Вдоль каштановой аллеи (сборник) (Анастасия Куницкая, 2013)

Книгу петербуржской писательницы и поэтессы Анастасии Куницкой открывают избранные «Стихи не только о любви», уже нашедшие преданных поклонников как из числа участников многочисленных интернет-сообществ, так и среди слушателей публичных выступлений автора. Новаторский по форме и глубокий по содержанию цикл «На перекрестке взглядов», искусно собранный в «Венок прозаических сонетов», повествует о тонких, порой неосязаемых отношениях между мужчиной и женщиной. Венчают сборник рассказы и миниатюры, написанные с присущей автору мягкой иронией, лукавой улыбкой и легким ароматом грусти.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вдоль каштановой аллеи (сборник) (Анастасия Куницкая, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

На перекрестке взглядов

венок прозаических сонетов

Маме, которая всегда со мной

На перекрестке глаз и бесприютных судеб,

На перекрестье жизней и сплетенных рук

Мы – всё, что было, всё, что есть и будет,

Мы – вся Вселенная и одинокий звук…

Вступление

Тонкие стебли невесомых чувств миг за мигом, день за днем вплетаются в незримый венок судьбы, лелея сонеты нашей любви. Мы храним его в своем сердце, бережем, словно высший дар, суеверно скрываем от чужих глаз. Но временами мы садимся в тишине перед зеркалом, надеваем невидимый венок на голову и чутко всматриваемся в неведомое отражение.

1. На перекрестке взглядов

Порой на оживленном перекрестке в шумной толпе сталкиваются чьи-то глаза. Выуживают друг друга из людского потока, из общей суеты и пристально всматриваются в глубину. Они предельно сосредоточены: у них есть лишь один миг, чтобы вобрать в себя чужой космос, который они будут свято хранить и никому на свете не откроют и не отдадут.

И с вами такое случалось, не правда ли?

Саша переходила узкую улочку: не переходила, а постукивала каблуками о тротуар, в нетерпении ожидая, когда вспыхнет зеленый глаз светофора. Она очень торопилась: всего десять минут до начала литературных чтений в Фонтанном доме. Как неприятно опаздывать!

Он стоял на противоположной стороне, переминался с ноги на ногу, явно нервничал. Тоже куда-то спешил.

Зеленый глаз все никак не загорался, и тогда Саша увидела его. Вернее, не его самого: их глаза неожиданно поравнялись друг с другом. Так равняются машины на встречной полосе. И чьи-то волосы развеваются в приоткрытое окно. И дым чьей-то сигареты легким облаком вдруг качнется в твоем воздухе.

Почему ей показались эти чужие глаза самыми родными на свете? Она будет спрашивать себя об этом столько раз, сколько будет вспоминать их. А может, это был он, тот самый, и вся ее несбыточная жизнь промелькнула перед ней за одно мгновение? Вся, вместе с нежностью, полуденным и полуночным счастьем, детским смехом и чем-то еще таким, совсем особенным, чего она никогда не испытает.

И что, если бы она остановила его тогда, на том перекрестке? И сказала, что им не надо никуда спешить, потому что у них уже есть что-то самое важное, важнее, чем вся эта суета и все бестолковые дела на свете. Он бы удивился, обвел ее недоуменным взглядом, подумал: городская сумасшедшая или аферистка! И прошел бы мимо.

А если нет?

А вдруг у него терпко сжалось бы внутри, отразилось в глазах, и он бы остановился. И тоже поверил. И у них получился бы длинный разговор. О том, о чем они никогда и ни с кем не говорили. О самом сокровенном. Сокрытом. Сакральном. Чтобы на вдохе Любовь и на выдохе снова Любовь. И чтобы на всю жизнь. И еще после…

Почему мы всегда проходим мимо? Что несет нас к чужим враждебным берегам? Что заставляет с наслаждением терпеть бедствие и тонуть? Так много вопросов и так мало ответов. Так странен и неуютен наш путь, так одиноко странствие.

Саша стояла на краешке тротуара и смотрела в эти глаза. Погружалась, будто входила в святую воду. Мир замер. Превратился в точку пространства, которая столь же мала, сколь и велика. Как странно: она смотрела внутрь двух миров, а видела одну Вселенную. Может, поэтому мы так отчаянно стремимся стать рядом, поравняться, словно глаза на одном лице, чтобы увидеть картину мира всю, целиком?

Глаза тоже, не отрываясь, смотрели на Сашу, поглощая ее без остатка. Ей казалось, что ее втянуло в эти звездные врата, где тайны мироздания открываются так просто и так математически ясно, как одиножды один. Не в этом ли разгадка? Умножать, а не складывать! И тогда не двое, а один: Един!

Саша сделала шаг. Она шагнула с тротуара на ревущую моторами улицу и подалась вперед.

В ушах заскрежетало. Посыпались ругательства, перед лицом яростно замахали посторонние злые руки. Саша шла вперед, как во сне, и все, что у нее было в этот миг – это чьи-то тревожно узнанные глаза.

Шаг, еще шаг, еще…

Ее ослепил зеленый свет. Глаза стремительно приближались. Вот они на расстоянии руки, на расстоянии щеки… Их глаза скрестились, сцепились, срослись в страстном соитии! Вдох – выдох – Любовь!

Еще шаг… Расставание навек. Плечо едва коснулось плеча в последнем прощании.

Серый бетонный тротуар. Одиноко мерцающий желтый глаз светофора.

Саша не сразу вспомнила, кто она и куда идет. Она порывисто обернулась: по улице, остервенело ревя, уносились прочь автомобили с наглухо задраенными окнами. Гигантский красный глаз, печальный как огненная планета, сжигающая себя в сонмище веков, остекленел.

На перекрестке больше не было его глаз. Они растворились в бурлящем потоке мироздания, унося с собой ее космос. Она отдала его вот так, не задумываясь и не сожалея. И кто-то теперь будет свято его хранить и никому на свете не откроет и не отдаст.

И вы, вы тоже его храните.

2. Компот из клубники

Моей первой любви

Что мы помним о своей первой любви? Отдельные слова, крошечные эпизоды, едва уловимые ощущения, редкие сны. Первая любовь почти всегда безответная, невысказанная, невесомая. Нецелованная, как чужая невеста. Запорошенная памятью, занесенная иными любовями. Туманная Андромеда другого измерения. Бестелесная и чистая, как Дева Мария.

Что осталось от нее? Цвет? Запах? Головокруженье? Она ускользнула как Золушка с пышного бала, оставив лишь хрустальную туфельку мечты. И все-таки мы помним ее всю, от первой до последней ноты. Она оставила на губах сладко-терпкий вкус, неповторимый, как она сама.

Ася не знала, когда с ней это произошло. Только однажды она посмотрела на его узкую мальчишескую спину в темно-синем школьном пиджачке и поняла, что пропала. Вероятно, это вызревало внутри нее день за днем, наслаивалось тончайшими пленочками, нарастало, пока не стало осязаемо-плотным и очевидным.

Она вдруг поняла, что ловит каждое его слово, охотится за улыбками, провожает глазами. Вообще-то в него был влюблен весь класс, но это не имело никакого значения. Чудо происходило только с ней! Оно было сокрыто очень глубоко: тайное, трепетное, живое. И он – центр этой внутриутробной Вселенной.

Понравиться ему Ася и не мечтала. Она была дылда, на полголовы выше всех, с длинной старомодной косой и слишком серьезным вдумчивым взглядом: такие мальчишкам не нравятся. Но это тоже почти не имело значения. Чудо от этого только крепло и укоренялось, прорастая в ней капиллярами счастья.

Дома Ася могла часами рассматривать его лицо на общей фотографии, гладить пальцем бумажный глянец и мечтать. Воображать, будто они идут, взявшись за руки, по проспекту и вдруг встречают стайку одноклассниц. И тогда он отнимает свою руку, но только для того, чтобы крепко и нежно обвить ее талию: не стесняясь, у всех на глазах! Или что они сидят на заднем сидении обледенелого зимнего автобуса, и он, склонясь к ее коленям, дыханием отогревает ей зябкие пальцы. И так Асе становилось терпко от этих фантазий, так учащенно билось сердце, что перехватывало дыхание!

Иногда он ей звонил. Узнать, что задали, или просто поболтать. Это вовсе ничего не значило. Просто было так заведено: звонить друг другу и говорить, говорить, говорить. Интернета в ее школьную пору еще не изобрели, зато были телефоны с крутящимся диском, где каждое следующее отверстие – маленький шажок на пути к астральному «меж». Два голоса устремлялись друг к другу по узким тоннелям телефонных проводов и встречались в каком-то ином заветном мире, так похожем на ее мечты, где у Аси не было ни старомодной косы, ни чересчур серьезных глаз. И тогда она говорила с ним, не робея, и была по-настоящему свободна и счастлива.

Однажды их класс вместо уроков повели в мастерскую к петербургской скульпторше. Как ее звали? Была ли она знаменитой или никому не известной? Где находилась ее мастерская, и что там были за скульптуры – Асина память не сохранила. Но его руку, внезапно поймавшую ее ладонь в толпе сгрудившихся у входа ребят, и его прозрачно-голубой взгляд она не забудет никогда. Этот взгляд и теперь еще, спустя три десятка лет, странно часто снится ей по ночам.

Поверить в то, что это происходит наяву, было просто нелепо. Может, она чудесным образом перенеслась в параллельное пространство, где они тоже живут, но иной жизнью, и где делают то, чего им хочется здесь и сейчас, не оглядываясь и не раздумывая? Там, где сбываются все мечты?

Вернувшись домой, она снова и снова отматывала невидимую пленку памяти и сверялась со своим внутренним голосом, который оголтело, безудержно ликовал: это было, было! И тогда она снова доставала классную фотографию, всматривалась в его лицо, и ей казалось, будто теперь он смотрит именно на нее, а черно-белый снимок отливает голубым.

В школе привычной вереницей шли дни и недели, но теперь каждый день был драгоценным островком узнавания. Вот он задержал на ее лице взгляд, вот спросил что-то невпопад, вот замешкался в пустом классе будто бы случайно. Ничего не было произнесено вслух, но что-то незримо-неуловимое поселилось меж ними и парило в невесомом, смешанном двумя дыханиями воздухе.

А потом настала та вольная шальная суббота.

День с самого утра выдался ослепительный. Май вступил в свои права, и солнце, словно вырвавшись на свободу, сияло во всю свою юную буйную силу, проникая в каждый уголок пространства! Ася ехала в автобусе в противоположную школе сторону, и сердце ее томилось в неизъяснимой радости. Ей казалось, что она тоже, как это майское солнце, вырвалась на волю и может безудержно сиять, проникая во все уголки.

Подойдя к двери, она нажала круглую кнопку звонка. Дверь открыл хозяин квартиры: высокий одноклассник со смешливым лицом. Заговорщически подмигнул, впустил внутрь. Она сняла босоножки и босиком прошлепала в комнату.

Спиной к ней, у окна, стоял он. Ася оторопела. Откуда ему тут взяться? Разве он тоже, заодно со всеми? Или кто-то уже о них догадывается и подстроил встречу? Ася ни за что на свете не решилась бы об этом спросить. Даже лучшая подруга ничего не знала о днях и неделях парящего воздуха. Это было что-то очень личное, слишком хрупкое, чтобы кому-то довериться. Воздухом только на двоих.

Он обернулся и смущенно скользнул взглядом по ее плечам:

– Привет!

– Привет!

– Прогуливаем?

– Прогуливаем, – согласилась Ася, сдерживая улыбку.

Они глупо стояли друг против друга и понятия не имели, что теперь делать.

– Аська, ты бутерброды готовить умеешь? – раздался спасительный голос откуда-то с кухни.

Она сорвалась с места и метнулась прочь.

– Сгребай все, что нужно, а то я в кулинарии – полный ноль! – хозяин распахнул холодильник, подмигнул и оставил ее одну.

Ася с облегчением вздохнула. Что делать с булкой и сыром, она знала, а о чем говорить с ним? Она вдруг ощутила, что они оба оказались в ином, отличном от привычно-школьного или отстраненно-телефонного, пространстве, на пугающе новой нулевой отметке, где все только начинается.

Асю заколотило. Руки не слушались: ломти получались толстыми и кособокими, сыр расслаивался и сползал.

– Давай помогу, – услышала она голос за спиной – он сгреб ее правую кисть в свою и принялся нарезать рыхлый, пористый батон.

Ася почти перестала дышать. Она послушно склонилась, позволив своей руке следовать за его движениями. Ее спина срослась с его грудной клеткой, так, что биение его сердца пронизывало ее насквозь, прорываясь у левой груди.

Внезапно он отпустил ее, смущенно отступил на шаг. Его рука бесцельно замаячила в воздухе, не зная, чем себя занять, спасительно потянулась к холодильнику. Бесцельно пошарив в его глубоком нутре, источавшем сложный аромат, рука, наконец, вытянула на свет прозрачно-алую стеклянную банку с крупными, скучившимися наверху ягодами клубники.

– Пить хочешь?

Ася кивнула. Говорить она не могла.

Отвернув крышку, он принялся наливать компот в высокий стакан. Ягоды запрыгали как чумовые, обдавая их пальцы сладкими пурпурными каплями.

Осторожно подняв до краев наполненный стакан, он поднес его к Асиным губам. Она сделала маленький глоток и… растаяла. Все поплыло в тягучем клубничном мареве, которое смешалось с ослепительным солнечным светом из открытого настежь окна и ароматом абсолютного счастья. Голова закружилась, земля ушла из-под ног. Неземная, ничем не измеримая радость прожгла каждую клеточку и растеклась пряно-пьяным глинтвейном, заполнив всю ее целиком.

Ася по сей день помнит этот дурманный пьянящий аромат и восхитительно-приторный вкус клубники и счастья.

Больше ничего между ними не было. Они не целовались ни тогда, ни позже. Не было встреч и вздохов при луне, охапок сирени и букетов роз, как не было и горечи расставания. Их любовь растаяла в воздухе, словно ранний снег, растворилась, исчезла в юношеской суете быстрых дней. Но солнечный вкус компота из клубники навсегда оставил терпко-сладкий привкус счастья на Асиных губах.

Вкуснее того компота она так ничего и не пробовала.

3. Иногда

Иногда люди встречаются бог знает зачем. Встречаются, соединяются на короткий миг и расстаются, унося с собой что-то глубинное, трепетное, ускользающее. Иногда они помнят об этой встрече всю свою жизнь.

А вы, вы – помните?

Ирина пришла в гости к своим друзьям-художникам. Она была свободна как птица и одинока как Вселенная.

Крымский вечер, наполненный мерным стрекотом цикад, сиреневый закат, осторожно набегающие на берег волны.

На террасе расположилась вся курортная компания: пожилая чета художников, высокий молодой человек с красивым печальным лицом, несколько грузных мужчин в соломенных шляпах, стайка бронзовотелых курортных девиц и маленькая собачонка, кучерявая и бойкая.

Компания заседала уже, наверное, часа три, откушала плова, осушила не первую емкость с вином и оттого вся пребывала в самом приятном расположении духа. Девицы стрекотали в такт цикадам, грузные мужчины сально улыбались и косили глазом, собачонка носилась взад-вперед, хозяева подливали гостям напитки и потчевали пустой беседой.

Ирина никого, кроме художников, толком не знала, да, впрочем, и не стремилась узнать. Она вся разомлела, растворилась в этом иссиня-черном, сверкающем мириадами звезд южном вечере, потягивала мадеру и ни о чем не думала. Она просто была.

– Можно, я вас напишу? – донеслось до нее с противоположной стороны стола.

Ирина повернула голову. На нее смотрели большие печальные глаза. Они лихорадочно сверкали и светились весельем и еще каким-то единственным светом, но оставались неизменно грустны.

«И почему я не видела этих глаз раньше? – промелькнуло у нее в голове. – Ведь они были всегда».

– Вы тоже художник? Я не знала.

– И я раньше не знал, – засмеялись печальные глаза.

– А как вы меня будете писать? – Ирина неожиданно смутилась. Она была уверена, что ей непременно предложат позировать нагой.

– А как бы вы хотели? – печальные глаза приблизились к ее лицу.

– В красной шляпе, – неожиданно сказала Ирина и закрыла лицо руками.

– У меня есть красная шляпа, пойдемте! – длинная цепкая рука метнулась к ее запястью и выдернула из-за стола.

В кромешной тьме они пробирались сквозь колкие густые кусты, небо мелькало над головой звездной россыпью, дурманяще пахло магнолией, влажной листвой и еще чем-то новым, неузнанным, заветным.

Наконец, они нащупали деревянную калитку с железным кольцом. Высокий молодой человек пригнулся, толкнул калитку плечом и нырнул во двор, увлекая за собой нечаянную спутницу.

– У меня здесь совершенно негде присесть: ни стула, ни табурета. Так что просто ложитесь.

Ирине стало страшно. Ей захотелось бежать, и захотелось повиноваться, и… что-то еще, внеплотское, вонзилось в нее и застряло, мешая дышать.

Цепкие руки уложили ее на мягкую теплую циновку. Цепкие руки раздели ее всю донага и возложили на голову длиннополую красную шляпу. Лицо ее стало пунцовым от смущения. Или это был лишь отсвет шляпы?

– Вам не холодно? Принести вам вина?

Ирина кивнула.

Рука протянула к ее щеке бокал, доверху заполненный темным янтарем мадеры.

Молодой человек на минуту отвернулся, готовя краски и кисти к работе.

– О чем вы сейчас думаете? – спросил он, не оборачиваясь.

– О том… о том, что я никогда не пила мадеру голая на полу и в красной шляпе.

– А вам этого всегда хотелось?

– Не знаю… да, пожалуй… пожалуй, что так. Думаю, мне всегда этого хотелось.

– Это немного странная фантазия. Почему она пришла вам в голову? – он обернулся, пристально глядя ей в лицо.

– Она пришла в голову вам, – смутилась Ирина.

– Нет, нет, эта фантазия пришла в голову именно вам, я ее просто считал.

– Считал? Как это – считал?

– С вашего сознания.

– Вы медиум? – Ирине снова стало страшно и немного зябко. Она быстро сделала большой глоток.

– Я – художник, – молодой человек замер в задумчивости. Его взгляд стал напряженным и таким плотным, словно он хотел вобрать в себя все: каждую линию ее тела, каждый изгиб, всю цветовую гамму, всю игру светотени.

Ирина замолчала. Ей нестерпимо захотелось спрятаться за стеклянной выпуклостью бокала, но взгляд ее не пускал, она вся оцепенела под его густой тканью.

– Я знаю про вас все, ничего не зная. Мне не нужно простое знание. Вы сейчас открыты для меня как истина.

– Поэтому художники так любят обнажать натурщиц?

– Вероятно. Одежда мешает, она скрывает истинный свет. Сейчас я смотрю на вас и не вижу вашего тела, поверьте! Ни формы груди, ни ваших рук или ног. Я вижу только вас саму, но всю, целиком, как на алтаре.

– На жертвенном? – усмехнулась Ирина, мучительный озноб пробежал по всему ее телу.

Молодой человек молчал. Его рука уже стремительно бежала по мольберту, вычерчивая линии и накладывая мазки.

– Вы любили когда-нибудь? – прервал он молчание.

– Да… почему вы спросили?

– Когда вы любили, нужно ли вам было знать об этом человеке что-то конкретное? Или вы знали все и так, потому что знание пришло извне и изнутри одновременно?

– Я никогда не думала об этом… но, да… вы очень точно сказали! Отчего так, вы знаете?

– Знаю. И вы знаете, потому что любили. Снимите шляпу, положите ее рядом.

– Но…

– Она вам больше не нужна. Вам нечего скрывать, я все и так знаю. Закройте глаза. Пойте.

– Петь? Почему? Что петь?

– Что угодно, что взбредет вам в голову.

Ирина стала напевать что-то, кажется, Марсельезу. Ей пришло в голову, что это полная чушь – лежать в чужом южном городе, на чужой циновке, голой, с бокалом мадеры, и распевать Марсельезу с закрытыми глазами. Но художника это ничуть не удивляло. Широкими движениями руки он продолжал наносить линии, мазки, штрихи.

Ирина перестала петь, приоткрыла глаза, и еще долго, сквозь розоватую пелену, смотрела на лежавшую рядом с ней красную шляпу, которая постепенно стала подниматься, все выше и выше, пока не покатилась по стеклянной поверхности окна и не превратилась в маковый рассвет. Наступило утро.

Художник тихо, неприметно спал, вытянувшись рядом с ней на циновке. Он лежал вниз лицом, руками обхватив голову. Его длинное гибкое тело было обнажено, едва прикрытое легкой розоватой тканью.

Ирина осторожно поцеловала его в плечо, неслышно поднялась, стала одеваться. Она уже хотела уйти, как вспомнила о картине и несмело приблизилась к мольберту.

Юноша на полотне лежал вниз лицом, обхватив голову руками. Молодая женщина подле него, приподнявшись на локте, целовала юношу в прекрасное нагое плечо. А по утреннему небу катилась широкополая красная шляпа.

Иногда мы встречаемся с кем-то, чтобы на миг увидеть самих себя. И узнать о себе что-то глубинное, трепетное, ускользающее. И мы помним об этой встрече всю свою жизнь.

И вы, вы тоже помните.

4. Потанцуем?

Борису Саволделли

Все мы слышим Голос. Он нисходит на нас по-разному: под сводами хор или сенью небес, на пике любви или вершине горя. Долготерпеливо и вымоленно, нежданно и невпопад. К кому-то – лишь единожды, другие слышат его чаще, избранные живут с ним, обручась. Он различно звучит, но всегда узнаваем. Это тот самый Голос.

Сад еще был напоен музыкой. Фестиваль закончился, музыканты сложили инструменты, зрители разошлись. Лишь двое рабочих неспешно сгребали оглохшие утомленные стулья. Над головой витали звуки, заплутавшие в кронах, обвившие столетние стволы, запутавшиеся меж белых цветков акаций.

Динамики источали голос. Музыкант спешно улетел и теперь парил одновременно низко над садом и высоко в небе, уносимый стальной гигантской птицей прочь.

Агния задержалась на небольшой танцевальной площадке в дальней части сада. Она пребывала в том изумленном оцепенении, в какое погружаешься, внезапно столкнувшись с сильным чувством. Она ничего не ждала от этого вечера, просто пришла послушать музыку и… влюбилась.

Высокий молодой итальянец со смоляными кудрями и подвижным лицом вышел на сцену без инструментов, лишь с одним странным музыкальным ящиком, но едва раздались первые звуки, сердце Агнии насторожилось. Это был только голос, один голос – и ничего более. Музыкальный ящик повторял его, наслаивал и бесконечно множил, создавая сложные комбинации. Гениальный моноспектакль, где звуки, жесты и смыслы сливались в одно кипучее действо. И вот уже оживали джунгли, дышало и вздымалось море, обрушивался горный водопад, устремлялась ввысь вселенская мощь грузинского хора.

Это было нечто доселе невиданное и неслыханное, такое, что Агния сама превратилась в этот голос, вобрала его в себя, пропитавшись звуками насквозь. И все в ней самой стало музыкой и гармонией: полнозвучной, божественно-совершенной.

В сладостном оцепенении она дослушала выступление до конца. Не замечая ничего вокруг, встала и побрела к выходу, замешкавшись на площадке. И вот теперь, одурманенная, она стояла в опустевшем саду, и на ее плечи, как листья с осенних деревьев, падали пестрые звуки.

– Потанцуем? – услышала она за спиной.

Агния хотела обернуться, но чьи-то руки обвили ее талию. Сердце забилось, встраиваясь в музыкальный ритм. Она доверчиво положила пальцы на чужие горячие кисти, их бедра слились и закачались на волнах.

Они танцевали одновременно страстно и нежно: сливались и распадались, как струи водопада, стремительно сталкивались и взрывались миллионами радужных фонтанных брызг, взвивались язычками пламени то пылающего, то угасающего костра. Это был совершенный танец, где нет ничего отдельного и лишнего, где рука одного – продолжение руки другого, где всё – гармония и смысл. Это был танец, где всё – Любовь.

Агния закрыла глаза. Она не хотела знать, кто этот мужчина, откуда он взялся и существует ли на самом деле в нашем нетонком мире. Она знала его волосы, его губы, его руки и прежде, и теперь, и после. Она знала всё, и этого было довольно.

Они танцевали молча, ни единым звуком не нарушая снизошедшей на них гармонии. Это был безмолвный фокстрот рыб в морской глубине, воздушный вальс облаков в поднебесье, пульсирующая румба огня в сердцевине Земли.

Сколько это продолжалось, Агния не знает. Быть может, мгновение, а может, целую вечность. Не расплетая рук, они перетекли на дорожку сада, просочились сквозь решетчатую калитку, проплыли густо-зеленым пахучим буйством крымского парка и вышли к предзакатно сиреневеющему морю. Тихим шелестом под ногами отозвалась круглая, отполированная веками, галька, сгрудившаяся на теле Земли как ноты в нотной тетради.

Они опустились у ног притихшего моря и долго-долго вглядывались в пенные отголоски стихии на оконечностях волн, в молчаливую симфонию грифельных гор, в натянутую струну горизонта, смыкающую небесную и морскую синь. Голос все также звучал внутри них, но он уже не трепетал, как пламя, а уютно теплился, превратившись в их единое, ровное, едва различимое дыхание.

Они прожили так, сплетясь ветвями, несколько дней, а может, недель. Не размыкаясь, звуча одной тихой мелодией, неслышно перекатываясь вдоль берега, как галька под струящимися клавишами волн.

Они расстались неприметно, также неразличимо, как сошлись: словно молекулы воды, что сливаются воедино и, напитавшись друг другом до краев, распадаются, устремляясь дальше, прокладывая себе неведомый путь в чреве земли.

Временами Агния слышала во сне Голос. Он струился, проникая в замершее на время сознание и наполняя все ее существо звуками. Голос звал и манил, шелестел песчинками, дрожал язычками пламени и трепетал.

Спустя год она вернулась в тот сад. Итальянец на фестиваль больше не приехал. Где-то на другом континенте низко и высоко парил его голос, сплавляя воедино все звуки земли. В саду вновь звучала музыка, она была прекрасна и полноводна, как прежде. Другой музыкант, черноглазый и чернокожий, извлекал ее из воздушной ткани, тянул невидимую шелковую нить, пропуская сквозь черно-белые пальцы-клавиши.

Агния слушала, закрыв глаза. Ей было хорошо и покойно. Шелковая прохлада покрывала волосы, обволакивала ставшее невесомым тело. И в этой умиротворенной тишине, наполненной звуками до самых краев, кто-то окликнул ее близким и далеким Голосом:

– Потанцуем?

5. До весны

Зимой наших чувств бывает отчаянно холодно, а до весны еще далеко. Но и посреди зимы порой расцветают подснежники, даря предвкушение счастья.

Они познакомились на дискотеке, в городе белых ночей и взмывающих к небу мостов, в тесной духоте ночного клуба. Таня пришла одна. Дома осталась дочь и раскромсанная, поруганная семейная жизнь. Ей хотелось счастья, простого и ясного, но оно всё медлило с приходом, как северная весна.

Таня сидела у стойки бара, потягивала «Маргариту» и курила сигарету за сигаретой. Вокруг путались растерянно-одинокие, нарочито веселые девушки и мужчины. Фальшивые улыбки, неверные движения, просящиеся из декольте груди, рыщущие взгляды, мутные глаза. Это так разительно отличалось от рок-н-ролльного клуба ее юности с царящим там братством счастливых свободных людей, где отплясывали горячо и страстно, где весело раскачивались в такт живой музыке, звеня пивными кружками за длинными столами!

Таня уже подумывала уйти, как слева от нее обозначилось лицо. На нее глядели два умных ироничных глаза с едва уловимой потаенной маетой. Они не были улыбчивы, эти глаза, их не покрывала привычно-масляная пленка похоти. Они просто и ясно смотрели на Таню, немного пытливо, слегка печально.

– Женя, – представилось лицо.

– Таня, – ответила Таня.

– Вы здесь давно? Хотите что-нибудь выпить?

– Я уже ухожу, – она пожала плечами.

– А вы не уходите! Мы будем говорить.

И она не ушла, и они стали говорить. Почему-то о политике, в которой Таня ничегошеньки не смыслила. И что-то там, как теперь говорят, «за жизнь». И всякую чепуху, в которой неожиданно, как в темном чулане из Таниного детства, где отец колдовал над негативами, стали проявляться и форма, и содержание, и цвет.

Им было приветливо и уютно вдвоем, как подснежникам под пушистым снежным покрывалом. И тогда они вырвались из тесноты чужих душ и пошли гулять по городу. По светлому, умытому и радостному проспекту, среди ярких реклам, упоительно качающихся на ветру фонарей и новеньких фасадов старинных особняков. В этом городе хотелось целоваться. Безудержно, юно, наотмашь! И они целовались. А оторвавшись, с наивным восторгом смотрели глаза в глаза и снова и снова целовались.

Они летели! Над Невой и каналами, над Дворцовой и Петропавловкой, над Ростральными колоннами и Биржей. Их тела взмывали вместе со светящимися мостами, и казалось, будто они и сами лучатся изнутри, подсвеченные миллиардами крохотных огоньков. Ночи не было, был только свет. Светло и празднично, как в Рождество.

На следующее утро они проснулись, глядя друг другу в самую сердцевину цветочных глаз. И снова взмыли. От головокруженья хотелось остановить Землю. Это был их первый день. Их Рождество.

И еще целых три дня. Три долгих, как весна, лето и осень, дня, наполненных цветением садов, грибными дождями и золотыми листьями. Они купались друг в друге как в горном ключе, тонули в глубине ночного неба, щедро одаривая мерцающими звездами.

Что случилось другим утром, когда их внезапно затянуло тонкой коркой льда и они съежились от набегающего на обнаженные тела и души холода, объяснить было нельзя. Не было таких слов. Но им вдруг отчаянно захотелось согреться поодиночке, кутаясь в одежды отчуждения.

Они стали подолгу молчать, помногу курить, отклонив плечи в сторону. Она вдруг заметила его сутулую спину, он – ее сгорбленную судьбу. Им стало мучительно от этой их согбенности, от непервичности их встречи. На поверхности тел обширной коростой выступило все их прошлое, которое уже невозможно свести: намертво вшитое, встроенное, вписанное в скрижали их растерянных душ.

Это продолжалось еще пару дней. Они ежились, кутались, их все больше заносило. Надвигалась снежная буря. Она разразилась под вечер шестого дня. Таня плакала, колючие слезы жгли щеки и руки, прожигали нутро. Женя просто заледенел, все чувства его сковало вселенским холодом. И не было никакого выхода. Оба понимали, что им точно вместе не дожить до весны.

Они еще несколько раз схватили губами холодный воздух и, отчаянно вскрикнув, метнулись друг от друга прочь. Снежная лавина жадно поглотила их до поры.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Вдоль каштановой аллеи (сборник) (Анастасия Куницкая, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я