Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире (Виктор Кротов)

В свободной эссеистической форме здесь рассмотрен широкий спектр философских, психологических, социальных, житейских и педагогических проблем. Обо всём говорится без наукообразия, на языке внутреннего самопознания, побуждающем читателя к самостоятельному мышлению. В книгу включено большое количество цитат, отражающих взгляды мыслителей разных времён и народов на проблемы внутреннего мира.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире (Виктор Кротов) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

О чувствах

Государcтво чувств

230

«Хотя наши чувства находятся в отношении со всем, но душа наша не может обращать внимание на каждую частность всего: поэтому-то наши смутные чувствования суть результат разнообразия восприятий, поистине бесконечного. Это почти так же, как от массы отголосков бесчисленных волн происходит смутный гул, который слышат те, кто подходит к морскому берегу».106

231

«Подобно лучу света, который состоит из целого пучка лучей, всякое чувство состоит из множества отдельных чувств, которые способствуют сообща созданию определённого желания в нашей душе и определённого действия в нашем теле. Немногие люди обладают призмой, способной разложить этот пучок чувств; поэтому часто человек считает себя одушевлённым или одним исключительным чувством или же не теми чувствами, которые в действительности его одушевляют. Вот причина стольких ошибок чувства и вот почему мы почти никогда не знаем истинных мотивов наших действий».107

232

«Конечно, конкретно различные стороны духовной жизни не существуют обособленно; живую душу нельзя разлагать на отдельные части и складывать из них, подобно механизму, – мы можем лишь мысленно выделять эти части искусственно изолирующим процессом абстракции».108

233

Наши представления о своих и вообще о человеческих чувствах могут быть достаточно произвольны – во всяком случае настолько, чтобы позволять воображению играть с образами чувств, собирая из наших переживаний самые разные понятия (впрочем, не по-игрушечному полезные). Тем не менее и в обыденном, и в научном, и в художественном мышлении существуют излюбленные образования, которые мы стараемся узнавать, стараемся называть одинаково – во имя межчеловеческой общности. Так возникают имена чувств: «дружба», «любовь», «вера»…

В принципе, нет ничего странного в том, чтобы свободно обращаться даже с обладающими реальной цельностью явлениями душевной жизни, измельчая их, укрупняя или по-новому сочетая друг с другом. Представление о стране только расширится от того, что мы присмотримся к составляющим её областям или, наоборот, к международным союзам, в которые она входит. Понятие о человеке не должно исказиться при переходе к понятию о человечестве или при изучении членов тела.

234

«Едина или множественна моя личность в данный момент? Если я назову её единой, поднимутся и запротестуют внутренние голоса ощущений, чувств, представлений, между которыми делится моя индивидуальность. Но если я делаю из неё ясную множественность, против этого, и с такою же силою, возмущается моё сознание; оно утверждает, что мои ощущения, мои чувства, мои мысли только абстракции, совершаемые мною над самим собой, и что каждое из моих состояний включает и все другие. Таким образом, я являюсь и множественным единством и единою множественностью, выражаясь языком интеллекта – что и необходимо, ибо только интеллект имеет язык, – но единство и множественность – это только снимки, полученные с моей личности разумом, направляющим на меня свои категории: я не вхожу ни в ту, ни в другую, ни в обе вместе, хотя обе, соединившись, могут дать приблизительное подражание той взаимной проникновенности и той непрерывности, которую я нахожу в глубине себя самого».109

235

«Мы не можем сказать: моя душевная жизнь характеризуется в настоящий момент такими-то переживаниями, а не иными, в том смысле, что их в ней уже нет. Всякая характеристика есть здесь, напротив, лишь характеристика преобладающего, выступающего на первый план, более заметного. Всякий психологический анализ имеет здесь смысл разве что как анализ преобладающих сторон, и притом в смысле разложения не на части, а на измерения или направления, каждое из которых в свою очередь заключает в себе бесконечность».110

236

Каждое чувство неповторимо, каждое свойственно только определённому человеку в определённый период жизни. «Общие» чувства – не что иное, как более или менее похожие друг на друга индивидуальные.

237

Персонификация различных чувств, изучение их особого характера и развития, их взаимодействия – всё это в итоге направлено на постижение результатов такого взаимодействия. То есть – на выявление закономерностей и особенностей деятельности всего сознания.

Таким образом, если политическое государство изучается, вообще говоря, снизу, с точки зрения интересов человека, индивида, то отдельные чувства, напротив, должны изучаться сверху, с точки зрения государства чувств, – но значит опять-таки с точки зрения интересов человека.

238

Для того, чтобы пояснить собеседнику основные принципы государственного устройства (а это было тогда вопросом сравнительно новым и сложным), Сократ уподоблял государство душевному миру человека. С тех пор наши представления о государстве подверглись весьма интенсивному развитию, а вот представления о душе – гораздо меньшему. Так что сейчас естественнее прибегать к обратному сопоставлению.

239

«В то время как мы думаем, что „мы“ жалуемся на одну страсть, это, в сущности, жалуется одна страсть на другую».111

Вместе с тем в сознании могут происходить не только столкновения отдельных чувств, но и конфликт того или иного чувства с некоторым волевым усилием, с объединённым побуждением нескольких главных чувств. Тогда можно действительно сказать, что «мы» противостоим или уступаем своей страсти. Этот конфликт «чувство – душа» во многом подобен конфликту «личность – государство». Разница лишь в том, что государство чувств обладает подлинной самоценностью, а государство граждан – весьма условной.

240

Вопрос государственного устройства души – это, в первую очередь, вопрос преобладания одних чувств над другими.

«Господствующая страсть – это судья, наделённый властью совершать правосудие. Она уверенно проникает в ум, располагает в нём свои предрассудки и хочет, чтобы её считали единственной собственницей этого места».112

Кроме деспотии, главенства одного чувства над другими, существуют также и олигархические, и демократические, и анархические структуры сознания. Разнообразие душевных складов не только не уступает разнообразию всех существующих и существовавших форм государственного правления, но и намного превосходит его по вариациям и оттенкам – настолько же, насколько число людей превосходит число государств.

241

Одним из наиболее общих, наиболее специфических чувств – но всего лишь одним из чувств! – является логика: чувство правильности, последовательности, связности мыслей, суждений или действий.

Мыслить логически, с точки зрения конкретного человека, – значит высказывать суждения таким образом, чтобы их содержание и взаимосоответствие удовлетворяли логическому чувству этого человека. Только относительная межчеловеческая общность этого чувства, оценивающего непротиворечивость идей и закономерность явлений, привела к выделению логики из прочих чувств, к присвоению ей пышных титулов «разума», «рассудка», «ума», и так далее.

242

Порывшись в словарях, находишь весьма однородные определения для логики: «наука здравомыслия, наука правильно рассуждать»113, «правила, которым должно следовать мышление для достижения истины»114, «разумность, правильность умозаключений»115, «наука о приемлемых способах рассуждения»116… Всё это довольно точно отражает принятое словоупотребление. Наверно поэтому нигде не оговаривается, с чьей же точки зрения «правильно», «истинно», «разумно», «приемлемо».

Людей до сих пор слишком опьяняет сходство между ними в чувстве логики – сходство, действительно, особенное по сравнению с гораздо более эпизодической и условной похожестью других чувств. Благодаря этому сходству возникла наука вообще и наука логики в частности. Но именно при углублении в науку логики всё явственнее проступают различия в логике между людьми, всё определённее становится индивидуально-чувственная подоплёка человеческой логики.

243

Чувство логики похоже на любое другое чувство – скажем, на чувство прекрасного. Мы чувствуем, что это логично или красиво, – а почему? Потому что мы чувствуем.

Если чувство прекрасного ещё можно пытаться объяснять логически (связь пропорций с физиологией организма и другие предположительные изыскания), то чувство логичности бессмысленно подвергать логической интерпретации. В лучшем случае объяснение будет сочтено логичным – а почему?..

244

Понятие «разум» как бы слеплено из двух представлений – из представления о чувстве логики и представления о сущности человеческого сознания, то есть об итоговой на данный момент мысли, объединяющей голоса всех чувств в соответствии с силой каждого из них. Часто такая конструкция довольно удобна – но надо знать, из каких элементов она состоит, от чего зависит, на что влияет.

Нет, всё-таки разум – это нечто принципиально иное. Это зрячий свет. С удовольствием повторю эту любимую свою формулировку ещё раз.

245

То, что чувство логики – лишь одно из чувств, относящихся к определённого рода ощущениям, что оно не является неким объемлющим все ощущения «умом», особенно ясно видно в тех ситуациях, когда между людьми устанавливается общность на основе какого-нибудь другого чувства. «Ведь если люди станут безумствовать по одному образцу и форме, они достаточно хорошо могут придти к согласию между собой»117.

Люди, которых роднит щегольство, сочтут по-своему «логичным», что платье надо перешить, потому что его фасон исчез из модных журналов. У филателистов существует сложная «логика» обмена марками, которую трудно понять непосвящённому. Есть своя «логика» у патриотов, у влюблённых, у верующих.

Кавычки над словом «логика» – не ирония, а лишь знак применения не совсем подходящего к случаю слова. Можно сказать «язык» (хотя и здесь будет своя неточность). Как чувство логики обладает своим собственным языком, так имеют свои языки и другие чувства – от любви к нарядам до религиозной веры. И далеко не всегда язык логики способен возобладать над прочими языками.

246

«Неужели вы считаете, что то, из-за чего люди способны сходить с ума, менее реально или менее истинно, чем всё то, к чему они подходят в полном разуме?»118

247

Можно попробовать не выделять Логику как самостоятельное чувство, можно раздробить её на кусочки и полагать, что «каждое чувство повинуется своей собственной логике и делает выводы, на которые способна только его логика»119. Это совсем неплохо, если мы можем проследить за такими логическими элементами для каждого отдельного чувства, если мы можем основательно поразмыслить о «логике любви», «логике веры», «логике долга» и т. д.

Однако, во-первых, подобные локальные логики окажутся слишком индивидуальны – основное свойство Логики, общность, будет подвергнуто разрушению. Во-вторых, проникнуть вглубь достаточно цельного чувства не так легко. Любую свою частицу оно окрашивает присущим ему особым цветом, в котором теряются иные оттенки. В-третьих, при разделе неминуемо остаётся некая «логика логики», не относимая ни к какому иному чувству, – и вся затея становится тщетной.

248

Попытки преодолеть тот или иной устоявшийся подход к душевному устройству человека редко приводят к решительному пересмотру общепринятых понятий. Зато почти всегда такие попытки содействуют объёмности представлений с объективной точки зрения и могут привести кого-то к удачным субъективным находкам.

249

Если не замыкаться на аналогии с государством, можно изобразить сознание и как своего рода зверинец или (для большей пространственной сосредоточенности) аквариум. Там плавают рыбки-чувства, и для них откуда-то сыплется ежедневный (и еженощный) корм: события, сведения, впечатления.

С одной стороны, человек является, так сказать, носителем этого аквариума (если иметь в виду совокупность чувств), с другой – его смотрителем (в смысле побуждений, обобщающих деятельность всего сознания). Философия и психософия изучают общие и исключительные повадки чувств. Искусство – фабрика-кухня по производству для них калорийного корма.

250

В качестве примера сугубо рациональной интерпретации сознания пусть выступит бездушное, но логически точное представление о деятельности сознания как об игре с информацией, подчиняющейся определённым (хотя и не всегда известным) правилам.

Часть имеющейся в сознании информации мы ощущаем подвластной себе, зависящей от нашей способности к мышлению и к действию (назовём её «подчинённой информацией»), остальную – не подвластной. Другое разделение можно произвести, выделив информацию, доставляющую нам положительные или отрицательные переживания. При этом, разумеется, остаётся и информация, о подчинённости которой нам ничего точно не известно, и информация, воспринимаемая нейтрально.

Суть игры состоит в изменении подчинённой информации таким образом, чтобы как можно большая часть всей информации максимально сместилась в положительную сторону.

Эта модель (правильнее сказать «такая модель», ибо их бытует множество) стоит немногого. Это всего лишь кибернетическая усмешка над истинными человеческими проблемами.

251

Некоторый парадокс заключается в том, чтобы описывать структуру сознания и роль логики в нём именно логически. Когда в сознании преобладает иное чувство, чем чувство логики, то и пути постижения могут оказаться настолько своеобразными, что рассуждения утрачивают всякую ценность. Но дело не только в том, рассматривать ли человеческую жизнь логическим взглядом. Намного важнее – куда устремлять какой бы то ни было взгляд.

252

«Что наши страсти и влечения, симпатии и антипатии „ослепляют“ нас, ограничивают наше знание, делают нас пристрастными – это, конечно, верно, но это есть только половина истины, которую принимает за полную истину лишь филистерская ограниченность „трезвого рассудка“; то, что есть живого в человеке, знает, что страсть, порывы, любовь не только ослепляют, но и озаряют нас».120

253

«Для разных направлений сознания существуют разные действительности. В организации сознания всегда происходит процесс отбора. Организация сознания определяется той действительностью, на которую сознание направлено, оно получает то, чего хочет, оно слепо и глухо к тому, от чего отвращено. Организация нашего сознания не только открывается целым мирам, вырабатывая соответствующий орган восприимчивости, но и закрывается от целых миров, вырабатывая заслоны от них».121

254

Все способы осознания мира и «осознания сознания» призваны служить тому, чтобы улучшать работу сознания, чтобы точнее и быстрее достигать желаемого, чтобы устанавливать взаимопонимание между различными чувствами, – то есть служить самоорганизации.

Категоричное «все», как это часто бывает, само по себе свидетельствует об излишней абсолютизации. К тому же неточным здесь является само завершающее, ключевое слово. Чтобы исправить дело, прежде всего стоило бы заменить «самоорганизацию» на «ориентирование». Эта поправка даёт возможность выйти на развилку, с которой начинаются более конкретные варианты. Некоторые из них, действительно, будут связаны с самоорганизацией. Она необходима и как улучшение возможностей ориентирования (настройка внутренних «приборов»), и как реализация достижений в ориентировании (движение по внутренним путям).

255

Представление о том, будто можно, как домовитая хозяйка, перебрать все возможные в человеке чувства, выбрать наилучшие из них и развивать, приглушая по мере сил остальные, – прелестная иллюзия. Чувства поддерживаются и уничтожаются не изолированным Я, а всегда – чувствами же, хотя и слитыми в единстве сегодняшней личности (точнее, развивающейся от вчерашнего дня к завтрашнему).

Абстрактное, оторванное от конкретной индивидуальности обсуждение достоинств и опасностей того или иного чувства тоже может оказаться полезным. Но после этого встаёт задача усвоения, применения понятого к конкретной индивидуальности.

Чтобы первая часть этого фрагмента не воспринималась однобоко, хочется параллельно вспомнить о том, что индусская традиция разделяет душевный мир на «поле» и «наблюдателя поля», и в этом есть глубокий смысл. Ближе к европейскому стилю мышления будет образ некоторой экзистенциальной точки виденья, в которой существует один лишь взгляд человека на все остальные свои свойства.

256

Иногда кажется, что человеку для самоорганизации только и нужно – отыскать конкретные приёмы обращения со своими индивидуальными чувствами. Кажется, что для этого ни к чему общие рассуждения, универсальная наука. Зачем знать, какими могут быть чувства, как они могут взаимодействовать, если важно лишь то, какие чувства у тебя действительно существуют, как они на самом деле взаимодействуют?..

Но наш внутренний мир изменяется! Изменения происходят непрерывно, и случается, что судить о прошлом и настоящем состояниях сознания человека – всё равно что судить о двух разных людях. Вот почему внимание даже к своим собственным чувствам требует обобщений, ориентации на разнородный чужой опыт.

Общее изучение мира чувств даёт простор для индивидуальных поисков. С его помощью открываются также пути передачи душевного опыта от человека к людям или от людей к человеку.

257

В начале самопознания важнее всего постичь наличный результат формирования государственного строя души, но по мере углубления в самоорганизацию всё большее значение приобретает интерес к непрекращающемуся процессу этого формирования.

258

Государственный аппарат чувств требует не только наличия средств подавления и поощрения (созданием которых занимается самовоспитание), но и постоянного наблюдения за этими средствами, их замены, обновления, а главное – искусства их применять. Применять – а не применить, раз и навсегда заведя незыблемый порядок. Эта непрестанность и есть самосовершенствование.

259

Развитие чувств очень многообразно и не связано с постоянным ростом, взрослением или старением. Чувство может развиваться и в обратную сторону, как человек, родившийся стариком, из рассказа Фицджеральда. Оно может изменяться вообще несравнимо с видами биологического развития – замысловато меняя направления, затаиваясь и вспыхивая, переходя в другие русла и даже полностью перерождаясь.

260

Всякое чувство обладает некой самостоятельной достоверностью, подтверждающей права этого чувства в сознании, которая проявляется, однако, с разной интенсивностью и на разных уровнях. Такая самодостоверность ценна тем, что поддерживает и оправдывает существование чувства. Тем же самым она может стать и опасна – своей независимостью в государстве чувств, которое должно в конечном итоге руководствоваться более или менее единой достоверностью.

261

Настоящие чувства, как и подобает живым существам, обладают наряду с определённой длительностью существования некоторой постепенностью возникновения и угасания. В противоположность им встречаются чувства-фантомы, чьё появление и исчезновение происходит вдруг, чьё присутствие призрачно и время от времени может загадочно прерываться.

Такие чувства, действительно, представляют собой миражи. Они возникают при перекрещивании, при наложении друг на друга каких-то участков реальных чувств, собственные краски которых, смешиваясь, дают на время новые цвета. Отсюда – химерическая новизна и самостоятельность возникшего псевдочувства.

В религиозной практике, которая придаёт большое значение главным чувствам (прежде всего, разумеется, чувству веры), это явление называется прелестью или соблазном.

262

Внезапность исчезновения подлинного чувства – обычно иллюзия, вызванная незаметной постепенностью процесса и неожиданным осознанием результата. Внезапность возникновения чувства более реальна, но и она основывается на постепенной подготовке сознания к появлению нового чувства, на душевной насыщенности ожиданием – когда для мгновенной кристаллизации достаточно неприметного побуждения.

263

Пища чувств не только события, не только их собственные переживания. Они могут питаться и друг другом.

264

Кроме чувств, предметом внимания которых являются прежде всего внешние ощущения (для любви, например, важно восприятие любимого человека) или внутренние, но как бы приходящие извне: «свыше» или «из подсознания», – кроме этих обычных чувств в сознании существуют ещё и чувства к чувствам. Вместе с любовью может развиваться и восприятие любви – своего рода любовь к любви (или неприязнь к ней, это уж как кому повезёт), обладающая иногда даже большей силой, чем сама любовь. На чувстве веры может паразитировать, вытягивая из него живые соки, тщеславное фарисейство.

Чувства к чувствам отличаются от логического осознания чувств, они могут быть и остро нелогичны. К ним лучше относиться настороженно: слишком часто они носят паразитарный характер – отнимая силы у настоящих чувств и обедняя тем самым сознание.

265

Одно из самых властолюбивых и ловких человеческих чувств – чувство логики. Когда логика неразвита и слаба, она редко главенствует в сознании и далека от деспотизма, как и всякое малосильное чувство. Но сильная логика обычно не удовлетворяется самостоятельным существованием. Она либо ведёт открытую борьбу за первенство, либо действует подпольно, стараясь стать необходимой поддержкой для большинства чувств.

266

Чувство логики предназначено быть лишь слугой человеческой сущности. Оно может стать великолепным слугой – развитым, предприимчивым, способным на руководство в технических вопросах, готовым оказать поддержку каждому из главных чувств и даже попробовать рассудить спор между ними – но слугой оно остаётся всегда, не обретая подлинного величия даже на царском престоле, куда его часто возводят.

267

Самодержавная логика бедствует в своём могуществе подобно царю Мидасу – всё, к чему она прикасается, обволакивается золотым логическим блеском, но напрочь лишается вкуса. Некоторые люди счастливы среди этого блеска и звона, но жизнь не всегда прощает им такое пренебрежение к полноте существования.

268

Чувство логики тем неустойчивее, чем на большую власть в сознании оно претендует. Ему трудно управляться с достаточно развитыми и самостоятельными чувствами – слишком нечутко оно к тем интуитивным ощущениям, которые наилучшим образом способны согласовать эти чувства друг с другом и с самим чувством логики. Вот почему это чувство часто настроен против больших страстей – ему легче сладить с чувствами-лилипутами.

269

Чувства в сознании, находящиеся под диктатурой логики, вынуждены изобретательно льстить тирану. Они готовы подвергнуть свои интуитивные принципы подходящей логической интерпретации, чтобы под этим прикрытием достигать собственных целей.

270

Логика, использующая молодые и неокрепшие чувства как мальчиков на побегушках, порочна и даже в каком-то смысле нелогична. Она должна быть нянькой этим чувствам, их воспитательницей, должна учить их овладевать логически осознанными принципами. Ведь логика практически не имеет своих выходов к действию, а прочие чувства послушны ей лишь до тех пор, пока не достигают собственной зрелости, или в той степени, в которой логика успела повлиять на них во время их формирования.

271

«Не доверяйте человеку, который по всякому поводу будет ссылаться на разум и здравый смысл. Поверьте, что обычно – это недалёкий человек».122

Логический язык – может быть, один из лучших языков общения между людьми, но мыслей, которые нуждаются в выражении, сам по себе он не порождает – «как никогда ложка не поймёт вкуса пищи».

272

Суждение тем правомернее, чем ближе оно к ощущению. Установление логических связей, стремление к последовательности часто ослабляет суждение, наделяя претензиями, не вытекающими из его внутренней сущности. Вот почему, если чувства сходны и возникает понимание с полуслова, то рациональные уточнения становятся излишними и даже разрушительными.

Если чувство одного человека не находит достаточно родственной опоры в сознании другого, то приходится говорить на языке какого-либо из общих чувств, чаще всего на языке логики. При этом суждения принимают более законченную форму, чем при непосредственном сходстве чувств, становятся более убедительными и – менее убеждающими.

273

«Одно дело логически понять какую-либо идею, и другое – отнестись к ней с симпатией. Регулирующая и упрощающая функция логики может начать свою работу лишь там, где развитие психической жизни значительно продвинулось вперёд, накопив богатую сокровищницу инстинктивных привычек. Вот с этим-то до-логическим запасом инстинктивных привычек путём логики справиться мудрено».123

274

Обыкновение танцевать от логической печки, въевшееся в сознание человека, воспитанного в рассудочном духе, обычно позволяет признать возможность существования иных подданных в государстве чувств другого человека, но живо представить себе иного, чем у себя, правителя чувств – оказывается уже не под силу.

Если рационалист сталкивается, например, с истинно религиозным сознанием, он считает чувство веры случайным и незаконным самозванцем, время власти которого сочтено. Царящее в его собственной душе чувство логики готово оказывать поддержку только родственному себе чувству, сколь ни ограничена была бы роль последнего в чужом сознании, даже к вере обращаясь через его посредство. Но верующий с прохладным недоумением воспринимает воззвания к логике. Ведь с его точки зрения:

«Рассудок даёт тёмное и обманчивое знание, тогда как чувство доставляет уверенность в истине, – таково положение религиозного человека, искренне относящегося к себе самому и к фактам».124

275

Слабость логики – в неизбежной аналитичности её постижений, в необходимости оценивать ощущения дробно и поэтапно. Из-за этого ограничена её способность помогать другим чувствам.

«Убеждение, порождаемое рассуждением, уменьшается пропорционально тем усилиям, которые делает наше воображение, чтобы вникнуть в это рассуждение и постигнуть его во всех его частях».125

276

Формальная логика – да и расширяющая её диалектическая – слишком скудно отражают жизнь. Они могли бы стать глубже и могущественнее, если бы их сопровождала психология логики, изучающая проблемы индивидуальности логических ощущений, проявления логической интуиции (теоретически анализируемой, в отличие от иррациональной интуиции, неразложимой на элементы), связи логического восприятия с иными способами мировосприятия и тому подобные явления, крайне важные для дееспособности логики.

277

«Хотя логика действительно содержит очень много правильных и хороших предписаний, к ним, однако, применимо столько других – либо вредных, либо ненужных, – что отделить их почти так же трудно, как разглядеть Диану или Минерву в необделанной глыбе мрамора».126

278

Лучшее, на что способно чувство логики, – это логически осознать опасность собственного деспотизма и всеми силами способствовать развитию и выдвижению к власти других значительных чувств, укреплению общего их содружества, не ставя и себя вне его. Наверное, связь любого чувства с чувством логики хороша, когда логика умеренна в своих притязаниях.

«Последний вывод разума – это признание, что есть бесконечное число вещей, превосходящих его. Он слаб, если не доходит до признания этого».127

279

Служа другим чувствам (даже возглавляя их организационно, но это тоже разновидность служения) чувство логики вполне может улучшать их ценности. Придавать им устойчивость, наполнять смыслом, увязывать друг с другом.

280

«Разум часто озаряет лишь потерпевших неудачу».128

Как опытный политик приходит на смену прорвавшемуся к власти авантюристу, чтобы по-деловому разобраться в напутанных узлах и петлях, так выступает вперёд чувство логики, поддерживаемое другими чувствами, когда торжествовавшая перед этим страсть, потерпев фиаско, оставляет бразды правления и скрывается в тени.

Это распространённая ситуация, но её нельзя назвать нормальной. Гармоничность сознания – прежде всего в преемственности верховной власти. Когда главенствующее чувство пренебрегает поддержкой логики, оно осложняет и собственное правление и возможный переход к следующему.

281

В отличие от чувства логики, чувство любви не единично в сознании, хотя говорить о нём во множественном числе стилистически затруднительно. Чувства к разным людям не исключают друг друга, даже если они носят одинаковый характер. Примером может быть родительская любовь к разным детям или дружба (дружеская любовь) с разными людьми.

А не может ли оказаться в сознании и несколько логических чувств?..

282

Что такое любовь-вообще, как категория, мне не совсем понятно. Можно так расширить представление о любви, что туда войдёт чувство к любому человеку. Или так сузить, что покажется: никого-то я по-настоящему не люблю.

Другое дело, что замечаешь в своём сознании такие чувства, к которым слово «любовь» подходит лучше, чем иные слова. И всё-таки любое из этих чувств – мимолётно оно или основательно – что-то теряет, если прихлопнуть его однозначным обозначением.

Слово «любовь» говорит лишь о притяжении, о центростремительной силе, которая, действуй она одна, приводила бы к разрушению. Нельзя забывать об отталкивании, о центробежном усилии. Впрочем, это скорее уже философская физика, чем философское языкознание.

Для себя – не достаточно ли обозначать чувство к человеку самим именем этого человека? Абстрактные прозвища можно приберечь для внешнего общения – так гражданам своего государства выдают заграничный паспорт.

283

Есть люди, которые «любят свою жену» безотносительно к её личности, просто у них свойство такое – любить свою жену, даже если одну женщину в этой роли заменить на другую. Это чувство удобно, но до ужаса безлико, оторвано от живого человека. Оно не связано с лучшим, что есть в «любимой», не противоборствует худшему, не подвигает к совершенствованию ни её, ни «любящего».

Нечто сходное можно сказать о любом чувстве к человеку, оторванном от его индивидуальности. Свойство «любить своих детей», если оно уводит от любви к конкретному, именно этому ребёнку, уводит и от возможности плодотворного родительского участия в его жизни. Свойство «любить своих родителей» безопаснее, но и оно может стать тягостным, если скрывает в себе безразличие к родительской индивидуальности.

В любом случае важно очеловечить, персонифицировать абстрактное чувство, чтобы оно приобрело настоящую глубину и жизнеспособность. Чтобы любовь относилась к человеку, а не к его месту в твоей жизни.

284

Чувство любви может представляться иллюзорным из-за скоротечности или даже отсутствия обострённого отношения к тому, кого любишь, из-за того, что оно кажется вечным, а оказывается смертным. Но как бы ни было оно сдержанно или кратковременно, это всегда наиреальнейшее чувство, способное открыть перед тобой не только ценность чужой души, но и многое достойное внимания в тебе самом.

«Истинная любовь приближает даже наиболее легкомысленных к центру бытия».129

285

Любовь к чему-то или к кому-то одному органически связана с невниманием ко многому другому. Это невнимание может быть незаметно или несознаваемо, но оно – шлейф любви, который тем шире, чем любовь могущественнее. Иногда нам хочется изо всех сил расширить понятие любви: «всеобъемлющая любовь не только психологически возможна; она единственно полный и конечный способ, которым мы можем любить»130. Но невозможно повернуться ко всему и ко всем сразу. Любовь – это всегда выбор.

286

Доброта и любовь часто кажутся слитными – как море и небо на горизонте. Но – как море и небо – они всё-таки всегда раздельны и даже противоположны друг другу.

287

Любовь не лишает человека эгоизма. Она лишь увлекает эгоистичность в своём направлении – к тому, кого любишь.

«Любить – это находить в счастье другого своё собственное счастье».131

288

Глубокая любовь чаще всего сопровождается захватывающим дух балансированием – между тем, чтобы проникнуться жизневосприятием другого, и тем, чтобы суметь остаться собой.

Для женщины, может быть, существеннее первое. Для мужчины такое нарушение равновесия гораздо опаснее.

Порою нелегко решиться сохранить в тексте обновлённой книги некоторые фрагменты – те, что кажутся излишне самоуверенными, не имеющими под собой того опыта, которого не было у двадцатипятилетнего автора и которым располагает пятидесятилетний. Хочется снисходительно отодвинуть этого мальчишку и поговорить на затронутую тему совсем иначе, а то и заменить одну тему другой.

Когда фрагмент посвящён общему ориентированию во внутреннем мире, такого не происходит. Вопрос лишь в том, верно ли суждение, точно выражена ли мысль. Но когда речь идёт о «житейском», о конкретных реалиях нашей жизни, ярче ощущается возрастная окраска мировосприятия. И мне остаётся, не подменяя тот возраст этим, просто напомнить читателю о разнице между ними.

289

Важнее всего для чувства любви, чтобы оно было соразмерно с жизнью любящего – если и не самой своей длительностью, то своим продолжающимся участием в развитии сознания, своей невычеркнутостью из истории души, своим утихающим, может быть, но не замолкающим отзвуком.

290

О том, насколько сильно чувство к человеку, надёжнее судить не по высоте экстатических взлётов, а по глубине спадов – точнее, по их НЕглубине. Сильная любовь, как хороший мотор у самолёта, позволяет быстрее и легче выходить из пике.

291

Никаких гарантий на будущее у любви или даже для любви не существует, да и не нужны они, как не нужны про запас костыли тому, кто отправляется в горы, хотя там больше шансов сломать ногу. Любовь к человеку по-настоящему хороша только тогда, когда она вместе с тем и любовь к жизни, к её движению и переменчивости, а не почитание мумии застывшего в воображении чувства.

Верить словам, но не их формальному смыслу, верить душе так, как она сама себе верит… Верить сегодняшнему, не волоча его за шиворот в завтра.

Ещё раз замечаю здесь, как за одним и тем же словом скрываются настолько разные явления, что суждение может быть верным и неверным одновременно.

Здесь говорится о любви юношеской, природной, волнообразной, которая может нахлынуть и отхлынуть, может даже относиться то к одному человеку, то к другому. Может быть, даже точнее сказать о любви-влюблённости. И всё рассыпается, если попытаться отнести эти слова к любви зрелой, итоговой, собирающей всё, что есть в тебе воедино, решающей во многом твою судьбу. Тогда к вере в сегодняшний день присоединяется вера в завтрашний, тогда начинаешь даже ощущать сердцем дыхание вечности.

292

Не бывает общего чувства любви – одного на двоих. При самой большой взаимности всё-таки всегда существуют два различных чувства, одновременность которых говорит лишь о том, что они достаточно успешно снабжают друг друга необходимыми ощущениями. Они совершенно не обязательно должны быть однородны и равноправны.

293

Взаимность уменьшает самоотверженность любви. Когда знаешь, что тебя тоже любят, неминуемо начинаешь относиться к себе как к тому, чем дорожит любимый человек, – с некоторым особым вниманием.

294

Слепо ли чувство любви?.. Можно сказать и так, но ведь и всякое чувство слепо в том, что касается не его, а других чувств. В достаточно демократическом государстве чувств слепота каждого из них мало заметна: поддерживая друг друга и даже противоборствуя, они обеспечивают тем самым необходимую полноту зрения в целом. Только когда у власти чувство-диктатор, чувство-деспот, его слепота может сказаться на всём сознании. Правда, слепота любви – не худший вариант. Ведь любовь несёт нам и особое глубинное зрение.

295

В любви можно различать способность переживать чувство и способность его выражать. С возрастом умножается умение, но иссякает непосредственная расположенность к тому и другому – засыпанная, как песком, обретёнными навыками.

296

«Чем больше милостей женщина дарит мужчине, тем сильнее она любит его и тем меньше любит её он».132

Это печальное свойство довольно симметрично и присуще не только любовным отношениям. Оно наблюдается почти всегда, когда один человек проявляет чувство к другому.

Об этом надо помнить – и преодолевать в себе хотя бы настолько, чтобы не быть жестоким к чужому чувству, не умеющему или не желающему прибегать к тактическим ухищрениям.

Впрочем, такого рода наблюдения относятся к психической механике (и скорее к влюблённости, чем к любви). У глубокого чувства свои законы развития, и искренность проявления становится для него естественной основой существования, а не предметом манипуляции.

297

Чувства людей друг к другу по природе своей не могут быть постоянны – меняется тот, кто испытывает чувство, меняется тот, к кому оно направлено, меняются обстоятельства сосуществования. Не в силах быть неизменным, чувство, желающее казаться таким, должно меняться особенно изощрённо.

Постоянством чувства правильнее считать, как нам часто советует интуиция, некое соответствие развития самого чувства развитию личности того, кто его испытывает.

Изображение дано в чисто душевной плоскости. Этого было бы достаточно, если бы у личности в целом не было бы своего духовного ядра, если бы и у любого глубокого человеческого чувства не имелось бы собственной духовной основы. Не обращая внимания на эту основу, мы можем рисовать чувства, как персонажи мультипликационных фильмов, с произвольной степенью пластичности. Но духовный план существования вносит свою устойчивость, свою неизменность изменяемого.

298

Если чувство дружбы или любви утрачивает ощущение новизны и стремление к взаимопостижению, оно остаётся в невесомости – и чаще всего либо угасает (иногда настолько стремительно, к сожалению, что даже переходит в отрицательное чувство), либо продолжает существовать в эпизодических вспышках, разделённых периодами равнодушия и забвения.

Сознавая возможность подобного исхода, можно попытаться так направить развитие своего чувства, чтобы подойдя к периоду спада, сохранить главную составляющую своей симпатии к человеку – приятельство. Не поверхностные приятельские отношения – память о настоящем чувстве может послужить фундаментом для большего, – а сохранённое умение приять человека, принять его со всеми сегодняшними, пусть изменившимися, но именно его особенностями.

299

«Дружба – не взаимное общение с улыбчивым лицом; истинная дружба – это прилив доброжелательности, ликующей в глубине сердца.

Дружба не нуждается ни в совместном житии, ни в частом общении. Лишь согласное ощущение жизни приносит крепость узам, называемым дружбой».133

300

Дружба – это цепь островков, больших и малых, иногда совсем крошечных. Островки встреч, телефонных разговоров, писем – или просто мгновений сосредоточенности сознания: размышление, сочувствие, переживание… Островки иногда далеки один от другого, порою не очень похожи, но принадлежат одному архипелагу, связаны расположенностью к живой личности.

Любовь более непрерывна, особенно в период влюблённости, когда это чувство становится просто чертой характера и проявляется не только в отношениях с любимым человеком.

301

Чувство дружбы возникает, когда вспышки прошлых соприкосновений с человеком начинают по-особенному радостно освещать и новые, и даже воображаемые возможности общения. Благодаря этому, дружба превращается из суммы воспоминаний в состояние.

302

«Истинная цена дружбы определяется более тем чувством, какое испытываешь, нежели тем, какое вызываешь».134

От обыденного приятельства дружба отличается прежде всего таким тяготением к душе человека в целом, которое побуждает сопереживать не только приятным и благородным её состояниям, но и всем остальным. Это благотворно и для твоего друга (разделением внутренних тягот и сторонней поддержкой в их преодолении), но особенно – для тебя самого. Именно затруднительные душевные положения наиболее поучительны, и чувство дружбы к человеку открывает возможность вместе с ним воспринимать эти поучения.

Замечаю, как стиль красноречивых моралистов впитался в некоторые фрагменты настолько, что невольно ищешь кавычки. Но грешно было бы огорчаться этому побочному эффекту усвоения. К тому же из всего риторического разнообразия усваиваются именно те способы выражения мысли, которые наиболее естественны для тебя самого. Наверное, так постепенно формируется любой личностный стиль.

303

«Есть предел, далее которого не должны заходить права дружбы, – следует уважать наклонности и правила каждого человека и его представления о своём долге, может быть и произвольные сами по себе, но оправданные состоянием души, которая возлагает на себя обязательства».135

304

Чувство веры часто сравнивают, особенно сами верующие, с чувством любви. При этом всегда находится немало людей, которые, не испытывая того или другого из этих чувств, готовы отрицать или преуменьшать их ценность. Видимо, таковы защитные рефлексы иных чувств, властвующих над сознанием. Ничем другим это пренебрежение не оправдано.

305

Вера – это убеждённость в том, в чём не убеждена логика. То, в чём логика убеждена, принято называть знанием.

При сопоставлении чувств разных людей возникает некоторая сложность в различении этих понятий, свидетельствующая об их условности. То, что для одного является знанием, так как соответствует его логическому чувству, – другой будет склонен называть в нём верой, если чувству логики другого это не соответствует.

Противопоставление веры знанию носит иной характер, чем противопоставление чувства веры чувству логики, и здесь речь именно о первом.

306

Воздействие развитого чувства веры на остальные чувства обычно заключается в преломлении воспринимаемых и порождаемых ими ощущений. При этом лучики, идущие от веры, освещают каждое из других чувств, а лучики, идущие от отдельных чувств, собираются в чувстве веры. Чистота чувства веры – в том, чтобы преломление не оказалось искажением, обманывающим другие чувства в их ожиданиях.

307

«Как ни глубока вера, она никогда не бывает полной. Её необходимо беспрестанно поддерживать или, во всяком случае, не давать ей разрушаться».136


«Логический разум человека дополняет нашу веру, придаёт ей более определённые черты, устанавливает её ценность среди других переживаний, наделяет веру словами и формой, облегчающей её понимание. Но он не создаёт её, не может спасти от умирания».137

308

Насилие сообщества многих чувств над каким-нибудь отдельным чувством, именуемое волей, не всегда достойно восхваления. Это лишь суррогат более целостного и гармоничного состояния, когда чувство, противоречащее общей внутренней ориентации, всё же включается в круг душевного единства, когда и этим неуживчивым чувством человек ощущает смысл каждого своего поступка.

309

Воля человека не является в нём чем-то особым, самостоятельным. Это такое же следствие соотношения между его чувствами, как течение реки – следствие рельефа местности.

Рельеф чувств определяет течение воли, хотя не обязательно обеспечивает ей цельность, полноту и определённое направление. Поток воли может и закрутиться водоворотом, и расщепиться на множество ручейков, и застояться тусклым болотом. Наконец, он может просто оскудеть, пересохнуть. Благо тому, кто знает свои источники и не даёт им иссякнуть.

310

Для устремлений отдельных чувств замечательно подходит слово «наклонности». Оно создаёт точный образ покатости, способствующей движению воли в определённую сторону, но не диктующей однозначного поведения, потому что не обязательно катиться под гору – можно удержаться, можно даже карабкаться вверх, только это требует усиленного противодействия остального сознания.

311. Притча о больном враче

Один крестьянин пришёл за советом домой к сельскому врачу. Тот сидел за столом и с аппетитом обедал, запивая еду вином. «Как мне вылечить глаза?» – спросил, приблизившись, крестьянин. Врач взглянул на него и сказал: «Чтобы выздороветь, нужно меньше пить». – «Но мне кажется, – возразил крестьянин, присмотревшись к врачу, – что ваши глаза не здоровее моих. Почему же вы пьёте?» – «Потому что мне больше нравится пить, чем лечиться», – ответил врач.

312

«Воля – это стремление к счастью.

«Я хочу» – значит: я хочу быть счастливым. Подавление человеческого стремления к счастью – значит подавление и воли человека».138

Сейчас я не стал бы приводить эту цитату, она кажется мне скорее заклинанием, нежели умозаключением. Но тогда я и сам видел в представлении о счастье универсальную формулу, к которой сводятся более частные проблемы внутреннего мира. Увы, никаких реальных проблем эта формула не решает.

313

Социальные инстинкты, побуждающие человека к вне-эгоистическому поведению, – альтруизм, патриотизм и пр. – это такие же чувства, как и те, что направлены на достижение чисто индивидуальных целей. Они равноправные граждане государства чувств, не лишённые права занимать самые высокие должности, так что эгоистичность является отнюдь не обязательным оттенком представления человека о своём счастье.

По-видимому, хотя бы зародыши социальных чувств существуют в сознании каждого человека. Их кажущееся отсутствие или недостаточность свидетельствуют только о неумении или нежелании разглядеть в себе эти чувства, оценить их по достоинству.

315

Интерпретация совести как неудовлетворённого социального инстинкта упрощает это явление. В более широком смысле совесть – своеобразное проявление интуиции, имеющей низшие и высшие уровни, предъявляющей человеку конкретные и общие требования. Ещё более ёмко представление об особом этическом чувстве.

316

Примером чувства, маскирующегося под социальный инстинкт, но замешанного на крутом и рискованном эгоизме, служит чувство тщеславия. Тщеславие – как любая гордость, связанная с принадлежностью к какой-то особой категории людей (вплоть до уникальной обособленности).

Тщеславие недальновидно. Гордиться тем, что русский, – значит отказываться от родства с Шекспиром и Гёте. Гордиться полученным орденом – значит противопоставлять себя тем, кто его не удостоен, а все ли они хуже тебя? Даже гордиться тем, что блюдёшь обывательскую честность, – не значит ли кричать о своём превосходстве над вором Вийоном?.. Нелепо кичиться пребыванием по одну сторону перегородки, если по другую остаётся хоть что-то из лучшего в людях, а ведь иначе не бывает.

Это не означает, что тщеславие целиком и полностью порочно. Часто оно питает человека социально полезной энергией и помогает быть счастливым тому, кто без него был бы жалок и ничтожен. Но на пути духовного развития оно рано или поздно оказывается препятствием, которое необходимо преодолеть.

317

«Люди не чувствуют теплоты, находящейся в их сердце, хотя она даёт жизнь и движение всем частям их тела; им нужно прикоснуться к себе и ощупать себя, чтобы убедиться в присутствии теплоты, и это потому, что теплота – явление природное. То же и с тщеславием; оно столь присуще человеку, что он не чувствует его; и хотя бы тщеславие давило, так сказать, жизнь и движение большей части его мыслей и намерений, оно делало бы это неощутимым для него образом. Нужно заглянуть в себя, овладеть собою, испытать себя, чтобы узнать о своём тщеславии. Люди не сознают, что тщеславие движет большинством их поступков, и хотя самолюбие это знает, оно знает это лишь затем, чтобы скрыть данное обстоятельство от самого человека».139

318

Наше поведение иногда не столько выражает чувства – то есть намеренно или невольно обнаруживает их перед окружающими, – сколько примеряет собственные переживания перед зеркалоподобным людским восприятием. Мы копаемся в своём сознании, как в гардеробе, вытаскивая на свет божий то одно, то другое внешнее состояние, скроенное каким-нибудь чувством – может, не очень значительным, но достаточно искусным, чтобы вызвать человеческое одобрение. Тщеславие опасно тем, что придаёт излишнее значение этим нарядам и готово предоставить удачливому чувству-портному власть в сознании, не соответствующую его способностям к управлению.

319

Не стоит слишком многое сводить к понятию о тщеславии. По-настоящему это название пригодно только для тех явлений, которые тешат индивида, но не имеют положительного значения для человечества. Что же касается, например, честолюбия, оно часто имеет социальную ценность.

Честолюбие в лучшей своей форме основано на представлении человека о том, что он более других способен к исполнению определённых социальных функций. Хорошо или дурно проявление честолюбия – зависит от того, насколько в каждом действительном случае такое представление верно.

320

Прирождённым правителем государства чувств является чувство призвания. От страстей-самозванцев, часто стремящихся подделаться под него, это чувство отличается спокойной уверенностью в своих правах, в своей власти: может быть и не всеохватной, но неуклонно возрастающей власти над сознанием.

321

«Страсти жестоко снисходительны к самим себе».140

Эта снисходительность неизбежна и не заслуживает упрёка в пределах каждого отдельного чувства. Но с точки зрения сосуществования с остальными чувствами такой эгоизм может стать действительно жестоким, причиняя вред и другим «страстям», и всему сознанию в целом, и в конечном итоге – самому себе.

«Не просчитывайся в расчёте, помни сумму, помни, что она больше своей части, то есть что твоя человеческая натура сильнее, важнее для тебя, чем каждое отдельное твоё стремление, предпочитай же её выгоды выгодам каждого твоего стремления, если они как-нибудь разноречат».141

322

Понимать свои желания хорошо, но не всегда обязательно. Это нужно лишь для того, чтобы привлечь логику на помощь в их осуществлении, однако многие чувства способны обойтись и без такой поддержки. Понимание собственных стремлений может порой оказаться даже опасным – когда они ещё не созрели и неосознанность служит им защитой от преждевременного толкования, искажающего их дальнейшее развитие.

323

Осознавать свои чувства – значит отражать каждое на все остальные, во всяком случае на главные из них. Мало, например, логически осознать любовь, то есть отразить её на чувство логики. Восприятие чувства логики чувством любви тоже имеет значение.

324

«Только сильные страсти, более осведомлённые, чем здравый смысл, могут научить нас отличать непривычное от невозможного, что почти всегда смешивают люди благоразумные».142

Именно чувства, отличные от логического, помогают нам вырваться из рациональной плоскости – и в этом рывке найти свободу, которой не хватало до этого.

325

Благожелательность, дружеские отношения важны между любыми чувствами, а особенно между сильными и слабыми. И рабская приниженность и надменный деспотизм чувств – уродуют их.

326

Некоторые чувства, не стремясь властвовать над соседями по сознанию, тем не менее как бы озаряют их своим светом – и в этом освещении другие чувства начинают по-новому воспринимать приходящие к ним ощущения.

«Если что и придётся претерпеть, взявшись за прекрасное дело, это тоже будет прекрасно».143

327

Среди чувств многие нуждаются в опыте, в обучении, в знаниях, но иные – только в том, чтобы их оставили в покое, предоставили естественному существованию и безграмотному развитию.

328

То, что каждое чувство в принципе неповторимо, не исключает взаимоподобия некоторых из них – при одновременном или при разновременном (чаще) существовании. Разная направленность чувств не играет здесь первостепенной роли.

Жизненный опыт похожих чувств частично обобществляется или наследуется ими. Эти «навыки чувствования» расширяют спектр чувства, но иногда наносят ему урон, снижая непосредственность и яркость восприятия.

329

«Дружба», «любовь», «симпатия», «ненависть»… – каждое из этих названий обозначает скорее не вид того или иного чувства к человеку, а свойство этого чувства. Чем глубже чувство, тем менее пригодна для него однозначное название. Своей определённостью и предвкушением необходимых мер воздействия общие имена чувств похожи на заголовки статей уголовного кодекса. Не так уж много подданных в государстве твоего сознания, чтобы приговаривать их к обязательному ношению ярлыков. Разве что мимоходом можно употребить какую-то из категорий – для удобства, для решения конкретной задачи самопознания.

Не только давать чувствам имена – вообще говорить о них нужно поменьше. При самых добрых намерениях искренность слов ограничена и убога. Намного существеннее поведение, проявление чувств. Такое проявление чувств, которое скорее диктует слова, чем подчиняется им.

Эта глава с незначительными изменениями вошла в мою книгу «Государство чувств», но составила лишь небольшую её часть. В книге я старался подробнее взглянуть на те десять человеческих чувств, которые условно выделил как основные, а чувству любви и чувству веры посвятил ещё и отдельные большие главы. Но и эту книгу я воспринимаю лишь как краткий набросок той книги о человеческих чувствах, написать которую до конца невозможно.

Невозможно даже было бы полностью написать о об одном-единственном, своём собственном государстве чувств. Но каждый человек проживает целую жизнь в своём государстве чувств – и реальность этой жизни важнее любой книги о ней.

Психософия

330

Больше всего человечество нуждается в открытиях, изобретениях, находках философско-психологического характера. В разнообразном инструментарии воспитания и самовоспитания. В широком спектре опробованных представлений и приёмов, помогающих человеку наилучшим образом организовать свою индивидуальную структуру чувств. За тысячелетия накоплено огромное количество материала, и многое успешно применяется. Но зачастую не хватает изначальной культуры постановки проблем внутреннего ориентирования для отдельного человека. Культуры, организующей основное направление общественной мысли и терпимой к разнородности своих составляющих. Эту культуру можно было бы назвать психософией.

Не сомневаюсь, что слово «психософия» придумано задолго до меня, просто не попадалось мне на глаза. Но от того, что я его нигде не встречал, у меня возникло к нему всё-таки некоторое авторское отношение. Подтверждением тому, что термин этот носится в воздухе, была чья-то (записал фамилию автора, но листок этот затерялся) книга стихов, которая так и называлась: «Психософия». Книга была издана в 1994 или в 1995 году, и автор во мне торжествующе хмыкнул: в «Этюдах о непонятном» (1990 год) у меня было эссе с этим названием, так что приоритет вроде бы не пострадал. Но играть здесь в приоритет было бы смешно. Дело не в слове, дело в общем подходе, в чём-то таком, что никаким приоритетом не ухватишь.

331

«Техническое» самопознание человека, изучение возможностей своего тела и своей психики имеет столь большое значение, что при всей индивидуальности, интимности такого познания именно ему должна в итоге служить любая наука о человеке, хотя одной науки тут мало. Как математика доводит свои результаты до формул, служащих для инженерных и экономических расчётов, так психология и физиология должны доводить своё изучение людей до возможности его использования человеком.

Так прост в сравнении с человеком автомобиль. Но если бы хоть вполовину того, сколько есть руководств по автоделу, было «Учебников теловодителя» и «Пособий по правилам психического движения»!..

332

«Если мы избавимся от гипноза ходячего, искажённого значения слов и вернёмся к их истинному, внутреннему смыслу, то мы легко убедимся, что нынешняя так называемая психология есть вообще не психо-логия, а физио-логия. Она есть не учение о душе, как сфере некоторой внутренней реальности, которая – как бы её ни понимать – непосредственно, в самом опытном своём содержании, отделяется от чувственно-предметного мира природы и противостоит ему, а именно учение о природе, о внешних, чувственно-предметных условиях и закономерностях сосуществования и смены душевных явлений. Прекрасное обозначение „психология“ – учение о душе – было просто незаконно похищено и использовано как титул для совсем иной научной области; оно похищено так основательно, что, когда теперь размышляешь о природе души, о мире внутренней реальности человеческой жизни как таковой, то занимаешься делом, которому суждено оставаться безымянным, или для которого надо придумать какое-нибудь новое обозначение».144

333

Психология изучает человека, психософия должна помогать ему. Психология переводит человека на свой язык, психософия должна сама уметь говорить на языке каждого. Психология, как и всякая наука, ищет общие закономерности работы человеческого сознания. Психософия должна учить использовать эти закономерности или преодолевать их; для неё каждый человек единичен, как произведение искусства. Психология и психософия не должны противоречить друг другу – первая служит человеку, поскольку служит обществу, вторая будет служить обществу, поскольку должна служить человеку.

334

Отличие психософии от психологии в том, чтобы она изучала не общие свойства человеческого сознания, а способы понимания конкретной, индивидуальной души и воздействия на неё (самостоятельного или педагогического) с точки зрения её собственного стремления к счастью. При этом также необходимо внимание к основным закономерностям и свойствам душевного мира, но не исключительно научное. Догадка уравнивается в правах с доказательством, парадокс – с силлогизмом, притча – с экспериментом.

336

Мечтая о развитии психософического направления человеческой мысли, я уверен, что его возможности гораздо шире и мощнее моих собственных представлений о нём. Во всяком случае в этой главе собраны лишь случайные замечания, предохраняющие от голословности, отражены лишь некоторые элементы тех проблем, которые должны, на мой взгляд, относиться к ведению психософии.

337

«Тайной является существование любой мысли, всякого умственного процесса, каков бы он ни был».145

Логицизированная наука, устремляясь на штурм этой тайны, наталкивается на устойчивую упругость. Но улучшение мышления достигается не аналитическим раскрытием механизмов, а содружеством с тайной, искусством соучастия в ней.

338

Абстрагирование является не только интеллектуальной способностью, но неотъемлемым свойством сознания, связанным с ограниченностью и восприятия, и памяти, и мыслительного аппарата. Естественно, что человек старается всячески развивать способность к абстрагированию.

Однако нельзя забывать и о противоположном пути – пути ухода от абстракций. Этот путь помогает развивать терпимость, гуманизм и другие этические и эстетические качества. Но главное – он постоянно приучает сознание к идее бесконечного единства, когда ничего не мыслится в отрыве от остального. Редко у кого такое направление сознания становится основным, но каждому оно может служить хотя бы как тропинка для прогулок, отдыха и набирания сил.

340

Интеллектуализация нашей жизни побуждает нас брать под контроль сознания всё, что возможно, исходя из неуклюжей предпосылки, будто это всегда к лучшему. В результате мы часто теряем преимущества нашей природы, которая со многим справляется успешнее без опеки разума.

Однажды я вскапывал землю под яблоней и должен был при этом повторять одно и то же движение, которому с двух сторон мешали ветки. Я долго пытался встать и двигаться наиболее рациональным образом, но совсем избавиться от помех не удавалось. Потом мне пришлось прерваться, а когда я снова, забыв уже о расчёте движений, взялся за работу, то через некоторое время вдруг обнаружил, что мне ничего не мешает. Оказалось, перед тем, как взмахнуть лопатой, я бессознательно бросал мимолётный взгляд на ветки – и тело само совершало нужное движение с почти невозможной точностью.

Этот пустяковый пример, подобных которому каждый найдёт у себя предостаточно, ничего не доказывает – но всё же намекает на что-то.

341

«Философ должен включить в состав самой философии ту сторону человеческого существа, которая НЕ философствует, которая, скорее, стоит в оппозиции к философии, к абстрактному мышлению».146

342

Анализ «подсознания» или «надсознания» – это всегда изучение связи чувств с внутренними ощущениями или внутренних ощущений друг с другом. Область исследования ни на йоту не может выйти из пределов сознания (вернее, из его беспредельности). Сколько бы мы ни дробили внутренние ощущения, какие бы замысловатые конструкции из них ни строили, мы можем рассматривать эти ощущения только как данные, наличествующие, тем или иным образом поступившие в сознание.

Осознанные ощущения отличаются от неосознанных лишь тем, что они восприняты хотя бы одним из чувств, не обязательно чувством логики, хотя иногда под процессом осознания подразумевают восприятие именно этим чувством.

343

Отказ от некоторых линий поведения, будучи исполнен рационального достоинства, не всегда оказывается верным с психософической точки зрения. В карточной игре можно усмотреть не только азарт, корысть и бесполезную трату времени, но и определённую форму общения, своеобразное русло эмоциональных переживаний и сопереживаний для тех, кто не умеет по-другому. Курение – не только возможная причина раковых заболеваний, но и средство сосредоточения или расслабления для тех, кто не владеет более грамотными приёмами. Многие нелепые привычки служат заменителями, протезами недостающих свойств психики.

Психософия может помочь найти пути перехода от привычного к лучшему, помочь обойтись без потерь, которые могли бы перечеркнуть приобретения.

344

Многие качества сознания не могут быть намеренно изменены до противоположности, а поддаются лишь частичному и постепенному ослаблению или усилению. Эта затруднённость самовоздействия терпеливо охраняет нас от поспешного увлечения собственной души.

345

Сомнение – лекарство и от затянувшейся преданности уже не дееспособному прошлому, и от легковерия ещё не проявившей себя новизне. Но всегда сомнение должно быть лишь ступенькой, с которой надо шагнуть выше – сказать «да» или «нет». Только тогда оно будет способствовать развитию, а не препятствовать ему.

Сомнение полезно, хотя само по себе бесплодно. Пусть оно будет частым, но кратковременным, позволяя уверенности быть длительной. Пусть выявляет и предупреждает ошибки, но не сковывает страхом перед ними.

346

Большая инерция мышления обычно затрудняет жизнь. Хуже неё разве что чрезмерная подвижность мышления, побуждающая человека к постоянному опровержению самого себя, к вечернему опровержению утренних принципов, к суетливой переменчивости вкусов и склонностей, к поступкам, перечёркивающих результаты предыдущих поступков.

347

Забывчивость сама по себе не страшна. Она даже может оказаться неоценимо полезной – если то, что остаётся, нужнее того, что пропадает. Важны избирательные свойства памяти, и забывчивость существенным образом участвует в процессе отбора.

348

Множество мыслей пролетает как бы по касательной к сознанию. Великое искусство – уметь пользоваться этим источником, пробуждать в себе цепкость, чтобы ловить их при этом соприкосновении, затягивать внутрь, обращать в подлинное своё достояние.

349

Воображение – родник в сознании человека, только источающий не воду, а чистый спирт, который может быть использован как горючее, как врачебное средство и как возможность для чувств предаться пьянству.

350

«Блажен живущий иногда в будущем; блажен живущий в мечтании. Существо его усугубляется, веселия множатся, спокойствие упреждает нахмуренность грусти, располагая образы радости в зерцалах воображения».147

351

«В спокойные или даже счастливые мгновения ум должен быть всегда и неизменно открыт для любого случайного замечания, которое может представиться, хотя он и не должен всегда быть в напряжении. Взбадривания и развлечения должны сохранять душевные силы в состоянии гибкости и подвижности, что позволяет рассматривать предмет со всё новых сторон и расширять свой кругозор от наблюдения в микроскоп до общей перспективы, чтобы таким образом можно было воспринимать все возможные точки зрения. причём каждая поочерёдно проверяла бы очевидное суждение другой».148

352

В работе сознания мелочи, пустяки, случайности часто по-своему действеннее серьёзных чувств или впечатлений. Серьёзное важно само по себе. Пустяк может перекинуть мостик между совершенно независимыми островками серьёзного. Иногда возникновение такой связи вызывает в сознании крупные события, которые не могли бы произойти другим путём.

353

Обычное быстрее и глубже всего познаётся через необычное, которое способно возводить обыденность в степень, обострять её восприятие, обнажать заросшую повседневностью суть.

354

В то время как большинство интеллектуальных и физиологических ресурсов человека заведомо избыточны, одно из наших достояний всегда ограничено. Это внимание.

Развивающийся человек рано или поздно приходит к такому состоянию, когда путь к решению любой возникающей перед ним проблемы пролегает через ПЕРЕраспределение внимания, через усиление какой-то частной его направленности неминуемо за счёт ослабления другой. Даже великолепно развитые способности по сосредоточению внимания позволяют лишь направить его по определённому руслу – и чем напористее хотят сделать течение, тем русло должно быть уже.

Имея в виду не только бытовое внимание, но и внимание, так сказать, мировоззренческое, я позже пришёл к такой формулировке. Каждый человек на каждый день получает сто золотых монет внимания. Он может их тратить на то или на другое, разменивать на мелочь или совершать серьёзные приобретения, но больше ему взять неоткуда. Другое дело, что многие и эти-то сто монет не умеют потратить.

355

Самоорганизация лишь на первых порах требует от человека особого интереса к собственной личности. Постепенно всё более и более поток твоего внимания проходит сквозь твою личность ко всему остальному, – не распылённый на самопознание, а насыщенный им.

356

«Бесстрашно следуй своим потребностям и склонностям, но всем! Тогда ты не сделаешься жертвой ни одной из них».149

В этой фразе слиты некая здравая мысль и большой соблазн. Поосторожнее с ней.

357

Чувства (не из абстрактного ассортимента, а живые, живущие сегодня в душе) не должны ходить неряхами. Нужно следить за их опрятностью, развивать способы их очищения, обновления – изнутри и снаружи. Разнообразие внутренних гигиенических средств велико, но и внешних немало: откровенный разговор, внимание к стороннему мнению, доступный одухотворению ритуал и другие события, предвиденные или случайные.

358

Одна из классических тем психософии: как обращаться с чувством, которое нужно ослабить. Вот, например, некоторые из методов (без углубления в технологию).

– Избегать ощущений, питающих это чувство.

– Внести порядок, рациональность в его удовлетворение, приучить его к поддержке разума, чтобы потом постепенно и упорядоченно свести его на нет.

– Связать в воображении приятные чувству ощущения с теми, которые неприятны ему самому или другим сильным чувствам.

– Сверх меры питать чувство потребными ему ощущениями: до пресыщения, до резкого возбуждения противодействующих чувств.

– Понизить жизнедеятельность всего сознания – и ненужной страсти, и остальных чувств, чтобы они могли победить её на этом пониженном и более ровном уровне.

– Временно вручить страсти все бразды правления, выявив этим её недееспособность.

– Резко изменить образ жизни, чтобы новый поток ощущений изменил соотношение сил между чувствами.

– Всячески культивировать какое-либо соперничающее чувство, которое способно стать сильнее первого и одолеть его.

Для человека, перед которым реально стоит подобная проблема, в таком перечне вполне могут найтись подходящие способы, которые стоит опробовать. Но главное – это пробуждение творческого подхода, внутреннего динамизма, а это само по себе много стоит. В этом основной созидательный импульс психософии: в том, чтобы учиться быть хозяином своего душевного мира.

Вместе с тем прагматическая, «хозяйственная» сторона психософии далеко не исчерпывает её суть. Главное в ней – одухотворённость искусства, участие в создании своей души, разгадка и осуществление замысла он ней.

359

«Если хотите ввести порядок и правильность в зарождающиеся страсти, продлите время их развития, чтоб они успевали уравновешиваться, по мере нарождения. Тогда уже не человек повелевает ими, а сама природа, а ваше дело – предоставить ей распоряжаться своей работой».150

360

К случайному слову, брошенному случайным человеком, или к пустяковому сочетанию обстоятельств иногда относишься серьёзнее, чем к своим выношенным мыслям и принципам, позволяя ерундовому внешнему поводу оказывать существенное воздействие на сознание. Но это обычно кажущаяся случайность – она лишь нажимает на спуск давно взведённого курка. Выстрел добивает нечто уже умиравшее в сознании или даёт старт новому, чему ещё только предстоит стать зрелым и неотъемлемым свойством души.

361

Хуже всего – когда всё хорошо, а всё-таки плохо. Это означает либо подспудную разобщённость чувств в сознании, либо невнимание главных из них к какому-то неприметному до сих пор чувству, постепенно набравшему силы и требующему теперь признания и власти. В любом случае тяготит неосознанность. Поэтому помогают размышления. Помогает и другое – такая душевная встряска, которая подвергла бы всё непосредственному выявлению.

362

Отношение чувства к интересующим его ощущениям может проявляться не только в удовольствии-неудовольствии, но и в волнах эмоций, которые иногда пробегают на заднем плане, а иногда охватывают всё сознание.

Общее эмоциональное состояние человека образуется наложением и взаимодействием эмоций, порождаемых различными чувствами. На короткий период его можно отрегулировать симптоматически, не вдаваясь в происхождение и пропорции отдельных эмоциональных потоков, но для углублённого развития нужно углублённое понимание.

363

Эмоции зачастую многослойны. Под печалью, например, может таиться радость или спокойствие, а ещё глубже – скажем, отчаяние или уверенность. Поэтому преодоление тяготящего состояния может заключаться не только в бегстве от него или в противодействии, но и в том, чтобы смыть, стряхнуть один или несколько верхних слоёв – не создавая нового настроения, а лишь расчистив скрытое в глубине.

364

Темперамент – это климат сознания. Это общие для всех чувств данного человека условия произрастания мыслей и поступков, не слишком поддающиеся принципиальным изменениям. Можно, конечно, преобразовывать рельеф чувств, насаждать нужную флоры, компенсировать капризы эмоциональной погоды освещением, обогревом, орошением или рассеиванием облаков. Но не для того, чтобы достичь некоторого универсального климатического идеала.

Улучшение душевного климата – это вовсе не безоглядная его переделка, а прежде всего использование естественных возможностей природного темперамента. Дело не в том, чтобы меланхолику стать сангвиником или наоборот. Но лучше, когда наш темперамент увеличивает потенциал нашего внутреннего мира, а не обессиливает его.

365

Восторженность мешает испытать истинные восторги – как бы дробя и разравнивая возможные пики настроения, превращая выразительный пейзаж в сглаженную холмистую равнину. Вообще, привычка к определённым эмоциональным состояниям снижает возможность подлинного взлёта, который мог бы быть вызван тем или иным чувством.

«Быть весёлым не значит быть счастливым, а быть счастливым не всегда значит быть весёлым. Лишь маленькие минутные радости всегда улыбаются и закрывают глаза, улыбаясь».151

366

Оптимизм бывает сражающимся, оптимизм героя, а бывает терпеливым, оптимизм фаталиста. Полезны оба, если вовремя применять каждый из них. Не разбивать кулаки об дверь, которую вот-вот откроют, но и не дожидаться меланхолически, пока догорит запал бомбы, который можно погасить носком ботинка.

368

«Кто размышляет о прошедшем дне и о своей жизни, когда он доживёт до вечера или утомится, тот обыкновенно доходит до меланхолического размышления: но причиной этого бывает не день и не жизнь, а утомление».152


«Всякий пессимизм непоследователен. Он не распахивает двери свободе, а делает уступки фактам жизни».153

369

Цинизм и прочие виды отрицания духовных ценностей возникают, по-видимому, следующим образом. Духовное, входя в сознание путём внешних или внутренних ощущений, ищет в душе чувства, способные его воспринять, оценить, усвоить. Если в человеке нет таких чувств или они слишком мало развиты, чтобы вместить полученное, эти ощущения мечутся по сознанию – бесприютные, но исполненные сил. Это причиняет боль, как пища, которую не может переварить больной желудок. Мучается всё сообщество чувств – и постепенно, как защитное средство, возникает предохраняющая реакция, которая препятствует вторжению или по крайней мере серьёзному восприятию подобных ощущений, чужеродных для человека на сегодняшнем уровне его развития.

370

Зыбь мелких неприятностей, как и мелких удовольствий, укачивает человека либо до наркотического полузабвения, в котором становишься безразличен к главным жизненным проблемам, либо до лёгкого подташнивания.

Философичность призывает «не позволять пустякам тревожить нас и вместе с тем ценить те маленькие удовольствия, которые выпадают нам на долю»154. Но надо отличать те тревожащие мелочи, которые намекают на нечто серьёзное, требующее нашего участия. Надо быть осторожным и с микроудовольствиями – ценить, может быть, каждое из них, но стремиться не ко всем и не всегда.

371

Приметы могут служить для самостоятельной психотерапии. Хорошие приметы (а иногда и не особо благоприятные, но сбывшиеся, сам факт их подтверждения) улучшают настроение, плохие могут мобилизовать на противодействие неудаче. В любом случае полезно развернуть их так, чтобы стать бодрее, лучше сосредотачиваясь на своих стремлениях, тонизировать себя говорком случайных предзнаменований, даже если у них и нет рациональной подоплеки.

Но когда приметы обессиливают, истощают нервные силы и бросают человека от тревоги к тревоге, тут хочется воскликнуть: берегись суеверия! Даже если у него и есть рациональное основание.

372

Красота – это короткое замыкание между внешним и внутренним мирами. Сознание реагирует на неё таинственным образом, и все аналитические объяснения красоты ничего не стоят по сравнению с ней самой. Красота проникает в душу не так, как обычные ощущения, она вторгается как ветер, как наступает перемена погоды.

374

Желания могут быть источником и большого удовольствия и серьёзного раздражения – в зависимости от возможности эти желания удовлетворить.

Эту двоякую их способность можно использовать, переходя в воображении от невозможности удовлетворить возбуждённую потребность сейчас или в ближайшее время к возможности удовлетворить её позднее (или даже когда-нибудь), чтобы нетерпеливое время ожидания преобразить в радостное время предвкушения.

375

«Насильственное подавление стоит на том же уровне, что и вольное потворство слабостям; в обоих случаях желание остаётся; в одном – оно питается потаканием, в другом – скрыто и усилено подавлением. Только тогда, когда отходят в сторону, отделяют себя от низшей жизненности, отказываясь рассматривать её желания как свои собственные и шумные требования, и культивируют абсолютную уравновешенность и невозмутимость сознания в отношении к ним, сама низшая жизненность постепенно очищается, также успокаивается и становится уравновешенной. Всякую волну желания, как только она приходит, следует наблюдать так спокойно и со столь непреклонной бесстрастностью, как будто вы наблюдаете нечто происходящее вне вас.

Благодаря такому отделению и обособлению себя, у вас будет больше возможности обнаружить ту часть вас, ваше нутро или психическую сущность, которая не подвержена нападению этих побуждений и не волнуется ими, находит чуждыми себе. Отыщите эту часть вашего существа и живите в ней».155

376

На всё, что мы можем, – а можем мы почти всё – на всё нужны силы. Бывает, что приложенное в определённом направлении усилие открывает путь к запасам, с лихвой возмещающим затраченную энергию. Но нередко за новое одоление расплачиваешься безвозвратно – силами, временем, вниманием. Чувствуя это, постепенно приучаешься выбирать даже среди самых дорогих стремлений. Искусство такого выбора, помимо всего прочего, состоит в том, чтобы находить не те пути, где меньше потери, а те, где больше приобретения.

377

«Если прилив сил вызван определённым созидательным стремлением, нужно позаботиться ещё, чтобы эти силы не были измельчены и переведены на второстепенные дела и заботы, – такое искушение не редкость».156

378

Мелкие желания – это зыбучий песок, засасывающий того, кто принимает его за надёжную опору. Они незаметно вытягивают из человека силы, почти ничего не давая взамен.

Но желания малого могут быть и большими, могут оказаться сильными и плодотворными стремлениями. Они мельчат мир, а не душу, выбирая для своего владения одну из тех малых вселенных, которыми полнятся большие вселенные.

Даже желание стать властелином мира может быть мелким. Даже стремление постичь тайну травинки – глубоким и всеобъемлющим.

379

Неудачей принято считать несовпадение осуществившегося с желаемым – в том случае, если это несовпадение воспринимается отрицательно. Оговорка показывает, насколько важно уметь правильно ориентировать своё восприятие неосуществившихся надежд и планов. Если научиться брать от таких ситуаций опыт, взбадривание, очарование, пропуская мимо себя всё тяготящее и ненужное, если научиться учиться у каждой такой ситуации – может быть в жизни и не останется того, что называют неудачами.

380

«Истинное величие души, дающее человеку право уважать себя, больше всего заключается в его сознании того, что нет ничего другого, что ему принадлежало бы по большему праву, чем распоряжение своими собственными желаниями».157

Мы распоряжаемся ими, выбирая из всех своих желаний те, которые действительно достойны удовлетворения, стараясь их осуществить, изменяя их в соответствии с результатами наших усилий – и при этом не забывая готовить русло для новых, будущих желаний.

381

Бессмысленно говорить об ошибке выбора, повлиявшего на судьбу в обстоятельствах, которые больше не повторятся. Сделай ты шаг в другую сторону, направь жизнь иначе – и кто знает, не клял бы ты себя за ошибку выбора втрое громче?..

Продолжая эту мысль, можно заметить, что рисунок обстоятельств всегда неповторим. Поэтому вообще бессмысленно сетовать на ошибки выбора, можно лишь использовать представление о них для дальнейшего ориентирования. Мы можем взаимодействовать с судьбой, учиться у неё, но все альтернативы у нас впереди, а не позади.

382. Притча о двух стрелах

Новичок в стрельбе из лука встал перед целью, приготовив две стрелы. Наставник покачал головой: «Никогда не бери двух стрел! Понадеявшись на вторую стрелу, ты беспечнее отнесёшься к первой. Всякий раз считай, что другого выбора нет, что ты непременно должен попасть в цель единственной стрелой».

384

Посмотреть на себя со стороны можно по-разному. Можно взглянуть на себя, на своё – чужими глазами, чтобы попытаться определить общезначимость, общеинтересность своей личности или своего дела. Но важнее уметь окинуть своим взглядом своё как чужое. Это помогает разобраться во внутренних осложнениях, увидеть нужное направление развития.

385

У говорения о себе своя таблица склонения. «Ты», «мы», «вы», «он», «они» – всё лишь стилистические разновидности торжествующего «я». Но всегда ли это заслуживает упрёка? Ведь здесь слышится и признание своей причастности к «тебе» и к «ним», сохраняющее вместе с тем естественную опору на собственное, личное восприятие и познание жизни.

386

Только глубоко и навсегда прочувствовав, что собственное сознание – единственное средство восприятия жизни, можно позволить себе отодвинуть это понимание на второй план и руководствоваться тем, что «нельзя ставить себя впереди вещей и явлений, нельзя ставить себя и позади вещей и явлений»158. Тогда уже привыкаешь воспринимать своё существование как бы одновременно извне и внутренне, оставаться личностью, не отгораживая себя ради этого от воспринимаемого мира.

387

«Как только человек начинает различать вокруг себя какие-нибудь предметы, он рассматривает их в отношении к самому себе, и справедливо. Ибо вся его судьба зависит от того, нравятся ли они ему или нет, привлекают они его или отталкивают, полезны они ему или вредны.

У каждого под руками его счастье, как под руками художника грубый материал, из которого он создаёт свои образы. Но и с этим искусством дело обстоит как с прочими: мы рождаемся только с дарованием к нему, а его надо изучать, надо прилежно упражняться в нём».159

389

Не каждому нужна индивидуальная система мировоззрения – тщательно разработанная, глубоко усвоенная и по внутренней непротиворечивости способная конкурировать с ортодоксальными учениями. Но любому человеку нужно подогреваться изнутри чем-то своим – пусть неясным, нечётким (иногда это и к лучшему), но собственным, необобществлённым представлением о жизни. Именно этот тихий внутренний голос позволяет ему ориентироваться среди ценностей, навязываемых окружением. Но чтобы прислушиваться к нему, нужно терпеливое внимание, а иногда даже и мужество.

«Самый надёжный путь к счастью можно обрести, уклоняясь от того образа жизни, к которому внушает отвращение немое природное чувство, стремясь к тому, что тебя привлекает».160

390

«Истины не все вырваны из наших сердец. Это цветы, поникшие под дуновением гордости и предрассудков, но они выпрямляются под воздействием глубокого размышления».161

391

В зависимости от больших и малых обстоятельств человек может сегодня печалиться тому, чему радовался вчера. Может быть, придавать относительную однородность своим запросам в жизни, мы можем чаще достигать удовлетворения?

«Мудрость – это всегда желать и всегда не желать той же самой вещи».162

392

Подменяя живые представления о счастье памятью об этих представлениях, мы отрываем их и от себя самих и от реального течения событий. А все наши стремления нуждаются и в развитии, и в том, чтобы мы лучше переводили их на язык действительности.

«Ты освобождаешься не тем, что ты отрицаешь время, но только тем, что ты его правильно используешь и применяешь, обеспечивая каждому естественному стремлению и каждой потребности её право на свободу, то есть подобающие ей пространство и момент».163

393

«Мы строим планы на будущее, сообразуясь с тем, что нам подходит сегодня, а не знаем, подойдёт ли нам это завтра; о себе самих мы думаем так, словно всегда остаёмся прежними, а на деле мы с каждым днём меняемся. Кто знает, будем ли мы любить то что любим сейчас, и будем ли желать того, чего сейчас желаем; останемся ли такими, каковы мы ныне, не произведут ли посторонние предметы и изменения, происшедшие в нашем теле, глубокие перемены в наших душах, и не станет ли для нас несчастьем то, что мы замыслили для своего счастья? Памятуя о превратности человеческой жизни, будем прежде всего избегать ложной предусмотрительности, побуждающей нас жертвовать нашим настоящим ради будущего; нередко это значит приносить подлинно сущее в жертву тому, чего никогда не будет».164

394

Пророчества и выражения надежд – это разговор о настоящем языком будущего. Внимание к прошлому всегда диктуется потребностями сегодняшнего и завтрашнего состояния духа. Борьба с существующим и его защита – это стремление к уничтожению, изменению или сохранению его в дальнейшем.

Все три времени, таким образом, связаны для нас в единый узел, затягивающийся тем туже, чем усерднее попытки разделить сходящиеся в нём концы.

«Каждый миг – окно, распахнутое во все времена».165

395

Сегодняшние чувства – как бы обобщённый результат прошлых переживаний. Сегодняшнее эмоциональное состояние возникает под воздействием ощущений, относящихся к настоящему. Сегодняшние желания направлены в будущее. Так скрещиваются времена в человеческом сознании.

396

Воспоминания и мечты настолько однородны, что мы способны путешествовать в своём воображении от одних к другим, даже не заезжая в настоящую минуту. Воспоминания окрашены невозможностью возврата, зато мечты – необязательностью свершения. Идеализируя представления о будущем, мы теряем обороноспособность против возможных неудач и несчастий, но и представления о прошлом мы не можем идеализировать безнаказанно – утрачивается опыт перенесённого.

397

Новизна ощущений увеличивает и собственную их силу, и остроту их восприятия чувствами. Можно пользоваться этим для попыток текущего удовлетворения или изменения отношений в государстве чувств, но, помня о временном, преходящем характере такого усиления, дальние планы на нём не построишь.

Новое служит минуте. Будущему естественно опираться на устоявшееся, как здание опирается на фундамент, но не на поверхность земли.

398

Новизна обладает особым запахом, слегка пьянящим одних и сильно ударяющим в голову другим. Чтобы избежать хмельных оплошностей, полезно уметь представить себе новое – привычным, обыденным. Довольно действенное отрезвляющее средство.

399

Повторяемость – это бесконечность, переведённая на язык обыденного восприятия. К счастью, водоворот суточных часов и времён года, возобновление людских возрастов и характеров, повторение бытовых ситуаций и даже исторических событий – всегда жизненно разнообразны, не похожи на пойманный в скобки период рациональной десятичной дроби. Поэтому все эти повторения и повторения повторений – именно они – дают нам возможность и поладить со временем, и порою всплеснуться выше его.

400

В «Змееде» Пшавелы герой поэмы Миндия изнемогает от того, что понимает язык природы и не может поэтому ни охотиться, ни даже срубить дерево. Друзья возражают ему: ты же убиваешь врагов, а «не жальче ли всех человека?»166. На самом деле Миндия вполне последователен. Понимай он врагов, как понимает природу, – он щадил бы и их. Но язык человечества остался ему чужд.

Страдания Миндии, расширенные на область социального существования, – судьба тех, в ком «понимание убило способность к действию»167, кто по натуре или по усилиям к совершенствованию стал понимать все языки человечества, громкое разноречие которых может напрочь заглушить в человеке собственный голос, ведущий его по своему пути. Лишь изредка это происходит во благо – когда таким образом сдерживаются ненаправленные, не сознающие своего предназначения силы, которые могли бы стать разрушительными.

401

Чтобы отделить понимание от пассивности, недееспособности, нужно научиться совмещать переживание родства со всем и всеми – с ощущением собственной личности и следованием её индивидуальным принципам. Понимать человека, отказаться от осуждения его в своей душе, от внутренней против него раздражённости, поддерживать доброжелательность к нему – и вместе с тем без колебаний противоборствовать ему там, где столкнули нас наши воззрения и наши судьбы. В этом – честь и рыцарство духовной жизни человека.

Природа, имея единую сущность в основе, воплощает её в различных формах, соперничающих друг с другом, – видимо для того, чтобы из этих форм могли выделиться лучшие. Имеем ли мы право уклоняться от этого соперничества? И даже то, что покажется нам уклонением, – не будет тоже лишь одной из форм развития, противопоставленной остальным и нуждающейся в защите, а не в малодушном вялом пристрастии?..

403

«Философы, стараясь сделать человеческую душу слишком уж стройной и гармоничной, вовсе не приучают её к столкновению крайних противоположных мотивов.

Следует заботиться о спокойствии и ясности души так, чтобы не уничтожать её величия».168

404

Даже аскетическое бесстрастие, даже монашеская отрешённость могут быть совместимы с увлечённостью жизнью. Они могут служить прочным руслом, залогом внутренней силы и гармонии. Но только увлечённость – не пенной суетой, а потоком истинной жизни, – приводит к полноценному осуществлению судьбы.

405

«Если хочешь всегда быть на высоте, во всём отвечать наивысшим требованиям, нужен, разумеется, не недостаток душевных сил, размаха, тепла, но их избыток. То, что ты называешь страстью, есть не душевная энергия, а трение между душой и внешним миром. Где господствует страсть, там не ищи силы воли и устремлённости, там всё направленно к достижению частной и ложной цели, отсюда напряжённость и духота атмосферы. Тот, кто направит свою силу к центру, подлинному бытию и совершенству, тот, возможно, представляется нам более спокойным, нежели страстная натура, потому что не всегда виден его внутренний огонь, потому что, скажем, на диспуте он не размахивает руками, не кричит. Но я говорю тебе: он должен гореть, должен пылать!»169.

406

И в человеческом обществе, и во всей природе действует не только действующий. Самый бездеятельный человек, самый инертный элемент материи – не могут избежать участия во всеобщем взаимодействии, то есть уклониться от влияния на своё окружение.

Правильнее, чем о действии и бездействии, говорить о действии сознательном и бессознательном, целенаправленном и бесцельном – наконец даже активном и пассивном.

408

Не всегда лучшее – до предела насыщать жизнь поступками, стараясь занять каждое её мгновение. Иногда нужно освободить время для ожидания. Существуют дары, которых нельзя добиться напористостью.

Ожидание и молчание могут быть не менее плодотворны, чем делание и речь.

«Когда молчишь целый год, то разучиваешься болтать и выучиваешься говорить».170

Но для этого они должны быть связаны не со снижением жизнедеятельности, а с изменением её направления снаружи внутрь, даже с усилением её – особенно если ориентация вглубь себя непривычна и затруднительна.

409

Внешние проявления чувств часто питаются энергией внутреннего их содержания, иногда вытягивая все соки ядра на создание толстой скорлупы, украшающей и оберегающей высохшую пустоту. Требуется внимание, желание, силы и умение, чтобы установить такую связь между внутренним и внешним, которая побуждала бы их поддерживать и улучшать друг друга.

410

«Неизреченно и лишено имени то, что составляет муку и сладость души моей и голод утробы моей».171

Не позволяя своим радостям и болям бродить по душе безымянными, мы чуть ли не лезем в словари, чтобы найти подходящие термины для наших переживаний. Только блаженная немощь языка ограничивает наши попытки к самоувечению.

Ради неизреченности предпочтительнее любого анализа – САМОанализ, мало нуждающийся в посреднице-речи. Однако и здесь необходимы свои границы. «Если кто хочет любить что-нибудь долгое время, тот не должен стараться давать ему настоящую оценку: никогда не следует точно знать, что оно такое».

411

«Лучше всего мы помним те слова, которые произносим сами. Если эти слова рисуют что-то заветное, они должны совершенно отвечать факту и чувству, родившему их, в противном случае искажается наше воспоминание или представление».172

412

Когда слышишь о том, что «нужно отказаться от добрых слов и заниматься добрыми делами»173, сначала становится обидно за добрые слова. Кому они вредны, чему мешают? Потом понимаешь: вредны – нам самим, мешают – именно добрым делам.

Зародившееся в душе стремление становится в ней источником беспокойства до тех пор, пока не найдёт какого-нибудь выхода, пока не добьётся какого-нибудь осуществления. Слово – выход более доступный. Оно не всегда удовлетворяет стремление полностью, но часто умиротворяет его. Сказанное кажется наполовину сделанным – и этим уводит от дела, создавая иллюзию приближения к нему.

413

Рассмотрение выдуманных ситуаций для опровержения или подтверждения определённого мировоззренческого принципа (выстрелит ли исповедующий ненасилие в покушающегося на жизнь его детей?.. и пр.) всегда носит условный характер и не выходит из сугубо логических границ. Требовать от человека описания своего поведения в измышленных обстоятельствах, даже в самых правдоподобных, – это требовать измышления, сколь искренним ни был бы отвечающий.

В реальности человек обычно руководится чувствами, задетыми критической ситуацией; теоретико-логические представления отодвигаются на второй план. Насколько будут выдержаны принципы – зависит от того, насколько они не надуманы, насколько внедрены в сознание и стали душевными свойствами. Но важнее всего, что только при действительном переживании в душе пробуждаются – или нисходят на неё – те решающие подсказки и веления, которые помогают нам найти наиболее верный и не предвидимый заранее выход. Про всё это нельзя забывать при попытках логического разбора вариантов жизненных партий.

414

Способность выразить в словах своё восприятие мира не всегда связана с тем, насколько это восприятие глубоко и содержательно. Мировоззрение существует прежде всего как факт, как явление. Оно сказывается в образе жизни, в серьёзных и пустячных поступках, в любых отношениях с людьми. Жизненные воплощения наших взглядов могут свидетельствовать в пользу их словесного исповедания, но старание заполнить словами пробелы поведения скорее говорит именно о проблеме этих пробелов.

«Объяснить-то всё можно, а вот ты пойди да победи!»174.

Победи согласно своим объяснениям, или вопреки им, или обойдясь без них вообще, – но именно в побеждающем действии поступка лучше всего раскрывается правота.

415

Наиболее плодотворны далеко не самые убедительные суждения. Выражение мысли может не только убеждать или заражать уверенностью. Иногда важнее, чтобы оно поддразнивало своим несовершенством, побуждало к собственному мышлению, без участия которого самая точная истина останется для человека чужой и холодной.

416

«Приводя в порядок наши мысли и образы, всегда должно обращать внимание на то, что в каждой вещи составляет хорошую сторону, дабы таким образом всегда определяться к действию аффектом удовольствия».175

417

Удовольствие, достигнутое полным удовлетворением чувства, помнится смутно – хуже многих других переживаний. Это естественная защита сознания от излишней сосредоточенности на прошедшем. Иначе мы обладали бы (некоторым частично это удаётся) сильным наркотическим средством, всегда доступном и напрочь уводящем от реальности. Наркотическая память на удовольствия, защищённая от превратностей сегодняшней и завтрашней судьбы, опасна, как всякий наркотик. Если мы будем культивировать её в себе сознательно, мы можем, конечно, обмануть природу, но при этом обманем и самих себя.

Впрочем, кроме благодатной непокорности памяти, меняются и сами чувства – сейчас их может не удовлетворить удовлетворявшее когда-то, как и наоборот. Прошлое неизменно, но может измениться отношение к нему. Забыв об этом, легко выдумать счастье там, где его не было. Можно и возненавидеть лучшие из прошедших дней. Тоже наркотик?..

418

Нечаянность, неожиданность, незаслуженность удовольствия увеличивают приносимую им радость.

Отсюда отчасти берёт начало радостный оттенок того религиозного мировосприятия, согласно которому человек окружён дарами жизни, не очень им заслуженными.

419

«Мы вправе исполнять всё то, что может благоприятствовать и способствовать развитию нашего тела. Но необходимо определить, по возможности точно, границы этого права, ибо всё, выходящее за его пределы, вредит развитию другой части нашего существа, подобно тому, как листья питают или душат цветок.

Надо отказаться постепенно от всего, что не превращается в более устойчивую энергию мысли, от всех тех маленьких удовлетворений, как будто безвредных, которые, как бы они ни были мало зловредны сами по себе, всё же, благодаря привычке и примеру, поддерживают в нас господство низших наслаждений и занимают место, которое должны были бы занимать удовлетворения духовные».176


«Кто берёт все наслаждения, берёт из них ещё слишком мало».177

420

Удовольствие, проистекающее от знания или связанное с ним, надёжнее удовольствия, основанного на незнании. Ведь со временем незнание обычно сменяется знанием, обратного перехода почти не случается – особенно тогда, когда это связано с удовольствием и неудовольствием.

«Нет, я не враг самообмана, не обрывайся он так рано».178

421

«Человеку необходимо, как кораблю балласт, чтобы он устойчиво и прямо шёл, во всякое время известное количество заботы, горя или нужды».179

422

«Речь идёт не о том, чтобы избегать страданий, а о том, чтобы избегать уныния и цепей, налагаемых страданием на тех, кто принимает его, как властелина, а не как вестника, посланного кем-то более значительным и ещё скрытым от наших глаз за поворотом пути».180

423

«Стоит только хорошенько выстрадаться самому, как уже все страдающие становятся тебе понятны и почти знаешь, что нужно сказать им. Этого мало, самый ум проясняется: дотоле скрытые положения и поприща людей становятся тебе известны, делается видно, что кому потребно. Страданием и горем определено нам добывать крупицы мудрости, не приобретаемой в книгах».181

424

Как дальний разбег служит для того, чтобы взять большую высоту, так иногда серьёзный душевный упадок предшествует и способствует высокому взлёту. Трудность, препятствующая сознательному использованию такого эффекта, в том, что трудно заранее различить упадок-разбег и упадок-падение. Ещё труднее было бы специально приводить себя к депрессии «для разбега». Но знать об этом обстоятельстве важно, чтобы различить её в душевной смуте и тем самым преобразить её смысл.

425

«Хорошо, когда тебя ругают. Это загоняет внутрь – если, разумеется, есть та горенка, в которую можно загнать».182

426

Человек, действующий на тебя раздражающе, редко преследует именно такую цель. Обычно для него просто не существует или твоего раздражения, или связи этого раздражения с его поведением, или же такая связь кажется ему неоправданной. А если его ещё и раздражает твоё раздражение, образуется болезненный замкнутый круг, из которого всё-таки можно выбраться по лесенке понимания. И делать это надо не вдвоём, а прежде всего именно тебе, понимающему.

427

«То, что вызывает возмущение, больше волнует и будоражит, чем то, что нравится. Нашему времени гораздо свойственнее исправлять людей дурными примерами, разладом больше, чем слаженностью, противоположным больше, чем сходным».183


«Есть мудрость в том, что многое в мире отвратительно пахнет: ибо само отвращение создаёт крылья и силы, чувствующие источник!»184

428

Чтобы несчастье не застало врасплох, чтобы само оно или неожиданная мысль о нём не произвели в душе губительных и необратимых разрушений, полезно постепенно привыкать к соседству с ним – размышляя о нём или представляя себе возможность его явления. Надо думать время от времени о собственной смерти, о возможной гибели человечества, воображать себе потерю любимых и близких людей, осознавать возможность болезней и увечий…

Не обязательно жертвовать для этого минутами радости и удовольствий. Достаточно и того времени, когда настроение нейтрально и безразлично к предмету размышлений, – эти мгновения обычно пустоваты и даже будут оживлены такой работой сознания.

Но «мементо мори» особенно важно, особенно способствует закаливанию души – в состоянии игристого и бесплодного восторга, когда можно свести, столкнуть друг с другом две крайности, заставить себя испытать перепад температур, не жертвуя ничем стоящим, – ведь «в ничто кипучая перекипает пена»185.

429

Мысли о смерти – в силу своей конкретности наиболее яркие из представлений о несчастье – ни в коем случае нельзя просто отгонять их от себя: они могут стать только злее и настойчивее. Если же их приручить, сдружиться с ними, они оказываются неплохими помощниками в воспитании души.

430

Если человека, который возрастом или болезнью приближен к смерти, уверить в том, например, что его смогут усыпить и пробудить лет через сто, когда медицина сумеет вернуть ему жизнь и здоровье, – он согласится на это с радостью, пойдёт на любые связанные с этим страдания. Если по какой-то причине оживить его не смогут, значит усыпление оказалось смертью, но смертью без страха и горечи – с надеждой и решимостью.

Вряд ли стоит обществу брать на вооружение такой метод успокоения умирающих, но рассматривая его принципиальную возможность, можно ещё раз понять всю условность страха смерти и необходимость развивать правильное отношение к ней.

431

«Знание внешних вещей не утешит меня в момент скорби в незнании начал нравственности, но нравственная опытность всегда может утешить меня в незнании внешних вещей».186

432

«Всякий опыт обогащает, хотя бы обогащение было отрицанием этого опыта.

Можно преодолеть то, что пережито в опыте жизни, но самый пережитый опыт навеки останется достоянием человека, расширенной реальностью его духовной жизни. Зачеркнуть сам факт испытанного нет никакой возможности. В претворённом и преображённом виде испытанное продолжает существовать».187

433

Жизненный опыт – это слой перегноя, в котором даже незначительное впечатление может прорасти и обернуться верным и плодоносным представлением о предмете или явлении.

434

Полезно, конечно, уделять внимание психо-физиологическим влияниям различных случайных или намеренно создаваемых ситуаций и воздействий на свой организм и на сознание. Однако за некоторой гранью – своей для каждого – самонаблюдение превышает потребности, требует неоправданных усилий и приобретает самодовлеющий характер. Поэтому за самим самонаблюдением нужно следить в первую очередь, стимулируя его, когда требуется преодолеть инертность, и сдерживая, когда оно грозит превратиться в навязчивую идею.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Книга без титула и комментарии к ней. Ориентирование во внутреннем мире (Виктор Кротов) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я