Мертвый след. Последний вояж «Лузитании» (Эрик Ларсон, 2015)

Эрик Ларсон – американский писатель, журналист, лауреат множества премий, автор популярных исторических книг. Среди них мировые бестселлеры: “В саду чудовищ. Любовь и террор в гитлеровском Берлине”, “Буря «Исаак»”, “Гром небесный” и “Дьявол в белом городе” (премия Эдгара По и номинация на премию “Золотой кинжал” за лучшее произведение нон-фикшн от Ассоциации детективных писателей). “Мертвый след” (2015) – захватывающий рассказ об одном из самых трагических событий Первой мировой войны – гибели “Лузитании”, роскошного океанского лайнера, совершавшего в апреле 1915 года свой 201-й рейс из Нью-Йорка в Ливерпуль. Корабль был торпедирован германской субмариной U-20 7 мая 1915 года и затонул за 18 минут в 19 км от берегов Ирландии. Погибло 1198 человек из 1959 бывших на борту.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мертвый след. Последний вояж «Лузитании» (Эрик Ларсон, 2015) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

“Чертовы мартышки”

“Лузитания”

Старый морской волк

Дым корабельных труб и речные испарения создавали пелену, в которой мир выглядел размытым, а большой лайнер казался еще больше, напоминая не дело рук человеческих, а скорее вздымающийся посреди равнины крутой откос. На фоне черного корпуса корабля белыми штрихами пролетали чайки, красивые, еще не ставшие вестниками ужаса, в каких они со временем обратятся для человека, стоящего на капитанского мостике, на высоте семиэтажного дома над причалом. Лайнер втиснулся носом в узкое пространство у пирса 54 на Гудзоне, у западного конца Четырнадцатой улицы в Манхэттене, – одного из вытянувшихся друг за дружкой четырех пирсов, где швартовались корабли британской пароходной компании “Кунард”, расположенной в Ливерпуле. С двух помостов, словно крылья отходивших от мостика, капитан мог как следует осмотреть весь корпус судна; именно тут, на мостике, он будет стоять несколько дней спустя, в субботу 1 мая 1915 года, когда кораблю предстоит выйти в очередной вояж через Атлантику.

Несмотря на то, что в Европе шла война – уже десятый месяц вопреки всем ожиданиям, – билеты на корабль были распроданы полностью, и он готов был везти без малого 2000 человек, или “душ”, из которых 1265 составляли пассажиры, включая неожиданно много детей1. Как писала газета “Нью-Йорк таймс”, такого количества направлявшихся в Европу не было еще ни на одном судне с начала года2. Полностью нагруженный командой, пассажирами, багажом, запасами и всем остальным, корабль водоизмещением более 44 тысяч тонн способен был развивать скорость свыше двадцати пяти узлов, или около тридцати миль в час. Тогда многие пассажирские корабли были сняты с рейсов или переоборудованы для военных целей, в результате чего самым быстроходным из курсирующих гражданских судов осталась “Лузитания”. Быстрее были лишь эсминцы и самые современные британские дизельные линкоры класса “Куин Элизабет”. То, что корабль такого размера способен развивать столь высокую скорость, считалось одним из чудес современного мира. Во время одного из первых испытательных плаваний – вокруг Ирландии в 1907 году – один пассажир из штата Род-Айленд попытался оценить мировое значение корабля и его место в новом столетии. Слова его были опубликованы в ежедневном бортовом бюллетене “Кунарда”: “На сегодня «Лузитания» – сама по себе идеальное воплощение всего, что человек узнал, открыл и изобрел”3.

Газета сообщала также, что пассажиры вынесли “Кунарду” “вотум порицания” за “два вопиющих упущения на корабле. На борту нет ни пустоши с вальдшнепами, ни леса с оленями”4. Один пассажир заметил, что если когда-либо снова понадобится Ноев ковчег, то он не станет заниматься его постройкой, а попросту зафрахтует “Лузитанию” – “ибо на ней, по моим подсчетам, можно разместить по паре всех сущих тварей, да еще место останется”5.

В последней колонке бюллетеня компания “Кунард” грозила пальцем Германии, заявляя, будто на корабль только что пришла по радио новость о том, что сам кайзер Вильгельм прислал депешу строителям корабля: “Прошу без промедления доставить мне дюжину (чёртову) «Лузитаний»”6.

Корабль с самого начала стал предметом национальной гордости и любви. Следуя обычаю давать кораблям имена древних земель, “Кунард” выбрал название “Лузитания” в честь римской провинции на Иберийском полуострове, что на территории современной Португалии. “Обитатели были воинственны, и римляне покорили их с великими усилиями, – говорилось в циркуляре о выборе названия корабля, найденном среди бумаг «Кунарда». – Жили они главным образом разбоем, были грубы и неотесанны”7. В народе корабль называли просто “Люси”.

В самом корабле ничего грубого и неотесанного не было. Когда в 1907 году “Лузитания” отплывала из Ливерпуля в первый трансатлантический рейс, посмотреть на это зрелище на берегах реки Мерси собрались многие тысячи наблюдателей; они пели “Правь, Британия!”8 и махали платками. Пассажир Ч. Р. Миннитт в письме жене, написанном на борту лайнера, рассказал, как он забрался на самую верхнюю палубу и стоял у одной из четырех громадных труб корабля, чтобы лучше запечатлеть этот момент. “Размер корабля не представить себе, пока не заберешься на самый верх, а там – словно на верхушке Линкольнского собора, – писал Миннитт. – Я частично обошел первый класс, и описать это, по правде говоря, невозможно, до того там красиво”9.

За красотой корабля скрывалось его сложное устройство. С самого начала ему требовалось огромное внимание. В первую зиму деревянные конструкции в салоне и ресторане первого класса и в различных переходах начали ссыхаться, и их пришлось переделать. Избыточная вибрация заставила “Кунард” поставить корабль в док, чтобы установить на нем дополнительные растяжки. Что-то постоянно ломалось или не работало. Взорвалась кухонная печь, отчего пострадал член команды. Котлы необходимо было чистить от окалины и промывать. Во время зимних вояжей замерзали и лопались трубы. Лампочки на корабле перегорали с ужасающей частотой10. Это была серьезная проблема – “Лузитанию” освещали шесть тысяч ламп.

Корабль выдержал все. Он был быстроходным и комфортабельным, его любили; к концу апреля 1915 года “Лузитания” совершила 201 трансатлантический рейс.


Для подготовки корабля к отплытию в пятницу 1 мая требовалось сделать многое, быстро и эффективно, и капитан Уильям Томас Тернер превосходно справился с этой задачей. В империи “Кунард” ему не было равных по части управления большими кораблями. Когда Тернер, получив очередное назначение, служил капитаном “Аквитании”, он прославился тем, что по прибытии в Нью-Йорк ввел корабль в проход между пирсами и пришвартовал к причалу всего за девятнадцать минут. Ему принадлежал рекорд за “круговой” вояж – рейс туда и обратно – в декабре 1910 года, когда он, будучи капитаном “Мавритании”, близнеца “Лузитании”, привел корабль в Нью-Йорк и обратно всего за четырнадцать дней. “Кунард” пожаловал ему серебряный поднос. Тернера это “весьма порадовало”, но притом и удивило11. “Я не ожидал, что мой вклад удостоится подобного признания, – писал он в благодарственном письме. – Все мы всего лишь старались выполнять свой долг, как и всегда при обычных обстоятельствах”.

Подготовка “Лузитании” – процесс сложный, полный мелочей и запутанный, он требовал немалых физических усилий, но все это скрывалось за изящным видом корабля. Всякому, кто смотрел с палубы вверх, видна была лишь красота монументального масштаба, тогда как у другого борта корабля почерневшие от пыли люди загружали лопатами уголь через отверстия в корпусе, так называемые “боковые карманы”; в общей сложности загрузка составляла 5690 тонн. На корабле непрерывно сжигали уголь. Даже во время стоянки в порту требовалось до 140 тонн в день, чтобы топки не остывали, а котлы всегда были готовы к пуску, чтобы динамо-машина на борту продолжала вырабатывать электричество, обеспечивая освещение, работу лифтов и – что особенно важно – радиопередатчика Маркони, чья антенна протянулась между двумя мачтами. В пути “Лузитания” пожирала уголь с колоссальным аппетитом. Триста кочегаров, угольщиков и котельных машинистов, работавших посменно, по сто человек, скармливали 192 топкам корабля 1000 тонн угля, чтобы нагреть 25 котлов и выработать столько перегретого пара, сколько требовалось для вращения огромных турбин корабельных двигателей12. Этих людей прозвали “черной шайкой”, имея в виду не их расу, но покрывавшую их угольную пыль. Котлы, занимавшие нижнюю палубу корабля, были гигантских размеров, вроде паровозов без колес, каждый – двадцать два фута в длину и восемнадцать футов в диаметре. За ними необходимо было внимательно следить, поскольку в каждом котле при полном давлении энергии было достаточно, чтобы разорвать на части небольшой корабль. Прошло полвека с тех пор, как взорвавшиеся котлы стали причиной величайшей трагедии за всю историю американского флота: взрыв уничтожил пароход “Салтана” на реке Миссисипи, при этом погибли 1800 человек.

Какие бы меры ни принимала команда, угольная пыль проникала повсюду, забиралась под двери пассажирского салона, в замочные скважины, поднималась вверх по лестницам, соединяющим палубы, заставляя стюардов обходить весь корабль с тряпками, чистить перила, дверные ручки, столешницы, шезлонги, тарелки, кастрюли и все поверхности, где могла скапливаться сажа. Пыль представляла собой отдельную опасность. При определенной концентрации она становилась высоковзрывчатой и увеличивала вероятность катастрофы внутри корпуса корабля. “Кунард” запрещал команде приносить на борт собственные спички, людям выдавали безопасные, которые зажигались лишь при трении о внешнюю сторону коробка, покрытую химическим составом13. О каждом, кто был замечен со своими спичками, полагалось сообщать капитану Тернеру.

Корабль был построен с расчетом на высокую скорость. Замысел, возникший в 1903 году, был порожден гордыней и тревогой – в то время Британия опасалась проиграть в соревновании за главенство в сфере пассажирских перевозок. В Америке Дж. П. Морган скупал корабельные компании в надежде создать монополию; в Европе Германии удалось построить самые быстрые в мире океанские лайнеры и выиграть “Голубую ленту”, которую вручали лайнеру, пересекшему Атлантику за кратчайшее время. К 1903 году германские корабли держали пальму первенства уже шесть лет – унижению Британии не видно было конца. Поскольку на карте стояли и честь империи, и будущее “Кунарда”, британское правительство и компания заключили неслыханное соглашение. Адмиралтейство пообещало “Кунарду” ссуду в 2,4 миллиона фунтов стерлингов, что сегодня составляет почти два миллиарда долларов, всего под 2,75 процента годовых, на постройку двух гигантских лайнеров – “Лузитании” и “Мавритании”. Впрочем, компания “Кунард” в ответ должна была пойти на определенные уступки.

Прежде всего, Адмиралтейство потребовало, чтобы “Лузитания” способна была при пересечении Атлантики поддерживать среднюю скорость не менее 24,5 узла. В первых же испытаниях она превысила 26 узлов. Были и другие, более тяжелые условия. Адмиралтейство потребовало также, чтобы эти два корабля в случае войны можно было без труда оснастить морскими орудиями и использовать в качестве “вооруженных вспомогательных крейсеров”. В своих указаниях Адмиралтейство пошло еще дальше – предписало строителям установить на палубах “Лузитании” крепления, или кольца-“держатели”, где можно было бы разместить дюжину больших пушек. Более того, корпус “Лузитании” следовало сконструировать по стандартам военного линкора, для чего требовались “продольные” угольные бункеры – по сути, туннели, идущие вдоль бортов, предназначенные для хранения угля и быстрой подачи его в кочегарные отделения. В те времена, когда военные действия на море велись на уровне ватерлинии или выше, такая конструкция военного корабля считалась хитроумной. По мнению военных судостроителей, уголь был своего рода броней, так что продольные бункеры обеспечивали дополнительную защиту. В одном журнале по судостроению за 1907 год утверждалось, что уголь будет преградой для вражеских снарядов и тем самым “защитит корпус, сколь это возможно, от вражеского огня на уровне ватерлинии”14.

Когда началась война, Адмиралтейство реализовало свои права по договору с “Кунардом” и получило “Лузитанию” в свое распоряжение, но вскоре выяснилось, что использовать корабль в качестве вооруженного крейсера нецелесообразно, поскольку большой расход угля в боевых условиях обойдется слишком дорого. Адмиралтейство сохранило за собой право переоборудовать в войсковой транспорт “Мавританию” – размеры и скорость судна хорошо для этого подходили, – а “Лузитанию” передали обратно “Кунарду” для коммерческих целей. Пушки так и не были установлены15, а заметить кольца-держатели, вмонтированные в палубу, был способен лишь весьма наблюдательный пассажир.

“Лузитания” осталась пассажирским лайнером, но с корпусом линкора.


Внимательный к мелочам, приверженец дисциплины, капитан Тернер называл себя “морским волком старой закалки”. Родился он в 1856 году, в эпоху парусного флота и империи. Его отец, капитан дальнего плавания, надеялся, что сын выберет другую стезю и пойдет в священники. Тернер отказался, по его выражению, “уворачиваться от чертей”16 и в восемь лет, каким-то образом добившись родительского разрешения, ушел в море. Ему хотелось приключений, и он их получил в избытке. Поначалу он служил юнгой на паруснике “Грасмир”, который сел на мель у северного побережья Ирландии. Это произошло в ясную, лунную ночь. Тернер доплыл до берега. Всех, кто был на борту, команду и пассажиров, спасли; правда, один младенец умер от бронхита. “Будь погода штормовой, – писал один из пассажиров, – полагаю, не спаслась бы ни единая душа”17.

Тернер переходил с одного корабля на другой, некоторое время служил под командой своего отца, на судне, оснащенном прямыми четырехугольными парусами. “Я быстрее всех взбирался на реи”18, – вспоминал Тернер. Приключения его продолжались. Когда он был вторым помощником на клиппере “Тандерболт”, его смыло волной за борт. В тот момент он рыбачил. Кто-то из команды, заметив его, бросил спасательный круг, однако Тернеру пришлось больше часа плавать среди круживших рядом акул, пока корабль пробирался к нему. В “Кунард” он поступил 4 октября 1877 года, с месячным жалованьем в пять фунтов, и через две недели отплыл третьим помощником капитана на “Шербуре”, первом своем пароходе. Тут он снова проявил себя храбрей и проворнее других. Однажды, выходя из Ливерпуля в сильный туман, “Шербур” натолкнулся на лодчонку, и та пошла ко дну. Четверо из ее команды и портовый лоцман утонули. “Шербур” отправил туда спасателей, среди них был и Тернер, который собственноручно вытащил из такелажа матроса и мальчика.

Тернер служил третьим помощником на двух других кораблях “Кунарда”, но 28 июня 1880 года он ушел из компании, узнав, что “Кунард” ни за что не повысит тебя до ранга капитана, если ты не командовал кораблем до поступления в компанию. Тернер расширил свой послужной список, заработал капитанский патент и стал капитаном клиппера; тем временем ему в очередной раз удалось продемонстрировать свою храбрость. В феврале 1883-го в Ливерпульской гавани четырнадцатилетний мальчик упал с причала, причем вода была до того холодная, что человек не продержался бы в ней и нескольких минут. Тернер отлично плавал – в те времена, когда большинство моряков считали, что уметь плавать бессмысленно – это лишь продлит мучения. Тернер прыгнул и спас мальчика. Ливерпульское общество кораблекрушений и человеколюбия наградило его серебряной медалью за героизм. В тот же год он вернулся в “Кунард” и женился на своей кузине, Элис Хитчинг. У них родились двое сыновей: в 1885 году – Перси, а через восемь лет – Норман.

Даже теперь, будучи обладателем капитанского патента, Тернеру не сразу удалось продвинуться по службе в “Кунарде”. По словам Джорджа Болла, его лучшего, давнишнего друга, это промедление его сильно удручало, однако, как говорил тот же Болл, “он никогда, ни при каких обстоятельствах не отступался от преданного служения долгу, никогда не изменял верности, какую всегда питал к своему кораблю и к своему Капитану”19. За следующие два десятилетия Тернер прошел путь от третьего до старшего помощника, сменив восемнадцать назначений, и наконец 19 марта 1903 года “Кунард” удостоил его капитанского звания. Он стал командовать небольшим пароходом “Алеппо”, который обслуживал средиземноморские порты.

В семейной жизни дела у него шли не столь хорошо. Жена ушла от него, забрав сыновей, и переехала в Австралию. Сестры Тернера наняли ему в помощь молодую женщину, Мейбл Эвери. Мисс Эвери и Тернер жили неподалеку друг от друга, в Грейт-Кросби, пригороде Ливерпуля. Поначалу она служила у него домоправительницей, но со временем стала, скорее, компаньонкой. Она увидела Тернера с иной стороны, незнакомой его офицерам и команде. Он любил курить трубку и рассказывать разные истории. Обожал собак и котов, увлекался пчеловодством. Любил посмеяться. “На кораблях он поддерживал строжайшую дисциплину, – писала мисс Эвери, – дома же отличался добротой и веселым нравом, любил детей и животных”20.


Несмотря на переживания, омрачавшие его приватную жизнь, карьера Тернера быстро шла в гору. Прослужив два года капитаном “Алеппо”, он был переведен командовать “Карпатией” – кораблем, который в дальнейшем, в апреле 1912 года, прославился тем, что спас уцелевших после крушения “Титаника”. Затем последовали “Иверния”, “Карония” и “Умбрия”. Продвижение Тернера было тем более удивительно, что он не обладал ни обаянием, ни изысканными манерами, каких “Кунард” всегда ожидал от своих капитанов. Предполагалось, что капитан “Кунарда” – не просто мореход. Импозантный в своей форме и фуражке, он должен был источать уверенность, компетентность и авторитет. Была у капитана и другая, не особенно четко обозначенная роль. Ему приходилось быть на две трети моряком, на одну треть – управляющим клуба. Он должен был с готовностью служить гидом для пассажиров первого класса, желающим узнать побольше о тайнах корабля; ему полагалось сидеть во главе стола за обедом с важными пассажирами; надлежало обходить корабль и заводить беседы о погоде, о том, с какой целью люди плывут через Атлантику, о книжках, которые они читают.

Тернер скорее готов был в аду гореть. По словам Мейбл Эвери, пассажиров он называл “кучей чертовых мартышек, которые беспрерывно болтают”21. Приемам за капитанским столом в ресторане первого класса он предпочитал обеды у себя в каюте. Говорил он мало, притом был столь скуп на слова, что доводил собеседника до белого каления, к тому же отличался прямолинейностью. Как-то, будучи капитаном “Карпатии”, во время плавания он столкнулся с двумя священниками, которые возмутились и написали в “Кунард” “жалобу по поводу определенных замечаний”, которыми Тернер ответил на их просьбу отслужить католическую мессу для пассажиров третьего класса22. Что именно сказал Тернер, неизвестно, однако замечания его были такого свойства, что “Кунард” вынужден был составить официальный рапорт и вынести происшествие на обсуждение совета директоров компании.

В начале другого вояжа, когда он командовал “Мавританией”, пассажирка первого класса сказала Тернеру, что хочет находиться на мостике, пока корабль идет по реке Мерси в море. Тернер объяснил, что это невозможно, поскольку в правилах “Кунарда” недвусмысленно сказано: находиться на мостике “в прибрежных водах” разрешается лишь тем из офицеров и команды, чье присутствие там необходимо.

Пассажирка спросила: “что, если даме вздумается настоять на своем?”

Тернер ответил: “А вы, сударыня, сочли бы такую дамой?”23

Бремя светских обязанностей у Тернера уменьшилось в 1913 году, когда “Кунард”, признав, что управлять “Лузитанией” и “Мавританией” – дело сложное, ввел на обоих судах новую должность – “штатного капитана”, заместителя командира корабля. Это не только позволило Тернеру сосредоточиться на управлении судном, но и в большой степени освободило его от обязанности источать обаяние. В мае 1915 года штатным капитаном “Лузитании” был Джеймс Андерсон, по прозвищу “Джок”, человек, по словам Тернера, более “компанейский”24.

Тернера на “Лузитании” уважали, большинству он нравился. “Думаю, со мной согласится вся команда, если я скажу, что все мы целиком доверяли капитану Тернеру, – говорил один из корабельных официантов. – Он был хорошим шкипером, притом добросовестным”25. Впрочем, один офицер, Альберт Артур Бестик, отмечал, что хорошее отношение к Тернеру “имело свои пределы”. По его наблюдениям, Тернер по-прежнему одной ногой стоял на палубе парусника, и в какие-то моменты это было очевидно.

Как-то вечером, когда Бестик и другие члены команды, сдав вахту, играли в бридж, в дверях появился старший матрос: в руках у него был узел, так называемая “голова турка”. Такой узел вообще сложно вязать, но этот был самой замысловатой разновидностью, сплетенной из четырех канатов.

“Капитан передает поклон, – сказал старший матрос, – и просит сделать такой же”.

По воспоминаниям Бестика, партия в бридж прекратилась, “и остаток собачьей вахты” – с шести до восьми вечера – “мы провели, пытаясь вспомнить, как он делается”. Это оказалось нелегко. Такой узел обычно использовался для украшения, и никому из них давно уже не приходилось его вязать. Бестик писал: “Таково было Тернерово чувство юмора”26.


Под командой Тернера “Лузитания” побила все рекорды скорости, чем привела в полное смятение Германию. В 1909 году, совершая вояж из Ливерпуля в Нью-Йорк, корабль покрыл расстояние от скалы Донт-Рок, что у побережья Ирландии, до нью-йоркского пролива Эмброуз за четыре дня одиннадцать часов сорок две минуты, двигаясь со средней скоростью 25,58 узлов. До тех пор подобная скорость казалась недостижимой. Проходя мимо плавучего маяка у острова Нантакет, “Лузитания” продемонстрировала скорость 26 узлов.

Тернер приписывал это достижение новым винтам, установленным в июле предыдущего года, а также мастерству своих механиков и котельных машинистов. Одному репортеру он сказал, что корабль шел бы еще быстрее, если бы не плохая погода и встречное волнение в начале плавания и не шторм, поднявшийся в конце. Репортер отметил, что Тернер выглядел “бронзовым” от солнца.

К маю 1915 года Тернер был самым опытным капитаном “Кунарда”, старшим капитаном компании. Он успел столкнуться с множеством критических ситуаций на борту корабля, такими как механические неполадки, пожары, треснувшие топки, спасательные операции в открытом море и всевозможные погодные катаклизмы. Про него говорили, что он бесстрашен. Один моряк, служивший на “Лузитании”, Томас Мэхони, сказал: это “один из самых храбрых капитанов, с какими мне приходилось плавать”27.

Именно при Тернере “Лузитания” выдержала, быть может, самое страшное из всех своих испытаний. Это произошло по пути в Нью-Йорк в январе 1910 года, когда он столкнулся с явлением, прежде ни разу ему не встречавшимся за полвека на море.

Вскоре после отплытия из Ливерпуля корабль вошел в штормовую полосу, где сильный встречный ветер и большое волнение заставили Тернера уменьшить скорость до 14 узлов. Сама по себе погода особой опасности не представляла. Он видывал и хуже, а корабль достойно справлялся с бурным морем. Итак, вечером в понедельник 11 января, в 18.00, вскоре после того как побережье Ирландии осталось за кормой, Тернер спустился палубой ниже, чтобы пообедать у себя в каюте. Командовать кораблем он оставил старшего помощника.

“Волна, – по словам Тернера, – пришла неожиданно”28. Это была не просто обычная волна, но волна “аккумулятивная”, впоследствии получившая название “волна-убийца”, – такие образуются, когда одна волна находит на другую, так что получается сплошная стена воды. “Лузитания” только что преодолела волну поменьше и опускалась во впадину за ней, как вдруг море впереди поднялось настолько высоко, что заслонило рулевому весь горизонт. Корабль пронырнул через эту стену. Вода дошла до верха рулевой рубки, поднявшись на 80 футов над ватерлинией.

Волна, словно огромный молоток, ударила в переднюю часть мостика и вогнула внутрь стальные пластины. Штормовые деревянные крышки треснули. Большой кусок тикового дерева отломился и копьем вонзился в шкаф из твердой древесины на глубину два дюйма. Вода залила мостик и рулевую рубку, вырвав штурвал из рук рулевого. Корабль начал “заваливаться” – его носовая часть уже не шла перпендикулярно встречным волнам, что опасно в шторм. Произошло короткое замыкание, свет на мостике и на верхушке мачты погас. Офицеры и рулевой, с трудом поднявшись на ноги, оказались по пояс в воде. Они установили штурвал на место и выправили курс корабля. Удар волны сломал двери, погнул внутренние переборки, разбил две спасательные шлюпки. По счастливой случайности никто серьезно не пострадал.

Тернер прибежал на мостик, где царил хаос и все было залито водой; впрочем, стоило ему убедиться, что корабль выдержал атаку без катастрофических потерь и никто из пассажиров не пострадал, он попросту добавил этот эпизод к длинному списку своих приключений на море.

Одним из немногих явлений, вызывавших у него тревогу, был туман. Предсказать его появление невозможно, а оказавшись в тумане, невозможно понять, далеко ли судно впереди: в тридцати милях или в тридцати ярдах. “Правила для служащих”, действовавшие в “Кунарде”, предписывали капитану судна, оказавшегося в тумане, выставить дополнительные посты наблюдения, сбавить скорость и включить корабельную сирену29. Остальное было делом удачи и сноровки капитана. Капитану следовало всегда знать свое местоположение как можно точнее, поскольку туман мог появиться мгновенно. Только что было ясное небо, как вдруг – не видно ни зги. Опасность тумана выяснилась в абсурдной ситуации, произошедшей годом раньше, тоже в мае, когда с “Эмпресс оф Айрленд” – кораблем компании “Канэдиен Пасифик”, столкнулся углевоз – грузовое судно с углем. Это произошло в полосе тумана на реке Св. Лаврентия. “Эмпресс оф Айрленд” затонул за четырнадцать минут, при этом погибло 1012 человек30.

Тернер знал, как важна точность в судовождении, считался весьма умелым и чрезвычайно осторожным штурманом, особенно в прибрежных водах вблизи порта.


Наутро, в субботу 1 мая, Тернеру в сопровождении судового казначея и старшего стюарда предстояло провести подробную инспекцию корабля. К тому времени все приготовления к плаванию полагалось завершить: каюты вымыты, постели застланы, все припасы – джин, виски, сигары, горох, баранина, говядина, окорок – загружены на борт, все остальные грузы тоже на месте, а запас питьевой воды проверен на предмет свежести и прозрачности. Особое внимание всегда уделялось уборным и трюму, а также должному уровню вентиляции – чтобы на лайнере не было вони. Задача состояла в том, чтобы, выражаясь официальным языком “Кунарда”, “корабль благоухал”31.

Все следовало делать таким образом, чтобы никто из пассажиров, каким бы классом они ни ехали, не знал, какие физические тяготы приходится выносить команде всю неделю. Как ясно говорилось в руководстве “Кунарда”, нужды пассажиров – превыше всего. “Все время, пока пассажиры пребывают на борту корабля Компании, следует обращаться с ними в высшей степени вежливо и оказывать им величайшее внимание, притом особой обязанностью капитана является следить за тем, чтобы его офицеры и все прочие под его командой соблюдали данное правило”32. Во время одного из предыдущих вояжей компания, выполняя это правило, позволила мистеру и миссис Д. Сондерсон, охотникам на крупных зверей из ирландского графства Каван, взять на борт двух четырехмесячных львят, которых они поймали в британской Восточной Африке и собирались отдать в зоопарк Бронкса. Двухлетняя дочь супругов Лидия играла с львятами на палубе, как писала газета “Нью-Йорк таймс”, “к вящей забаве остальных пассажиров”33. Миссис Сондерсон и сама привлекала немалое внимание. Однажды она убила слона. “Нет, страшно мне не было, – рассказывала она корреспонденту «Таймса». – Да и никогда, пожалуй, не бывает”.

К жалобам следовало относиться серьезно, а без жалоб дело никогда не обходилось. Пассажиры ворчали, что еду с кухни доставляют к их столу холодной. Вопрос удалось разрешить, по крайней мере отчасти, изменением маршрута, которым проходили официанты. Пишущие машинки в зале машинописи издавали слишком много шума и раздражали обитателей прилегающих кают первого класса. Часы работы машинисток сократили. В некоторых каютах вентиляция была далеко не идеальной – недостаток, который никак не удавалось устранить и который вынуждал пассажиров открывать иллюминаторы. В ресторане первого класса на верхней палубе тоже не все было в порядке. Окна там выходили на променад, где прохаживались пассажиры третьего класса, имевшие неприятную привычку пялиться в окна и рассматривать аристократов, обедающих внутри. И всегда находились пассажиры, поднимавшиеся на борт с какой-нибудь затаенной обидой на нынешний век. Во время одного плавания в 1910 году некий пассажир второго класса сокрушался: дескать, палубы корабля “не следует превращать в базар для торговли Ирландскими Шалями и пр.”, а в придачу “на борту пароходов Компании в курительных комнатах непрестанно идет игра в карты на деньги”34.

Впрочем, первейшей задачей “Кунарда” было обеспечить безопасность пассажиров. В этом отношении у компании была прекрасная статистика: ни один из ее пассажиров не погиб при обстоятельствах, связанных с гибелью корабля, столкновением с айсбергами, погодными условиями, пожаром или при каких-либо других происшествиях, ответственность за которые можно было бы возложить на капитана или компанию, хотя смерть от естественных причин, разумеется, была делом обычным, особенно среди пожилых пассажиров. На корабле было новейшее аварийно-спасательное оборудование. Вследствие “шлюпочной лихорадки”, охватившей судоходство после крушения “Титаника”, на “Лузитании” имелось более чем достаточно спасательных шлюпок для пассажиров и команды. К тому же на корабль недавно поступили новейшие спасательные жилеты производства компании “Бодди”, изготовителя спасательных средств. Эти жилеты, в отличие от более старых, сделанных из покрытой тканью пробки, походили на настоящую одежду. Один пассажир говорил: “Когда его надеваешь, вид и ощущение у тебя, словно у футболиста в подбитой ватой форме, особенно если взглянуть на плечи”35. Новыми жилетами “Бодди” снабдили каюты первого и второго класса; пассажирам третьего класса и команде предлагалось пользоваться жилетами старого образца.

От внимания дирекции “Кунарда” не ускользал ни один связанный с безопасностью вопрос. Во время одного вояжа, когда “Лузитания” шла по бурному морю, команда обнаружила, что часть помещений третьего класса “залита водой”. Виноват был один-единственный открытый иллюминатор. Это происшествие показало, какую опасность представляют собой иллюминаторы в штормовую погоду. Дирекция проголосовала за то, чтобы объявить выговор стюардам, обслуживавшим эту часть корабля.

Несмотря на все уважение, которое оказывали Тернеру “Кунард” и те, кто служил под его началом, его собственный послужной список был далеко не безупречен. В июле 1905 года, спустя четыре месяца после того, как он принял под свое командование “Ивернию”, его корабль столкнулся с другим, под названием “Карлингфорд лау”. Расследование, проведенное “Кунардом”, показало, что виноват Тернер, слишком быстро шедший в тумане. Согласно протоколу заседания, дирекция решила объявить ему “строгий выговор”36. Тремя годами позже “Карония”, которой он командовал, “коснулась дна” в нью-йоркском проливе Эмброуз, за что он заработал еще один выговор: “«Каронии» не следовало выходить из порта при таком низком уровне прилива”. Зима 1914–1915 годов выдалась для Тернера особенно трудной. Один из его кораблей – только что спущенная на воду “Трансильвания” – при швартовке в Ливерпуле под порывом ветра ударился о лайнер компании “Уайт стар” и получил мелкие повреждения. Второй случай в ту же зиму произошел, когда корабль столкнулся с лайнером побольше – “Тевтоником”, третий – когда на него наткнулся буксир.

Однако такое случалось со всеми капитанами. “Кунард” не терял доверия к Тернеру – об этом свидетельствовал тот факт, что компания систематически назначала его капитаном своих новейших, крупнейших лайнеров и трижды доверила ему “Лузитанию”.

С началом войны вопрос безопасности пассажиров встал еще острее. Для предшественника Тернера, капитана Дэниела Доу, эта ноша оказалась слишком тяжела. Во время мартовского рейса в Ливерпуль Доу провел “Лузитанию” там, где только что были потоплены два грузовых судна. После этого он сообщил своему начальству в “Кунарде”, что не может больше принимать на себя ответственность за командование пассажирским кораблем в подобных условиях, особенно если корабль везет боеприпасы, предназначенные для британских войск. Эти перевозки стали обычным делом; любой корабль с таким грузом превращался в законную мишень для атаки. Решение Доу никак нельзя было объяснить трусостью. Его волновала не опасность, грозившая ему самому, а то, что ему приходилось отвечать за жизнь двух тысяч гражданских пассажиров и команды. Нервы его не выдержали. “Кунард” решил, что он “устал и серьезно болен”37, и освободил его от командования.

Вашингтон

Одиночество

Поезд, который вез тело Эллен Аксон Вильсон, въехал на вокзал в Риме, штат Джорджия, во вторник 11 августа 1914 года, в 14.3038. Небо было цвета орудийного металла, звонили колокола. Гроб поставили на катафалк, и вскоре кортеж двинулся через весь город к церкви, где должна была проходить заупокойная служба, – Первой пресвитерианской, в которой некогда был пастором отец миссис Вильсон. Улицы заполнила толпа людей, пришедших отдать последние почести усопшей и выразить поддержку ее мужу, президенту Вудро Вильсону. Они были женаты двадцать девять лет. Родственники внесли гроб в церковь; органист играл “Похоронный марш” Шопена, этот неизменный атрибут смерти, звучащий повсюду, мрачный и тягучий. Служба была короткой; хор исполнил два гимна, которые больше всего любила покойная. Затем процессия направилась к кладбищу на Миртлхилл. Пошел дождь. Катафалк катил мимо девушек в белом, державших в руках веточки мирта. За девушками стояли горожане и приезжие – они сняли свои шляпы, несмотря на дождь.

Над могилой соорудили навес, чтобы прикрыть Вильсона и других родных и близких, пришедших на похороны. Дождь усилился и глухо стучал по ткани. Сторонние наблюдатели видели, как президент сотрясается в плаче; стоявшие близко видели слезы у него на щеках.

Потом присутствующие двинулись назад к машинам, а зрители – их собралось тысяча человек – разошлись. Вильсон стоял у могилы один, молча и не двигаясь, пока гроб не засыпали полностью.

Со смертью жены в жизни Вильсона началась новая полоса – полоса одиночества, и бремя президентства давило на него, как никогда прежде. Его жена умерла в четверг 6 августа от заболевания почек, так называемой болезни Брайта, через два дня после вступления Британии в войну, недавно начавшуюся в Европе, и спустя всего полтора года с начала его первого президентского срока39. Потеряв жену, он потерял не просто основной источник общения, но и своего главного советника, чьи наблюдения он находил столь полезными при обдумывании собственных дел. В Белом доме его преследовало одиночество, тут обитал не только призрак Линкольна, как полагали некоторые из тамошней прислуги, но и воспоминания об Эллен. Некоторое время Вильсон, казалось, болел от горя. Доктор Кери Грейсон, его врач и частый партнер по гольфу, был обеспокоен. “Он нездоров уже несколько дней, – писал Грейсон 25 августа 1914 года в письме к другу, Эдит Боллинг Голт. – Вчера я уговорил его остаться в постели до полудня. Когда я зашел к нему, по лицу его текли слезы. Сцена была душераздирающая, печальнее картины и представить себе нельзя. Великий человек, у которого из груди вырвали сердце”40.

Ближе к концу августа Вильсону удалось выбраться за город, в Корниш, Нью-Хемпшир, где он снимал на два лета Харлакенден-хаус, большой георгианский дом с видом на реку Коннектикут. Друг Вильсона полковник Эдвард Хаус, приехав к нему туда, был поражен глубиной его горя. В какой-то момент, когда они заговорили про Эллен, президент со слезами на глазах сказал Хаусу, что “чувствует себя как машина, у которой кончился завод, и ничего стоящего в нем не осталось”41. В своем дневнике Хаус писал, что президент “с ужасом думал о предстоящих двух с половиной годах. Он не знал, как ему с этим справиться”.

Кризисные ситуации подступали со всех сторон. Соединенные Штаты по-прежнему находились в тисках рецессии, длящейся уже второй год. Особенно тяжело приходилось Югу42. Хлопок, его основную продукцию, вывозили главным образом на иностранных судах, но война вызвала острую нехватку кораблей, чьи владельцы, опасаясь нападений субмарин, держали их в порту; воюющие стороны, между тем, отдали собственные торговые корабли на военные нужды. На южных причалах успели скопиться миллионы тюков хлопка. Были и рабочие волнения. В Колорадо шла стачка Объединенных горнорабочих Америки. В апреле предыдущего года правительство послало туда отряды Национальной гвардии, чтобы прекратить стачку; это привело к побоищу в Ладлоу, Колорадо, где погибли два десятка мужчин, женщин и детей. Тем временем к югу от границы, в Мексике, продолжали свирепствовать насилие и массовые волнения.

Впрочем, больше всего Вильсон боялся, как бы Америка не оказалась тем или иным образом втянутой в войну в Европе. То, что война вообще началась, было загадкой – она словно появилась откуда ни возьмись. В начале того прекрасного лета 1914 года, одного из самых солнечных в Европе за всю историю, никаких признаков войны не было и в помине, как не было и заметного желания ее развязывать. 27 июня, за день до того, как Европа начала проваливаться в хаос, читателям газет в Америке предлагались лишь самые бесцветные новости. В передовице на первой полосе газеты “Нью-Йорк таймс” сообщалось о том, что Колумбийский университет наконец-то победил в межуниверситетской гребной гонке, в которой девятнадцать лет проигрывал43. В рекламе “грейп-натс” фигурировали военные действия, но из тех, что разворачиваются в школьном дворе – объявление расхваливало ценные качества каши, помогающие детям побеждать в драках: “Здоровое тело и крепкие нервы зависят – и частенько – от того, чем ты питаешься”. А на странице светской хроники “Таймса” перечислялись десятки видных нью-йоркских персонажей, включая кого-то из Гуггенхаймов и кого-то из Уонамейкеров, собиравшихся отплыть в тот день в Европу: на “Миннеаполисе”, “Каледонии”, “Зеландии”, а также на двух кораблях, принадлежащих германским владельцам: “Принце Фридрихе Вильгельме” и гигантском “Императоре”, бывшем на 24 фута длиннее “Титаника”.

В Европе короли и высокопоставленные лица собирались в свои загородные резиденции44. Кайзеру Вильгельму вскоре предстояло взойти на борт своей яхты “Гогенцоллерн” и отправиться в круиз по норвежским фьордам. Президент Франции Раймон Пуанкаре и его министр иностранных дел отплыли на корабле в Россию, чтобы нанести официальный визит царю Николаю II, перебравшемуся в свой летний дворец. Уинстон Черчилль, к сорока годам уже ставший главой британского флота, первым лордом Адмиралтейства, поехал на побережье: в городке Кромер на Северном море, в сотне милях к северу от Лондона, его ждали в снятом на лето доме жена Клементина с детьми.

В Англии непосвященные с замиранем сердца ждали не войны, а запланированной экспедиции сэра Эрнста Шеклтона в Антарктику на паруснике “Эндьюранс”, готовом отплыть 8 августа из Плимута, порта на юго-западном побережье Британии45. В Париже умы занимал процесс над Генриеттой Келло, женой бывшего премьер-министра Жозефа Келло, арестованной за убийство редактора парижской газеты “Фигаро”, после того как газета напечатала интимное письмо премьер-министра к ней, написанное до их свадьбы, во время их адюльтерного романа. Разъяренная мадам Келло купила пистолет, поупражнялась в стрельбе в оружейной лавке, затем пришла в кабинет редактора и выпустила шесть пуль. В своих показаниях она, сама того не зная, иносказательно описала то, чему скоро предстояло выпасть на долю Европы: “Ужасные штуки, эти пистолеты. Сами по себе стреляют”46. Ей удалось убедить суд в том, что убийство было совершено в состоянии аффекта, и ее оправдали.

Войны никто не добивался – напротив, существовало мнение, пусть наивное, но широко распространенное, будто войны, сотрясавшие Европу в прошлые столетия, остались позади; будто экономики разных стран до того тесно связаны друг с другом, что война, даже начнись она, быстро закончится47. Капитал тек через границы. Экономика Бельгии была шестой в мире, и дело тут было не в производстве, а в деньгах, курсирующих по банкам страны. Усиленные коммуникации – телефон, радио, телеграф, проволочный и совсем недавно появившийся беспроволочный – помогли народам сплестись еще ближе; способствовали этому и увеличивающаяся вместимость и скорость пароходов, и развитие железных дорог. К тому же туризм, перестав быть прерогативой богатых, превратился в страсть буржуазии. Население стран возрастало, рынки расширялись. В Соединенных Штатах, несмотря на рецессию, автомобильная компания “Форд” объявила о планах удвоить размеры своего завода по производству машин48.

Однако старые трения и вражда сохранялись49. Британский король Георг V терпеть не мог своего кузена, кайзера Вильгельма II, верховного правителя Германии; Вильгельм, в свою очередь, завидовал обширным колониям Британии и ее владычеству на море – завидовал до такой степени, что в 1900 году Германия начала кампанию по строительству крупных боевых кораблей, чтобы бросить вызов британскому флоту. Это, в свою очередь, заставило Британию начать широкомасштабную модернизацию собственного флота, для чего был создан боевой корабль нового класса – “Дредноут”, оснащенный пушками таких размеров и силы, какие прежде никогда не применялись на море. Увеличивалась и численность армий. Франция и Германия, не желая отставать друг от друга, ввели воинскую повинность. Нарастала националистическая лихорадка. Австро-Венгрия и Сербия питали друг к дружке еле сдерживаемую неприязнь. Сербы вынашивали панславянские планы, угрожавшие целому клубку территорий и национальностей, входивших в состав Австро-Венгерской империи (которую обычно называли просто Австрией). Среди них были такие беспокойные области, как Герцеговина, Босния и Хорватия. Как выразился один историк: “В Европе было слишком много границ, слишком много историй, притом слишком свежих в памяти, и слишком много солдат, так что надеяться на безопасность не приходилось”50.

И государства потихоньку начинали планировать, как они будут использовать этих солдат, если возникнет такая необходимость. Еще в 1912 году Комитет обороны Британской империи решил, что в случае войны с Германией в первую очередь следует перерезать ее трансокеанские телеграфные провода51. Тем временем в Германии генералы возились с подробным планом, разработанным фельдмаршалом Альфредом фон Шлиффеном, центральным звеном которого был крупномасштабный маневр – ввод германских войск во Францию через нейтральную Бельгию, в обход оборонительных линий, выстроенных вдоль французской границы52. То, что Британия могла этому воспротивиться – по сути, она была бы вынуждена вмешаться как один из гарантов нейтралитета Бельгии, – как будто никого особенно не беспокоило. Шлиффен рассчитывал, что война во Франции закончится за сорок два дня, после чего германским войскам предстояло выступить в противоположном направлении, на Россию. Он не принял во внимание одного: что будет, если германские войска не одержат победу за отведенное время, а Британия все-таки вступит в борьбу.

Война началась с геополитического аналога пожара в подлеске. В конце июня эрцгерцог Франц Фердинанд, главный инспектор австро-венгерской армии, отправился в Боснию, аннексированную Австрией в 1908 году. Проезжая через Сараево, он был застрелен убийцей, которого наняла “Черная рука”, группа, ставившая себе целью объединение Сербии и Боснии. 28 июля Австрия поразила весь мир, объявив войну Сербии.

“Это невероятно – невероятно”, – сказал Вильсон во время обеда с дочерью Нелл и ее мужем Уильямом Макаду, министром финансов США53. Впрочем, Вильсон мог уделить происшествию лишь поверхностное внимание. Его жена тяжело болела, и это целиком занимало его сердце и ум. Он предупредил дочь: “Ничего не говори об этом матери”.

Распря между Австрией и Сербией могла бы на том и закончиться: мелкая война с непокорной балканской страной. Однако не прошло и недели, как пожар в подлеске разгорелся до огненной бури: разгорались страхи, возобновлялась вражда, создавались альянсы, возникало взаимопонимание, и долго вынашивавшиеся планы приводились в действие. Во вторник 4 августа, следуя плану Шлиффена, германские войска вошли в Бельгию; они тащили за собой гигантские, пригодные для разрушения крепостей орудия, стреляющие снарядами весом 2000 фунтов. Британия вступила в войну на стороне России и Франции – так образовалась Антанта; Германия и Австро-Венгрия взялись за руки, назвав себя “Центральными державами”. В тот же день Вильсон объявил, что Америка будет соблюдать нейтралитет; в его обширном заявлении говорилось, что военным кораблям Германии и Британии, а также всех остальных воюющих держав запрещено заходить в порты США. Позже, через неделю после похорон жены, пытаясь справиться с личным горем и обратить внимание на мировые бедствия, Вильсон сообщил нации: “Мы должны быть беспристрастны как в мыслях, так и в делах, должны сдерживать свои чувства, а также избегать поступков, какие можно было бы истолковать как предпочтение, которое мы отдаем одной из сражающихся сторон”54.

Американская публика полностью его поддерживала. Британский журналист Сидней Брукс в статье, опубликованной в “Норт америкэн ревью”, писал, что Америка, как всегда, склоняется к изоляционизму. Почему бы и нет? – спрашивал он. “Соединенные Штаты находятся далеко, эта страна непобедима, огромна, не имеет враждебно настроенных соседей, да и вообще каких-либо соседей, способных помериться с нею силами, жизнь ее проходит по большей части в ничем не нарушаемом спокойствии, она не знает тех раздоров, вражды и давления, что без конца оказывают друг на друга державы, мешающие жить тесному Старому Cвету”55.

Теоретически все было просто, однако на практике нейтралитет был штукой хрупкой. По мере того как огонь разгорался, формировались другие альянсы. Турция стала союзником Центральных держав; Япония – Антанты. Скоро война уже шла по всему свету, на суше, в воздухе, на море и даже под водой, где германские субмарины добирались до самой Британии, заходя в воды у ее западного побережья. Отдельная вспышка, порожденная убийством на Балканах, превратилась в мировое пожарище.

Впрочем, основные действия проходили в Европе, и уж там-то Германия ясно дала понять, что это будет война, какой еще не видывали, пощады не будет никому. Пока Вильсон оплакивал жену, германские силы в Бельгии входили в мирные городки и деревни, брали в заложники мирных жителей и казнили их, чтобы прочим неповадно было сопротивляться. В городе Динане германские солдаты расстреляли 612 мужчин, женщин и детей. Американская пресса называла подобные зверства “ужасающими актами” – этими словами в то время обозначали то, что впоследствии стали называть терроризмом. 25 августа германские силы напали на бельгийский Лёвен – “Оксфорд Бельгии”, университетский город, где размещалась крупная библиотека. За три дня обстрелов и убийств погибло 209 мирных жителей, сгорело 1100 зданий, библиотека была разрушена, а с нею и 230 тысяч книг, бесценных рукописей и древностей. Нападение было воспринято как оскорбление, нанесенное не только Бельгии, но и всему миру56. Вильсон, в прошлом – президент Принстонского университета, по словам его друга полковника Хауса, “близко к сердцу принял разрушение Лёвена”; президент опасался, что “война отбросит мир назад на три, а то и четыре столетия”57.

Каждая из сторон была уверена в победе, считая, что это дело нескольких месяцев, однако к концу 1914 года война обернулась зловещей патовой ситуацией: люди гибли в битвах десятками тысяч, но ни одна из сторон не добивалась преимущества. Первые великие сражения, что произошли той осенью и зимой, получили исторические названия: пограничное сражение, битва при Монсе, на Марне, первая битва при Ипре. К концу ноября, после четырех месяцев боев, французская армия потеряла 306 тысяч – почти столько составляла численность населения Вашингтона в 1910 году. Потери с германской стороны составляли 241 тысячу58. К концу года две параллельные линии окопов образовали Западный фронт, протянувшийся почти на пятьсот миль от Северного моря до Швейцарии; кое-где его разделяла нейтральная полоса всего лишь в 25 ярдов59.

Вильсона, уже страдавшего депрессией, все это глубоко тревожило60. Он писал полковнику Хаусу: “Ощущаю, что бремя этой войны день ото дня становится почти невыносимым”61. Похожие чувства он выражал в письме к своему послу в Британии Уолтеру Хайнсу Пейджу. “Все это ярко стоит перед моим мысленным взором, до боли ярко, едва ли не с тех пор, как началась война, – писал он. – Полагаю, в мыслях и воображении у меня имеется вся картина, я рассматриваю ее со всех точек зрения. Мне приходится заставлять себя не задерживаться на ней подолгу, дабы избежать оцепенения того рода, что случается от глубоких дурных предчувствий и от привычки задерживаться на элементах слишком значительных, таких, что их покуда невозможно ни осмыслить, ни каким-то образом держать в узде”62.

Впрочем, в какой-то момент его печаль, казалось, утихла63. В ноябре 1914 года он приехал в Манхэттен – навестить полковника Хауса. Около девяти вечера друзья вышли из квартиры Хауса прогуляться, не скрываясь, но и не афишируя, что Президент Соединенных Штатов расхаживает по улицам Манхэттена. Они прошли по Пятьдесят третьей улице до Седьмой авеню, вышли на Бродвей, каким-то образом ухитрившись не привлечь внимания прохожих. Остановились послушать парочку уличных ораторов, но тут Вильсона узнали, и собралась масса народа. Вильсон с полковником Хаусом двинулись дальше, теперь за ними тянулась толпа нью-йоркцев. Друзья вошли в холл отеля “Уолдорф-Астория”, направились к лифту и попросили изумленного лифтера остановиться на одном из верхних этажей. Там они прошли до противоположного крыла здания, отыскали другой лифт и, спустившись в холл, покинули отель через боковую дверь.

Погуляв немного по Пятой авеню, они сели в автобус и доехали до дома Хауса на другом конце города. Какой бы бодрящей ни была эта эскапада, она не излечила Вильсона от чувства тревоги. Когда они вернулись, он признался Хаусу: во время прогулки он хотел, чтобы его убили.

В окружении этой тьмы Вильсону по-прежнему удавалось считать Америку последней великой надеждой мира. “Мы хорошо ладим со всем миром”, – сказал он в декабре 1914 года в своем ежегодном послании Конгрессу64. В январе он отправил полковника Хауса в Европу с неофициальной миссией, чтобы тот попытался выяснить, на каких условиях союзники и Центральные державы готовы начать мирные переговоры.

Хаус заказал себе билет на самый большой, самый быстроходный из трансатлантических лайнеров – “Лузитанию” и отправился в плавание под чужим именем. Когда корабль вошел в прибрежные воды Ирландии, тогдашний капитан корабля Дэниел Доу, следуя принятому в военное время правилу, поднял американский флаг в качестве ruse de guerre[1], чтобы защитить корабль от нападения германских субмарин65. Это поразило Хауса и вызвало на борту шумиху на борту, но прикрытие с помощью флага была сомнительной защитой: у Америки не было лайнеров подобного размера с таким характерным четырехтрубным силуэтом.

Этот случай подчеркнул давление со стороны сил, грозящих нарушить нейтралитет Америки. Боевые действия в Европе не вызывали больших тревог в Соединенных Штатах, ведь страна находится так далеко и надежно защищена своим океанским рвом. Величайшую опасность представляла собой новая, агрессивная подводная война, которую вела Германия.

В начале войны ни Германия, ни Британия не понимали, в чем состоит подлинная суть субмарин,66 не осознавали, что они способны породить, как выразился Черчилль, “эту странную форму войны, доныне не известную человечеству”67.

Кажется, лишь несколько дальновидных людей поняли, что конструкция субмарины вызовет переворот в военно-морской стратегии68. Одним из них был Артур Конан Дойл, за полтора года до войны написавший рассказ (напечатанный лишь в июле 1914 года) о войне между Англией и воображаемой страной Норландией, “одной из самых малых европейских держав”. В рассказе, озаглавленном “Опасность!”, положение Норландии поначалу кажется безнадежным, однако у маленькой страны есть секретное оружие – флот, состоящий из восьми субмарин, которые дислоцируются у берегов Англии и готовы нападать на приближающиеся к ним торговые суда, как грузовые, так и пассажирские. В то время, когда Конан Дойл задумал этот сюжет, субмарины уже существовали, но командование британского и германского флотов считало, что пользы от них немного. Как бы то ни было, из-за норландских субмарин Британия оказывается на грани голода. В какой-то момент командующий подводным флотом, капитан Джон Сириус, без предупреждения выпускает торпеду и топит пассажирский лайнер “Олимпик”, судно компании “Уайт стар”. В конце концов Англия сдается. Нападение Сириуса вызвало у читателей сильнейший шок, поскольку “Олимпик” был настоящим кораблем. Его близнецом был “Титаник”, погибший задолго до того, как Конан Дойл написал свой рассказ.

Рассказ Конан Дойла, имевший своей целью протрубить тревогу, поднять уровень готовности английского флота, был увлекательным и пугающим, однако большинство сочли его слишком далеким от реальности: ведь поведение капитана Сириуса стало бы нарушением основного морского кодекса, правил поведения военных кораблей в отношении торговых судов – так называемого морского призового права, установленного в девятнадцатом веке, чтобы контролировать военные действия против торгового флота. В правилах, которым с тех пор подчинялись все морские державы, значилось, что военный корабль может остановить и обыскать торговое судно, однако при этом необходимо обеспечить безопасность его команды, а корабль следует привести в ближайший порт, где его участь решит “премиальный суд”. Нападать на пассажирские корабли по этим правилам запрещалось.

В рассказе Конан Дойла повествователь отмахивается от уверенности англичан, наивно полагавших, что ни одна нация не опустится до подобного уровня. “Здравый смысл должен был указать англичанам, что неприятель будет играть по своим правилам, – говорит капитан Сириус, – и не станет спрашивать дозволения, но просто начнет действовать, оставив разговоры на потом”. Предсказание Конан Дойла отвергли как слишком фантастическое69.

Впрочем, британского адмирала Джеки Фишера, в чьи заслуги входили реформа и модернизация британского флота – именно он придумал первый дредноут, – тоже обеспокоило, как субмарины могут преобразовать характер войны на море. В докладной записке, составленной за семь месяцев до начала войны, Фишер предсказал, что Германия будет топить безоружные торговые суда с помощью субмарин, при этом не предпринимая никаких усилий спасти команду. По его словам, преимущества и ограниченные возможности субмарин означали, что такой результат неминуем. На борту субмарины нет места для команды торгового судна, у нее не хватит своих людей, чтобы послать их на борт захваченного корабля.

Более того, писал Фишер, логика войны означает, что, если такую стратегию принять, необходимо будет придерживаться ее в полной мере. “Сущность войны – применение силы, – писал он, – умеренность в войне – глупость”70.

Черчилль отверг предсказание Фишера. Применение субмарин для нападения на безоружные торговые суда без предупреждения, писал он, было бы “несовместимо с законом, существующим с незапамятных времен, и с морским кодексом”71.

Впрочем, и он признавал, что подобная тактика применительно к военно-морским объектам представляла собой “честную войну”, но поначалу ни он, ни германское командование не ожидали, что субмаринам предстоит играть большую роль в сражениях в глубоких водах. В своих стратегических планах обе стороны сосредоточились на основных флотах, британском “Гранд-Флите” и “Германском флоте открытого моря”, и обе стороны готовились к решающей, в стиле Трафальгарской битвы, дуэли с участием больших линкоров. Но ни одна сторона не желала первой бросить прямой вызов. Орудийной мощью Британия превосходила Германию – двадцать семь дредноутов по сравнению с шестнадцатью германскими, – однако Черчилль понимал, что случайные события могут свести это преимущество на нет, “если в дело вмешается какая-нибудь из ряда вон выходящая неприятность или промах”72. Для пущей безопасности Адмиралтейство держало флот на базе в Скапа-Флоу, своего рода островной крепости, какую представляли собой Оркнейские острова на севере Шотландии. Черчилль ожидал, что Германия сделает первый ход, выступит скоро, в полную силу, поскольку германскому флоту не суждено быть сильнее, чем в начале войны.

Германские же стратеги понимали превосходство Британии и разработали план, по которому германские корабли должны были совершать ограниченные вылазки против британского флота, чтобы постепенно подтачивать его силы, – эту кампанию германский адмирал Рейнхард Шеер назвал “герильей”: он воспользовался испанским термином, обозначавшим с начала девятнадцатого века мелкие военные действия. Как только британский флот ослабеет, писал Шнеер, германский флот будет искать “благоприятную” возможность для решающего сражения73.

“Итак, мы ждали, – писал Черчилль, – но ничего не происходило. Ближайшее будущее не принесло никаких великих событий. Никакого сражения не состоялось”74.

В начале войны субмарины почти не фигурировали в стратегических планах обеих сторон. “В те первые дни, – писал Хируорд Хук, молодой британский моряк, – никто, казалось, не понимал, что субмарины способны нанести какой-либо урон”75. Вскоре ему предстояло убедиться в обратном, когда одно происшествие ярко продемонстрировало истинную разрушительную силу субмарин и выявило огромный недостаток в конструкции крупных боевых кораблей Британии76.

Ранним утром во вторник 22 сентября 1914 года три больших британских крейсера, “Абукир”, “Хог” и “Кресси”, патрулировали участок Северного моря недалеко от побережья Голландии, известный как “Широкие четырнадцать”, двигаясь со скоростью восемь узлов – темп неторопливый и, как оказалось, безрассудный. На кораблях было множество кадетов; среди них – пятнадцатилетний Хук, приписанный к “Хогу”. Корабли были старые и двигались медленно; риск, которому они подвергались, был до того явным, что в британском флоте им дали прозвище “эскадра-наживка”77. Хук – позже его повысили в должности до капитана – спал в своей койке, как вдруг в 6.20 его разбудило “сильное трясение” гамака. Это мичман пытался разбудить его и других кадетов, чтобы сообщить им: один из больших крейсеров, “Абукир”, торпедирован и тонет.

Выбежав на палубу, Хук наблюдал, как “Абукир” начинает крениться. Не прошло и нескольких минут, как корабль перевернулся и исчез. Тогда, писал Хук, “я впервые увидел, как люди борются за свою жизнь”78.

Его корабль и другой уцелевший крейсер, “Кресси”, подошли поближе, надеясь спасти моряков, оба остановились в нескольких сотнях ярдов и спустили шлюпки. Хуку и его товарищам по команде приказали бросать за борт все имеющиеся плавучие предметы для спасения тонущих. Спустя несколько секунд в его собственный корабль попали две торпеды, и через шесть-семь минут “его уже совершенно не было видно”, – писал он. Хука втащили в одну из спасательных шлюпок “Хога”, спущенную заранее. Подобрав еще кого-то из уцелевших, шлюпка направилась к “Кресси”. Но очередная торпеда уже неслась под водой. Она пробила правый борт “Кресси”. Подобно двум другим кораблям, “Кресси” немедленно стал крениться. Однако, в отличие от первых двух судов, этот корабль, казалось, мог удержаться на плаву. Но тут вторая торпеда пробила бомбовый отсек, где хранились снаряды для тяжелых орудий корабля. “Кресси” взорвался и затонул. Всего часом раньше в море шли три больших крейсера, теперь же там оставались лишь люди, несколько маленьких шлюпок и обломки. Одна-единственная германская субмарина Unterseeboot-9, или U-9, под командованием капитан-лейтенанта Отто Веддигена, пустила ко дну все три корабля – при этом погибло 1459 британских моряков, большинство – подростки.

Виноваты в этом были, разумеется, Веддиген и его субмарина, однако конструкция кораблей, имевших продольные угольные бункеры, тоже способствовала тому, чтобы суда быстро затонули, и тем самым увеличила количество погибших. Стоило в бункере появиться пробоине, как корпус быстро заполнялся водой с одного борта, что создавало катастрофический перевес.

У этой трагедии был важный побочный эффект: когда два корабля остановились, чтобы подобрать жертв первой атаки, они в результате сами превратились в удобные мишени. Поэтому Адмиралтейство издало приказ, запрещающий крупным британским боевым кораблям идти на помощь жертвам субмарин.


Всю осень и зиму 1914 года германские субмарины все больше завладевали вниманием Вильсона, что было спровоцировано изменениями в военно-морской стратегии Германии. А из-за этого опасность вовлечения Америки в войну стала неуклонно расти. Гибель “Абукира” и другие успешные атаки на британские корабли заставили германских стратегов увидеть субмарины в новом свете. Субмарины оказались более живучими и смертоносными, чем ожидалось, они хорошо вписывались в партизанские вылазки Германии, направленные на ослабление Гранд-Флита британцев. Эксплуатационные характеристики субмарин указывали на то, что их можно использовать и по-другому. К концу года перехват торговых судов стал играть важную, все возрастающую роль в стратегии германского морского ведомства – это был способ перекрыть поставки снаряжения и припасов союзным державам. Поначалу эта задача выпала на долю больших вспомогательных крейсеров – бывших океанских лайнеров, переоборудованных в боевые корабли, – но мощный британский флот уничтожил большую часть таких судов. Субмарины по природе своей были эффективным средством для продолжения этой кампании.

Одновременно возрастал риск того, что будет случайно потоплен американский корабль или пострадают граждане США, путешествующие на кораблях стран Антанты. В начале 1915 года эти опасения усилились. 4 февраля Германия сделала официальное заявление, назвав воды, окружающие Британские острова, “зоной военных действий”, где любой неприятельский корабль будет атакован без предупреждения. Это стало особенно серьезной угрозой для Британии – будучи островным государством, она ввозила две трети продуктов питания и целиком зависела от морской торговли79. Германия предупредила, что корабли нейтральных государств тоже окажутся в опасности: учитывая готовность Британии пользоваться маскировочными флагами, командиры субмарин не могут целиком полагаться на опознавательные знаки и быть уверенными, действительно ли перед ними корабль нейтральной страны. В качестве обоснования новой кампании Германия заявила, что это – ответ на блокаду, начатую Британией, в ходе которой британский флот стремился перехватывать все грузы, направлявшиеся в Германию. (У Британии было вдвое больше субмарин, чем у Германии, но применялись они в основном для береговой защиты, а не для перехвата торговых судов.) Германское руководство, недовольное тем, что Британия не предпринимает никаких попыток выяснить, предназначен ли груз для военных или мирных целей, обвиняло Британию в том, что истинная ее цель – уморить голодом мирных жителей и тем самым “обречь все население Германии на уничтожение”80.

Германия отказывалась признавать тот факт, что Британия лишь конфисковывала грузы, тогда как субмарины топили корабли вместе с людьми. Германское командование, казалось, не видело разницы между этими вещами. Адмирал Шеер писал: “Если взглянуть на дело с точки зрения чистой гуманности, то какая, в сущности, разница, одеты ли эти тысячи тонущих людей во флотскую форму или же служат на торговом корабле и везут неприятелю продовольствие и снаряжение, тем самым продлевая войну и увеличивая число женщин и детей, страдающих во время войны?”81

Заявление Германии возмутило президента Вильсона. 10 февраля 1915 года он телеграфировал свой официальный ответ, в котором выражал недоверие по поводу того, что Германия способна даже подумать об использовании субмарин против нейтральных торговых судов, и предупреждал, что в случае, если будет потоплен американский корабль или пострадают американские граждане, он призовет Германию “к ответу по всей строгости”82. Далее он заявил, что Америка “предпримет любые шаги, какие только могут потребоваться, дабы оградить от опасности жизнь и собственность граждан Америки и предоставить последним возможность в полной мере пользоваться своими признанными правами в открытом море”.

Германское правительство не ожидало такого красноречивого отпора. Внешне казалось, будто Германия едина в своем яростном стремлении вести войну против торговых судов. На деле же новая подводная кампания вызвала раскол в верхушке командования и в правительстве. Самыми горячими ее сторонниками были морские офицеры высокого ранга, среди противников – командующий вооруженными силами Германии в Европе, генерал Эрих фон Фалькенхайн и высокопоставленный политик, канцлер Теобальд фон Бетман-Гольвег83. К морали их позиция не имела никакого отношения. Оба опасались, что подводная война Германии способна лишь привести к катастрофе, вынудив Америку отказаться от нейтралитета и встать на сторону Британии.

Как бы то ни было, протест Вильсона не произвел большого впечатления на фанатичных сторонников субмарин. Они говорили, что Германии следует, напротив, усилить кампанию и совсем покончить с судоходством в военной зоне. Они обещали поставить Британию на колени задолго до того, как Америка сможет провести мобилизацию и перебросить армию на поле боя.

Оба лагеря всячески пытались добиться одобрения кайзера Вильгельма, за которым как за верховным главнокомандующим оставалось последнее слово. Он уполномочил командиров субмарин топить любой корабль, независимо от флага и опознавательных знаков, если есть основания полагать, что судно британское или французское. Что более важно, он разрешил капитанам субмарин делать это в погруженном состоянии, без предупреждения.

Самым важным последствием всего этого стало следующее: решение о том, какие корабли топить, какие щадить, единолично принимал командир субмарины. Таким образом, отдельно взятый капитан субмарины, обычно молодой человек лет двадцати – тридцати, честолюбивый, стремящийся потопить как можно больше судов с учетом их тоннажа, находящийся вдали от базы и не имеющий радиосвязи с начальством, при этом поле зрения его ограничено небольшим, отдаленным пространством, видимым в перископ, обладал полномочиями на ошибку, способную изменить исход всей войны. Как выразился впоследствии канцлер Бетман-Гольвег: “Как это ни прискорбно, но объявление войны Америкой зависит от позиции одного-единственного командира субмарины”84. Иллюзий не было ни у кого. Ошибок следовало ожидать. Возможность ошибок фигурировала в одном из приказов кайзера Вильгельма: “Если, несмотря на величайшие предосторожности, будут совершены ошибки, командир не понесет за них ответственности”85.


Горе и одиночество мучили Вильсона и в начале 1915-го, однако в марте случайная встреча стала причиной того, что серая завеса приподнялась.

Его кузина Хелен Вудро Боунс жила в Белом доме, где выполняла обязанности Первой леди. Она часто ходила на прогулки с доброй подругой, сорокатрехлетней Эдит Боллинг Голт, которая дружила еще и с врачом Вильсона, доктором Грейсоном. Ростом пять футов девять дюймов, прекрасно сложенная, со вкусом одетая – она одевалась у парижского модельера Чарльза Фредерика Уорта, – Эдит была эффектной женщиной с прекрасными манерами, не менее прекрасным цветом лица и фиалковыми глазами. Как-то раз доктор Грейсонс, ехавший с Вильсоном в лимузине, заметил Голт и поклонился ей. Президент воскликнул: “Кто эта прекрасная дама?”86

Эдит, седьмая из одиннадцати детей в семье, родилась в октябре 1872 года; среди предков ее были Покахонтас и капитан Джон Рольф. Она выросла в городке Уайтвиль, в Вирджинии, где земля еще не остыла от страстей Гражданской войны. В отрочестве она стала периодически приезжать в Вашингтон к своей старшей сестре – та вышла замуж за человека, чье семейство владело одной из лучших вашингтонских ювелирных лавок, “Ювелиры Голт и братья”, расположенной недалеко от Белого дома. (Во время Гражданской войны в этой лавке чинили часы Авраама Линкольна.) Когда Эдит было двадцать с небольшим, в один из своих приездов она познакомилась с Норманом Голтом, кузеном мужа ее сестры, который управлял лавкой совместно с другими членами семейства. Они поженились в 1896 году.

В конце концов Норман выкупил дело у родни и стал единственным владельцем лавки. В 1903 году Эдит родила сына, но через несколько дней младенец скончался. Спустя пять лет скоропостижно скончался и Норман, оставив немалые долги, возникшие в ту пору, когда он приобрел лавку. Времена, писала Эдит, наступили тяжелые. “У меня не было опыта в делах, я не могла толком отличить активов от пассивов”87. Она препоручила каждодневные дела опытному работнику, и лавка снова стала процветать, так что Эдит, оставаясь владелицей, смогла отойти от непосредственного управления. Она научилась прекрасно играть в гольф и стала первой женщиной в Вашингтоне, получившей водительские права. По городу она разъезжала в электромобиле.

Прогулки в компании Хелен Боунс обычно начинались с поездки в автомобиле Эдит в Рок-Крик-парк. Потом они неизменно ехали пить чай к Эдит, в ее дом на Дюпонсеркл. Но как-то днем в марте 1915 года Хелен приехала домой к Эдит в президентском автомобиле, который отвез их в парк. Под конец прогулки Хелен предложила поехать на чай к ней, в Белый дом.

Эдит отказалась. Погода во время прогулки выдалась скверная. Туфли Эдит были испачканы, и являться в таком виде к Президенту Соединенных Штатов ей не хотелось. Она сказала Хелен, что опасается, как бы ее “не приняли за бродяжку”88. На деле, если забыть про туфли, выглядела она недурно, как позже вспоминала сама: одетая в “щегольской черный костюм по фигуре, который сшил мне Уорт в Париже, и шляпку из трико, дополнявшую, как мне думалось, очень красивый туалет”.

Хелен настаивала. “Там ни души нет, – сказала она Эдит. – Кузен Вудро играет в гольф с доктором Грейсоном, мы сразу поднимемся на лифте наверх, и вы никого не увидите”89.

Они поднялись на третий этаж, вышли из лифта и тут же столкнулись лицом к лицу с президентом и Грейсоном, одетыми в костюмы для гольфа. Грейсон и Вильсон присоединились к чаепитию.

Позже Эдит писала: “То была случайная встреча, в которой воплотилась старая поговорка: от судьбы не уйдешь”. Впрочем, она отметила, что костюм для гольфа на Вильсоне “щегольством не отличался”90.

Вскоре Хелен пригласила Эдит на обед в Белом доме, назначенный на 23 марта. Вильсон прислал за ней свой “пирсэрроу”, который должен был также заехать за доктором Грейсоном. Эдит, с пунцовой орхидеей в волосах, сидела справа от Вильсона. “Он совершенно очарователен, – писала она впоследствии, – один из самых непринужденных и милейших хозяев, каких я когда-либо встречала”91.

После обеда все отправились наверх, в Овальный кабинет на третьем этаже, где горел камин, и подавали кофе, и шли “всевозможные интересные разговоры”. Вильсон прочел три стихотворения английских авторов, а Эдит заметила: “Чтец он несравненный”92.

На Вильсона вечер произвел глубокое впечатление. Он был заворожен. Эдит, шестнадцатью годами моложе его, была весьма привлекательной женщиной. Швейцар Белого дома Ирвин Гувер, по прозвищу Айк, назвал ее “эффектной вдовой”93. В тот вечер Вильсон воспрянул духом.

Впрочем, ему недолго довелось пребывать в этом новом, воодушевленном состоянии. Пять дней спустя, 28 марта 1915 года, британский торговый корабль “Фалаба” встретился с субмариной под командованием Георга-Гюнтера Фрейгерра фон Форстнера, одного из лучших офицеров подводного флота Германии. Небольшой, водоизмещением менее пяти тысяч тонн, корабль вез груз и пассажиров в Африку. Зоркий вахтенный первым увидел субмарину, когда до нее оставалось три мили, и предупредил капитана “Фалабы” Фредерика Дэвиса, а тот скомандовал “полный ход”, и судно пошло на скорости чуть больше тринадцати узлов.

Форстнер пустился в погоню. Он дал приказ сделать предупредительный выстрел.

“Фалаба” шла вперед. Тогда Форстнер просигналил флажками: “Стоп, стрелять буду!”

“Фалаба” остановилась. Субмарина приблизилась, и Форстнер прокричал в мегафон, что намерен потопить судно. Он приказал всем на борту – там было 242 человека – покинуть корабль и дал на это пять минут.

Форстнер подошел на расстояние около сотни ярдов и открыл огонь, не дожидаясь, пока на воду спустят последнюю шлюпку. “Фалаба” затонула за восемь минут. Погибло 104 человека, включая капитана Дэвиса94. Пассажира по имени Леон Ч. Трэшер записали в погибшие, хотя тело его так и не нашли. Трэшер был гражданином США.

Этот инцидент осудили как очередной пример германских ужасающих актов. Как раз такого происшествия опасался Вильсон: оно могло послужить поводом для призыва к войне. “Не нравится мне этот случай, – сказал он своему госсекретарю Уильяму Дженнингсу Брайану. – Он таит в себе множество неприятных возможностей”95.

Первым импульсом Вильсона было немедленно выступить с осуждением германского нападения, при этом высказаться резко; но затем, обсудив ситуацию со своим кабинетом и госсекретарем Брайаном, он решил воздержаться. Брайан, всеми силами стремившийся сохранить мир, высказал мнение, что смерть американца, который понимал, что плывет на британском корабле по территории, объявленной зоной военных действий, возможно, не заслуживает протеста. Ему это представлялось чем-то вроде прогулки по полям сражений во Франции. В адресованной Брайану записке от 28 апреля – случай с “Фалабой” обсуждался на заседании кабинета днем раньше – Вильсон писал: “Возможно, в официальных заявлениях по этому делу вовсе нет необходимости”96.


Леон Трэшер, американский пассажир, по-прежнему числился среди пропавших; его тело, вероятно, носило по Ирландскому морю. Это был еще один аккорд в мелодии, которая, казалось, играла все быстрее и громче.

“Лузитания”

Трубочки для сосания и Теккерей

Всю неделю перед отплытием пассажиры, жившие в Нью-Йорке, усердно собирали вещи, а прочие в большом количестве прибывали в город на поездах, паромах и автомобилях. Город встретил их липкой жарой – во вторник 27 апреля температура достигла 91 градуса по Фаренгейту[2], а до “дня соломенных шляп”, субботы 1 мая, когда мужчинам можно наконец надеть летние шляпы, оставалось еще четыре дня. Мужчины следовали этому правилу. Репортер “Таймса”, устроив импровизированный обзор Бродвея, заметил всего две соломенные шляпы. “Тысячи изнемогающих от зноя, страдающих мужчин тащились по улицам, кое-как напялив на свои бедные головы зимние головные уборы или держа их в горячих, влажных руках”97.

Война, похоже, город не беспокоила. Бродвей – “Великий белый путь”, прозванный так за яркое электрическое освещение, – каждый вечер, как всегда, загорался огнями, жизнь на нем закипала; правда, теперь тут возникла неожиданная конкуренция. Некоторые рестораны начали предлагать обедающим шикарные развлечения, несмотря на отсутствие разрешения на театральные постановки. Город грозил, что прикроет эти самовольные “кабаре”. Один предприниматель, управляющий “Райзенвебера”, что на углу Восьмой авеню и Коламбус-серкл, сказал, что рад будет введению запрета. Он начинал уставать от конкуренции. В его заведении шло музыкальное ревю “Приперчено с лихвой”, где выступал “сонм ПРЕКРАСНЫХ ДЕВУШЕК”, а также “Кабаре-вихрь” с участием квинтета исполнителей негритянских мелодий, к чему прилагался полный обед – дневное меню – за один доллар, с танцами в перерывах между блюдами. Он жаловался: “Требования публики, желающей замысловатых развлечений, до того возмутительны, что это становится опасно для всякого содержателя ресторана”98.

На случай, если кому-либо из вновь прибывших пассажиров понадобится в последний момент одежда для путешествия, в их распоряжении имелась вечно популярная нью-йоркская достопримечательность – магазины. Уже шли или приближались весенние распродажи. “Лорд и Тэйлор” на Пятой авеню рекламировал мужские плащи за 6 долларов 75 центов – меньше половины обычной цены. В нескольких кварталах к югу “Б. Альтман” вывесить цены не соизволил, однако уверял покупательниц, что их ожидают “решительные скидки” на платья и костюмы из Парижа, каковые можно было найти на четвертом этаже, в отделе “Костюмы по случаю”. Как ни странно, портновская мастерская “Дом Куппенгеймера”, чей владелец был германского происхождения, рекламировала особый костюм – “британский”. Рекламное объявление гласило: “В эти неспокойные дни все мужчины молоды”99.

Экономика города, как и всей страны, к тому времени сильно выросла благодаря возросшему в военное время спросу на американские товары, особенно на снаряжение. Затишье в морских перевозках кончилось; к концу года Соединенные Штаты сообщат о рекордном приросте торговли: 1,5 миллиарда долларов, что по нынешним меркам составляет 35,9 миллиарда100. Торговля недвижимостью, всегда предмет ажиотажа в Нью-Йорке, процветала: в ИстСайде и Вест-Сайде строились большие здания. Собирались начать строительство двенадцатиэтажного многоквартирного здания на углу Восемьдесят третьей и Бродвея. Ожидаемые затраты: 500 тысяч долларов. Некоторые швырялись деньгами налево и направо101. Не исключено, что кто-то из пассажиров “Лузитании”, едущих первым классом, пришел накануне отплытия, в пятницу вечером, на большую вечеринку в “Дельмонико”, которую закатила леди Грейс Маккензи, “охотница”, как назвал ее “Таймс”. Вечеринка была посвящена джунглям, на ней присутствовало пятьдесят гостей, среди них – путешественники, охотники, зоологи, два гепарда и “черная обезьяна”. Банкетный зал “Дельмонико” обставили пальмами, стены украсили пальмовыми ветвями, чтобы обедающим казалось, будто они сидят на поляне в африканском лесу. Темнокожие мужчины в лосинах и белых туниках присматривали за животными; правда, черный пигмент оказался комбинацией жженой пробки и тусклого освещения. В меню закусок значились фаршированные орлиные яйца.

Хотя в городских газетах было множество новостей о войне, первую полосу обычно занимали политика и преступность. Как всегда, читателей увлекали убийства. В четверг 29 апреля, в разгар жары, городской торговец сельскохозяйственной продукцией, недавно потерявший работу, отправил жену в синематограф, а потом застрелил своего пятилетнего сына и покончил с собой102. В Бриджпорте, штат Коннектикут, мужчина подарил своей подруге кольцо в честь их помолвки и вручил ей один конец ленты, спрятав другой у себя в кармане. “Это сюрприз”, – сказал он и предложил ей потянуть за ленту. Она послушалась. Лента была привязана к спусковому крючку револьвера. Мужчина умер мгновенно103. А в пятницу 30 апреля из палаты для наркоманов в больнице “Бельвю” сбежали четверо преступников в розовых пижамах. Троих из них нашли, как писал “Таймс”, “после того как полицейские, служители больницы и мальчишки тщательно обыскали окрестности”104. Четвертый по-прежнему разгуливал на свободе, предположительно одетый в розовое.

Было еще и такое: репортаж о том, что завершены приготовления к церемонии открытия мемориального фонтана, посвященного памяти Джека Филлипса, бывшего радистом на “Титанике”, и еще восьми служащим “Маркони”, тоже погибшим в морских катастрофах. В статье отмечалось: “Оставлено место, чтобы в будущем добавить другие имена”105.


В список пассажиров “Лузитании” входили: 949 граждан Британии (в том числе проживавших в Канаде), 71 русский, 15 персов, 8 французов, 6 греков, 5 шведов, 3 бельгийца, 2 итальянца, 2 мексиканца, 2 финна и по одному человеку из Дании, Испании, Аргентины, Швейцарии, Норвегии и Индии106.

Кроме того, согласно официальным спискам “Кунарда”, там было 189 американцев, приехавших из разных концов страны107. Двое мужчин из Вирджинии, представители судостроительной компании, направлялись в Европу – на переговоры о приобретении субмарин. По меньшей мере пятеро пассажиров прибыли из Филадельфии; были там и жители Такахо, штат Нью-Йорк, Брейсвилля, штат Огайо, Сеймура, штат Индиана, Поутакета, штат Род-Айленд, Хэнкока, штат Мэриленд, Лейк-Фореста, штат Иллинойс. Некоторые приехали из Лос-Анджелеса: чета Бликеров в первом классе, трое из семейства Бретертонов – в третьем. Был среди них и Христос – Христос Гарри, житель Кливленда, штат Огайо, он плыл во втором.

Одни остановились в отелях и пансионах, другие – у родственников и друзей, разбросанных по всему городу. Не менее шести остановились в отеле “Астор”, еще шестеро – в “Билтморе”. Прибывали они на протяжении всей недели, с горами багажа. Каждому пассажиру “Кунард” предоставлял двадцать кубических футов. Они везли чемоданы, одни – яркого цвета: красные, желтые, синие, зеленые, другие – кожаные, с тиснеными узорами, в шашечку и елочку, перетянутые деревянными скобами. Везли “удлиненные чемоданы” – для платьев, бальных нарядов, смокингов и деловых костюмов, – в самом большом умещалось сорок мужских костюмов. Везли большие ящики, специально предназначенные для обуви, от которых приятно пахло ваксой и кожей. Везли и багаж поменьше, рассчитав, что им понадобится на борту, а что можно оставить в багажном трюме. Пассажиры, прибывавшие поездом, могли сдать самую громоздкую кладь в багаж или послать ее в свои каюты прямо с места отправления, уверенные в том, что их вещи будут на борту к моменту отплытия.

Пассажиры везли свои лучшие, а порой единственные, костюмы108. Там преобладал в основном черный и серый цвет, но были вещи и повеселей. Платье в лилово-белую клеточку. Красная вязаная кофта с белыми пуговицами на мальчика. Зеленый плисовый пояс. Сложнее было с малышами – их одежда была самых затейливых фасонов. Один лишь наряд некоего младенца, мальчика, состоял из белого шерстяного одеяльца, белого хлопчатого лифчика с красно-синей окантовкой, комбинезона из голубого хлопка с вышитыми квадратиками и складками спереди, черными застежками и белыми пуговками, серой шерстяной кофточки с четырьмя пуговками слоновой кости, черных чулочков и туфелек на ремешках. Довершала наряд “трубочка для сосания” – соска на веревочке вокруг шеи.

Самые богатые пассажиры взяли с собой кольца, броши, кулоны, ожерелья, длинные и короткие, украшенные бриллиантами, сапфирами, рубинами и ониксом (а также его родственником – красным сардониксом). Везли облигации, банковские билеты и рекомендательные письма, а также наличные. У одной тридцатипятилетней женщины были при себе пять стодолларовых бумажек; у другой – одиннадцать пятидесятидолларовых. У каждого, похоже, имелись часы, непременно в золотом футляре. Одна женщина везла свои сделанные в Женеве Remontoir Cylindre 10 Rubis Medaille D’Or, No. 220063, золотые, с кроваво-красным циферблатом. Впоследствии серийные номера этих часов сослужили неоценимую службу.

Пассажиры везли дневники, книги, перья с чернилами и прочие штуки, помогающие убить время. Иэн Холбурн109, знаменитый писатель и лектор, который возвращался домой после турне по Америке, вез с собой рукопись книги, посвященной теории красоты, над которой он работал двадцать лет и написал уже несколько тысяч страниц. Это был его единственный экземпляр. Дуайт Харрис, уроженец Нью-Йорка, тридцати одного года, из богатого семейства, вез с собою кольцо, какие дарят при помолвке. У него были планы. Были и тревоги. В пятницу 30 апреля он отправился в универсальный магазин “Джон Уонамейкер” и купил сделанный по заказу спасательный жилет.

Другой человек уложил в багаж золотую печать, какие используют, чтобы запечатывать воском конверты, с латинским девизом Tuta Tenebo – “Охраню тебя”.


Пассажир первого класса Чарльз Эмилиус Лориэт-младший, бостонский книготорговец, вез с собою несколько особенно ценных вещей. Сорокалетний Лориэт был хорош собой, с внимательным взглядом и аккуратно подстриженными темными волосами. С 1894 года он возглавлял один из самых известных книжных магазинов страны, “Чарльз Э. Лориэт”, расположенный в доме 385 по Вашингтон-стрит в Бостоне, в нескольких кварталах от Бостон-коммон. То было время, когда книготорговец мог добиться всенародного признания – “золотой век американского книгособирательства”110, как выразился один историк, время, когда был собран ряд величайших национальных коллекций, впоследствии превращенных в бесценные библиотеки, такие как Библиотека Моргана в Нью-Йорке и Шекспировская библиотека Фолджера в Вашингтоне. Лориэт прекрасно плавал и управлял яхтой, играл в водное поло, регулярно участвовал в гонках на своем восемнадцатифутовом паруснике и был судьей регаты, каждое лето проходившей на побережье Новой Англии. Газета “Бостон глоуб” назвала его “прирожденным моряком”111. Он был относительно известен, по крайней мере, в литературных кругах, регулярно обедал в городском “Клубе игрока”, нередко с одним из величайших критиков и поэтов того времени Уильямом Стэнли Брейтвейтом112.

Книжный магазин, первоначально располагавшийся в Бостоне напротив Старой южной церкви, был основан отцом Лориэта и его партнером Даной Эстесом в 1873 году, под вывеской “Эстес и Лориэт”, и являлся одновременно издательством. Спустя три года партнеры разделили дело на две компании, и Лориэт стал заниматься торговлей. К тому времени магазин уже стал непременным атрибутом Бостона, там, по словам одного очевидца, “не только продавались книги, но и устраивались дебаты”113. Там встречались писатели, читатели, интеллектуалы и художники, среди постоянных клиентов были Ральф Уолдо Эмерсон и Оливер Уэнделл Холмс. Про Лориэта-старшего говорили, что он считает себя “проводником, советником и другом”114 своих клиентов; он создал в магазине атмосферу, которую одна газета назвала “домашней”115.

Магазин был длинный, узкий, сильно выдавался с улицы внутрь – скорее ствол шахты, нежели торговый зал; книги подпирали стены, доходя до самого потолка, были сложены стопками на прилавках в центре116. Этажом выше располагался балкон, заполненный коллекционными экземплярами и “книгами-сувенирами”, ценными благодаря их собственной известности или известности их владельцев. Любителей книг привлекал в магазине “Зал старой книги”, расположенный в подвале, – там находились “великие жемчужины”117, которые, согласно частному изданию, повествующему об истории магазина, оказались выставленными на продажу главным образом “вследствие распада библиотек в старых английских поместьях”118. Витрины магазина на Вашингтон-стрит притягивали толпы любопытных в обеденный час. В витринах с одной стороны от входной двери были выставлены редкие книги, с другой – новые, включая те, что были украшены самыми аляповатыми обложками и уже тогда назывались “бестселлерами”. (Одного популярного американского автора, ежегодно выдававшего по бестселлеру, звали, как ни странно, Уинстон Черчилль.) Магазин одним из первых начал предлагать “остатки тиража” – некогда популярные книги, оставшиеся нераспроданными после пика продаж, которые издатели готовы были сбыть Лориэту с большой скидкой. Он, в свою очередь, продавал их клиентам за малую долю первоначальной цены, и это стало такой популярной статьей дохода, что магазин начал каждую осень выпускать “Каталог остатков”.

Но главное отличие “Лориэта” от остальных книготорговцев с самого начала состояло в том, что Лориэт-старший ежегодно ездил в Лондон, чтобы скупать там старые книги и продавать их в Америке по гораздо более высоким ценам, пользуясь разницей в спросе, существовавшей на противоположных берегах Атлантики, и одновременно – падением цен на морские перевозки и появлением быстроходных трансатлантических пароходов. Первую поездку Лориэт совершил в 1873 году на “Атласе”, одном из первых пароходов “Кунарда”. Его покупки то и дело попадали на страницы газет. Одному приобретению – Библии 1599 года, Женевской или “Библии штанов”, названной так, поскольку одежда Адама и Евы обозначалась в ней словом “штаны”, – была посвящена почти целая колонка в “Нью-Йорк таймс”119. К концу девятнадцатого столетия компания стала одним из крупнейших в стране поставщиков из-за границы и продавцов редких книг, рукописей и иллюстраций; ее экслибрисам суждено было стать сокровищами для будущих библиофилов.

Чарльз Лориэт-младший, продолжая начатые отцом трансатлантические вояжи, готовился отправиться в очередное путешествие за товаром в последнюю неделю апреля 1915 года. Он собирался, как всегда, пробыть в Лондоне несколько месяцев, охотясь за книгами и литературными редкостями, которые следовало приобрести, упаковать в ящики и морем привезти обратно в Бостон. Самые ценные находки он перевозил в своем личном багаже, и ему никогда не приходило в голову застраховать их, “поскольку риск”, по его словам, был “практически нулевой”120. Даже война не заставила его отказаться от этой привычки. “Мы считали, что пассажирским пароходам не грозит нападение субмарин”, – писал он.

Он купил билет – номер 1297 – у агента “Кунарда” в Бостоне и по ходу дела спросил, будут ли “сопровождать корабль в зоне военных действий” крейсеры. Клерк ответил: “О да! Будут приняты все возможные предосторожности”121.

Лориэт выбрал “Лузитанию” из-за ее скорости. Обычно он предпочитал корабли небольшие, медленные, “но в этом году, – писал он, – я хотел, чтобы деловая поездка прошла как можно быстрее”122. Учитывая, что “Лузитания” способна была развивать скорость до 25 узлов, он ожидал, что прибудет в Ливерпуль в пятницу 7 мая и успеет добраться до Лондона к субботе, чтобы с утра взяться за дело. Он собирался ехать с другом, Лотропом Уитингтоном, знатоком генеалогии, особенно хорошо разбиравшимся в старинных записях Салема, штат Массачусетс, и Кентербери, Англия. Оба они были женаты, но на этот раз жен в поездку не взяли. У Лориэта было четверо детей, один из них – младенец, чей портрет он решил захватить с собой.

В багаже у него было пять предметов: кожаный портфель, небольшой саквояж, удлиненный чемодан, большой обувной ящик и морской кофр123. Для обедов требовался парадный костюм и все, что к нему прилагалось. К разнообразным дневным костюмам, которые он вез, полагались туфли различных фасонов. Были там подтяжки и носки, галстуки и запонки. Еще он уложил свой любимый костюм “никербокер”, с характерными панталонами, в котором собирался прогуливаться по палубе.

Лориэт с Уитингтоном должны были выехать в Нью-Йорк ночным поездом в четверг 29 апреля, но сперва Лориэт зашел в свой книжный магазин. Там коллега открыл сейф и выдал ему два тома, каждый в обложке размером 12 на 14 дюймов. Это были альбомы, но какие! В одном содержалось пятьдесят четыре рисунка, в другом – шестьдесят четыре, все были выполнены викторианским автором Уильямом Мейкписом Теккереем и являлись иллюстрациями к его собственным произведениям. Теккерей, знаменитый своей “Ярмаркой тщеславия”, умер в 1864 году. В какое-то время он почти сравнялся в популярности с Чарльзом Диккенсом; его сатирические рассказы, эссе и романы, печатавшиеся по частям в таких журналах, как “Фрейзерс” и “Панч”, читали повсюду с живым интересом. За его рисунками, книгами, да и любыми оставшимися от него вещами – так называемой “теккерейаной” – гонялись коллекционеры по обе стороны Атлантики, но особенно – в Америке.

Лориэт отвез альбомы домой, в Кембридж, где изучил их вместе с женой, Мэриен, после чего аккуратно уложил их в свой удлиненный чемодан и запер его. Вечером того же дня на станции он сдал свой сундук и ящик с обувью, чтобы их отправили прямо на “Лузитанию”, остальные же три вещи взял с собою в вагон.

До Нью-Йорка они с Уитингтоном добрались ранним утром следующего дня, в пятницу 30 апреля, за день до назначенного отплытия “Лузитании”, и на время распрощались. Лориэт поехал на такси домой к своей сестре Бланш, жившей с мужем в Манхэттене, в доме 253 по Западной семьдесят первой улице. До отплытия Лориэту предстояло выполнить еще одно дело.


В отеле “Уолдорф-Астория”, на углу Пятой авеню и Тридцать третьей улицы, пассажирка первого класса Маргарет Макуорт, тридцати одного года от роду, укладывала вещи в состоянии мрачном, подавленном. Она страшилась возвращения в Англию. Это означало, что придется вернуться к мертвому браку семилетней давности и к жизни, нарушенной войной.

Она приехала в Нью-Йорк в предыдущем месяце, одна, после утомительного десятидневного путешествия, для встречи с отцом, Д. А. Томасом, известным дельцом. Он приехал в город, чтобы обсудить различные дела: от шахт до барж на Миссисипи. Она была счастлива и вздохнула с облегчением, когда увидела, что он встречает ее на пристани. “В 1915 году выйти на залитый солнцем апрельский берег в Нью-Йорке, беззаботной и счастливой, оставив на родине гнетущую атмосферу, висящее над головой тяжелое облако войны, – это было неизъяснимое облегчение”124, – писала она.

Город ее очаровал. Она вспоминала: “Вечерами – почти ежедневно – мы выезжали, то в театр, то на званый обед”. На деньги отца она покупала платья, среди них одно длинное, черного бархата, которое ей так полюбилось. Она заметила, что ее обычная “убийственная” застенчивость стала пропадать; впервые в жизни она почувствовала, что может в светском обществе принести отцу пользу, а не только обременять его. (Впрочем, ее застенчивость не помешала ей на родине бороться за права женщин в рядах английских суфражисток: однажды она вскочила на подножку автомобиля премьер-министра и взорвала бомбой почтовый ящик.) “Эти недели, когда меня окружало чистосердечное американское гостеприимство и открытость, искреннее проявление радости при знакомстве, дали мне нечто такое, что изменило всю мою дальнейшую жизнь”125, – писала Макуорт.

В ту поездку она выбросила свою застенчивость “за борт”. “За это я навсегда осталась благодарной Нью-Йорку, – вспоминала она. – Наконец, там я в последний раз ощущала себя совсем молодой”126.

Хотя им с отцом предстояло плыть первым классом на одном из самых роскошных судов, когда-либо существовавших на свете, сейчас она испытывала лишь печаль и сожаление.


В пятницу утром капитан Тернер покинул судно и направился на юг, в сторону Уолл-стрит, в деловую контору, располагавшуюся на Бродвее, в доме 165. Эта огромная, невзрачная постройка волею случая стояла рядом с одним из самых любимых памятников архитектуры в городе – башней Зингера, построенной Компанией швейных машинок Зингера. Придя туда, Тернер поднялся в адвокатскую контору “Хант, Хилл и Беттс”, где в 11 часов у него состоялась встреча с восемью адвокатами для дачи показаний по одному из самых любопытных дел того времени. Компания “Уайт стар”, владевшая “Титаником”, пыталась через Федеральный суд Соединенных Штатов добиться ограничения своей финансовой ответственности, связанной с требованиями родственников погибших американских пассажиров, которые утверждали, что катастрофа произошла вследствие “ошибок и халатности” компании.

Тернер давал свидетельские показания от имени родственников: его вызвали как эксперта, поскольку он имел многолетний опыт работы капитаном на крупных пассажирских кораблях и пользовался большим уважением среди моряков. Однако вскоре присутствующим стало ясно, что отвечать на вопросы адвокатов ему не хочется. Он давал лишь отрывистые, краткие ответы, чаще всего односложные, и тем не менее его свидетельские показания произвели сокрушительный эффект.

Адвокатам удалось выпытать у него, как он узнал о гибели “Титаника”, находясь в плавании. В то время он командовал “Мавританией”. “Титаник” отплыл 11 апреля 1912 года, а “Мавритания” 13 апреля, и это Тернер хорошо запомнил, поскольку суеверным пассажирам число 13 было не по душе, а у моряков считается, что оно не таит в себе никакой опасности. Чего моряки опасаются, так это выхода в море в пятницу. Получив по радио сообщение о том, что по курсу их ждут льдины, Тернер принял решение отклониться к югу. О столкновении “Титаника” с айсбергом он узнал от своего радиста.

На вопрос, благоразумно ли было со стороны “Титаника” плыть со скоростью 20 узлов или выше, учитывая вероятную близость айсберга, Тернер ответил на редкость энергично: “Разумеется, нет – 20 узлов! Помилуйте!”127

Лучше всего, объяснил Тернер, было продвигаться вперед медленно или попросту остановиться. Согласившись с тем, что радио стало действенным средством, которое позволяет информировать капитана о появлении льдин, он отмахнулся от утверждения, будто капитаны могут сами предвидеть опасность, тщательным образом измеряя температуру воздуха и воды во время плавания. Это бесполезно, пояснил Тернер: “Проку от этого, что от мозоли на деревянной ноге”.

Кроме того, Тернер двусмысленно отозвался о пользе вахтенных на наблюдательных постах. По инструкции “Кунарда” требовалось, чтобы на верхней площадке мачты всегда находились двое. “Я их называю украшениями от Совета по торговле, – сказал Тернер, – они только и думают, что о доме, да считают свои денежки”.

На вопрос о том, выдает ли он вахтенным бинокли, Тернер ответил: “Разумеется, нет; с тем же успехом можно им дать по бутылке содовой”.

Тем не менее, сказал он, там, где могут появиться льдины, он всегда удваивает число вахтенных, ставя еще двоих на нос. Тернер предупредил, что лед всегда будет представлять опасность, какие бы ни предпринимались меры предосторожности, какие бы ни проводились исследования. Один из поверенных с удивлением спросил: “Разве вас ничему не научил этот случай?”

“Ровным счетом ничему, – ответил Тернер. – Такие еще будут”.

Вопросы адвокатов то и дело касались конструкции судна Тернера, делая упор на водонепроницаемые палубы и двери “Лузитании”, а особенно – на ее продольные угольные бункеры.

“Ведь это весьма необычно для пассажирского судна, не правда ли? То ли дело военные корабли”.

“Да, – сказал Тернер, – защита”.

Из дальнейших расспросов адвокатам стало ясно, что капитана мало интересует конструкция кораблей, включая его собственный.

“Вы не по механической части, вы – мореход?” – спросил один из них.

“Да”.

“И не особенно много внимания уделяете конструкции кораблей?”

“Да – лишь бы на плаву держались; а коли нет, я не дожидаюсь, пока затонут”.

На вопрос, есть ли что-либо “особенное” в водонепроницаемых дверях “Лузитании” и ее близнеца “Мавритании”, Тернер ответил: “Не знаю”.

Затем адвокат спросил: “До «Титаника» считалось, что эти огромные корабли не тонут?”

“С чего это вы взяли? – рявкнул Тернер. – Никто из тех, с кем я плавал, ничего подобного не доказал”.

Вся процедура завершилась вопросом о том, может ли корабль с пятью затопленными отсеками оставаться на плаву. Тернер ответил: “Мне, сударь, на этот счет совершенно ничего не известно; все зависит от размера отсеков, от плавучести: есть плавучесть – будет держаться, а нет, так пойдет ко дну”.

С тем он и вернулся к себе на корабль.

U-20

Веселье на субмарине

В тот же день, в пятницу 30 апреля, к Британским островам направилось судно другого рода – германская субмарина Unterseeboot-20128; согласно приказу ей поручалась особо важная, срочная патрульная служба. Субмарина вышла из порта в Эмдене, что на северо-западном побережье Германии, в 6.00, без всякой помпы. Команды субмарин дали Северному морю прозвище “Веселый Ганс”, однако в тот день море и небо были серыми, как и плоская земля, окружавшая порт. Субмарины стояли у причала бок о бок, связанные между собой канатами, их боевые рубки походили на далекие замки. Ветер налетал на берег со скоростью 4 узла.

U-20 двигалась по реке Эмс к морю, бесшумно и почти не оставляя за собой следа. На верху боевой рубки стоял капитан-лейтенант Вальтер Швигер – капитан субмарины, в фуражке с козырьком и непромокаемой кожаной форме. Рубка представляла собой квадратную камеру, выдававшуюся кверху из мидель-шпангоута субмарины, где помещались всевозможные приборы управления и два перископа, один – основной боевой перископ, другой – вспомогательный. Во время подводных атак Швигер располагался тут, защищенный толстыми стенками рубки из углеродистой стали, и, глядя в основной перископ, указывал команде направление, в котором следовало вести торпедный огонь. Когда субмарина поднималась на поверхность, небольшая палуба на верху рубки становилась выступом, откуда он мог осматривать море вокруг, но от непогоды почти не защищала. То утро выдалось холодное; из люка внизу доносился запах кофе.

Швигер провел субмарину по реке и дальше, на мелководье за пределами гавани. Судно держало курс на запад и около 9.30 миновало маяк и радиостанцию на Боркуме, небольшом барьерном острове, служившем важным ориентиром для отплывающих и возвращающихся субмарин.

Швигеру только что исполнилось тридцать два, но он уже считался одним из самых знающих офицеров германского флота, так что даже вышестоящие советовались с ним по вопросам, связанным с субмаринами; его судно использовали для того, чтобы опробовать новую подводную тактику. Он был одним из немногих капитанов, служивших на субмарине до начала войны. Швигер был высок, строен, широкоплеч. “Парень хоть куда”, – говорил один из членов его команды129. Его голубые глаза источали хладнокровие и благодушие.

Около полудня субмарина Швигера вошла в глубокие воды за Боркумом, в той части Северного моря, которую называют то Германской бухтой, то Гельголандской бухтой. Здесь дно резко шло вниз, и в солнечные дни вода становилась темно-кобальтовой. В бортовом журнале, который он вел во время каждого патрульного плавания, Швигер отметил, что с запада идет волнение высотой в три фута, а видимость хорошая.

Хотя Швигер мог при желании погрузить судно, он оставался на поверхности, что позволяло идти еще быстрее. Пара дизельных двигателей способна была развивать скорость до 15 узлов, достаточную, чтобы обойти большинство обычных торговых кораблей. Идя на стандартной крейсерской скорости, что-то около 8 узлов, он мог пройти 5200 морских миль130. Однако в погруженном состоянии Швигеру приходилось переключаться на два двигателя, работавших на батареях, чтобы дизели не “съели” весь кислород. Эти двигатели могли разогнать судно в лучшем случае до 9 узлов, и то лишь на короткое время. Даже на вдвое меньшей скорости погруженная субмарина способна была преодолеть лишь около 80 морских миль. Скорости были столь низкими, что порой субмарины, пытаясь идти навстречу быстрым течениям пролива Па-де-Кале, не могли продвинуться вперед. На деле субмарины старались проводить под водой как можно меньше времени, обычно лишь при крайне неблагоприятных погодных условиях, во время атак или когда необходимо было увернуться от миноносцев.

Большую часть первого дня плавания Швигер способен был поддерживать связь по радио со станцией на острове Боркум и с “Анконой”, военным судном в Эмденском порту, оборудованным радиопередатчиком, который мог передавать сообщения на большие расстояния. Швигер отметил в журнале, что потерял возможность обмениваться сообщениями с передатчиком на Боркуме, когда субмарина отошла от берега на 45 морских миль, но связь с “Анконой” оставалась хорошей131. По пути радист U-20 то и дело подавал пробные сигналы, как часто поступали радисты субмарин, словно пытаясь отсрочить неотвратимый момент, когда судно выйдет за пределы досягаемости всех дружественных передатчиков и останется в полном одиночестве.

Субмарины выделялись в военно-морских силах Германии своим изолированным положением. Надводные корабли обычно шли группами и, учитывая высоту их мачт, способны были поддерживать связь со своими базами; субмарины же шли в одиночку и теряли связь раньше – как правило, отойдя от берега на какие-нибудь пару сотен миль. Выйдя в море, капитан субмарины мог вести патрулирование как ему заблагорассудится, без присмотра сверху. Он один решал, когда нападать и нападать ли вообще, когда подниматься и погружаться, когда возвращаться на базу. Перископ субмарины был целиком в его власти. “Хочу подчеркнуть, что субмарина – судно с одним-единственным глазом, – говорил командир субмарины барон Эдгар Шпигель фон унд цу Пекельсхайм, хорошо знавший Швигера. – Это означает, что всякий стоящий у одноглазого перископа несет полную ответственность за нападение и за безопасность судна и команды”132.

Видимость была в лучшем случае неважная. Капитану удавалось лишь бросить быстрый взгляд на мир, напоминавший фотопластинку, и за это время он должен был решить, что за судно перед ним, какой страны, вооружено ли оно, настоящие ли опознавательные знаки или фальшивые. Если же он решал нападать, то ответственность лежала на нем одном – как на том, кто нажимает на спусковой крючок, только здесь результатов не было ни видно, ни слышно. Слышен был лишь звук торпедного взрыва, распространявшийся в воде. Если командир решал посмотреть, как разворачивается трагедия, то видел лишь беззвучный огненный кошмар. Однажды Шпигель напал на транспорт с лошадьми и наблюдал, как одна из них – “прекрасная серая в яблоках лошадь с длинным хвостом” – спрыгнула с корабля в перегруженную шлюпку. После этого, писал он, “я более не в силах был выносить это зрелище”133. Он опустил перископ и приказал субмарине уйти на глубину.

“Это была очень тяжелая работа, совсем не то, что сражаться в армии, – говорил Шпигель. – Если тебя обстреливает артиллерия, тебе приказывают покинуть окопы и начать наступление, ты лично полностью в этом задействован. В субмарине ты, быть может, сидишь в своей маленькой каюте, пьешь утренний кофе и [ешь] яичницу с ветчиной, как вдруг раздается свисток переговорного устройства и тебе сообщают: в поле зрения корабль”. Капитан дает команду “огонь”. “А от того, что способны наделать эти чертовы торпеды, зачастую прямо-таки сердце разрывается”. Один корабль, торпедированный в носовую часть, затонул, “словно аэроплан”, говорил Шпигель. “Корабль в десять тысяч тонн исчез под водой за две минуты”134.

Подобная власть могла приятно возбуждать, но ей сопутствовало определенное одиночество135, усиленное тем, что в море одновременно выходило лишь несколько германских субмарин. К маю 1915 года в германском флоте таких, что могли преодолевать большие расстояния, насчитывалось всего двадцать пять, и судно Швигера было одним из них. Одновременно службу несли всего семь, поскольку после каждого плавания судам часто требовалось несколько недель на починку и тщательный осмотр. Выходя в патрульное плавание, субмарина Швигера оказывалась булавочной головкой в громадном море136.

В этот раз Швигер вез с собой пакет приказов, который ему передали лично в руки. Приказы были реакцией на недавно возникшие опасения, что Британия вот-вот вторгнется в саму Германию, от Северного моря до земли Шлезвиг-Гольштейн, и что транспорты с войсками для вторжения будут отплывать не из тех портов, из которых обычно выходили суда с командами для пополнения британских сил во Франции. В докладах разведки давно были намеки на то, что подобное вторжение, возможно, готовится, но поначалу командование германского флота относилось к ним скептически. Однако теперь они поверили, что доклады могут оказаться правдой. Согласно приказам, полученным Швигером, ему следовало охотиться за этими транспортами и нападать на них в обозначенном квадрате моря вблизи Ливерпуля, между Англией и Ирландией, а плыть туда “наискорейшим путем вокруг Шотландии”137. Прибыв туда, говорилось в приказах, ему надлежало держать позиции, “сколько позволят припасы”.

Миссия, верно, была и вправду срочной, если флот забыл о суеверии моряков касательно отплытия в пятницу.


К тому времени субмарина как оружие прошла большой путь, ее конструкция достигла определенного совершенства, так что редко становилась причиной гибели команды138. Первая вошедшая в историю субмарина, уничтожившая неприятельский корабль, была “Г. Л. Ханли” – судно конфедератов, потопившее во время Гражданской войны в США фрегат южан “Хусатоник”. “Ханли”, которая приводилась в движение командой из восьми человек, вручную поворачивавших винт, подошла к “Хусатонику” после наступления темноты. На борту ее был большой запас взрывчатки, размещенный на конце тридцатифутового рангоутного дерева, торчащего из носовой части. Взрывчатка уничтожила фрегат и одновременно пустила ко дну “Ханли” вместе со всей командой. Впрочем, судьба их была более или менее предопределена. Во время испытаний перед спуском на воду “Ханли” трижды шла ко дну – в результате погибли три команды, всего двадцать три человека. Хотя к созданию субмарины приложили руку изобретатели разных стран, человеком, которому чаще других ставили в заслугу то, что субмарина – “железный гроб”, как любили говорить в германском флоте, – из орудия самоубийства превратилась в боевое судно, был ирландец по имени Джон Филип Холланд; он эмигрировал в Америку и начал конструировать подводные суда, чтобы помочь Ирландии победить британский флот. На знаменитой карикатуре 1898 года, основой для которой послужил фотоснимок, сделанный в Перт-Амбое, штат Нью-Джерси, Холланд изображен в цилиндре, появляющимся из люка одной из своих субмарин; подпись гласит: “А чего мне волноваться?” Холланд первым использовал электрические двигатели для подводного плавания и бензиновые – для надводного; правда, бензин легко испаряется, что порой приводило к гибели команды от удушья; в конце концов его заменили дизельным топливом. Испанец по имени Раймондо Лоренцо Д'Эквевильей-Монтхустин, состоявший на службе у германского фабриканта Круппа, сконструировал первые германские субмарины – использовав при этом идеи Холланда и других. Появление его судов заставило германский флот основать в 1904 году подразделение Unterseebootkonstruktionsbüro, задачей которого была постройка субмарин, пусть их ценность во флоте и ставилась под вопрос. К началу войны катастрофы на субмаринах все еще случались, но не настолько часто, чтобы отбить у молодых людей вроде Швигера охоту служить в германском подводном флоте.

Судно Швигера имело 210 футов в длину, 20 футов в ширину и 27 – в высоту139. Если смотреть на него в лоб, могло показаться, будто у команды имеется достаточно места для удобного устройства быта, но на самом деле помещение для людей представляло собой лишь цилиндр, расположенный по центру, внизу. Большую часть судна, выглядевшего таким вместительным, занимали огромные баки по бокам, которые следовало наполнять морской водой при погружении и опорожнять при всплытии. Пространство между ними целиком заполняли койки для трех десятков людей, камбуз, кубрик, комнатка радиста, кабина управления, два дизельных двигателя в 850 лошадиных сил каждый, баки, вмещавшие 76 тонн дизельного топлива, два электрических двигателя по 600 лошадиных сил каждый и огромный набор батарей, на которых двигатели работали, плюс пространство, где помещались 250 снарядов для единственного орудия на палубе субмарины и место для хранения и запуска семи торпед, с официальным названием “автомобильные торпеды”. Две торпедные трубы располагались в носовой части судна, две – в кормовой. Все эти механизмы были связаны множеством трубок и проводов, плотно перевитых, как сухожилия в ноге человека. “Столько шкал и датчиков обычно за всю жизнь не увидишь”, – говорил один из команды140. У Швигера была собственная крохотная каюта с электрической лампой над койкой.

В отличие от крупных надводных судов, в субмарине отражался характер и личность командира – судно было словно костюм из стали, пошитый специально для него. Это было следствием того, что капитан, находясь в дальнем походе, не получал никаких приказов от начальства и обладал большей властью над своими людьми, чем, скажем, адмирал на борту флагманского корабля, под началом которого – целый флот и тысячи людей. Попадались субмарины жестокие и рыцарственные, субмарины ленивые и энергичные. Некоторые капитаны не предпринимали никаких попыток спасти жизнь гражданских моряков; другие могли даже отбуксировать спасательные шлюпки к берегу. Однажды командир субмарины послал капитану торпедированного корабля три бутылки вина, чтобы легче было идти на веслах к земле.

Под началом предыдущего командира, Отто Дрешера, U-20 приобрела репутацию отважного судна. Во время одного плавания, в сентябре 1914 года, Дрешер с другим командиром вывели свои субмарины в Ферт-оф-Форт, устье реки вблизи от Эдинбурга, шотландской столицы, и забрались довольно глубоко – до самого моста Форт-бридж, собираясь напасть на британские боевые корабли, стоявшие на якоре на флотской базе в Росайте, прямо за мостом. Но тут субмарины заметили, и те, спасаясь бегством, вернулись в Северное море.

Месяцем позже, совершая очередное патрульное плавание, Дрешер первым из капитанов субмарин обогнул всю Британию. Сперва он вошел в Ла-Манш через Па-де-Кале, где ему встретились мощные противосубмаринные патрули. Решив, что возвращаться проливом слишком опасно, он поплыл на север, вдоль западного побережья Англии, затем – Ирландии, вокруг северной оконечности Шотландии, тем самым еще убедительнее продемонстрировав радиус действия и выносливость субмарин. Это достижение Германия держала в секрете.

Швигер стал капитаном U-20 в декабре 1914 года, и за короткое время субмарина прославилась еще больше, на этот раз – своей безжалостностью. 30 января 1915 года, патрулируя воды у побережья Франции, Швигер без предупреждения пустил ко дну три торговых парохода. Во время того же плавания он привел свое судно прямо в устье Сены, хотя из-за плохой погоды и тумана вынужден был оставаться в погруженном состоянии 111 часов из 137. 1 февраля он выстрелил торпедой по большому кораблю, белому, с хорошо заметными красными крестами, – это было госпитальное судно “Астуриас”. Хотя Швигер промахнулся, эту попытку сочли новым, еще более вопиющим проявлением германского бессердечия. Даже его начальство, похоже, удивилось141.

Тем не менее среди коллег-офицеров и команды Швигер слыл человеком мягким, добродушным и был известен тем, что поддерживал на субмарине веселую атмосферу. “Славное было судно, эта U-20, и притом дружелюбное”, – говорил Рудольф Центнер, один из младших офицеров U-20, в интервью, которое Лоуэлл Томас включил в свою книгу “Покорители глубин”, вышедшую в 1928 году. Это, по мнению Центнера, было целиком заслугой Швигера. “Хорошее и приятное судно – заслуга хорошего и приятного шкипера”. Швигер, происходивший из старого, известного берлинского семейства, был человеком хорошо образованным, уравновешенным, учтивым. “К офицерам и нижним чинам он относился со всей душой, – вспоминал Центнер. – Отличался жизнерадостным нравом, а в беседе – весельем и остроумием”142.

Барон фон Шпигель, друг Швигера, говорил о нем: “Это был замечательный человек. Он и мухи бы не обидел”143.

Швигер задал тон жизни на U-20 с самого начала своей службы. Субмарина получила приказ отправиться в патрульное плавание в канун Рождества 1914 года – время, когда выходить в море и идти на войну особенно тоскливо. То было первое плавание Центнера. Субмарину отправили патрулировать Гельголандскую бухту. На следующий день, в Рождество – первое в ту войну, – проснувшуюся команду встретили сияющее декабрьское утро, яркое солнце, “морозный воздух” и спокойное море сине-черных зимних тонов. U-20 целый день оставалась на поверхности, чтобы удобнее было высматривать мишени. В такую ясную погоду дым из труб пароходов можно было заметить за двадцать миль. За целый день вахтенные ничего не увидели. “Неприятель явно сидел дома, отмечая Рождество, как положено христианам”144, – говорил Центнер.

В ту ночь Швигер отдал приказ погрузиться на дно, на глубину 60 футов. Он выбрал место, где, если верить его картам, был песок, а не камень. Некоторое время все молчали, прислушиваясь, как всегда, не раздастся ли звук капающей или текущей воды. Команда следила за приборами, измеряющими внутреннее давление, стараясь не пропустить того внезапного скачка, что порой свидетельствует о большом объеме воды, проникшей в отделение для команды. Фразу “Течи нет” рефреном передавали с носа на корму.

Провести ночь на морском дне было обычным делом для субмарин, ходивших в Северном море, где глубина редко превышает дозволенный субмаринам максимум. На дне Швигер с командой могли спать, не боясь, что в темноте на них налетит пароход или наткнется британский миноносец. Только в такие моменты капитан субмарины мог решиться лечь спать, раздевшись145. Но в ту ночь у Швигера на уме был не сон. “А теперь, – сказал он, – можно отпраздновать Рождество”146.

На одном конце столовой повесили венок. Люди уставили стол едой. “Вся она была из жестянок, но нам было все равно”, – вспоминал Центнер. Швигер и остальные три офицера на U-20 обычно ели в своем кругу, в небольшой офицерской столовой, но тут они присоединились к команде – всего там было 36 человек. В чай подливали рому. Центнер вспоминал: “Я потерял счет тостам, которые мы поднимали”.

Швигер поднялся и произнес небольшую речь, “и как же весело ему аплодировали”, – вспоминал Центнер. Потом зазвучала музыка. “Да, у нас был оркестр”, – говорил Центнер. Один моряк играл на скрипке, другой – на мандолине. Третий музыкант, коренастый рыбак с огромной огненно-рыжей бородой, достал свой аккордеон. Он походил на гнома и не умел ни читать, ни писать, но явно обладал определенной привлекательностью в глазах прекрасного пола, поскольку Швигеру дважды приходили письма от женщин, упрашивавших дать моряку увольнительную, чтобы тот на них женился. В то время еще не существовало эффективных средств выслеживания субмарины под водой, поэтому насчет шума никто на борту особенно не беспокоился. Трио “играло с душой”, вспоминал Центнер, особенно аккордеонист. “Его маленькие глазки были прикрыты от наслаждения, а заросший бородою рот, подобно полумесяцу, кривился в ухмылке”.

Музыка и тосты продолжались до глубокой ночи; море за бортом было холодным, черным, непроницаемым.


При Швигере на борту U-20 всегда была хотя бы одна собака147. В какой-то момент их было шесть, из них четыре щенка, все таксы – неожиданный результат одной атаки вблизи побережья Ирландии.

В тот раз Швигер, следуя правилам морского кодекса, пустился в погоню за португальским кораблем “Мария де Моленос” и заставил его остановиться. Подождав, пока команда покинет судно, он приказал своим артиллеристам его потопить. Это был любимый стиль нападения Швигера. Немногочисленные торпеды он приберегал для самых лучших, самых крупных мишеней.

Артиллеристы, действуя быстро и точно, выпустили серию снарядов по ватерлинии грузового судна. Вскоре оно исчезло из виду или, как выразился Центнер, “пришла ему пора взять вертикальный курс”.

Среди обычных обломков, оставшихся на поверхности, люди заметили плывущую корову и что-то еще. Бородатый аккордеонист, увидевший это первым, закричал: “Ach Himmel, der kleine Hund!”[3]

Он указал на ящик, откуда торчали крохотная голова и две лапы. Черная такса.

U-20 подошла к ящику, собаку подняли на борт. Назвали ее Марией, в честь потопленного судна. Корове, однако, ничем помочь не удалось.

На борту U-20 уже был пес, и вскоре Мария забеременела. Она принесла четырех щенков. Заботиться о них стал аккордеонист. Решив, что шесть собак для одной субмарины слишком много, люди раздали трех щенков другим судам, а одного оставили себе. Центнер брал его к себе в койку, расположенную рядом с торпедой: “Стало быть, каждую ночь я спал с торпедой и со щенком”.

То, что Швигеру удалось создать столь человечную обстановку, говорило об его умении руководить людьми, ведь условия на субмаринах были суровые148. Там было тесно, особенно в самом начале патрульного плавания, когда везде, где только можно, включая гальюн, хранились продукты. Овощи и мясо держали в самых прохладных местах, вместе со снаряжением. Расход воды ограничивали. Желающие побриться использовали для этого остатки утреннего чая. Никто не мылся. Свежие продукты быстро портились. При всякой возможности команда прочесывала местность в поисках еды. Командир одной субмарины отправил людей на шотландский остров охотиться, и те подстрелили козу. Матросы регулярно грабили корабли, забирая джем, яйца, бекон, фрукты. Нападение британского самолета стало для одной субмарины приятной неожиданностью, когда сброшенная им бомба, не попав, взорвалась в море. На поверхность всплыла стая оглушенной рыбы.

Однажды во время патрульного плавания команде U-20 удалось раздобыть целый бочонок масла, но к тому времени у кока не осталось под рукой ничего пригодного для жарки. Швигер отправился на промысел. Заметив в перископ флотилию рыболовецких судов, он направил субмарину прямо туда. Рыбаки, охваченные ужасом, были уверены, что сейчас их потопят. Но Швигеру нужна была только рыба. Рыбаки с облегчением отдали команде столько, сколько уместилось в субмарину.

Швигер дал приказ погрузиться на дно, чтобы команда могла спокойно поесть. “Теперь у нас была свежая рыба, – говорил Центнер, – жаренная в масле, паренная в масле – ешь сколько душе угодно”149.

Впрочем, эта рыба и запахи от нее могли лишь ухудшить воздух внутри – самую неприятную особенность быта U-20. Прежде всего, там несло от тридцати мужчин, которые никогда не мылись, носили не пропускающую воздух кожу и пользовались одной маленькой уборной. От гальюна порой шла вонь, как в холерном бараке, а сливать нечистоты можно было, лишь когда субмарина находилась на поверхности или в мелких водах, иначе давлением воды все загнало бы обратно. Такие казусы обычно случались с новичками, как матросами, так и офицерами; называлось это “подводное крещение”. Запах дизельного топлива проникал во все уголки судна, так что каждая чашка какао и каждый кусок хлеба непременно отдавали нефтью. Кроме того, камбуз еще долго после приготовления еды источал ароматы, самый явственный из которых напоминал запах мужского тела – запах вчерашнего жареного лука.

Все это усугублялось присущей только субмаринам феноменальной процедурой, необходимость в которой возникала, когда судно находилось в погруженном состоянии. На субмарине всегда имелись баллоны с кислородом. Ограниченное количество кислорода, пропорциональное числу людей на борту, выпускали из баллона во внутреннее пространство судна. Для регенерации использованного воздуха его прогоняли через соединение калия, чтобы очистить от двуокиси углерода, после чего воздух снова поступал в помещение. Во вневахтенные часы членам команды рекомендовали спать, поскольку спящий человек потребляет меньше кислорода. Когда субмарина находилась на глубине, атмосфера внутри становилась похожей на ту, что бывает в тропических болотах. Воздух делался таким влажным и плотным, что дышать было тяжело – корпус нагревался от тепла человеческих тел, еще не остывших дизельных двигателей и электрических приборов. По мере погружения субмарины в более холодные воды разница температур внутри судна и снаружи приводила к конденсации влаги, от которой насквозь промокала одежда и разводилась плесень. На субмаринах это называлось “подводный пот”150. Присутствовавшие в воздухе пары нефти также конденсировались, отчего на поверхности кофе и супа образовывалась масляная пленочка. Чем дольше судно находилось на глубине, тем хуже становились условия. Температура внутри могла подняться до 100 градусов по Фаренгейту[4]. “Невозможно и представить себе, какая атмосфера создавалась при подобных обстоятельствах, – писал один командир, Пауль Кениг, – какое адское пекло закипало в стальной оболочке”151.

Люди жили ради того момента, когда субмарина поднималась на поверхность и открывался люк в боевой рубке. “Первый глоток свежего воздуха, открытый люк рубки, двигатели, вернувшиеся к жизни, после пятнадцати часов на дне – это стоит испытать, – говорил другой командир, Мартин Нимеллер. – Все оживает, ни одна душа не думает о сне. Все матросы стремятся набрать в грудь воздуха, выкурить сигарету, укрывшись под козырьком на мостике”152.

Хуже того, эти неудобства приходилось переносить на фоне неотступно преследующей судно опасности, когда все сознавали, что им грозит смерть, страшнее которой невозможно себе вообразить: медленное удушье в темноте, в стальном цилиндре на дне моря.

Такая участь едва не постигла U-20 во время одного из патрулей.


Дело было в начале войны, когда командование субмарин и британских оборонительных судов разрабатывало новые тактические методы борьбы с неприятелем153. Швигер, оглядывая море в перископ, вдруг заметил впереди два буя на большом расстоянии друг от друга. Обнаружить на данном участке эти предметы непонятного назначения было неожиданностью.

Швигер не усмотрел в этом ничего опасного. Он крикнул: “Вижу два буя. Держать глубину”. Субмарина пошла дальше на “перископной глубине”, уйдя под воду на 11 метров, так что над водой виднелась лишь верхушка перископа.

Раздался удар снаружи, затем послышался скрежет, словно что-то стальное проехало по корпусу. “Звук был такой, будто по субмарине били огромными цепями, будто цепи протаскивали по ней”, – вспоминал Рудольф Центнер, несший в то время вахту в кабине управления.

Люди, управлявшие горизонтальными рулями, подняли тревогу. Рули бездействовали. Центнер проверил приборы, замерявшие глубину и скорость. Субмарина теряла скорость и шла ко дну, качаясь, кренясь из стороны в сторону.

Центнер наблюдал за глубиномером и о каждом изменении сообщал Швигеру. Субмарина опускалась все глубже и глубже. Опустившись на 100 футов, U-20 ударилась о дно. На этой глубине давление опасности не представляло, но теперь судно, казалось, приросло ко дну океана.

Центнер взобрался по лестнице в боевую рубку и оттуда выглянул через маленькое окошко из толстого стекла – в погруженном состоянии наблюдать за окружающим морем можно было только так. Увиденное его поразило: решетка из цепи и троса. “Тут мы поняли, что это за буи”, – рассказывал он. Между ними была натянута гигантская стальная сеть, ловушка для субмарин; в нее-то и врезалась U-20. Судно лежало на дне, не просто запутавшееся в сети, но еще и придавленное ее весом.

И тут – новая беда: через стенки корпуса команда услышала грохот винтов наверху. Они по опыту знали, что шум такого рода производят миноносцы – “визгливое, сердитое гудение”. В то время еще не было глубинных бомб154, но присутствие миноносцев, ожидающих наверху, отнюдь не обнадеживало. Этих кораблей командиры субмарин страшились больше всего. Миноносец – Donnerwetter[5] – мог развивать скорость около 35 узлов, или 40 миль в час, и способен был нанести смертельный удар с расстояния в милю. Кроме того, он мог уничтожить субмарину, протаранив ее. Быстроходный миноносец с носом, напоминавшим разделочный нож, способен был разрезать субмарину надвое.

Внутри сделалось жарко и душно. Страх оседал на людях, словно ил во время отлива. “Тут уж на борту не было слышно ни смеха, ни пения, можете быть уверены, – вспоминал Центнер. – Каждый думал о родном доме в Германии, о том, что никогда больше его не увидит”.

Командовать в эти моменты было трудно. Швигер не имел права показывать, что ему страшно, хотя страшно ему несомненно было. В такой тесной компании можно было лишь проявлять уверенность и ободрять людей, иначе страх, уже охвативший команду, только усилился бы.

Швигер дал команду “задний ход”.

Двигатели послушались. Субмарина с трудом пыталась освободиться. По корпусу скрежетала сталь. Тем временем звук винтов наверху сделался отчетливее.

Центнер наблюдал за показаниями приборов в рубке. “В ту минуту приборы стали для нас важнее всего на свете, – вспоминал он. – Никогда еще я столь жадно ни на что не смотрел”.

Субмарина начала медленно двигаться задним ходом под скрежетание стали за бортом. И вот она освободилась.

Швигер скомандовал всплыть на крейсерскую глубину – 22 метра и на полной скорости идти вперед. Это принесло облегчение, но затем люди поняли, что шум винтов наверху не стихает. Миноносцы, казалось, знали точное местоположение субмарины. Швигер приказал двигаться зигзагом, сильно отклоняясь от курса влево и вправо, однако миноносцы шли по пятам.

Швигер давал команды вслепую. Пользоваться перископом он не мог, поскольку миноносцы тут же заметили бы его и открыли огонь или попытались бы протаранить судно, возможно, и то и другое одновременно. Швигер скомандовал рулевому, стоявшему у горизонтальных рулей, оставаться на максимально возможной в этих водах глубине. Погоня продолжалась “час за часом”, вспоминал Центнер, при этом U-20 шла “диким, странным курсом, на полном ходу”.

Теперь вся надежда была на ночь. С наступлением темноты наверху шум винтов начал удаляться и постепенно совсем стих. Швигер снова поднял судно до перископной глубины и быстро осмотрелся вокруг, на 360 градусов, чтобы убедиться, что близкой опасности нет. Этот маневр требовал немалых усилий155. Соединение перископа с боевой рубкой должно было быть герметичным и способным выдерживать давление на большой глубине. Да и, чтобы поворачивать перископ, требовалась сила. Пригнан он был плотно, но не идеально: на фуражку и на лицо Швигера то и дело капала маслянистая вода156.

Убедившись, что миноносцы ушли, Швигер дал команду всплыть полностью.

Тут-то и разрешилась последняя загадка. Отходя от сети задним ходом, субмарина зацепилась за трос, присоединенный к одному из буев. Буй плыл за судном по поверхности, как рыболовный поплавок, так что вахтенным на миноносце была видна каждая смена курса субмарины, пока в темноте буй не потерялся из виду.

Швигеру повезло. Вскоре британцы начали подвешивать к своим сетям-ловушкам взрывчатку.


В пятницу 30 апреля, пока U-20 выходила из Гельголандской бухты, радист Швигера то и дело посылал сообщения о координатах субмарины, видимо, пытаясь установить максимально допустимое расстояние для передачи и приема сигнала157. Последний раз ему удалось обменяться сигналами с “Анконой” на расстоянии 235 морских миль.

К семи часам вечера субмарина успела выйти в Северное море и теперь пересекала Доггер-Банку, рыболовецкую зону площадью семь тысяч квадратных миль у побережья Англии. Поднялся ветер, на море тоже началось волнение. Видимость ухудшилась.

Субмарина прошла мимо нескольких рыболовецких судов, шедших под голландским флагом. Швигер решил их не трогать. Расписавшись в журнале, он подвел официальный итог первому дню плавания.

“Лузитания”

Зверинец

В ту пятницу Чарльз Лориэт, выйдя из квартиры сестры, отправился на другой конец города, в дом 645 по Пятой авеню, чтобы забрать последний предмет из коллекции, которую он собирался везти в Лондон158. Там жил его клиент по имени Уильям Филд, называвший себя, несмотря на свой адрес, “фермером-джентльменом”.

За несколько месяцев до того Лориэт продал Филду редкое издание повести Чарльза Диккенса “Рождественская песнь в прозе”, вышедшей в 1843 году. Этот экземпляр принадлежал самому Диккенсу, именно его он представил в качестве вещественного доказательства, когда в начале 1844 года предъявил несколько исков “литературным пиратам”, перепечатавшим рассказ без его разрешения. Внутри, на первой и последней страницах обложки, а также на других, имелись заметки об этих разбирательствах, сделанные рукой самого Диккенса. Это было уникальное произведение.

Лориэт хотел на время позаимствовать книгу. В тот год он переписывался с лондонским адвокатом, который написал историю тяжбы Диккенса с пиратами. Адвокат просил Лориэта привезти книгу с собой в очередной его приезд в Лондон, чтобы снять копию с различных пометок на ее страницах. Новый владелец книги, Филд, как писал Лориэт, “довольно неохотно дал на то свое согласие”, и то лишь после того, как Лориэт гарантировал ее сохранность.

Лориэт встретился с Филдом у него в квартире, и Филд передал ему книгу, прекрасное издание в полотняном переплете, уложенное в “левантийскую шкатулку чистого сафьяна” – коробку, обтянутую сафьяном с тиснением, какой использовался для переплетов. Положив шкатулку в портфель, Лориэт вернулся в квартиру сестры.


В пятницу утром на пирсе 54 капитан Тернер дал команду провести учение спасательных шлюпок159. На корабле было сорок восемь шлюпок двух видов. Из них двадцать две были класса “А”, обычной конструкции: открытые, подвешенные над палубой на стрелах, как у подъемного крана, – так называемых шлюпбалках, стянутые канатами на блоках. Самая маленькая из этих шлюпок вмещала пятьдесят одного человека, самая большая – шестьдесят девять. В чрезвычайной ситуации шлюпки следовало развернуть над водой и опустить на палубные поручни, чтобы пассажиры могли в них сесть. Когда шлюпки будут заполнены, двум членам команды надлежало взяться за канаты – фалы – на носу и корме и, осторожно орудуя ими, спустить шлюпку на воду так, чтобы она ровно встала на киль. Это было все равно, что опускать груз по стене шестиэтажного здания. Учитывая, что полностью нагруженная шлюпка весила около десяти тонн, процесс требовал умения и координации, особенно в ненастную погоду. Впрочем, и в самых благоприятных условиях это была операция не для слабонервных.

Остальные двадцать шесть шлюпок, “складные”, напоминали обычные – в сплющенном состоянии. В каждую помещалось сорок три – сорок четыре человека; борта шлюпок были из брезента, перед спуском на воду их следовало поднять и закрепить в нужном положении. Эта конструкция была компромиссным вариантом. После гибели “Титаника” ввели требование, чтобы на океанских лайнерах шлюпок хватало для всех на борту. Но на таком большом корабле, как “Лузитания”, попросту негде было разместить необходимое число шлюпок класса “А”. Складные же шлюпки можно было засунуть вниз и спускать с тех же шлюпбалок после того, как будут спущены обычные шлюпки; теоретически, они тоже могли держаться на плаву и после того, как корабль затонет. Однако их создатели, похоже, не приняли во внимание то, что шлюпки могут оказаться в воде не полностью оснащенными, если десятки пассажиров будут цепляться за них и всячески мешать попыткам поднять борта. Всего в шлюпках “Лузитании” могло разместиться 2605 человек, что превышало общее количество людей на борту160.

Перед учением в пятницу команду корабля собрали на палубе161. Обычные шлюпки развернули, отведя от корпуса: те, что с правого борта, оказались над причалом, а десять шлюпок с левого борта были спущены на воду, и несколько из них отошли на веслах на некоторое расстояние от судна. Затем их все снова подняли на палубу и вернули в первоначальное положение.

Тернер полагал – об этом он сообщил, когда давал показания по делу о “Титанике”, – что опытная, знающая свое дело команда, работая в безветренную погоду, способна спустить шлюпку на воду за три минуты162. Однако, как он прекрасно понимал, собрать такую команду в то время было почти невозможно. Война вызвала нехватку рабочих рук во всех отраслях, особенно – в морских перевозках, поскольку тысячи годных к службе моряков были призваны на службу в Королевский флот. У Тернера была еще одна проблема при наборе команды: по изначальному соглашению между “Кунардом” и Адмиралтейством полагалось, чтобы все офицеры на корабле и по меньшей мере три четверти матросов были британскими подданными163.

Недостаток умелых рук на британских торговых кораблях военного времени настолько бросался в глаза, что привлек внимание командира субмарины Форстнера, того самого, что пустил ко дну “Фалабу”. Он отмечал ту “неловкость, с какой люди обычно обращались со шлюпками”164. Заметили это и пассажиры. Джеймс Бейкер, торговец восточными коврами, прибыл в Нью-Йорк на борту “Лузитании” в тот же год – это было первое плавание корабля после возвращения его под команду капитана Тернера. В первый день вояжа Бейкер скоротал время, наблюдая команду за работой. Его заключение: “На мой взгляд, некоторые из команды наверняка вышли в море впервые”. Его поразила разномастная одежда людей. “Матросы, кроме 4 или 5 человек … были одеты кто во что. Это подтвердило мое первое впечатление: не считая горстки постоянных людей, большая часть команды состояла из тех, кого можно увидеть на грузовых пароходах, фрахтуемых от случая к случаю, – позор для подобного корабля”165.

Тернер признавал, что такая проблема имеется. Его команды военного времени не имели ни малейшего сходства с теми крепкими, умелыми “морскими волками”, каких он встречал в начале своей карьеры. “Знающие свое дело моряки старого образца, умеющие вязать узлы, брать рифы, сплеснивать снасть и стоять за штурвалом, канули в прошлое вместе с парусниками”166, – говорил Тернер. Что же до умения команды обращаться со шлюпками: “Они достаточно знающи – им нужна тренировка. Их недостаточно тренируют, а потому они не набираются опыта”167.

Впрочем, для предстоящего плавания Тернеру все же удалось набрать сколько-то людей, не только бывших опытными моряками, но и ходивших в море, как и он сам, на больших судах с прямым парусным снаряжением. Одним из таких был Лесли Мортон, по прозвищу Герти, восемнадцатилетний парень, которому вот-вот должны были выдать аттестат второго помощника, или “билет”. В его официальных данных значилось, что росту он был пять футов и десять с половиной дюймов, имел светлые волосы и голубые глаза. Еще у него были две татуировки: перекрещенные флаги и лицо на левом предплечье, бабочка – на правом168. Эти подробности были важны на случай, если он пропадет в море, а тело потом найдут. Они с братом Клиффом поступили служить юнгами на парусник “Найад”, и по формальному соглашению четыре года они не имели права уходить от владельца корабля. Клифф еще ждал конца своего “договора об ученичестве”, у Лесли он закончился 28 марта 1915 года.

Парусные корабли все еще широко использовались в коммерческой торговле, хотя плавать на них было делом, само собой, медленным и утомительным. Братья прибыли в Нью-Йорк, как выразился Лесли Мортон, после “особенно жуткого плавания” из Ливерпуля, которое продолжалось шестьдесят три дня, причем корабль все это время шел с полным балластом, то есть без груза. Предстояло им худшее. В Нью-Йорке они должны были взять груз – керосин в пятигалонных контейнерах – и везти его в Австралию, затем загрузиться в Сиднее зерном и доставить его в Ливерпуль. Плавание обещало занять целый год.

Братья решили сбежать с корабля, хотя Клифф обязан был дослужить до окончания договора. Оба хотели добраться до родины, чтобы пойти на войну, которая, как они, подобно большинству людей, считали, скоро должна была закончиться. “Война по-прежнему представлялась нам в свете войн викторианской эпохи и ей предшествовавших”, – писал впоследствии Мортон. Они с братом, продолжал он, не оценили того, что “характер и методы войны навсегда изменились в августе 1914-го и что в будущем любые войны будут охватывать всех: мирное население, мужчин, женщин и детей”169.

Они собирались ехать в Англию обычными пассажирами и телеграфировали домой, чтобы им прислали денег на билеты второго класса. Отец, послав ответную телеграмму, устроил так, что средства были переведены.

Мортоны узнали, что следующий корабль, идущий на родину, – “Лузитания”, и купили билеты. Они столько слышали про этот лайнер, что решили непременно пойти на причал и взглянуть на него. “Что за зрелище предстало нашим глазам, – писал Лесли Мортон. – Он казался размером с гору. У него было четыре трубы, длина – поразительная, а памятуя о том, что он может как следует разогнаться, мы в нетерпении предвкушали плавание”170.

Стоя на причале и разглядывая корабль, они заметили, что один из корабельных офицеров присматривается к ним. Это оказался старший помощник Джон Прескот Пайпер, только что спустившийся по трапу на причал. “Что смотрите, ребята?”171 – спросил он.

Они рассказали ему, что купили билеты на предстоящий рейс и просто хотели посмотреть корабль.

С минуту поглядев на них, он спросил: “Вы с какого корабля?”

Мортон, не желая выкладывать все начистоту, сказал, что они как раз закончили служить по договору и теперь направляются в Ливерпуль, чтобы сдать экзамены на аттестат.

“Я так и подумал: вид у вас моряцкий”, – сказал Пайпер. Он спросил, стоит ли им платить за путешествие, если могут отработать. “Лузитания” только что лишилась десяти матросов – те ушли с корабля, якобы желая избежать службы в британской армии. “Двое ребят вроде вас мне бы пригодились”, – сказал Пайпер.

“Думаю, сэр, найдутся и другие, – сказал Мортон. – Кое-кто из наших ребят получил расчет”.

Старпом Пайпер велел братьям явиться на причал в пятницу утром и “привести с собой кого найдете”.

Юноши обрадовались. Теперь они могут сдать билеты и потратить отцовские деньги на другое. “Мы просадили все до последнего пенни” и ночь с четверга на пятницу провели “в роскошной, пускай и сомнительной, обстановке”, – писал Мортон.

Перебежать на “Лузитанию” решили восемь человек из команды “Найада”. О том, что думал на сей счет капитан “Найада”, история умалчивает. Что же до капитана Тернера, он взял людей к себе, нисколько не раздумывая и, вероятно, не задавая лишних вопросов. Матросы ему были нужны, и как можно больше.


Война принесла и другие проблемы. Тернер готовил корабль к отплытию в обстановке, пронизанной страхом и подозрениями. Каждое торговое судно, отплывавшее из нью-йоркской гавани, подлежало тщательнейшей проверке, целью которой было подтвердить, что весь груз в его трюме указан в грузовом манифесте, а также что на нем нет вооружения – иначе это было бы нарушением американских законов о нейтралитете. Тернеру нанесли визит представители портовой “службы нейтралитета”, работавшей под надзором Дадли Филда Малони, начальника таможенно-пошлинной конторы, в чьи полномочия входило обыскивать все суда. Про Малони говорили, что он как две капли воды похож на Уинстона Черчилля172, и это было верно – до такой степени, что много лет спустя он снялся в роли Черчилля в фильме “Московская миссия”. Служба провела инспекцию быстро, без задержек, и Малони выдал Тернеру “удостоверение о погрузке”, позволявшее ему выйти в море; правда, впоследствии Малони признавался, что проверить весь груз до единого тюка представлялось “делом физически невозможным”.

Контора Малони выписала “Лузитании” предварительный грузовой манифест, один-единственный листок бумаги, где были перечислены тридцать пять безвредных наименований. Вышло так, что эти предметы составляли лишь малую долю груза, уже находившегося на борту “Лузитании”. Более подробный список собирались обнародовать много позже, через немалое время после отплытия корабля, чтобы Германия как можно дольше не имела доступа к этим сведениям – ведь известно было, что на нью-йоркских причалах орудуют германские шпионы и вредители, которыми руководит посольство Германии173.

Эти шпионы, похоже, особенно интересовались “Лузитанией” – они давно следили за кораблем. В рапорте германского военно-морского атташе в Нью-Йорке, датированном 27 апреля 1915 года – “Лузитании” предстояло отплыть четырьмя днями позже, – сообщалось: “Команда «Лузитании» находится в настроении чрезвычайно подавленном и надеется, что это – последнее плавание через Атлантику в военное время”. Отмечалось в рапорте и то, что в команде недостает людей. “Обслуживать машины надлежащим образом затруднительно. Слишком силен страх перед субмаринами”174.

Существовала нешуточная вероятность, что германские вредители попытаются что-то сделать с “Лузитанией”. “Кунард” воспринял эту опасность всерьез – во всяком случае, компания направила на борт детектива-полицейского из Ливерпуля, Уильяма Джона Пирпойнта, чтобы тот нес вахту во время плаваний. Он занимал каюту А-1, на шлюпочной палубе, и держался особняком. Капитан Тернер взял себе за привычку называть его “инспектор”.


Команда “Лузитании” поднималась на борт весь день и ночь, кто трезвый, кто не очень. Лесли Мортон с братом и другие беглецы с “Найада” шли по трапу, еще не оправившись от последствий прошлой ночи, когда они гуляли в городе. Если Мортон и думал, что на “Лузитании” его ожидают роскошные условия, его надежды не оправдались. Его направили на койку тремя палубами ниже основной, в помещение, которое напомнило ему “спальню в работном доме”. Впрочем, он воспрянул духом, обнаружив, что его койка находится прямо у иллюминатора.

Младший член команды – посыльный, или мальчишка на службе у эконома, по имени Френсис Берроуз, пятнадцати с половиной лет от роду – был встречен у входа сторожевым, который сказал ему: “На этот раз ты, сынок, не вернешься. Поймают тебя на этот раз”175.

Берроуз рассмеялся и отправился прямо к своей койке.

В тот вечер группа мальчишек, которым приказано было ни в коем случае не покидать корабль, решила от скуки устроить себе небольшое развлечение. Мальчишки, среди которых был некий Роберт Джеймс Кларк, отправились в небольшое грузовое помещение, на морском жаргоне именуемое лазаретом, и там, если верить Кларку, “занялись тем, чем нам заниматься не следовало”176.

Кларк и его сообщники нашли какие-то электрические провода и, содрав изоляцию, разложили их по полу. Улегшись на пол, мальчишки принялись ждать.

На корабле было множество крыс. По сути, годом раньше крысы стали причиной небольшого пожара в одном из общих помещений корабля – они изгрызли изоляцию на электрических проводах, проходивших внутри стенки, и в результате два голых провода соприкоснулись177.

Мальчишки ждали, затаив дыхание. Появившиеся вскоре крысы двинулись по помещению своими обычными маршрутами, не зная, что на пути у них – провода. “Их, разумеется, убило током, – вспоминал Кларк, – такая была у нас забава. Случилось это в пятницу вечером”. В будущем Кларку предстояло стать преподобным Кларком.

То ли из уязвленного профессионального самолюбия, то ли повинуясь некоему инстинктивному страху, корабельный талисман – кот по кличке Доуи, названный так в честь предшественника Тернера, – в ту ночь сбежал с “Лузитании” в неизвестном направлении.


Капитан Тернер в тот вечер тоже покинул корабль. Он направился на Бродвей, в театр “Харрис” на Сорок второй улице, и посмотрел там пьесу “Ложь”, где в главной роли выступала его племянница, актриса по имени Мерседес Десмор178.

Кроме того, Тернер отдал дань своей страсти к германской кухне. Он отправился в “Люхов”, что располагался в доме 110 по Восточной четырнадцатой улице, и отобедал там в зале Нибелунгов, где оркестр из восемнадцати музыкантов оживлял обстановку венскими вальсами179.


В тот вечер, вернувшись в квартиру сестры, Чарльз Лориэт показал им с мужем издание Диккенса и рисунки Теккерея и объяснил, зачем он везет рисунки в Англию180.

В 1914 году он купил их у живших в Лондоне дочери и внучки Теккерея, Леди Ритчи и Хестер Ритчи, всего лишь за 4500 долларов, прекрасно зная, что в Америке он сможет продать их по цене в пять-шесть раз выше. Однако он понимал: чтобы сбыть их как можно выгоднее, ему придется подать рисунки в более привлекательном виде. Покамест они были вставлены в два альбома, по одному рисунку на странице. Он собирался обрамить большинство рисунков по одному, но некоторые хотел объединить по три-четыре в книжки с сафьяновым переплетом. В Англию он вез их главным образом для того, чтобы леди Ритчи могла еще раз их увидеть и написать о каждом небольшую заметку, тем самым подтвердив их подлинность и подогрев к ним интерес.

Он не чувствовал вины за то, что так мало заплатил леди Ритчи за рисунки. Так делались дела в торговле искусством, особенно если продавец не хотел широкой огласки, как это было с Ритчи. Они настаивали на том, чтобы он как можно меньше распространялся о продаже рисунков, и запретили ему искать покупателей в Британии. Предлагать их он мог только в Америке, да и то потихоньку, не рекламируя. Леди Ритчи еще не оправилась от удара, который нанесли ей неожиданные осложнения другой продажи, когда в прошлый раз рисунками занимался лондонский делец: он подал их под таким соусом, что семейство оскорбилось, и сделка сопровождалась неприятной шумихой и комментариями.

Сестра Лориэта с мужем изучили рисунки “с немалым интересом и восхищением”, вспоминал Лориэт. Муж сестры, Джордж, признался, что ему особенно по душе рисунок, озаглавленный “Карикатура на самого Теккерея, растянувшегося на диване в клубе «Олд-Гаррик»”, а также серия из шести эскизов “негров с детьми” на крыльце домика, сделанных Теккереем во время посещения Южных штатов в 1850-е.

После Лориэт уложил книгу и рисунки в свой удлиненный чемодан и запер его.


На другом конце города пассажирка по имени Альта Пайпер, купившая билет на “Лузитанию”, всю ночь не находила себе места в гостиничном номере181. Она была дочерью Леоноры Пайпер, знаменитого медиума-спирита, которую везде называли “миссис Пайпер”; Уильям Джеймс, ведущий гарвардский психолог, в свое время исследовавший сверхъестественные явления, считал, что она – единственный настоящий медиум.

Альта, похоже, унаследовала от матери ее дар, ибо всю ту ночь с четверга на пятницу ей, как она заявляла позже, слышался голос, говоривший: “Как заберешься к себе в корабельную койку, так уж никогда и не выберешься”.

Комната 40

“Тайна”

За отплытием субмарины U-20 под командованием Вальтера Швигера пристально следили – издалека. В Лондоне, в двух кварталах от набережной Темзы, у самого плац-парада конной гвардии стояло пятиэтажное здание с фасадом, выложенным светлым камнем и кирпичом цвета виски182. Эту постройку, известную всем в Адмиралтействе, для краткости называли Старым зданием или, еще короче, С. З. Куда менее известна была секретная служба, занимавшая в одном из коридоров несколько кабинетов, сосредоточенных вокруг комнаты номер 40. Тут размещалась “Тайна” или “Святая святых”, функция которой была известна лишь ее сотрудникам и узкому кругу, куда входило девять руководителей, в их числе первый лорд Черчилль и адмирал Джеки Фишер – он к апрелю 1915 года вновь поступил в Адмиралтейство на должность первого морского лорда, правой руки Черчилля. Фишеру было семьдесят четыре года, его начальник был на тридцать лет моложе.

Дежурные в Комнате 40 ежедневно получали сотни закодированных и зашифрованных германских сообщений, перехваченных радиостанциями – целый ряд их установили на британском побережье, – а затем присланных в Старое здание по наземному телеграфу. Германия вынуждена была почти целиком полагаться на беспроволочное сообщение, после того как Британия в первые дни войны довела до конца свой задуманный в 1912-м план – перерезать германские подводные провода. Перехваченные депеши приходили в подвал здания Адмиралтейства, после чего передавались в Комнату 40.

Задачей Комнаты 40 было переводить эти сообщения на грамотный английский. Это стало возможно благодаря цепи событий – едва ли не чудес, – произошедших в конце 1914 года, в результате которых в распоряжении Адмиралтейства оказались три кодировочных справочника, использовавшихся в германских военно-морских и дипломатических сношениях. Самым важным – много важнее других – и самым секретным был германский военно-морской справочник SKM, или Signalbuch der Kaiserlichen Marine[6]183. В августе 1914 года германский миноносец “Магдебург” сел на мель и был окружен российскими кораблями. Что именно произошло потом, неясно, но, если верить одному рассказу, русские нашли экземпляр кодировочного справочника, зажатый в руках погибшего германского сигнальщика, чье тело было выброшено на берег после нападения. Если так, то погиб сигнальщик, вероятно, из-за этого тома: он был большой и тяжелый, размером 15 на 12 на 6 дюймов, и содержал в себе 34 304 трехбуквенные комбинации, с помощью которых кодировали сообщения. Например, буквы MUD означали Нантакет, FCJ – Ливерпуль. На самом деле русские подобрали целых три экземпляра книги – не все, надо полагать, нашли на одном и том же теле – и в октябре 1914 года один был передан Адмиралтейству184.

Коды обладали огромной ценностью, но для расшифровки содержания перехваченных сообщений их было недостаточно. Германские составители пользовались ими, чтобы скрыть смысл изначальных сообщений, написанных открытым текстом, а после еще более запутывали закодированные варианты с помощью шифра. Разобрать изначальный текст мог лишь тот, кто знал “ключ” к шифру, хотя кодировочные книги сильно упрощали процесс разгадывания сообщений.

Чтобы поставить эти сокровища себе на службу, Адмиралтейство учредило Комнату 40. В рукописной инструкции Черчилль изложил ее первичную миссию – “проникнуть в германское сознание” или, как выразился один из главных сотрудников группы, “выжать сок”. С самого начала Черчилль с Фишером решили держать операцию в строжайшем секрете, так что о самом ее существовании было известно лишь еще нескольким сотрудникам Адмиралтейства.

В столь же строгой тайне держали – пусть ненамеренно – вопрос о том, кто же на самом деле руководил группой. Во всяком случае, на бумаге значилось, что командует ею адмирал Генри Френсис Оливер, начальник штаба Адмиралтейства, человек до того скрытный и немногословный, что его нетрудно было принять за немого, а потому – учитывая любовь к прозвищам в британском флоте – его всегда называли не иначе как Чучело Оливер.

Впрочем, в самой Комнате 40 управление каждодневными операциями, как правило, было делом – хоть и негласным – капитана второго ранга Герберта Хоупа, взятого на службу в ноябре 1914-го, чтобы использовать полученные на флоте умения для расшифровки перехваченных сообщений. Знания его были ох как нужны, ведь сотрудники группы не служили на флоте – это были гражданские лица, нанятые за знание математики, немецкого языка и всего прочего, что позволяет человеку хорошо разгадывать коды и шифры. В списке сотрудников оказались пианист, специалист по мебели, протестантский священник из Северной Ирландии, богатый лондонский финансист, бывший член шотландской олимпийской хоккейной команды и некий щеголь по имени Ч. Сомерс Кокс – по словам одного из его коллег, Уильяма Ф. Кларка, работавшего там с самого начала, “знаменитый главным образом своими гетрами”185. Женщины в группе – их называли “прекрасные дамы из сороковой” – выполняли секретарские обязанности. Среди них была некая леди Хамро, жена видного финансиста, которая, по словам Кларка, поразила всех на одном из ежегодных обедов группы тем, что выкурила большую сигару. Кларк писал: “Работа была – лучше некуда, в те деньки мы были веселой компанией с лучшим в мире начальником в лице Хоупа”. Хоуп был скромен и сдержан, притом хорошо умел руководить людьми, как вспоминал Кларк, и “все мы к нему глубоко привязались”186.

Авторитет Хоупа признавали и за пределами Комнаты 40, к вящему неудовольствию Чучела Оливера, о ком говорили, что он как одержимый стремился все держать в своих руках: кому показывать расшифрованные депеши и что делать с содержащимися в них сведениями187. Когда первый морской лорд Фишер впервые посетил Комнату 40 и увидел собственными глазами, чем занимается группа, он приказал Хоупу приносить ему последние перехваченные сообщения лично, дважды в день.

Кроме того, Хоуп напрямую поставлял сообщения другому сотруднику – из всех посвященных в “Тайну” тот, вероятно, мог наиболее полно оценить значение этих секретов – капитану Уильяму Реджинальду Холлу. Именно Холл рекомендовал, чтобы капитана второго ранга Хоупа, в то время служившего в разведывательном подразделении, перевели в Комнату 40. Будучи главой военно-морской разведки, капитан Холл, тем не менее, не обладал непосредственной властью над Комнатой 40 – с начала 1915 года его разведывательное подразделение и Комната 40 были самостоятельными учреждениями, но впоследствии его имя более других связывалось с ее достижениями.

Холл, сорока четырех лет от роду, прежде был капитаном военного судна. Главой военно-морской разведки он стал в ноябре 1914 года, после назначения на должность, которую некогда занимал его отец. Он был невысок ростом, бодр, лицо его состояло из острых углов, и на нем выдавался похожий на клюв нос – все это придавало Холлу сходство с дятлом в капитанской фуражке. Ощущение усиливалось оттого, что он страдал неврологическим расстройством, от которого все время быстро моргал, за что и получил во флоте прозвище “Моргун”. Одним из его самых горячих поклонников был Пейдж, американский посол в Лондоне, восхвалявший его в письме к президенту Вильсону, словно влюбленный. “Другого такого человека мне никогда уж не доведется встретить, – писал Пейдж. – Да разве можно ожидать чего-либо подобного? Ибо Холл, беседуя с тобою, способен видеть тебя насквозь – колебания струн твоей бессмертной души, и те он замечает. Что за глаза у этого человека! О господи!”188

Холлу доставляло наслаждение вести военную игру, про него говорили, что он совершенно безжалостен, хотя в этом была своя привлекательность. Его секретарша Рут Скрайн – впоследствии вышедшая замуж и носившая в замужестве имя миссис Хотблэк – вспоминала, как один знакомый говорил про Холла, что тот – наполовину Макиавелли, наполовину школьник. Макиавеллианская половина “бывала жестокой”, рассказывала она, “но школьник всегда был где-то поблизости, и его любовь к опасной игре, в которую он, как и все мы, играл, прорывалась на поверхность, интерес и азарт, присущие всему этому, наполняли его заразительной радостью”. Он, по ее словам, “непостижимо быстро умел понять сущность человека”. Обдумывая очередную выходку, вспоминала она, Холл потирал руки, “ухмыляясь, как хитрый аббат-французишка”189.


Игра велась не на шутку, и благодаря Комнате 40 у Британии появилось неоценимое преимущество – в те дни, когда война отнюдь не шла к скорому концу, но распространялась повсюду с ростом германского могущества. В России, Австрии, Сербии, Турции и Азии бушевали битвы. В Южно-Китайском море германское торпедное судно потопило японский крейсер, при этом погиб 271 человек. В Тихом океане, недалеко от Чили, германские корабли пустили ко дну два британских крейсера, утопив 1600 человек и нанеся удар британской гордости и духу – ведь это было первое поражение империи в морском бою со времен войны 1812 года, когда британские силы были разгромлены на озере Шамплейн еще не оперившимся Военно-морским флотом Соединенных Штатов190. 1 января 1915 года германская субмарина потопила британский линкор “Формидебл”, потери составили 547 человек. Британским военным судам, находившимся поблизости, запретили спасать оставшихся в живых – таковы были правила, введенные после гибели “Абукира”191.

Война принимала все более страшные формы и порождала новые методы убийства. Германские корабли обстреливали английские прибрежные города Скарборо, Уитби и Хартпул, в результате пострадало более пятисот человек и было убито более сотни, большинство – мирное население. Среди погибших в Скарборо были два девятилетних мальчика и годовалый младенец.

Девятнадцатого января 1915 года Германия начала первый за всю историю воздушный обстрел Британии, послав через Ла-Манш два огромных “цеппелина” – на только что появившемся британском сленге эти детища графа Фердинанда фон Цеппелина звались “зепами”. Потери от обстрела были невелики, но погибло четверо гражданских. За ним последовал второй обстрел 31 января, тогда дирижабли долетели до самого Ливерпуля: они, словно облака, отбрасывали ужасающие тени, несущиеся по ландшафту из романа Джейн Остин “Гордость и предубеждение”.

А затем наступило 22 апреля 1915 года192. Конец дня в окрестностях Ипра: яркое солнце, легкий восточный бриз. Окопы Антанты в этом секторе, или “клине”, были заняты канадскими и французскими войсками, среди которых имелось подразделение алжирских солдат. Германские войска по ту сторону линии фронта двинулись в наступление, как обычно, начавшееся с обстрела дальней артиллерией. Этого было достаточно, чтобы подорвать дух неприятеля, к тому же французы с канадцами по опыту знали, что за этим последует лобовая атака пехоты, которая пойдет по ничейной территории. Однако около пяти вечера вид поля боя резко изменился. С германской стороны поднялось и поплыло над изрытой снарядами землей серо-зеленое облако: это германские солдаты открыли вентили на шести тысячах баллонов, содержавших 160 тонн хлора, – баллоны были выстроены вдоль четырехмильного участка фронта. Так на поле боя впервые был применен смертельный газ. Когда газ дошел до противника, эффект оказался мгновенным и ужасным. Сотни погибли сразу, тысячи в панике бежали из окопов, при этом многие надышались газа, отчего им суждено было умереть позже. Бегство войск пробило брешь в линии Антанты длиной в восемь тысяч ярдов, однако результат газовой атаки, казалось, поразил даже ее организаторов. Германские солдаты в противогазах шли за газовым облаком, но вместо того чтобы рвануться через только что открывшуюся брешь к решающей победе, они выкопали новую линию окопов и остались на месте. Их командование, намеревавшееся лишь испытать газ, не подтянуло необходимые резервы, чтобы воспользоваться брешью в обороне. Две тысячи канадских солдат погибли, задохнувшись, когда легкие их наполнились жидкостью. Один генерал писал: “Я видел, как сотню бедняг вынесли на воздух, во дворик церкви, чтобы они могли вволю надышаться, однако вода медленно заливала их легкие, – ужаснейшее зрелище, врачи же были совершенно бессильны”193.

Но эти ужасы разыгрывались на суше. Наиболее ясное преимущество, которое обещала Британии деятельность Комнаты 40, касалось битвы за власть над морями, и там стратегия Британии претерпела изменения. Основной ее целью оставалось уничтожение германского флота в бою, но теперь Адмиралтейство придавало важное значение и другим задачам: прервать поставку в Германию военного снаряжения и бороться с растущей угрозой, которую представляли для британской торговли субмарины. Кроме того, Адмиралтейство постоянно мучили опасения, что Германия может предпринять массированную попытку вторгнуться в Британию194. Любые полученные заранее сведения о действиях германского флота были, разумеется, крайне важны.

Комната 40 начала поставлять подобные сведения почти сразу. С ноября 1914 года до конца войны, по словам члена группы Уильяма Кларка, “все крупные перемещения германского флота непременно становились известны Адмиралтейству заранее”195. Эти сведения были подробными, вплоть до перемещений отдельных кораблей и субмарин. Однако такие подробности вызывали новые проблемы. Начни британский флот отвечать действиями на каждое заранее известное перемещение германского флота, возникла бы опасность, что Германия узнает о раскрытых кодах. В секретной служебной записке адмирал Оливер писал, что “рисковать выдачей сведений о шифрах следует лишь тогда, когда результат того стоит”196.

Но что означало “того стоит”? Некоторые из служивших в Комнате 40 утверждали, что немало полезных сведений складывались штабелями и никогда не использовались, поскольку сотрудники Адмиралтейства – то есть адмирал Оливер по прозвищу Чучело – были одержимы страхом, как бы не раскрыть “Тайну”. В первые два года войны в прямом доступе к перехваченным сообщениям, расшифрованным в Комнате 40, было отказано даже главнокомандующему британским флотом, сэру Джону Джеллико, хотя, казалось бы, среди всех флотских офицеров именно ему эти сведения принесли бы наибольшую пользу. По сути, Джеллико официально познакомили с секретом Комнаты 40, не говоря уж о том, чтобы предоставить ему регулярный доступ к хранящимся в ней сведениям, лишь в ноябре 1916 года, когда Адмиралтейство, почуяв ущемленное самолюбие, согласилось, чтобы он получал дневную сводку, которую после прочтения полагалось сжечь.

Жесткий контроль над перехваченными сообщениями, который осуществлял начальник штаба Оливер, был источником раздражения и для капитана второго ранга Хоупа из Комнаты 40.

“Если бы Штаб того от нас потребовал, – писал Хоуп, имея в виду Оливера, – мы могли бы предоставлять ценные сведения касательно передвижений субмарин, минных полей, траления мин и проч. Однако Штаб одержим был мыслью о секретности; они понимали, что у них в руках козырь, и исходили из того, что следует всячески стараться известные нам сведения держать при себе, чтобы козырь так и остался у нас в рукаве на какой-нибудь поистине великий случай, вроде выхода германского флота в полном составе, чтобы бросить нам вызов в бою. Иными словами, Начальство твердо решило пользоваться нашими сведениями в целях оборонительных, а не наступательных197. Подчеркнуто рукой командующего Хоупа.


Это была нудная работа. Каждый день в подвал здания приходили, стрекоча, сотни перехваченных сообщений, там их помещали в контейнеры в форме гантелей, которые, в свою очередь, совали в вакуумные трубы и с приятным “у-умп” запускали в полет по зданию. Достигнув Комнаты 40, контейнеры сваливались в металлический лоток с грохотом, который “лишал хладнокровия ни о чем не подозревающих посетителей”, как вспоминал один из дешифровщиков группы198. Шум, производимый этими прибывающими сообщениями, особенно пагубно действовал на тех, кто нес ночное дежурство, по очереди уходя в спальню, которая соединяла два кабинета, размером побольше. Им приходилось выносить и другие тяготы – нашествие мышей. В спальне водились грызуны – ночью они бегали по лицам спящих.

“Трубачи” вынимали сообщения из контейнеров и передавали их дешифровщикам. Трубачами звались офицеры, получившие боевые ранения, из-за которых стали непригодны для фронта. Среди них был одноногий по имени Хаггард и одноглазый британский офицер по имени Эдвард Молине, впоследствии – прославленный парижский модельер.

Самой нудной частью работы было записать полный текст каждого сообщения в ежедневный журнал. Черчилль требовал, чтобы каждое перехваченное сообщение, каким бы оно ни было рутинным, записывалось. По мере того как число перехваченных сообщений множилось, задача эта начинала “выматывать душу”, как вспоминал один из сотрудников Комнаты 40, – журнал “превратился в предмет ненависти”199. Но Черчилль уделял этому делу пристальное внимание. Так, в марте 1915 года он черкнул на одной из расшифровок Хоупа: “Следить внимательно”200.

Со временем группа поняла, что даже внешне безобидная перемена в характере рутинных сообщений может означать какие-нибудь важные новые действия германского флота. Хоуп писал: “На всякие не соответствовавшие рутине сообщения следовало смотреть с крайним подозрением; таким образом нам удалось заметить множество признаков и предвестников”201. Британские радисты, подслушивавшие германские переговоры, начали по одному звуку передачи узнавать, ведется ли она с субмарины. Они обнаружили, что на субмаринах радисты сперва несколько секунд настраивают свои системы, а затем начинают каждую передачу со своего рода электрического прокашливания, пяти сигналов Морзе: тире, тире, точка, тире, тире. “Последняя нота высокая, – писал командир Хоуп, – при передаче напоминает стон или завывание”202.

Благодаря захваченным картам, Комнате 40 было известно и то, что германский флот разделил моря вокруг Англии на сетку, чтобы удобнее было направлять передвижения надводных кораблей и субмарин. Северное море было разбито на квадраты со стороной шесть миль, и каждому, по словам Хоупа, был присвоен номер. “Когда какое-нибудь из их судов выходило в море, оно непрерывно подавало сигналы о своем местоположении, сообщая, в каком квадрате находится”. Нанеся их на карту, писал Хоуп, сотрудники Комнаты 40 узнали, каких маршрутов придерживаются германские корабли и субмарины. Некоторые квадраты оставались пустыми: “Было лишь естественно предположить, что эти пустые места – заминированные участки”203.

Со временем из сообщений, расшифрованных в Комнате 40, и сведений, почерпнутых из допросов пленных подводников, а также из данных разведывательного подразделения капитана Холла, по прозвищу Моргун, у сотрудников Комнаты 40 выработалось понимание, что за люди командуют германскими субмаринами204. Некоторые из них, подобно капитан-лейтенанту Веддигену, который потопил крейсеры “Абукир”, “Кресси” и “Хог”, были бесстрашны и заставляли команду творить невозможное. Капитанов такого рода называли Draufganger, или “бесстрашный командир”. Про другого капитана, Клауса Рюкера, говорили, что он “забияка и трус”. Вальтера Швигера, напротив, в нескольких рапортах разведки называли человеком добродушным, пользующимся расположением команды и других командиров, “всеми любимым, очень приятным офицером”, как говорилось в одном из рапортов.

Среди капитанов субмарин были хладнокровные убийцы – например, друг Швигера Макс Валентинер. “Про него говорят, что это самый крепко сложенный офицер в германском флоте, – сообщал в протоколе допроса офицер-британец, – один из самых безжалостных командиров субмарин”. Другой же капитан, Роберт Морат, спасал жизни “при всякой возможности”. После того как его судно потопили и он с четырьмя членами команды был взят в плен, на допросах они рассказали, что в жизни командира субмарины были не одни лишь неудобства. Морат ежедневно просыпался в десять утра и выбирался на палубу “немного пройтись”. Обедал он в одиночестве, а потом читал у себя в каюте, при этом “всегда держал на борту порядочно хороших книг”. В четыре пополудни он пил чай, в семь ужинал, “после чего оставался в офицерской кают-компании, где беседовал, играл в игры, слушал граммофон”. Ложился он в одиннадцать вечера. “У него вошло в привычку перед самым сном выпивать стакан вина”.

Комната 40 и подразделение Холла разузнали кое-что и о тонкостях поведения субмарин. Так, им стало известно, что командирам субмарин важно не число потопленных судов, а тоннаж, поскольку именно последний принимало во внимание вышестоящее начальство, решая, кого представлять к награде. Узнали они и о том, что в германском флоте существовала своя традиция давать прозвища. Одного очень высокого командира прозвали Seestiefel, что означало “Морской сапог”. Другой был известен тем, что от него дурно пахло, за что и получил прозвище Hein Schniefelig, или “Вонючка”. Про третьего говорили, что он “очень ребячлив и добродушен”, и называли его обычно Das Kind, “Дитя”.

Впрочем, у всех командиров субмарин была одна общая черта. В том, что касалось радио, все они, к радости Комнаты 40 и Холла, любили поговорить. Они непрерывно пользовались своими радиопередатчиками205. За всю войну в Комнату 40 поступило двадцать тысяч перехваченных сообщений, отправленных с субмарин. Эта “крайняя словоохотливость”206, как выразился Кларк из Комнаты 40, позволяла группе пристально следить за передвижениями субмарин; все в должном порядке заносились в журнал, который вел Хоуп. В январе 1915 года сотрудникам Комнаты 40 удалось установить, что одна субмарина впервые дошла до самого Ирландского моря, отделяющего Англию от Ирландии. Группа даже определила ту конкретную зону, куда было приказано идти субмарине, – квадрат моря возле Ливерпуля. В том случае ценность полученных сведений была очевидна с самого начала, и Адмиралтейство действовало без промедления. Оно послало предупреждение внутреннему флоту, сообщив лишь, что источник информации “надежный и авторитетный”. Миноносцы подтянулись к зоне, где субмарина несла патруль, с севера и с юга. Два больших лайнера “Кунарда”, “Аузония” и “Трансильвания”, в то время держали курс на Ливерпуль – они везли дула для морских пушек, произведенные компанией “Бетлхем стил”. На борту “Трансильвании”, которой тогда командовал капитан Тернер, были и пассажиры, среди них – сорок девять американцев. Адмиралтейство приказало обоим судам немедленно изменить курс и как можно быстрее идти в Куинстаун, что на южном побережье Ирландии, и там ожидать прибытия миноносцев, которые будут сопровождать их до Ливерпуля. Избежав нападения и благополучно прибыв туда, Тернер выразил облегчение. “В тот раз я их провел”207, – сказал он. В Комнате 40 давно следили за U-20 под командованием капитан-лейтенанта Вальтера Швигера и вели постоянные записи о его патрулях: когда он выходил в море, каким маршрутом шел, куда держал курс и что ему полагалось делать, когда он туда доберется208. В начале марта 1915 года Хоуп не спускал глаз со Швигера, когда тот шел в Ирландское море, как раз в то время, когда германский военно-морской радиопередатчик, расположенный в Норддейхе, на побережье Северного моря, чуть ниже Голландии, передал тревожное сообщение. В нем, адресованном всем германским боевым кораблям и субмаринам, особо упоминалась “Лузитания” и объявлялось, что судно держит курс на Ливерпуль и должно прибыть 4 или 5 марта209. Смысл был ясен: германский флот считал, что “Лузитания” – законная добыча. Адмиралтейство нашло сообщение достаточно тревожным и решило направить туда два миноносца – встретить корабль и сопровождать его в порт. Один миноносец послал незашифрованное сообщение, прося тогдашнего капитана, Дэниела Доу, сообщить свои координаты, чтобы суда могли встретиться. Доу отказался, опасаясь, что сообщение послано субмариной. Встреча так и не состоялась, но Доу удалось дойти до Ливерпуля самостоятельно. Вскоре после этого случая он и попросил, чтобы его освободили от должности. Его место занял капитан Тернер.

Той весной 1915 года дешифровщики в Комнате 40 оттачивали свои навыки, радуясь и немного поражаясь тому факту, что германский флот до сих пор не пересмотрел свои кодировочные книги. “Тайну” все так же надежно хранили, продолжая с ее помощью раскрывать планы германских субмарин.


К концу апреля, когда капитан Тернер готовил “Лузитанию” к отплытию, назначенному на 1 мая, Комнате 40 стало известно о новом всплеске активности субмарин. Из перехваченных сообщений следовало, что в пятницу 30 апреля четыре субмарины вышли со своих баз. В ответ на это начальник штаба Чучело Оливер послал Джеллико, находившемуся в Скапа-Флоу, срочное, совершенно секретное донесение. “Вчера из Гельголанда отплыли четыре субмарины”, – говорилось там; дальше были указаны их предполагаемые места назначения. “Делают, похоже, добрые 12 узлов. Какие бы шаги вы ни предпринимали, не открывайте источник сведений”210. Через несколько часов до Комнаты 40 дошли новости о том, что отплыли еще две субмарины, на этот раз – с базы в Эмдене, на германском побережье Северного моря. Одна из них была U-20 Швигера. Учитывая, что германский флот, как правило, не посылал в Северное море или Атлантику более двух субмарин одновременно, это было невероятное событие. Дешифровщикам из Комнаты 40 не составило труда следить за U-20 на протяжении первого дня плавания или около того: радист Швигера четырнадцать раз за двадцать четыре часа передал координаты судна.

Сотрудникам Комнаты 40 не надо было далеко ходить за объяснением этого нового, опасного выступления германских субмарин. Оказывается, таким образом германский флот ответил на уловку, придуманную начальником разведки Холлом. Ведь Моргун сам применял на практике принцип, который считал одним из важнейших в своем деле: “мистифицировать и вводить в заблуждение неприятеля”211.

“Лузитания”

Шествие пассажиров

К субботе 1 мая жара спала. Утро было холодное, небо серое. В такую погоду пассажирам “Кунарда”, прибывавшим на пирс 54, легче было перевозить свой багаж, ведь теперь они могли попросту надеть свои тяжелые пальто, а не нести их перекинутыми через руку вместе с остальными вещами: тростями, зонтами, саквояжами, свертками, книжками и младенцами – все это можно было увидеть на тротуаре у вокзала, а тем временем с Одиннадцатой авеню выруливали длинные черные таксомоторы и останавливались у бордюра. Большие сумки ехали на полу у ног шоферов, из автомобилей их вытаскивали коренастые, сильные с виду мужчины в открытых куртках и форменных кепках с козырьком.

Все снималось на пленку киноаппаратом, установленным перед самым входом в вокзал212. Перед его объективом проходили пассажиры: мужчины в пальто, федорах и фетровых шляпах с полями, загнутыми спереди книзу; женщины в больших шляпах с нашитыми на них ворохами цветов; дети, укутанные, словно едут в Арктику, – одному из них низко на уши натянули вязаную шапочку. То и дело в объективе неожиданно появлялось крупным планом чье-нибудь лицо с тем выражением, что всегда бывает у путешественников во все времена: строгое, сосредоточенное лицо человека, который пытается расплатиться с шофером и удерживать трость и перчатки – пустые пальцы перчаток изгибаются, напоминая коровье вымя, – но при этом еще и следить за тем, как чемодан и сундук скрываются в глубине вокзала “Кунарда”.

За зданием вокзала высоко над причалом вздымался корпус “Лузитании” – черная стена из стали с заклепками. Корабль казался несокрушимым – настолько, насколько это можно было себе представить, даже в то столетие, когда люди обладали столь богатым воображением и так искренне верили в размах и в открытия.

Вспыхнули топки – это кочегары разводили пары перед отплытием, – из труб в туманное небо вырывались жгуты серого дыма.


Среди пассажиров, как всегда, были знаменитости, и их прибытие вызывало оживление среди тысяч провожающих, родственников и зевак, собравшихся на причале перед отплытием корабля. Отдавая дань традиции, “Кунард” построил для зрителей трибуны, которые были, как всегда, заполнены; оттуда виден был не только корабль, но и часть Нижнего Манхэттена, причалы и суда по обоим берегам Гудзона. Немного севернее находились пирсы компании “Уайт стар”, к одному из которых тремя годами раньше, с точностью до нескольких недель, должен был пристать “Титаник”. Интерес, который проявляли зрители к “Лузитании” и ее пассажирам, был острее обычного – не зря тем утром в городских газетах появилось объявление германского посольства.

Вот прибыл Чарльз Фромэн213, театральный импресарио, который сделал звезду из Этель Барримор и привез в Америку пьесу “Питер Пен”; в той постановке Мод Адамс была одета в тунику с лесным мотивом, украшенную широким воротником, – именно таким запечатлелся образ мальчика в воображении зрителей всего мира. Среди других постановок Фромэна был спектакль “Шерлок Холмс”, где заглавную роль играл Уильям Жиллетт, в шляпе с двумя козырьками и с пенковой трубкой. Фромэн, одетый в синий двубортный костюм, шел с тросточкой, заметно хромая. На борт поднялась также его приятельница Маргерит Люсиль Жоливе, двадцатипятилетняя актриса, известная под сценическим именем Рита Жоливе. Она уже успела выступить в Лондоне в шекспировских пьесах, в том числе в роли Джульетты, и сыграть в нескольких фильмах, снятых в Италии, однако по-прежнему была лишь начинающей звездой. Впрочем, Фромэну она нравилась, и его интерес, по сути, обеспечил ей бурный успех. Сейчас она ехала в Европу – сниматься еще в нескольких итальянских фильмах.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мертвый след. Последний вояж «Лузитании» (Эрик Ларсон, 2015) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я