. От этого царят жуткое раздражение и непонимание в мире людей. И чтобы в таком хаосе нашлась пара, способная создать идеальный тандем для совместной жизни, должно произойти не что иное как чудо. Как Солнце когда то удержало на орбите Землю, так мужчина должен найти ту, что будет ему всегда сопутствовать. Космос посылает нам свои подсказки: посмотри на солнечную систему, как органично и незыблемо все происходит в ней. Ведь из миллиардов всевозможных случаев только один положил начало такому творению как Земля-Солнце.

— Земля водит вокруг Солнца вечный брачный хоровод — осторожно и учтиво, не смеясь приблизиться слишком близко, но и никогда не отдаляясь от светила — так женщина должна чтить и уважать деятельность мужчины и его манеры в жизни; солнце же всегда дарит свет и тепло голубой планете, что бы ни случилось — и днем и ночью греет оно с разных сторон, не давая замерзнуть и погибнуть — так мужчина должен беспрестанно заботиться о женщине и своем потомстве.

— Ты только посмотри, когда наступает лето, все расцветает, рождается, растет и дышит на планете — это тоже своего рода рождение: каждый год Земля приносит потомство.

Вот такие вот дела, Лешка.

— Батя, а ты как считаешь — у вас с мамой был вот такой вот, идеальный тандем, или нет?

— Ну, если и не идеальный, то, во всяком случае, близкий к нему: все в наших отношениях стремилось к совершенству. Ведь лишь тот, кто не стремится к совершенству, никогда не добьется настоящего успеха.

— Да, но ведь совершенства не существует, — возразил Алексей.

— Как же не существует — посмотри вокруг — все, сотворенное природой — совершенство, а человек лишь создает искусственные копии, пытаясь подражать ей; видимо так.

— Но раз человек также сотворен природой и он совершенен, зачем же спрашивается ему к чему то стремиться еще — все уже готово? — Алексей вопросительно смотрел на отца.

— Ну, я думаю, что люди создали собственную искусственную систему, собственный искусственный космос на Земле; вот в ней то они и ведут свои открытия, войны и соревнования, и в том числе стремятся к совершенству в этом вот искусственном мире. Только не всем приходится сладко в такой вот обстановке.

Они опять замолчали на время.

— Леш, ты сегодня не ходи никуда, оставайся как ты здесь ночевать, тем более, что уже давно перевалило за полночь.

— Да. Мне и не хочется уже куда-либо идти, так лень одеваться и выходить на холод, — в подтверждении всему сказанному Алексей широко и протяжно зевнул.

— Ну что, тогда — по койкам?

— Ага, а-а-а, что-то меня сморило окончательно, — Алексей помогал отцу убрать со стола. Затем они разошлись по комнатам спать.

* * *

На следующий вечер Алексей, созвонившись с дальневосточным приятелем по поводу его переезда и устройства на работу и обговорив все первостепенные детали, уже не спеша собирал необходимые в дорогу вещи. Его уезд перенесся, как оказалось, на более ранний срок — Виталику срочно нужен был юрисконсульт, так как накопилось много дел, не терпящих отлагательств.

Алексей решил взять только самое нужное, чтобы не обременять себя в пути тяжелой и неудобной поклажей. Одного чемодана ему оказалось вполне достаточно. В него он смог уложить все необходимые на первое время вещи. Тем более, что Алексей был весьма практичным человеком: он никогда не позволял себе приобретать лишние ненужные предметы гардероба, не гнался за модой, и в повседневной жизни пользовался только самым необходимым. В вопросах роскоши он был также аскетичен и скромен.

Поэтому, его багаж вместил в себя две пары нижнего белья, один сменный костюм (во втором он планировал поездку), предметы личной гигиены (щетку, мыло, полотенце и т.д.), свитер и еще кое-что по мелочи.

Чемодан был приготовлен. Алексей, конечно же, мог собрать его и в течение завтрашнего дня, тем более что до отъезда оставались еще целые сутки. Но они договорились с отцом посвятить этот день совместному обеду, поездке на кладбище, гулянию по городу. Поэтому чемодан был упакован.

Алексей сел в кресло и решил мысленно совершить прогулку по завтрашнему дню, чтобы не упустить ни одной, даже кажущейся на первый взгляд незначительной, детали. Завтра он передаст ключ и деньги, причитающиеся за квартиру, соседке, которая в свою очередь отдаст их хозяйке — с ней у Тамары Ивановны были исключительно доверительные отношения.

Затем заедет отец на машине. Вместе они перенесут в нее все те вещи, которые Алексей не возьмет с собой в дорогу: за год проживания в этой квартире их накопилось не так и много — немногочисленная посуда, несколько комплектов постельного белья, небольшая библиотека, состоящая из нескольких десятков книг (их Алексей аккуратно сложил в картонные коробки, которые теперь громоздились у стены), — вот, наверное, и все.

Алексей встал, прошелся по квартире в очередной раз, внимательно разглядывая все вокруг — ему бы не хотелось вспомнить, сидя уже в поезде, о забытой им здесь важной вещи. Убедившись в который раз, что все в порядке, он снова сел в кресло, вытянул ноги и грустно уставился в окно.

"Зачем я еду куда-то в чужие края? Что мне там? Такая сильная тоска перед отъездом, будто я покидаю этот город навсегда. А может и навсегда, кто знает, что ждет меня там? Нет, все это чушь — мне просто надо… надо что? Сменить обстановку? Не обманывай себя, ты мог бы переехать к отцу и жить спокойно там, в родном доме… Тогда зачем я еду? Что пытаюсь я найти или от чего пытаюсь сбежать? Почему же так трудно быть мной? Или же трудно быть всяким человеком? Как посмотришь в лицо прохожего — оно спокойно, задумчиво, или же наоборот радостно, улыбка может тенью проглядываться в его стремительной походке. Что же они, те другие люди, те, которые не я, думают? Какие мысли беспокоят их головы? Разве могут же быть все головы такие же беспокойные и нелепые как моя голова — тогда все стремились бы убежать куда-то или уехать, но ведь все или многие остаются, а если и уезжают куда то, то по делам. А какое у меня есть дело? Работа? Я ее не люблю и терплю только. Но, почему же так — почему я не люблю работу, которая, кажется, неплохо у меня выходит? Зачем тогда я делаю ее хорошо, раз не люблю и лишь терплю? Может, я вру себе и она — работа — мне нравится? Да черт с ней, с этой поганой работой, зачем я думаю о ней сейчас, — у меня есть ведь мысли и поважнее. Но какие? У меня нет любимой женщины, нет детей, нет ничего такого, что могло бы радовать меня. Зачем тогда я нужен? Зачем живу? Что я такое, в самом деле?… Никто не может влезть в клетку жизни другого человека… так, кажется, говорил отец. Значит, никто мне не поможет? Никто не скажет мне кто я, зачем я. И это так печально. И убежать от мыслей, что терзают меня, невозможно. Быть может мне нужно найти женщину и полюбить ее, но как найти такую, что б можно полюбить, и есть ли такая; а если ее и нет вовсе, если нет той как Земля, что будет следовать за мной всегда и везде? Что тогда — искать? Но где? А если поиски продлятся всю жизнь, и я состарюсь и уже дряхлый не нужен буду никому, тогда зачем все это нужно? Или, быть может, мне как все, — но если не все, то многие, — найти кого-то, кто будет мне не так противен, и лгать всю жизнь, глядя ей в глаза, или же, отворачиваясь в немом призрении и брезгливости, молчать? Но зачем такие пытки для другого, для той другой, которую обрету я на страдания? Уж лучше одному нести свой яд через года к могиле, жаля (укалывая) лишь себя. Но человек рожден не зря ведь, может быть, на свет, — он для чего-то нужен, для кого-то ведь? И, может этот кто-то тоже ждет, или в мучении и тоске живет с другим, желая что-то для себя другого? Одни вопросы, как много их всегда; всегда, когда ты мыслишь".

Алексей прошел в прихожую, достал из кармана пальто сигареты и спички. Вместе с пачкой карман покинула, случайно зажатая рукой, сложенная бумажка, которая бесшумно упала на пол. Алексей поднял ее и развернул — там был номер телефона и женское имя, которые написал ему товарищ в больнице."Виктория"прочитал он.

Алексей вернулся в кресло, закурил. Он держал перед собой этот клок бумаги, вертел его, задумавшись."А что если я позвоню? — подумал он. — Как это будет все происходить? Бред, однако… Андрей сказал, что она хорошая. Что имел в виду этот маленький негодяй, когда сказал это? Вкус у него вроде бы неплохой на женщин. Хотя, какой вкус, если у него и женщин-то почти не было. И зачем он всучил мне эту глупую бумажку? Черт, я начал, почему то, волноваться — с чего бы это? Глупость. Он что же думал, что я действительно ей позвоню? Каков наглец. И номер-то какой — простенький, сразу запоминается, как будто специально такой простой номер, чтобы не забыть. Виктория. Вика. Виктория. Победоносная Вика. Бред…"

Алексей откинул бумажку в сторону, поднялся с кресла и прошел на кухню. Там он взял пепельницу, стряхнул в нее толстый слой пепла от сигареты; вернулся в комнату.

"А что если все-таки позвонить? Можно просто услышать ее голос и сказать, мол, извините — ошибся номером, такое ведь бывает. Нет, но это глупо, не ребенок я уже, чтобы так вот упражняться в безделии. С другой стороны, ничего предосудительного в этом нет, если я, вдруг, решусь и позвоню. Черт, развел болото на пустом месте. Хорошая. Что бы это значило с его слов? Хорошая — красивая, или хорошая, потому что…. пошло. И она делает это за деньги, невероятно. А откуда интересно знать у него этот номер телефона?". Тут Алексея осенило, что он чуть не поперхнулся табачным дымом, выпускаемым из легких:"Она, возможно, была здесь. Эта самая Виктория. Ну конечно, ведь не привел бы он ее в общежитие, если она хорошая? А может она и не была здесь".

Алексей схватил бумажку со столика и начал ходить с ней кругами по комнате, оставляя за собой следы сигаретного дыма.

"И зачем я вообще сейчас думаю об этом, с чего бы это вдруг? Неужели мне так не хватает женского внимания? Если бы не эта чертова бумажка все было бы по другому — сидел бы сейчас себе спокойно и читал. Угораздило ее выпасть из кармана именно сейчас, будто нарочно, я мог бы ее обнаружить и завтра, скажем в вагоне, когда снимал бы пальто — тогда я ее скомкал да и выкинул бы в мусор. Но это произошло именно сегодня и именно сейчас, когда я еще здесь, в городе, и искушение воспользоваться условиями так велико. И почему я такой мнительный? Откуда у меня это? Другой на моем месте наверняка бы принял уже хоть какое-то решение — либо позвонил, либо выкинул бы уже к чертям собачьим этот позорный клок бумаги; но только, черт побери, не я — мне же обязательно нужно пройти по всем кругам ада и при этом так ничего не предпринять".

Алексей даже усмехнулся, услышав свои собственные домыслы."Как же ты до сих пор еще жив, уважаемый Алексей Григорьевич, если даже такие вот незначительные решения, которые тебе, казалось бы, человеку образованному и зрелому, так нелегко принять и соответственно произвести какие-то нужные действия, чтобы осуществить эти решения? Такие как я, видимо, создаются с той лишь целью, чтобы над ними насмехались скучные силы, требующие увеселения"

Алексей почувствовал, как начинает потеть, хотя в квартире было отнюдь не жарко — даже пол был достаточно холодным.

Он закурил очередную сигарету, даже не замечая того, что первую закончил только что."Какой срам — так зациклиться на пустом, ей Богу, месте. Хотя… Если подумать немного в другом направлении — не такое уж это и пустое место. Звонок звонку рознь, как ни крути. О, если бы это был деловой звонок, рабочий так сказать момент, мне бы даже не пришлось думать, — здесь бы сработал профессионализм, грамотно поставленная интонация, красноречивая мелодичная речь — одним словом, я был бы на коне, — да! Сколько таких звонков мне предстояло проделать — тысячи, миллионы? И ни разу, почти ни разу, мне не приходилось испытывать какие-либо затруднения при разговорах с оппонентом.

Но здесь, сейчас — ведь это же совершенно другой случай, можно сказать, другой уровень. Это все равно, что умея управлять, скажем, мотоциклом, тебе предлагают впервые залезть в кабину небольшого самолета и поднять его в воздух — это невозможно, а если даже и возможно, то получится это весьма некрасиво технически и опасно. В любом новом деле нужна тренировка и терпение. Так и здесь сейчас — неудивительно, что я так переживаю, потому что для меня это новое дело, которое в свою очередь требует исключительно новой незнакомой мне пока сноровки. Браво, Алексей Григорьевич, вы себя полностью реабилитировали, и теперь можете успокоиться: сравнить девушку легкого поведения с самолетом может только полный идиот. Браво, идиот!"

Алексей, тихо улыбаясь, потер рукой брови. Даже если внутри его сейчас и шла такая вот эмоциональная напряженная работа, то внешне это абсолютно никак не проявлялось: он был слегка сосредоточен, и, также как и всегда, уверен и точен в движениях, равномерен во взгляде.

Его крепкое натренированное за годы мускулистое тело никогда не выпускало наружу те бури эмоций, что бушевали внутри него в моменты даже крайних, напряженных для самоконтроля, ситуаций.

Так же как терпелив и невозмутим он был в стихийных жизненных неурядицах, так же выносливо и храбро он преодолевал боль и дискомфорт, — одним словом, Алексей был прирожденным воином, и часто себя ловил на мысли, думая о том, что живет не в свое время.

Но женщины для него были неким камнем преткновения. И хотя в профессиональной жизни — жизни юриста — ему было легко наладить контакт, и поддерживать продолжительные рабочие отношения со слабой половиной человечества, то когда же дело переходило на сугубо личные отношения, он терялся, начинал чувствовать себя неловко и не знал что делать.

Вот уже полгода Алексей жил один. А до этого с ним проживала его — сейчас уже бывшая — девушка Наташа: она была красива, стройна, умна по-женски, насколько вообще возможно быть женщине умной, молода, конечно же. Алексей познакомился с ней в ходе судебного процесса, где она являлась свидетельницей по одному довольно-таки непростому делу.

Их роман развивался стремительно и бурно, как любят писать в прессе, и очень скоро (вероятно через несколько дней) они стали жить у него. Помимо того, что Наташа была красива и молода, она также вскоре — в условиях тесного сожительства в малогабаритной квартире — продемонстрировала такие свои дополнительные умения и навыки как: хитрость, наглость, леность, жадность и другие немаловажные и необходимые современной женщине качества (которые в свою очередь многие недалекие и туповатые мужчины принимают за"живой ум и нестандартность мышления").

Расстались они также легко и быстро, как и познакомились, когда однажды она с наигранной грустью сказала:

— Ты неплохой, но мне с тобой скучно, извини — я ухожу от тебя.

— Извини, что я не клоун, — в свою очередь ответил он ей.

Алексей не питал иллюзий по поводу их совместного будущего, но, однако, разрыв оставил неизгладимый след в его памяти; он как и всегда не подавал своим видом и намека на страдания, но внутренне очень болезненно переживал такой вот печальный для него исход.

И вот сейчас эта бумажка с простеньким номером и таким притягательным именем — Виктория — будоражили в нем самые невообразимые желания, и рисовали в воображении все смелые фантазии, на которые только был способен безудержный и творческий ум Алексея.

"В конце концов, не обязательно же доводить все до конца — мы бы могли просто посидеть, пообщаться на какие-нибудь отвлеченные темы — музыка, астрономия, например, кино, вино…. гавно, черт! Ну, какая в жопу астрономия — она же…. женщина! Вот именно, она же в первую очередь женщина; и абсолютно не важно, чем занимается женщина, если она добра и женственна, и чуточку любознательна. Интересно, а какая она, эта Виктория? Надо было Андрея расспросить о ней, выудить из него хотя бы немного информации о том, что же она из себя представляет; но тогда бы этот хренов убийца снеговиков заподозрил бы мою заинтересованность в ней. Нет уж, я правильно все сделал — и виду не подал, что проявил хоть малейший в таком деле интерес, а просто хладнокровно и равнодушно затолкал бумажку в карман. И ведь он так хитро улыбнулся, когда сказал, что она хорошая, неспроста он так сказал, неспроста, пройдоха".

Алексей взял в прихожей телефон, отнес его к креслу — за аппаратом прошуршал по полу телефонный кабель — и поставил на столик; сам же уселся в кресло. Он положил бумажку рядом с телефоном. Прошло еще несколько минут перед тем, как он решился все-таки снять трубку и набрать нехитрый номер.

— Алло?

— Виктория?

— Да, кто это?

— Добрый вечер, Виктория, это Алексей. Алексей Неверов. Мне вас порек…. извините, ваш номер дал мне мой друг Андрей, он, видите ли, сейчас в больнице находится по стечению некоторых, весьма необычных, обстоятельств…

— Он сломал шею снеговику, — перебил его красивый звонкий смех, доносящийся из глубины трубки.

— Да, можно и так сказать, — Алексей невольно разошелся в улыбке. — Значит, вы уже знаете эту историю?

— О ней знает весь город, Алексей Неверов. Бедный Андрюша — его ноге очень нехорошо теперь, но он держится молодцом, а вы как считаете, Алексей Неверов? — было понятно, что она улыбалась.

— Я тоже так думаю. Андрей сильный человек. А вы что же, были у него, Виктория?

— Да, я навещала его сегодня. И он передавал вам большой привет. И еще — он хотел еще раз принести вам свои извинения за доставленное вам неудобство и проблемы, связанные с тем происшествием. Он очень за вас переживает, Алексей Неверов. Можно вас называть просто Алексеем?

— Да, конечно, а фамилию я назвал лишь для того, чтобы вы не гадали, возможно, по поводу того, какой именно Алексей с вами разговаривает… Постойте, значит, вы говорите, что он просил вас передать мне привет и извинения? — Алексей не мог сначала поверить в то, что разговор проходит в таком вот необычном ключе:"Как он мог знать, что я позвоню, это же совершенно невыносимо — он что думает, что знает меня лучше меня самого? Невероятно! Каков наглец!".

— Да, именно так он и сказал.

— А вам не кажется это странным, Виктория? — Алексей начал было уже подозревать какой-то розыгрыш или шутку, которую пытались проделать с ним.

— Странным, что вы мне позвонили? — нет, не считаю. Я думаю, хорошо, что вы все-таки решились со мною связаться. У вас приятный голос Алексей, — ее красивый нежный тембр, протяжные, но совсем естественные, интонации ласкали слух и разносили по телу Алексея приятные волнения и радость; да, именно радость, подумал Алексей: он чувствовал, как внезапно, его настроение, вдруг, изменилось — он уже не ощущал сомнений и дискомфорта от возможной неловкости, и сейчас лишь наслаждался этим чудным голосом из неизвестности. И даже было уже не важно, если бы с ним и хотели сыграть эту самую шутку — он ее приветствовал и соглашался быть всецело ее участником и ведомым.

— Я хочу сделать ответный комплимент и сказать, что ваш голос куда более чудесней моего, Виктория. И признаться откровенно, я приятно удивлен.

— Спасибо, любезный Алексей. А вы не хотите познакомиться со мной поближе? — откровенность и смелость девушки все больше подкупали желание окунуться в притягательную тайну, тяга к которой росла у Алексея с каждым новым звуком, доносившимся из трубки.

— Это было бы превосходно; наверное, даже потрясающе, Виктория. Извините, но я имел в виду то, что с удовольствием бы с вами провел время наедине, если бы вы, конечно, согласились бы на такое невероятное решение… — Алексей чувствовал, что несет какой-то бред, но не мог остановить или изменить тот речевой поток, что стремительно вырывался из него сейчас.

— Так оставьте же все колебания, Алексей, а просто пригласите меня к себе в гости. Вы же принимаете у себя гостей, не так ли? — она издевательски хихикнула.

— Несомненно. Да, кончено же. Я приглашаю вас посетить мое скромное жилище, но уверяю вас, что оно чрезвычайно скромное. Говорю это вам лишь для того, чтобы у вас не возникло по поводу меня каких либо ошибочных представлений, Виктория, — Алексей может и подозревал, но никак не ожидал такого вот стремительного развития событий. Но он внутренне был благодарен девушке, что она взяла на себя ведущую роль, и теперь снимала с него груз ответственности за возможные бестактные вопросы; хотя и укорил себя за неуместную робость.

— Диктуйте же адрес, Алексей — через час я буду у вас, — бескомпромиссно и учтиво сказала она.

Алексей спокойно назвал ей свой адрес — уверенность собеседницы каким то образом передалась и ему.

— Я запомнила. Ждите, скоро я буду у вас.

— А вас не надо встретить, все-таки темно уже на улице? — Алексей не мог не выразить такта и обеспокоенности за обладательницу красивого голоса.

— Нет, это лишнее. Я не из трусливых, да и вам, думаю, необходимо время, чтобы подготовиться к моему появлению, Алексей.

— Как это предусмотрительно с вашей стороны, Виктория, — спасибо.

— Тогда — до встречи.

— Да, до встречи.

Алексей положил трубку. Его пронизывали сейчас возбужденная легкость и желание действовать. Он засек на часах время после их разговора, прибавил в уме час. Затем прошелся по квартире, определил несколько мест, где необходимо было прибраться. Осмотрел разложенный и застеленный диван — переправил простынь, взбил подушки.

Взглянув в зеркало, Алексей решил, что необходимо побриться и вымыть волосы, а лучше всего, конечно же, принять ванну. Чтобы все это сделать часа вполне было достаточно.

Минут через сорок он уже стоял перед зеркалом в белой отглаженной рубашке, отпаренный и чистый, с блестящим свежим побритым лицом. Лоснящиеся пышные волосы были аккуратно зачесаны в пробор."Что же, весьма недурно" — он улыбнулся отражению и прошел на кухню, решив, что также неплохо было бы заварить свежий чай.

Алексею пришлось распаковать одну сумку, чтобы достать из нее чайную утварь, а также заварку и сахарный песок. Здесь же он обнаружил плитку шоколада и маленькую коробку конфет, которые, как нельзя кстати, оказались сейчас в его распоряжении.

В пустом холодильнике он проверил застоявшуюся с давних пор непочатую бутылку коньяка, которую ему всучил в знак благодарности один из клиентов — ее он намеревался взять завтра с собой в дорогу.

Алексей посмотрел на часы — час вышел, и теперь он ожидал появления гостьи в любую минуту.

Он поставил на огонь чайник и сел за кухонный стол. Кожу лица неприятно стягивало после бритья. Сидя на стуле, он смотрел в окно, — за ним, на черном небе белели звезды.

"Сегодня последние вечер и ночь я буду в этой квартире. Как странно, но, возможно, мне будет ее не хватать на чужбине. Эта маленькая квартирка стала мне домом; может разве быть так, что чужую квартиру можно полюбить, как можно полюбить чужую жену, чужого ребенка, и вообще какую либо чужую жизнь; и что оно такое — чужое? Ведь все, что есть у человека своего — это он сам, а все остальное можно у него же и отнять, и тогда это отнятое уже не будет принадлежать ему, как и не принадлежало ранее, но просто он этого пока не знал. Зачем же тогда это слово чужое? И что же тогда может значить — свое? А разве, умирая, человек не отдает самого себя чему то? Или это что-то не отбирает разве человека у самого себя? Так значит, может так, что у человека нет ничего вообще, и лишь мгновения держит он себя в своей руке — и потом? И стоит ли тогда хотеть побольше своего, зная, что ничего потом уже не будет? Так почему тогда же люди так слепо тянут все к себе, желая страстно своего — ведь все на время, иль на мгновенья, не сосчитать которых никому? А все свое потом безмолвно лежит в руинах, на помойках, не зная, что гниет хозяев пыль недалеко — и все свое лишь в миг один превратилось в ничего. Какой бред… И даже мысли, что сейчас несутся в голове моей, — им нет цены, они как та же пыль — пока метет ее, ты видишь, она усела — нет ее.

Зачем же еду я тогда куда-то? Ведь можно же и здесь жить и ждать развязки. Какая разница, где случится тебе отдать концы, главное чтобы в это время кто-то из тех, кем ты дорожишь и любишь, были рядом. Мама, я не забуду тебя никогда. Как жаль, что тебя больше нет, ведь после твоей смерти все те цвета, что как-то скрашивали мое бытие стали еще более блеклыми и смазанными, а жизнь стала еще суше, и она уже потрескалась местами под моими босыми и как будто немытыми ногами; и эти трещины уже невыносимо давят на мои истертые глубокие мозоли, и мне все труднее и труднее идти; и в этой пустыне одностороннего движения, где уже почти никто не попадается живой на пути, мне есть лишь одно место, где я могу укрыться от палящего зноя и невыносимой суши — дом моего отца — оазиса, что хранит последние соки моих так рано израсходованных сил. О, отец, как я тебя понимаю: ведь мы слеплены из одного теста; как ты можешь быть до сих пор так силен и вынослив; мне стыдно, что я — твоя жалкая копия, пробую скулить и посягать на твое ко мне понимание — оно незаслуженно, ведь для меня ты — боец, а я — жертва, которая не хочет и не может сберечь данную тобой жизненную силу; но, погоди, батя!: я еще поймаю эту размалеванную птицу счастья, эту жирную суку-удачу; я притащу эту тварь к тебе на крыльцо, мы привяжем ее за яйца к камину и будем пытать раскаленной кочергой ее загадочную плоть под тоскливые скрипы капризов Паганини; и потом, когда она, эта неукротимая тварь, отдаст нам все свои секреты, мы зажарим ее, и уже потом, поедая мясо удачи, мы будем пить вино и, как и всегда, играть в шахматы. Я сделаю это ради тебя батя, можешь не сомневаться — ты не зря породил меня…."

Мысли прервались свистом, исходившим от плиты — чайник пускал вверх тугую струю пара и жалобно визжал, моля, чтобы его сняли с кострища. Алексей выключил огонь, и тут же раздался звонок в дверь."Пришла"подумал Алексей.

Когда он открыл дверь, то увидел перед собой соседку:

— Добрый вечер, Тамара Ивановна.

— Добрый, Алексей.

— Заходите, прошу вас.

— Да я на минутку, собственно. Хотела спросить тебя — во сколько ты завтра занесешь мне ключи, чтобы нам не разминуться, вдруг.

— Ближе к вечеру, Тамара Ивановна.

В это время за спиной соседки внезапно появилась прекрасная молодая особа. Она, улыбаясь, остановилась, и, слегка возвышаясь над бабулей, стала терпеливо ждать окончания постороннего диалога. Девушка была безумно красива, как вообще может быть прекрасным, без малейшего изъяна женское лицо. Она смотрела в глаза Алексею и весело улыбаясь; подмигнула ему, обращая сей жест в сторону соседки, словно шутливо сообщая:"Смотри-ка — меня опередили". Алексей, как будто поняв это послание, расплылся во взаимной улыбке.

Соседка что-то говорила ему, но он уже не слышал ее — он весь был поглощен изучением появившейся гостьи. Тамара Ивановна, — почувствовав в отвлекшемся взгляде Алексея присутствие кого-то еще, — обернулась и слегка сконфуженно спросила:

— Девушка, вы сюда?

— Если этого молодого человека зовут Алексей, то да — сюда, — ее голос, словно молодой весенний ручей, растекался по старым облупленным стенам лестничной площадки, зашарканному полу.

— Да, этого молодого человека именно так и зовут. Подумать только, какая ты хорошенькая, — не скрывая восхищения, сказала Тамара Ивановна, пристально разглядывая девушку.

— Спасибо большое. О вас я могу сказать то же самое: завидев вас рядом с Алексеем, я подумала, что у меня появилась соперница, — в ее речи не было и тени лести; слова, слетавшие с ее губ, были естественны и правдивы; и она продолжала все также мило улыбаться.

— Да что вы, какая же я вам соперница, — хихикала польщенная женщина. — Ладно, не буду вам мешать, пошла к себе.

Женщина освободила проход молодой особе, и уже стоя у нее за спиной подняла, довольно щурясь, вверх большой палец, зажав руку в кулак. Алексей принял это послание улыбкой и помахал соседке рукой:

— Спокойно ночи, Тамара Ивановна.

— Спокойной, спокойной, — хихикнула женщина и скрылась в своей квартире напротив.

Алексей пропустил мимо себя в прихожую девушку, закрыл за ней дверь:

— Добрый вечер, Виктория; если вы, конечно же, Виктория?

— Это я. А ты что же, ждешь кого-то еще, Алексей? Ничего, что я — на «ты»?

— Да, ничего. Мне кажется, что так будет гораздо лучше.

— Помоги мне, пожалуйста, снять пальто, — она расстегнула пуговицы и повернулась к нему спиной.

— Да, конечно, — Алексей аккуратно и медленно стягивал с узких плеч грубую и холодную материю, от которой исходил ошеломительный запах ее духов, смешанный со свежестью морозного воздуха, загулявшегося между ворсом драпа.

Когда Виктория избавилась от верхней одежды и сняла вязаную шапочку, плотно облегавшую ее голову, то перед Алексеем предстала хрупкая, изящно сложенная, невысокого роста, представительница прекрасного пола.

У нее были густые русые волосы естественного окраса; они прямым тяжелым потоком спускались вниз и оканчивались где то на середине длинной точеной шеи, слегка закручивались на конце вовнутрь, дотрагиваясь тихонько до ее матовой кожи. Она обернулась быстро к нему, и теперь они стояли друг к другу лицом, и расстояние между ними не превышало половины вытянутой руки.

— Ну как я тебе? — спросила она, глядя ему прямо в глаз. — Только не ври мне, если я тебя чем-то не устраиваю, то так и скажи — я не люблю вранье.

Алексей был слегка сбит с толку, но быстро оправился. Он мысленно признавался самому себе сейчас, что действительно не встречал более милейшего создания — большие немигающие глаза серьезно и смело смотрели на него, и в них не было ни страха, ни сомнения, а лишь ожидание, которое никак нельзя было обмануть или спугнуть, словно настороженного лесного зверька неловким шумным движением.

— Ты прекрасна, Виктория, — сказал он, и это была правда, которую невозможно было скрыть.

— Это хорошо, что я тебе нравлюсь. Ты тоже хорош собой, и это также несомненно хорошо, — улыбалась она, обнажая лишь немного выступающие из-под верхней губы белоснежные зубы. — Что будем делать?

— Я могу предложить тебе горячего чая, если ты не возражаешь. Еще есть напиток покрепче, но я не знаком с твоими предпочтениями, поэтому…

— Чай — отлично. Я люблю чай, но не пью алкоголь.

— Вообще?

— Да, вообще не пью — не люблю.

— Ну что же, прекрасно. Тогда пошли на кухню.

— Пошли.

Алексей рукой указал ей предсказуемый путь и последовал за ней. Ее походка была также грациозна, как и ее тело. Волосы слегка покачивались при ходьбе и ласкали обнаженную тонкую шею.

— Садись, пожалуйста, а я пока заварю чай.

— Спасибо. Ты переезжаешь?

— И да и нет. Я уезжаю в другой город. А эту квартиру я снимал. Большинство собранных вещей я перевезу в дом к отцу, а с собой возьму лишь необходимый минимум.

— Как жаль, что ты уезжаешь, — в ее голосе послышалась нескрываемая грусть.

— Почему? — удивился Алексей, но самому стало, вдруг, невыносимо грустно от этой мысли.

— Я не смогу узнать тебя лучше. Когда же ты едешь?

— Завтра вечером.

— Ого, это совсем скоро, — задумчиво произнесла Виктория.

— Да, более чем, — улыбнулся Алексей. — Ты какой любишь чай — крепкий или не очень?

— Крепкий, пожалуйста. И зачем же ты едешь в другой город? Или может это не мое дело? Ты можешь не отвечать, если не хочешь — я не обижусь, правда.

— Даже не знаю что тебе ответить — ты человек для меня чужой, по крайней мере — пока. Извини за откровенность, хотя мне и нечего скрывать, но я еду работать, — Алексей наполнил заварник кипятком и в ожидании сел напротив гостьи.

— Андрей сказал, что ты бежишь от себя, — улыбаясь, выдала Виктория.

— Я вижу у вас с ним довольно таки близкие и доверительные отношения, раз он позволяет себе говорить об этом.

— Не злись, мы просто друзья. А он к тебе очень хорошо относится.

— И давно вы дружите?

— Уже как полгода, наверное. Мы познакомились с ним в клубе, который посвящен"Золотому городу". Слышал о нем?

— Да, — Алексей улыбнулся. — Это место, где собираются люди, объединенные интересом к этому творению?

— Да. И сборы проходят, как правило, в разных местах, когда у кого-то есть свободная квартира или комната. Но бывает, что мы собираемся у кого-нибудь в гараже, но такое случается редко — гаражи изрядно грязные. У тебя здесь тоже проходили такие встречи, пока ты отсутствовал.

— Вот как, — удивился Алексей. — Зачем же ты тогда спрашивала адрес, когда собиралась сюда, если он тебе известен?

— Не знаю. Неудобно было говорить по телефону об этом, — честно призналась она. — Согласись, что было бы наглостью сказать о том, что я была уже у тебя в гостях.

— Видимо так. Но в гостях ты была все-таки не у меня, — уточнил Алексей. — Послушай, Виктория, я не совсем понимаю, эта ваша связь с Андреем, и почему он дал мне твой номер телефона….

— Это я его попросила, чтобы он написал тебе мой номер. Но зная твое настороженное и подозрительное отношение к женщинам, я попросила его намекнуть на то, что я работница древней профессии. Эта информация вызвала бы у тебя интерес, и, по всей видимости, так оно и произошло, раз я здесь. Мне неприятно разочаровывать тебя, Алексей, но я — не проститутка, — в этом месте она все-таки не выдержала и рассмеялась своим красивым звонким молодым смехом.

— Невероятно! Вы облапошили меня как первоклассника, — сперва Алексей был немного возмущен, но глядя на улыбающееся милое лицо и заглядывая во вновь открывшиеся обстоятельства, он последовал примеру Виктории и тоже рассмеялся. — Да, лихо вы меня провели, нечего сказать. Вот жук. Видимо Андрей действительно меня знает очень хорошо, раз уж ваш фокус удался. Не могу поверить в это.

— Это я во всем виновата, Леша, так что ни в чем не вини Андрея, а всех собак спускай на меня. Я увидела твою фотографию — ту, которая стояла на тумбе в комнате — спросила кто это, он рассказал о тебе, о трагедии, которая произошла с твоей мамой. Извини, если сказанное сейчас — некстати; мне очень жаль твою маму. Я попросила его познакомить тебя со мной, но он говорил, что сейчас не подходящее время. А я сказала ему, что подходящего времени не бывает никогда — оно или есть или его нет, а я очень настырная, не знаю — хорошо это или плохо, но как бы то ни было, а сейчас я сижу напротив тебя и мне хорошо.

— Ты очень откровенна, Виктория — мне это нравится. И чтобы ты знала — я не сержусь ни на тебя, ни на Андрея. Напротив: мне лестно, что я удостоился того, чтобы со мной случилось нечто незаурядное. За маму спасибо. И знаешь, я очень рад, что ты не проститутка. Признаться откровенно, меня волновала предстоящая атмосфера общения с человеком такого рода деятельности. И только что ты сбросила с меня все оковы неловкости.

— Мне не показалось, что ты был как то напряжен или взволнован, отнюдь — ты казался мне очень уверенным и любезным, по крайне мере до того момента, когда я тебе призналась, — она хихикнула. — Надеюсь, ты и дальше будешь таким же галантным. А ты знаешь, я приятно удивлена — ты обходился с проституткой, то есть со мной, как с обычной женщиной, то есть даже не как с обычной женщиной, а как с женщиной, достойной уважения и внимания. Ты молодец, Алексей.

Алексей ухмыльнулся:

— Я не вижу здесь ничего странного. Но ты права в одном — проститутка для меня такая же женщина, как и любая другая. И независимо от того, кто из женщин бы появился сегодня здесь у меня, да и в любое другое время, обхождение было бы с любой из них одинаковым: уважительным.

— Ты не осуждаешь проституцию? — прямо спросила Виктория.

— Нет, а почему я должен это делать? — также прямо спросил Алексей.

— Потому что это вульгарно, грязно, и вне закона, и стыдно для девушки заниматься таким делом, разве я не права?

— Я не знаю права ты или нет, но если ты так думаешь, то это всего лишь твоя правда, и я на нее нисколько не претендую. Что же касается того, как я гляжу на это явление — проституцию — то считаю, что ее породило общество, а раз в обществе проживает такое явление, то и виновато в этом прежде всего общество, — убежденно говорил Алексей.

— Столько раз слышу — общество то, общество се; а тебе, Алексей, не кажется, что это удобное понятие отвлекает от ответственности определенных лиц, которые являются истинными виновниками какого-либо общественного явления, в том числе и проституции? — заинтересованно и серьезно вступала в разговор миниатюрная Виктория.

— Конечно, я думаю, что ты безусловно права. Что такое общество — это все те люди, что населяют территорию определенной страны. Все люди, без исключения. Но дело в том, что наше общество — то есть даже мы с тобой — управляется людьми не самыми лучшими, и я бы сказал прямо — трусами и жадюгами. Только трусливые люди прежде всего заботятся не о тех, за кого они несут ответственность, а за свой имидж, за свое личное благополучие. Только трусливые люди пытаются угодить всем и сразу, попирая при этом права и свободы граждан своей страны. Только трусливые и жадные люди ставят приоритеты обогащения выше семейных ценностей и человеческих качеств. Нами, к сожалению, управляют трусливые клерки, место которым где-нибудь в офисе, подальше от живых людей; они, словно кучка хитрых сурикатов: шустро бегают, создавая видимость деятельности, облизывая друг друга перед камерами… Прости, Виктория, я, кажется, увлекся, — смутился Алексей.

Виктория улыбалась и внимательно слушала собеседника:

— Нет, ты говоришь очень интересно; а редкая грубость придает некую пикантность твоему рассуждению. Мне кажется, когда затрагиваются такие темы, то без крепких слов просто не обойтись, — слегка посмеивалась она. — А что у нас с чаем?

— Ах, извини. Я уже, было, и забыл. Сейчас я все приготовлю.

Алексей сервировал стол: налил чай и положил конфеты и шоколад на стол.

Некоторое время они молча мешали ложками чай; тишину нарушал лишь звон металла о стенки и дно керамики.

— Весь парадокс заключается в том, — неожиданно оборвал молчание Алексей. — Что истинный правитель, который должен занять свое место на престоле этого самого общества, чтобы обрести его на полноценное существование, никогда не займет это место. И это по сути одна из самых величайших трагедий человечества.

— Почему ты говоришь, что никогда не будет такого человека, Алексей? Это звучит как то очень уж обреченно, — с грустью добавила Виктория.

— Да, это грустно. И даже более того — это ужасно печально, но это так. По крайней мере — я так думаю. Ты спрашиваешь — почему? Я отвечу. Достойный человек никогда не сунется в политику, зная какой там процветает цинизм, бюрократизм, эгоцентризм, властолюбие и еще много разных нелицеприятных человеческих черт, не свойственных настоящему мужчине. Но если все-таки такой человек и найдется, то он, человек этот — настоящий мужчина — должен прорасти из самых нижних слоев общества; он должен подняться по социальной лестнице от самого низа, потому что только такой правитель, в конце концов, будет знать все проблемы и недостатки существования своих современников. Как видишь, это уже можно сказать, нонсенс. Но предположим, что все-таки и такой вот богатырь нашелся. Теперь, чтобы проползти по такой вот лестнице к верхушке"вертикали власти", ему необходимо уцелеть от той черной своры, что будет всячески пытаться растерзать его и скинуть, — свора, находящаяся при власти не любит честных людей и боится их — и поэтому ему, богатырю нашему, необходимо собрать вокруг себя защиту из таких же славных и справедливых соратников, думающих исключительно о благе отечества. И ты знаешь, если все-таки поднимется к самой вершине тот самый совершенный правитель, и уцелеет он, не подхватив заразы от околопрестольной мерзости, то будет он дряхлым обессиленным старцем — без огня и желания, потому как лестница та, утыканная, словно стебель розы, шипами капиталистического властолюбия, отнимет у него все силы.

— Значит у нас никогда не будет, по-твоему, настоящего достойного правителя? — улыбаясь спросила Виктория.

— Пока, думаю, нет.

— И что же нам тогда делать?

— Пить чай, Виктория, и целоваться, — сказал Алексей.

— Ха, почему целоваться? — захихикала она.

— Потому что, глядя на тебя, мне захотелось, вдруг, тебя поцеловать, — улыбаясь, ответил он.

— Может быть это и произойдет, — она лукаво смотрела ему в глаза.

— Значит, мне не стоит терять надежды?

— Никогда не теряй ее.

Они опять прекратили на время диалог, и просто наслаждались созерцанием друг друга, довольно улыбались и мелкими глотками, смакуя радостные неповторимые моменты знакомства, отхлебывали чай; шуршали фантиками конфет.

— Виктория, а кем ты работаешь тогда, раз мы выяснили, что ты не… это самое? — смущенно проговорил Алексей, боясь обидеть собеседницу.

— Раз я не это самое, то тогда я — парикмахер. Как тебе такой ответ? — улыбалась девушка.

— Прекрасный ответ. Парикмахер это то, что надо, — оживился Алексей. — Ты знаешь, по древности эта профессия нисколько не уступает той, которую мы с тобой только что обсуждали.

— И по полезности тоже.

— Без сомнений. Ты только что напомнила мне, что не мешало бы мне посетить парикмахерскую.

–Зачем же куда-то идти — я могу сделать это прямо сейчас и здесь, — серьезно сказала Виктория.

— Сделать что? — удивился Алексей.

— Каков наглец, — кокетливо сказала девушка. — Подстричь, конечно же. Я могу тебя подстричь прямо здесь и сейчас. У меня всегда с собой набор в сумке.

— Ты только не подумай, что я тебе намекнул на то, что будто было бы неплохо, чтобы ты это сделала, да еще и на первом свидании — ведь у нас же свидание — да притом еще и на кухне.

— Ну, конечно же, у нас свидание, как же иначе. А подстричь мне тебя очень хочется, тем более, что таким вот образом мы сократим между нами дистанцию.

— Разве между нами сейчас существует какая-либо дистанция? — удивился Алексей.

— Да, ну хотя бы вот этот вот стол, — ответила девушка.

— Но ты же не можешь себе представить, чтобы ты, допустим, взяла и уселась мне — незнакомому человеку — на колени пить чай и спокойно беседовать о том, о сем, — согласись, что так будет довольно таки неудобно, — смеялся Алексей.

— Представить то я как раз могу, но от этого становится жутко смешно. И все-таки позволь мне поработать немножко над твоей прической? — не унималась Виктория.

— Почему бы и нет. Если тебе так хочется, то я не могу противиться такому настойчивому желанию, — смиренно сдавался Алексей. — Тебе всегда удается заполучить желаемое, Виктория?

— Почти, — имя подхлестывает, — весело сказала девушка. — Прошу на середину кухни, клиент.

— Ну вот, я, все-таки, так или иначе, оказался твоим клиентом, — весело заметил Алексей, ставя стул на середину.

— У вас, уважаемый клиент, чрезмерно длинный язык. Придется его укоротить, — она помахала вверху приготовленными ножницами, показательно разрезая воздух.

— Сдаюсь, — я полностью в твоем распоряжении.

— Сними, пожалуйста, рубашку, — приказала она.

— В этом есть необходимость? — улыбаясь, спросил он.

— Определенно. Ты же не хочешь, чтобы она вся оказалась в твоих волосах?

— Наверное — нет, но я об этом, признаться честно, не думал.

— Разумеется, нет — об этом подумала я, — засмеялась девушка.

Алексей стал медленно расстегивать пуговицы. Снимая рубашку, сидя на стуле под пристальным вниманием Виктории, он испытал физическое наслаждение от того, что представлял на обозрение девушке свою наполовину обнаженную плоть; она же в свою очередь не скрыла чувств, возникших в процессе осмотра:

— У тебя красивое тело, Алексей, — улыбнулась Виктория, и, опустив голову почти к самому уху за его спиной, прошептала. — По крайне мере ее верхняя часть.

Алексей улыбнулся и вздрогнул, вдруг, когда она коснулась рукой его плеча; потом это касание непрерывным скольжением тонких нежных пальцев увлеклось к шее, затем она запустила руку в его волосы и начала массирующими расслабляющими движениями изучать голову.

— Наверное, я тебя слегка подравняю, оставив прическу такой, какой ты ее носишь сейчас — она тебе идет, да?

— Да, — тихо сказал Алексей. Она все еще медленно двигала рукой у него в волосах, заставляя тело покрываться мелкой дрожью, вызванной удовольствием. — Делай со мной все что хочешь.

Виктория достала из сумки аккуратно сложенную в маленький квадрат ткань; развернув, окутала ею Алексея, оставшийся край подоткнула в получившийся белый ворот.

— Ты всегда все свое носишь с собой? — спросил он. — Я бы не удивился, если бы ты сейчас достала из сумки большого белого кролика.

— Могу тебя уверить, что кролика там нет, только кошки, — проговорила она, уже сосредоточившись на волосах. — Постарайся сидеть спокойно. Мне приходится забирать свое оборудование с рабочего места, — не люблю, когда моим инструментом пользуется кто-то еще.

Виктория еще ближе подступила к Алексею и начала свое дело. Клочки волос скатывались с головы по белой ткани на пол, еще, и еще, — острые ножницы уверенно резали податливую мертвую ткань. Алексей молча смотрел на поднятые руки девушки, приводимые в движение ее мастерством и опытом; смотрел на ее маленькое стройное тело — небольшая грудь плотно обтянутая тонкой кофточкой утонченно вальсировала на уровне его головы, забегая сначала то в одну сторону, то, уже обернувшись вокруг, выглядывала с другой.

Виктория уверенно и быстро скользила по полу маленькой кухни тоненькими детскими ножками, ее поступь была легка и беззвучна, как тихи и быстры бывают передвижения беспокойных водомерок по озаряемой сквозь крупные капли росы лучами вечернего солнца зеркальной глади пруда.

Иногда, она незаметно, вероятно, для себя, но крайне ощутимо и блаженно тревожно для Алексея, припадала из надобности на него то с одного бока, то с другого, или же вовсе со спины; и в такие моменты Алексей чувствовал упругое молодое тело девушки, наполненное неиссякаемой энергией и молодостью; и прикосновения эти мешаемые с запахами ее бархатной на вид и смуглой кожи учащали дыхание и температуру его тела, которое уже много времени не знало женской плоти.

Алексей, убаюканный верными движениями пальцев в голове, внезапно засыпал ненароком, томимый сладкой дремой, но, уловив движение ее тела о свое, резко пробуждался, и пробужденный он испытывал снова и снова приливы мощных сил, пытающихся вырваться наружу.

Алексей желал обнять предстающую перед ним в очередном трудовом витке столь пленительную и невозможно близкую стать; но ведь не обнять ему хотелось, а схватить и крепко сжать так сильно, чтоб слышать скрежет мягких косточек и стон, который бы и с болью, и с усладой вырывался из открытых губ; и потом холодными от возбуждения губами прижаться к ее напуганной и горячей от желаемого стыда животной плоти.

Алексей, невольно и не контролируя себя, рукой из-под ткани, укрывающей его, потянулся и обнял, вдруг, стоящую вблизи упругую женскую ногу, но спохватился:

— Ты чего? — удивилась девушка.

— Извини, — не зная, что сказать. — Мне вдруг почудилось, что ты падаешь, и я решил тебя поддержать.

— Я падаю? С чего бы это падать мне? Уж не задремал ли ты случайно, Алексей? Я почти закончила, — нежно говорила девушка.

— Наверное, ты права и я действительно уснул. Скажи, а ты ни разу никому не отрезала ухо на работе, ну хоть кусочек небольшой? — спрашивал он.

— Нет, никогда, слава Богу, — ответила она. — Ну, вот и все — готово.

Она раскутала ткань, изрядно покрытую прядями, аккуратно и осторожно стряхнула с тела волосы:

— Тебе нужно ополоснуться, — предупредила Виктория.

— Хорошо, я быстро. Надеюсь, что когда я вернусь, ты все еще будешь тут, — улыбнулся он.

— Нет, я намерена тебя обокрасть нещадно. Поэтому, когда ты возвратишься из ванной, то не обнаружишь нескольких вещей, а вместе с ними и меня в придачу, — шутила она.

— Ну, раз так, то укради, прошу тебя, и мой диван — его скрип меня доконал окончательно, — подыгрывал Алексей, скрываясь за дверью.

— Непременно.

Пока он мылся, Виктория быстро подмела пол, сгребая в кучу множество волосков различной длины. Потом она, пользуясь временным отсутствием Алексея, побродила по комнате, с грустью, почему-то, замечая изменения, которые произошли с тех пор, как она последний раз была здесь: рамки с фотографиями исчезли (они, должно быть, были уже упакованы); не стало красивых занавесок, что висели на окне, — теперь была там только тюль; но в остальном все было также.

Шум воды прекратился. Виктория ждала, когда Алексей выйдет из ванной. Она помедлила еще минуту в комнате, задержав свой взгляд на застеленном диване. Затем она пошла по узкому коридору на кухню. Дверь, выходящая в этот коридор внезапно быстро отворилась, — из нее вышел Алексей, едва не сбив с ног девушку, проходящую как раз в это время мимо него. Он инстинктивно схватил ее за талию:

— Извини — я побоялся, что ты упадешь.

Она не убрала его руку, но и он, как ей показалось, не собирался этого делать:

— Ты меня сегодня уже второй раз спасаешь от неминуемого падения. Какой ты смелый, — ласково проговорила она, чувствуя как его сильная рука, обвитая вокруг тела, привлекает ее ближе.

— Даже не представляю — как же ты раньше жила без меня и осталась целой, — улыбался он.

— Мне тоже, признаться, непонятно это.

Алексей прервал эту пустую болтовню, прикрыв ее рот своим. Он почувствовал ее тело в своем распоряжении, — оно беспрекословно поддавалось и было напряжено вначале, но сильные объятия и нежность поцелуев сделали его послушным и ведомым. Он взял ее за руку и повел в комнату, следуя впереди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • ***

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Проси прощенья у камней предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я