История и теория криминалистических методик расследования преступлений (С. Ю. Косарев, 2006)

Монография посвящена исследованию истории криминалистических методик расследования преступлений и теоретическим основам учения о них. В работе подробно описаны генезис методик расследования преступлений, эволюция их структуры и подходов к построению, проведена научно-практическая систематизация этих методик, разработаны современная типовая структура типичных частных криминалистических методик и подходы к структурированию групповых криминалистических методик, определены основные направления развития системы криминалистических методик, пути и перспективы использования возможностей программирования при их создании, затронуты вопросы совершенствования учебного процесса по криминалистике. Книга предназначена для научных и практических работников, преподавателей юридических дисциплин уголовно-правового цикла, студентов, курсантов, слушателей, аспирантов, адъюнктов юридических учебных заведений, а также всех интересующихся этими проблемами.

Оглавление

  • Предисловие
  • Раздел I. Возникновение и развитие криминалистических методик расследования преступлений
Из серии: Теория и практика уголовного права и уголовного процесса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История и теория криминалистических методик расследования преступлений (С. Ю. Косарев, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Раздел I

Возникновение и развитие криминалистических методик расследования преступлений

Глава 1

Предыстория методико-криминалистических рекомендаций

§ 1. Сущность и значение исторического подхода к познанию криминалистических методик расследования преступлений

В процессе развития научных представлений о содержании системы криминалистических методик расследования отдельных категорий преступлений установлена одна из ее характерных черт – общая целесообразность ее развития.

Значительная роль в этом принадлежит ученым-криминалистам, разрабатывающим методики, посвященные вопросам наилучшей организации[3] расследования и предотвращения отдельных групп, видов и разновидностей преступлений.

Как возникли сами идеи о возможности и необходимости создания таких методик?

Понятие «методика» широко используется как в науке, так и в обыденной жизни. Однако в современном обществе в данное понятие при его использовании зачастую вкладывается не всегда одинаковый смысл.

Для уяснения значения этого термина необходимо обратиться к истокам отечественного понятийного аппарата. Согласно Толковому словарю живого великорусского языка В. И. Даля, методика (или «метода») – это способ, порядок, основания, принятый путь для хода достижения чего-либо в виде общих правил[4].

Большая Советская Энциклопедия (БСЭ) определяет методику как совокупность способов, методов, приемов для систематического, последовательного, наиболее целесообразного проведения какой-либо работы[5].

В словаре иностранных слов под одним из значений термина «методика» аналогично понимается совокупность способов целесообразного проведения какой-либо работы[6].

Интерпретация этого термина в криминалистике не меняет его сущности, а только определяет предназначение и характер работы, для целесообразного проведения которой разрабатывается методика, – расследование определенной категории (группы, вида, разновидности) преступлений.

В криминалистической науке под криминалистическими методиками расследования преступлений понимают комплексы научно обоснованных сведений и рекомендаций для организации раскрытия, расследования и предупреждения различных видов преступлений[7].

По мнению P. С. Белкина, частная криминалистическая методика является системой криминалистических рекомендаций, т. е. научно обоснованных советов, касающихся организации расследования, выбора и применения с учетом определенных обстоятельств технико-криминалистических средств и криминалистических приемов, и обоснований этих рекомендаций в виде определенных научных или эмпирических положений (перечень типичных для данной категории уголовных дел версий, характеристика способов совершения данного вида преступлений и следов их применения и т. д.)[8].

Совокупность криминалистических методик расследования отдельных категорий преступлений также представляет собой систему, т. е. специфическое целостное множество таких методик, объединенных между собой различными внутренними связями и отношениями.

Вопросам разработки и изучения криминалистических методик посвящен заключительный раздел науки криминалистики под названием «Криминалистическая методика» (также используются названия «Методика расследования отдельных видов преступлений» или «Методика расследования преступлений»), который состоит из двух разделов: а) общие положения; и б) система криминалистических методик расследования отдельных категорий преступлений.

Как уже отмечалось, эффективное расследование преступлений может осуществляться лишь при его надлежащем криминалистическом обеспечении.

Этой задаче и служат криминалистические методики.

Существующая же в настоящее время система данных методик должна активно развиваться и совершенствоваться в целях соответствия основному своему предназначению – криминалистическому обеспечению практики борьбы с преступностью.

Успешное решение задачи совершенствования системы криминалистических методик настоятельно требует глубокого и всестороннего изучения ее генезиса, поскольку одно из центральных мест в исследовании этой системы занимает проблема оценки ее современного состояния и перспектив развития в будущем.

Таким образом, чтобы в этом разобраться, нужно обратиться к истории системы криминалистических методик, начиная с самых ее истоков.

Как хорошо известно, ни одно крупное общественное явление не может быть изучено и понято без учета условий и особенностей его возникновения и развития, т. е. в отрыве от его истории. Оно может быть раскрыто и понято, если выяснено, в каких условиях и при каких обстоятельствах оно возникло, какие этапы исторического развития прошло, каким было в прошлом. Только в таком случае откроется возможность определить то, чем оно является в настоящем и как будет развиваться в будущем[9].

Более того, чтобы описать и раскрыть законы функционирования определенной системы, необходимо, в том числе, осуществить поиск первичной «клеточки», с которой исторически развилась данная система, и проследить, как она развернулась из «клеточки» в систему; тогда мы сможем выявить структуру данной системы и свойственные этой ей функции и характеристики[10].

«В случае игнорирования исторического подхода к изучению действительности, – пишет известный философ Н. П. Французова, – даже применение новейших способов познания структур и особенностей их функционирования не позволяет в полной мере исследовать вопрос о причинах подобного строения и функционирования, а следовательно, и о тенденциях их дальнейшего изменения, т. е. как бы вынимается “живая душа” изучаемых явлений»[11].

«Без исторического подхода, – пишет она далее, – сохранившиеся материальные образования выступают лишь как концы ветвей своеобразного “генеалогического древа”, торчащие на поверхности, сами же ветви и корни скрыты в тумане прошлого. Только их творческая реконструкция позволяет в полной мере понять и сущность современных явлений»[12].

По мнению И. В. Блауберга и Э. Г. Юдина, исторический подход представляет постановку вопроса о типах изменений, претерпеваемых объектом. Из многообразия этих типов он выделяет те, которые могут рассматриваться как факторы или причины, определяющие целостный процесс развития[13].

Таким образом, процесс развития предстает не как простая последовательность состояний исследуемого объекта, а как его восхождение к новым, более высоким и совершенным формам существования. При этом высшие формы объекта выступают как продукт развития форм низших.

В соответствии с этим положением исторический метод познания не сводится и не ограничивается изучением изменений объектов во времени.

Он включает в себя необходимость исследования изменений и становления системы в связи с конкретными условиями существования и взаимодействия данной системы, в связи с направленностью развития, определяемой структурой системы, образованной всей предшествующей историей развития данного вида предметов[14].

Здесь же уместно заметить, что анализ исторического события сводится не только к установлению некоторого общего закона, лежащего в основании этого явления, но и предполагает воспроизведение индивидуальных событий в их конкретно-исторической ситуации, что позволяет использовать весь арсенал не только средств научного анализа, но и образно-художественного воспроизведения предмета, проникновения в личный мир индивидов, членов этого общества, психологического сопереживания[15].

Таким образом, в соответствии с принципом историзма[16] всякое познаваемое явление должно рассматриваться с позиций его возникновения и развития.

Понимание системного объекта также возможно лишь в рамках исторического подхода к анализу системы, т. е. понимания ее данного состояния как исторически развившегося и развивающегося[17].

Как известно, всякий процесс развития представляет собой единство дискретности и непрерывности.

Одним из положений принципа историзма является понимание развития как смены ряда этапов, каждый из которых рассматривается как относительно завершенный и устойчивый[18].

Отдельные рассматриваемые вместе этапы развития могут, в свою очередь, составлять более крупные образования – стадии.

Система криминалистических методик как динамическая система комплексов научно обоснованных рекомендаций по наиболее эффективной организации и осуществлению расследования и предотвращения определенных категорий преступлений имеет свою продолжительную историю, также складывающуюся из ряда стадий и этапов[19].

Возникновение первых методик расследования преступлений было обусловлено потребностями государства в сфере борьбы с преступностью.

Человечеству всегда было присуще стремление к установлению истины в вопросах, касающихся определения виновности конкретных членов общества в совершенных преступлениях.

Народы всех времен стремились добывать истину, правду в уголовных делах, судить за правду и оправдывать за правду. Римские XII таблиц (кто, что, где, когда, чем, зачем и как), последующие законодательные акты, Русская Правда, криминалистическая и процессуальная литература полны обсуждений о том, как найти истину в уголовном процессе[20].

Таким образом, к истории, а точнее предыстории криминалистических методик следует отнести и тот длительный период накопления эмпирических знаний по организации расследования преступлений, который предшествовал появлению теоретических основ современного расследования и возникновению первых комплексов методико-криминалистических рекомендаций и продолжался вплоть до середины XIX столетия.

О необходимости и важности изучения истории криминалистической методики говорили видные ученые-криминалисты[21].

Хотя в юридической литературе имеются подробные исследования истории правосудия, но, как справедливо замечает И. А. Возгрин, вопросы развития розыска и организации расследования преступлений в них не нашли достаточного освещения[22].

Рассмотрению этих вопросов посвящены следующие параграфы.

Итак, «изучая предков, узнаем самих себя» (В. О. Ключевский)[23].

§ 2. Расследование преступлений в древности и раннем средневековье

Расследование является одной из самых старых разновидностей человеческой деятельности. В самых примитивных формах эта деятельность существовала и в глубокой древности[24].

Формы же разбирательства и отыскания истины в «уголовных»[25] делах в разное время и у разных народов претерпевали определенные изменения. По мере накопления знаний об окружающем мире, по мере экономического развития сложившиеся на определенный исторический период формы и способы отыскания истины в делах о преступлениях уходили в прошлое, постепенно заменяясь новыми, более совершенными, более надежными.

Древнейшим источником права был обычай. Первобытное родовое общество с его чрезвычайно слабыми общественными связями и неопределенностью правовых отношений между отдельными людьми и родами видело в преступлении зло, которое должно уничтожаться таким же злом. «Око за око, зуб за зуб» – таков основной принцип родоплеменных «уголовно-правовых» отношений.

В древности, вероятно, судопроизводство было сопряжено с религиозными обрядами: жертвами, жребиями и присягами. Суд и расправа чинились на народных собраниях (вечах)[26].

Все отношения между первобытными людьми, в том числе случавшиеся распри, разбирались в соответствии с чувствами и представлениями о справедливом и несправедливом. Мерилом доказанности совершения опасного деяния была его очевидность, главным образом, в глазах потерпевшего. Обиженный человек был сам судьей и исполнителем приговора. При такой патриархальной форме суда основными средствами правосудия были месть и расправа, чинимые одними представителями общества над другими с одобрения всех членов племени или его старейшин[27].

Право мести составляет весь запас положительных законов для первобытного человека[28].

Впрочем, месть как средство удовлетворения за совершенное преступление намного пережила эпоху первобытной дикости. В нашей истории классическим примером кровавой родовой мести является месть Ольги древлянам за убийство мужа, киевского князя Игоря (X в.).

Образование государственности у разных народов, сопровождавшееся разложением первобытных, родоплеменных, кровнородственных отношений, потребовало создания источников права, облаченных в письменную форму.

Возникнув вместе с государством, уголовная юстиция сразу же была вынуждена решать проблему путей, ведущих к установлению истины в правосудии. Уже в священных книгах иудеев, христиан, мусульман – Торе (Пятикнижии), Библии, Коране – можно встретить описание приемов открытия такой истины: допроса, обыска, опознания и др. Они упоминаются и в памятниках древнего права Рима, Греции, Руси, Германии, Китая и иных стран. Это были чисто эмпирические рекомендации и установления, основанные на житейском опыте и используемые в рамках существовавших процессуальных процедур обычного или писаного права[29].

Так появляются способы и средства осуществления раскрытия преступлений. Например, в древнеиндийском сборнике законов Ману, относящемся к V в. до н. э., встречаются довольно подробные правила допроса свидетелей, излагаются причины, по которым тот или иной свидетель не допускается к свидетельству, излагаются советы судьям для ведения дела, приводятся даже советы о том, как при помощи внешних признаков определять происходящее в душе свидетеля; в XII таблицах – памятнике древнеримского права (V в. до н. э.) – встречаются упоминания о производстве обысков.

До нашего времени в виде папирусных свитков дошли многочисленные полицейские и судебные акты Древнего Египта периода власти Птоломеев и римлян с подробными описаниями внешних признаков преступников того времени.

В этой связи немецкий криминалист Р. Гейндль не без удивления замечает, что техника описания примет человека у египтян была разработана с точностью не меньшей, чем у Бертильона[30].

Постепенно человеческое общество перешло от родоплеменных «правовых» отношений, от патриархальных форм суда к судебному порядку установления истины в делах, возникающих по поводу совершенного преступления, или уголовных делах.

Так образовалась первоначальная форма судебной процедуры («обвинительное производство»), при которой разбирательство по делу о совершенном преступлении начиналось с заявления жалобщиком (истцом) своей претензии (иска). Основными доказательствами при «обвинительном производстве» были свидетельские показания. Обеспечение обнаружения судебной истины устанавливалось определенными способами ее выяснения. Основой доброкачественного доказательственного материала считалась очистительная присяга, зачастую дополняемая приведением к присяге соприсяжников. Впрочем, часто процесс установления истины сводился к «суду Божьему» – ордалиям (физическим испытаниям огнем, водой, железом и т. п.)[31], сущность которых сводилась к стремлению при помощи природных явлений найти доказательства правоты той или иной стороны судебного процесса, или судебным поединкам, доказательственное значение которых основывалось на уверенности в том, что Бог встанет на сторону правого и поможет справедливому разрешению судебного спора. Таким образом, первоначально судебный процесс установления истины в уголовных делах носил ярко выраженный обвинительно-состязательный характер.

Так осуществлялось правосудие в государствах древнего мира[32].

В Древнем Китае, известном многочисленными изобретениями и новшествами, обогатившими человечество, уже в III в. до н. э. существовали официальные документы, посвященные вопросам методики установления характера совершенного преступления, воссоздания его обстановки путем осмотра места происшествия, допросов свидетелей и родственников потерпевшего, исследования вещественных доказательств, установления улик, проверки версий «убийство или самоубийство» и т. п. Ярким примером таких документов может служить «Циньское руководство по расследованию уголовных преступлений»[33].

Правовые нормы, относящиеся к «обвинительному производству», известны и раннефеодальному праву Западной Европы. Это так называемые «Варварские правды» (Салическая, Рипуарская, Аламаннская, Баварская и др.).

Например, Салическая правда (относящийся к V–VI вв. свод законов салических франков, живших на территории современной Франции в 1-й тыс. н. э.) знает ордалии с помощью котелка с кипящей водой, в которую опускалась рука обвиняемого; при этом обожженная и плохо заживающая рука была свидетельством его виновности. Известен Салической правде и судебный поединок. В Англии ордалии существовали вплоть до XIII в. Окончательно ордалии устраняются в Европе из судебной практики к концу XVI в. Судебный поединок продержался значительно дольше. Так, в Англии, известной своим прецедентным правом, он был уничтожен лишь в 1817 г.

§ 3. Расследование преступлений в Древней Руси

Правовые нормы, относящиеся к «обвинительному производству», широко использовались в Древней Руси (Русская Правда[34], Новгородская судная грамота, Псковская судная грамота[35]).

Впрочем, первое письменное упоминание о правилах отыскания истины в уголовных делах в нашем Отечестве относится к X в.

Это мирный договор киевского князя Олега Вещего с Византией (911 г.). Так, в первой статье этого правового акта, регулирующего вопросы взаимоотношений греков (христиан) с русскими (русинами), говорится о том, что «если какое дело явно будет по представленным показаниям, то должны верить при представлении таких (показаний)». При этом под «показаниями» имелось в виду все то, что указывает на какое-нибудь событие, обнаруживает его, т. е. все внешние признаки, раны, пятна, следы владения чужой вещью, очевидцы-свидетели и т. п. Все, что могло бы быть обнаружено посредством таких признаков, принималось за действительно случившееся. Так постановляется в мирном договоре обоих народов. Достаточно было того, что обиженный носил на себе следы побоев или раны. В таком случае ему верили на слово, но в случае какого-либо сомнения или подозрения по делу эти улики обиженному надлежало подтвердить клятвой. Таковы были основные правила расследования преступлений, изложенные в Олеговом договоре[36].

Позднейшее древнерусское законодательство, не знавшее различия ни между правом материальным и правом процессуальным[37], ни деления процесса на уголовный и гражданский, приводит первые сведения об организации розыска и изобличения преступника.

Весь процесс протекает по Русской Правде в состязательном порядке, «слово проливу слова», в порядке «тяжи». Стороны («суперники») были инициаторами и двигателями дела. Процесс открывался иском или поклепом со стороны человека, отыскивающего свое право («истца»).

Истец должен знать лицо, на которое он простирает свой иск, даже и в делах по воровству, когда хозяином найдена вещь, которая у него украдена[38].

Тем не менее процесс на всех стадиях его движения шел при непосредственном участии народа («людей», «соседей»), на началах общественных «помочей», совокупными усилиями многочисленных пособников, в общем интересе[39].

Иск был, прежде всего, апелляцией к «миру», призывом на помощь, кликом («повесткой»), обращенным ко всему «людству», на который должен был отозваться каждый. Этот первый акт публичного обращения с иском с объявлением о случившемся преступлении назывался на языке Русской Правды и Псковской судной грамоты «закличем» или «закличью».

Подобное всенародное оповещение в людном месте, на «торгу», о случившемся правонарушении имело весьма важное значение. Если через три дня после «заклича» собственник вещи находил ее у кого-либо, то это лицо считалось татем (лицом, совершившим кражу). «Заклич» был не только приглашением к опознанию и срочной доставке пропавшей вещи, но и призывом к началу производства следствия по «горячим следам». При отсутствии налицо вора пострадавший призывал окружающих вместе с ним «след гнати»: «не будет ли татя, то по следу женуть». Таким образом, «гнать след» было обязанностью местного общества. Отказ общины гнать след рассматривался как доказательство ее соучастия.

Другой формой следствия, известной Русской Правде, был так называемый «свод», т. е. последовательные очные ставки между собственником-истцом и целым рядом лиц, через руки которых прошла его пропавшая вещь. «Свод» совершался при непременном участии «послухов», т. е. представителей местного общества, удостоверяющих «доброту» или «лихость» соседа. «Свод» продолжался до тех пор, пока не доходил до человека, который не был способен объяснить, где он приобрел искомую вещь. Этот человек и признавался татем.

Процесс «свода», выработанный еще в древнейшие времена, был достаточно хорошо урегулирован обычаем, поэтому в Русской Правде подробного описания «свода» не встречается. Однако при анализе текста ст. 36 Пространной редакции Русской Правды видно, что «свод» предусматривал различный порядок розыска лица, совершившего кражу внутри города, и в том случае, если похищенная вещь обнаружена вне города. «Свод» в городе не был ограничен числом владевших украденной вещью, и его вели до конца. «Свод» на землях вне городских стен истец вел только до третьего владельца, который брал на себя дальнейший розыск[40].

В Русской Правде еще нет статей, упоминающих о праве обыска. Даже в случае уличения в краже Русская Правда считает достаточным ограничиться показаниями «послухов».

А вот в Псковской судной грамоте (ст. 57) уже говорится о таком следственном действии, как обыск. Лицо, подозреваемое в краже, обязано было допустить в свой двор приставов для обыска. В противном случае оно обвинялось в краже. В соответствии со ст. 60 Псковской судной грамоты обыск мог производиться также у человека, на которого «возклепнет» тать.

Интересно содержание ст. 22 Новгородской судной грамоты, устанавливающей порядок оценки свидетельских показаний. В соответствии с ней показания одного «послуха» не могли быть отвергнуты в связи с показаниями другого. Для этого требовались дополнительные доказательства.

Следствие могло осуществляться самими судьями, истцами или доносчиками, а иногда специально назначаемыми лицами в тех случаях, когда виновник преступления не был известен.

Анализируя содержание новгородских законов и летописей, А. П. Куницын пришел к выводу о том, что в Новгородской феодальной республике для установления сущности дела и виновника преступления следователь должен был обозреть следы самого преступления, допросить обвиняемого, взять показания от свидетелей и людей посторонних. Если обвиняемый сам признавался, или утверждал павшее на него подозрение старанием укрыться от преследования, то следователь мог задержать его и представить на суд для ответа[41].

В рассматриваемую эпоху в качестве безусловных доказательств признавались «рота» (присяга), «жребий», «поле» (сражение между родственниками тяжущихся), ордалии в виде испытаний водой и железом, свидетельские показания «видоков» (очевидцев преступления) и «послухов»[42]. Известны были домовые обыски и письменные документы[43].

На практике существовал судебный поединок, не упоминавшийся в Русской Правде, однако упоминающийся в Псковской судной грамоте[44]. На поединок противники выходили чаще всего вооруженные дубинами. Причем, если один из «тяжущихся» по своему состоянию (недуг, старость и т. п.) не мог участвовать в поединке, допускалось вместо себя выставить наймита. (Это правило, однако, не распространялось на поединки между женщинами.)

Аналогично отыскивалась истина в уголовных делах и у наших географических соседей.

Так, в Эстляндии XV в. в случае запирательства обвиняемого средством доказательства служила свидетельская и очистительная присяга, или еще и присяга особого поручителя, а в некоторых случаях «Божий суд», заключавшийся в единоборстве. Допускалось также испытание водой, а при убийствах доказательством служило кровотечение из ран убитого. Для отыскания истины и с целью предоставления обвиняемому возможности освободиться от подозрения в убийстве, в заседание суда приносилось тело убитого, или же, взамен его, рука, которая находилась в суде иногда в течение недель. Обвиняемый должен был обходить вокруг покойника или руки убитого, прикоснуться к мертвой руке и произнести клятву. Невиновность обвиняемого считалась доказанной, если при этом не текла кровь[45].

В Литве до второй половины XVII в. действовали законодательные положения (в частности, Судебник Казимира 1468 г., Литовские Статуты XVI в. и другие акты разных веков)[46], являвшиеся развитием аналогичных положений Русской Правды. Такое состояние дел во многом объяснялось тем, что большую часть территории Великого княжества Литовского составляли древнерусские земли, захваченные литовским феодалами во второй половине XIII в.

Так постепенно в недрах древнего и средневекового общества зарождались первые знания об организации расследования преступлений.

Эти протокриминалистические знания, базируясь на практике расследования, затем, как правило, конкретизировались в нормах законодательства того времени.

Таким образом, подобные положения проанализированных исторических актов отражали не просто нормативный характер их материального содержания, но процедуру и даже практику их применения в расследовании преступлений.

Правосудие в Древней Руси, в основном, осуществлялось представителями феодальной знати (князьями, посадниками, тысяцкими), вынужденными в этих целях, равно как и в целях сборов дани, разъезжать по подвластным владениям[47]. С течением времени князья стали передавать свои судейские полномочия наместникам (лицам, возглавлявшим уезды. – С. К.) и волостелям (лицам, возглавлявшим волости. – С. К.) – людям, посторонним для общины, которые получали судебные округа как награду за службу для «кормления», извлекая для себя из каждого судебного действия законную прибыль. Князья таким образом делили право отправления правосудия как частную собственность или доходную статью[48].

Аналогично обстояли дела и в Западной Европе.

Как отмечает известный британский историк права сэр Генри Мэн, сам английский король Иоанн (XIII в.) в целях осуществления суда много ездил по стране. С течением времени короли сделались более оседлыми и начали посылать от своего лица разъездных судей, которые со всеми обстоятельствами разбираемых дел должны были знакомиться сами. Нередко этим судьям приходилось посещать самые места разбираемых актов насилия. Более того, как пишет Г. Мэн, судьи должны были разъезжать вооруженными на тот случай, если придется отстаивать свое решение в поединке. Это правило, в частности, устанавливал капитулярий Карла Лысого[49] (короля Франции второй половины IX в. – С. К.).

Пытки при состязательном процессе не практиковались.

Впрочем, стремление отыскать истину в уголовном деле путем использования аморальных методов ее установления, по-видимому, было всегда. Новгородские летописи донесли до нас сведения об одном из таких довольно курьезных случаев.

В 1447 г. расследовавший дело о фальшивомонетничестве посадник Секира допрашивал монетчика Федора Жеребца о том, для кого тот чеканил деньги не по установленному весу. Чтобы выведать правду, посадник напоил обвиняемого допьяна и в таком состоянии допрашивал. Монетчик оговорил восемнадцать человек[50]. С тех пор минуло пять с половиной веков…

Таким образом, с учетом вышеизложенного можно сделать вывод о том, что вопросы методики расследования преступлений в Древней Руси лишь эпизодически и неподробно затрагивались в отдельных законодательных актах.

§ 4. Возникновение инквизиционного процесса на Руси

Постепенно практически полное преобладание состязательного процесса начинает уменьшаться. Уже в эпоху действия Русской Правды наблюдаются определенные попытки поставить преследование преступлений на публично-правовую почву. Это сказывается, например, в установлении обязанности общины уплачивать «дикую виру» (денежное вознаграждение) и производить расследование, когда виновный в преступлении не был известен.

Например, в ст. 24 Псковской судной грамоты подчеркивается активная роль судей в процессе, что не свойственно состязательному процессу. Суд ведет следствие, посылает своих людей на место для выяснения обстоятельств дела[51].

Преступления начинают рассматриваться не только как нарушение прав частных лиц, но как нарушение общего законного порядка в государстве. Община постепенно становится помощницей в расследовании важнейших преступлений, принимая на себя обязанность разыскивать и выдавать преступников независимо от требования частного лица. Эти функции общины постепенно усиливались по мере усиления централизованной государственной власти.

Постепенно в Европе и России обвинительное судопроизводство сменилось следственной, или «инквизиционной» («розыскной») его формой, суть которой заключалась в том, что процесс по делу начинался по инициативе государственного органа или должностного лица. При этой форме процесса обязанность собирать по делу доказательства как изобличающие обвиняемого, так и оправдывающего его, принимает на себя государство. В ходе разбирательства выстраивалась особая система судебных доказательств, так называемая система формальных или легальных доказательств. В случае непризнания вины обвиняемым применялись разнообразные пытки[52] в целях получения признания в содеянном, которое признавалось лучшим из всех доказательств («царицей доказательств»). Пытки были самым распространенным способом «установления» уголовной истины, устранив собой затруднения по достоверному изобличению преступника устаревшими доказательствами: ордалиями и т. п. Свидетельские показания в инквизиционном процессе оценивались по формальным признакам; особое значение при этом придавалось не существу показаний, а личности свидетелей, которые в любом случае давали свои показания после принесения ими присяги, считавшейся гарантией правдивости свидетельских показаний. В качестве других, менее значимых доказательств рассматривались результаты осмотра, обыска и документы.

Начала инквизиционной процедуры восходят к временам Древнего Рима[53]. Уголовный процесс периода Римской империи носил четко выраженный инквизиционный характер. Судья (императорский чиновник) сосредоточивал в своих руках и обвинительную, и судебную власть.

В Европе следственный инквизиционный процесс[54] против еретиков ввел в первой половине XIII в. папа Иннокентий III. Окончательное закрепление инквизиционного процесса при расследовании всех уголовных дел в Европе произошло к XVI–XVIII вв.

Первой стадией инквизиционного процесса было дознание, т. е. сбор предварительной и тайной информации о преступлении и преступнике. Судебное дело возбуждалось на основании обвинения должностного лица (например, в средневековой Франции – королевского прокурора), а также доносов и жалоб, содержание которых оставалось неизвестным для обвиняемого. Затем судебный следователь собирал письменные доказательства, допрашивал свидетелей и обвиняемого, проводил очные ставки. При инквизиционном процессе подразумевалась виновность обвиняемого, поэтому показаний одного свидетеля было достаточно для применения пытки с целью получения признательных показаний. Таким образом, процесс расследования состоял из двух частей: общее расследование (до установления обвиняемого) и специальное расследование (после установления обвиняемого). Допрос подозреваемого (обвиняемого) был самым важным из всех следственных действий.

В Европе в качестве обвиняемых по делам о преступлениях при инквизиционном процессе нередко выступали даже животные, в отношении которых существовали собственные правила осуществления судопроизводства.

Так, некий Гаспар Белльи, адвокат при сенате Савои, в своем труде, который был им издан в середине XVII столетия, представил трактат о способах производства суда против животных. Чтобы облегчить сторонам работу по составлению разных актов следствия, он простер свои услуги до того, что предложил образцы речей обвинителей и защитников, или попечителей, назначаемых животным, заключений докладчика, приговора официала и т. и[55].

Итак, инквизиционный процесс главным образом характеризуется такими признаками, как совмещение функций предварительного расследования и отправления правосудия, резкий дисбаланс обвинения и защиты, приоритет мер процессуального принуждения перед средствами убеждения.

На Руси ордалии исчезают к XIII–XIV вв.; «жребий», обращение к «полю» допускались лишь в том случае, если не было возможности иначе разрешить тяжбу.

Если ранее носителями судебной власти были в основном удельные князья и их слуги, то в период с XIV–XV вв. и до XVII в.

судебная власть постепенно сосредоточилась в руках крепнущего Московского государства.

В шкале доказательств «поле» стало занимать последнее место. На первое же место стали выходить письменные акты (грамоты), далее следуют свидетели, за ними присяга, и, наконец, «поле»[56].

Таким образом, по мере упадка «судов Божьих» повысилась роль свидетелей, усилилось значение судебной канцелярии, дьяков и подьячих, ставших истинными вершителями дел в суде.

Рост степени государственной централизации, усиление роли великокняжеской (царской) администрации в сфере управления, выделение особых органов государственной власти, постепенно монополизировавших публично-правовые функции, привели к появлению новых форм осуществления правосудия в противоположность прежним формам. Древнерусское исковое обвинительно-состязательное судопроизводство, в котором главная роль принадлежала сторонам, постепенно все более проникалось «розыскными» (инквизиционными) началами.

В соответствии с Судебником 1497 г. (ст. 8, 12, 13) Ивана III виновность оговоренного подтверждалась не представлением доказательств, а крестным целованием (присягой) оговаривающих.

Все более разрасталось письмоводство, запись различных «речей» (показаний) и т. д. Появились судные списки и правые грамоты, выдававшиеся на руки сторонам по их требованию, представлявшие по своему содержанию не что иное, как подробные протоколы всего судопроизводства.

Так, к XVI в. в Московском государстве имелись два вида судебного процесса – «суд» и «розыск», т. е. процесс обвинительный и процесс следственный (инквизиционный), причем первый еще преобладал в XVI в., второй же стал преобладать в XVII в.

Уже согласно Судебнику 1497 г. дела могли начинаться вследствие «довода», т. е. обвинения, производимого специальными должностными лицами – «доводчиками», которые состояли в штате наместников и выполняли обязанности судебных следователей[57].

До наших дней в пяти рукописных свитках дошел интереснейший документ первой половины XVI в., представляющий собой запись обстоятельств расследования убийства Степана Пронякина, происшедшего в 1538 г. в Медынском уезде (современная Калужская область. – С. К.), – первое известное нам достаточно подробное изложение хода расследования по конкретному уголовному делу в нашем Отечестве.

Расследование осуществлялось в период с 9 сентября 1538 г. по 28 февраля 1539 г.

Жена убитого Катерина с сыном Иваном Пронякиным и неким Борисом Сибекиным обратились к наместнику Медынского уезда с иском против Федора Неелова, его жены Марьи, их сына Ждана и их работника Федьки, которые, со слов обвинителей, ворвавшись во двор потерпевших, избили саблями до смерти Степана Пронякина и похитили различное имущество на общую сумму пять с четвертью рублей.

На крики потерпевших сбежались соседские люди, которые отправились на поиск преступников.

Вскоре Марья Неелова и Федька были задержаны, а Федор и Ждан Нееловы скрылись.

При задержании у Марьи Нееловой была обнаружена и изъята баранья шуба, принадлежащая потерпевшей. На место задержания («Федорово поле») вскоре прибыл направленный туда из Медыни пристав Истома с понятыми, после чего все были отправлены к судье.

Степан Пронякин вскоре умер от причиненных ему ранений в присутствии медынского попа Дмитрия.

Не признавая обвинения, Марья Неелова заявила судье, что Пронякины на них «клеплют», потому что являются их должниками, ее муж и сын находятся далеко в Мценске на государевой службе, а ее поймали и ложно «ополичили шубой своей».

Федька же признался в совершенном нападении и рассказал, что «бил, грабил, саблями сек мой господин, его сын и Марья», после чего сам Неелов с сыном скрылись.

Далее судья «спросил» вышеупомянутых соседских «людей», которые подтвердили, что слышали вопли потерпевших и пересказали услышанный от них (потерпевших) рассказ об обстоятельствах преступления[58].

Как усматривается из текста этого исторического документа, судья к определенному решению так и не пришел, вследствие чего следствие по делу было направлено в Москву великому князю Ивану Васильевичу (будущему царю Ивану IV Грозному, 1530–1584), которому исполнилось тогда восемь лет.

В Москве ранее «спрошенные» по делу лица повторили великому князю свои прежние показания. (Кто конкретно направлял расследование по делу ввиду малолетства великого князя из документа неясно; из текста документа следует, что все решения по делу принимал великий князь, которому тогда было 8–9 лет.)

По делу был допрошен вышеупомянутый поп Дмитрий, который показал, что погибший перед смертью рассказал, что его «убили» Нееловы.

После этого великий князь послал в Медынский уезд дьяка Ивана Костицу провести повальный обыск[59] о личности обвиняемых.

Как следовало из результатов повального обыска: ранее Нееловы в грабеже и разбое замешаны не были, но многие из опрошенных слышали, что они убили Степана Пронякина.

После этого великий князь направил мценскому воеводе грамоту, в которой приказал сообщить – в «который месяц и в который день» прибыли на службу Неелов и его сын.

В ответе на великокняжескую грамоту воевода отписал, что оба Нееловых на службе в 1538 г. не появлялись.

На этом следствие было закончено.

Великий князь «обвинил» Марью Неелову и Федьку в убийстве и постановил их «выдать головами до искупа» истцам. Федора и Ждана Нееловых великий князь приказал «присудить в беглые»[60].

Как видно из данного документа, начала состязательного и розыскного процесса здесь причудливо переплетены воедино. Расследование дела начинается с подачи иска истцами, пытки в ходе расследования не применяются, но ход расследования активно направляется государством, показания крепостного человека Федьки, изобличавшего своих господ в совершенном преступлении, судьями явно игнорируются или недооцениваются.

Значительно развил инквизиционную форму процесса Судебник 1550 г. Ивана IV (принявшего в 1547 г. царский титул).

Таким образом, с последовательным усилением Московского царства состязательный порядок при расследовании преступлений заменялся розыскным, который сначала применялся при расследовании наиболее серьезных уголовных дел (о государственных преступлениях, убийствах, разбоях и др.), но с течением времени круг их постепенно расширялся.

Появляются новые особые государственные органы – «обыщики» или «сыщики»; в практику входят уголовные преследования без выдвижения соответствующего обвинения, по доносу. В XV–XVI вв. уголовные дела о наиболее тяжких преступлениях рассматриваются в розыскном порядке, а в XVII в. и по менее значительным делам розыскной порядок становится общим.

Впрочем, «обыщики», присылаемые из Москвы для отыскания и преследования преступников, часто причиняли населению одни убытки, не принося никакой существенной пользы относительно порученного им дела, а порой и сами грабили местных жителей[61].

В XVI в. в период царствования Ивана IV Грозного полицейско-судебные функции стали выполнять учрежденные в 1539 г. губные избы – учреждения, возглавляемые выборными губными старостами, созданные для разыскивания и наказания «лихих» людей. О самих выборах губных старост из числа «лучших» людей составлялись выборные списки за подписями всех избирателей; эти списки представлялись в Разбойный приказ, ведавший разбирательством дел о преступлениях. Выбранных таким образом губных старост запрещалось смещать с занимаемых ими должностей. В грамоте 1550 г. царь Иван IV прямо говорит: «а которые старосты нашу службу служат и от службы их отставити немочно»[62].

Учреждение губных старост значительно укрепило следственное судопроизводство на Руси.

В обязанность губным старостам вменялось раскрывать преступления и разыскивать преступников, не дожидаясь обвинения со стороны потерпевших. Губные старосты должны были объезжать свои округа и расспрашивать местных жителей о том, кто в губе «лихие» люди, к кому приезжают разбойники и тати, кому они продают добытое преступной деятельностью имущество. Те, на кого указывали, что они люди «лихие», задерживались губными старостами и подвергались пыткам.

Таким образом, расследование преступлений, уголовный розыск в России искони, еще со времен губных старост, воевод был проникнут инквизиционным началом[63].

С течением времени компетенция губных старост последовательно расширялась в сторону увеличения подследственности разбираемых ими уголовных дел. Компетенция губных изб закреплялась в губных грамотах, подписываемых царем; их штат состоял из «лучших» людей – губных старост, целовальников и дьяков[64]. Деятельность губных изб направлялась и контролировалась различными отраслевыми приказами, главным образом, Разбойным приказом, учрежденным в 1555 г. Разбойный приказ, существовавший под разными названиями (например, с 1571 г. – Разбойная изба, с 1682 г. – Сыскной приказ) с середины XVI до начала XVIII в., являлся фактически второй инстанцией «разбойных» дел, откуда губные старосты всего Русского государства получали наказы или грамоты для своей деятельности. Причем разбирать дела «ведомых разбойников» губные старосты должны были не по положениям Судебника, а по губным грамотам. В Разбойный приказ губные старосты также доносили о своих занятиях по службе, направляли отчеты о совершенных делах и испрашивали разрешения («указа») в сомнительных случаях. Постепенно Разбойный приказ забирал все больше власти; губным старостам оставалось, в основном, право проводить следственные действия (главным образом, обыски и допросы обвиняемых под пыткой), но сами «пыточные речи» и все подлинное дело они зачастую обязаны были представлять в приказ, а затем приводить его приговоры в исполнение. Подобная практика вела только к волоките, крючкотворству, засилью мелких чиновников (приказных, подьячих). С начала XVII в. по всей территории Русского государства рядом с органами местного самоуправления (губные избы и др.) стали появляться назначаемые царем воеводы, также являвшиеся носителями судебной власти. Уже к 80-м годам XVII в. воеводы вытеснили на всей территории страны выборные местные органы.

Документы, издаваемые приказами, были различными: указы от имени царя, часто содержавшие решения по конкретным делам, суть которых излагалась в «отписке» (докладной записке должностного лица), наказы – инструкции должностным лицам, расспросные и пыточные грамоты и др.

По губным грамотам старостам поручалось лихих людей, разбойников и татей обыскивать, и, доведши на них преступление, наказывать[65].

В этих документах содержались первые зачатки определения методов изобличения преступников, закладывались основы будущих методико-криминалистических рекомендаций.

Правила, изложенные в губных грамотах – наказах, даваемых губным старостам как руководство для исполнения вверяемой им должности, были впоследствии соединены в одно целое – в сборник, сохранившийся до наших дней под названием «Выписка из Уставной книги Разбойного приказа», опубликованный в 1841 г. в Санкт-Петербурге. Таким образом, Уставная[66] книга является первым письменным источником, содержащим начала следственного судопроизводства в России.

Как отмечал профессор Ришельевского лицея В. Линовский, постановления, собранные в этот сборник, не потеряли силы своей и с изданием Соборного Уложения царя Алексея Михайловича в 1649 г., ибо Уложение «не составляет эпохи в истории русского уголовного судопроизводства. Следственная форма судопроизводства осталась, как она и была определена в губных грамотах»[67].

Итак, вот как были изложены первые в нашем Отечестве методические указания по организации расследования ряда преступлений, прилежно записанные в 1555 г. дьяками Василием Щелкаловым и Месоедом Висловым со слов Государя-царя и Великого Князя Иоанна Васильевича IV Грозного.

«На некоторых людей в обыску скажут, что они лихие люди, тати или разбойники, и тех людей, по обыском имати… и приказати беречь тутошним и сторонним людям, с поруками, докуды дело вершится. А тех лихованных людей, по обыском, в разбоях и в татьбах, пытати: и учнут на себя и на товарищев своих говорити, и по их язычным молкам оговорных людей имати… да тех оговорных людей, во многих людех, с языки с очей на очи ставити и роспрашивати. Да будет язык, на очной ставке которого человека опознает и учнет на него говорити тож, что и за очи в роспросе и с пытки на него говорил; а тот оговорной человек учнет бити челом о обыску, и того человека дати за пристава, а про него обыскати болшим повальным обыском, да будет его в обыску назовут лихим человеком, и его по язычной молке и по лихованным обыском пытати, и учнет на себя и на товарищев своих в разбое говорити, и того человека казнити смертью, да и того языка, который на него говорити, казнить же»[68].

«А на которого человека языка два или три с пыток говорят в разбое, и того человека, по язычным молкам, без обыску пытати; да будет с пыток не учнет на себе говорити, и про него обыскати: да будет в обыску его одобрят, и его дати на чисгую поруку, с записью..»[69].

«А на которых людей в разбое язык говорит, а в обыску его назовут половина добрым человеком, а другая половина назовут лихим человеком, и того человека пытати: а не учнет на себя, пытать, в разбое говорити, а того человека дати на чистую поруку»[70].

В «Выписке из Уставной книги Разбойного приказа» содержатся и некоторые другие похожие «методические» указания, данные Иваном Грозным.

Ряд дополнительных указаний по вопросам организации расследования преступлений исходил от сына Ивана Грозного – царя Федора Ивановича Блаженного. Суть же этих указаний опять сводилась к необходимости ведения следствия путем производства допросов с пытками, очных ставок, повальных обысков и т. п.

Вот чем обогатил следственную практику царь Федор Иоаннович.

«А на которых людей языки говорят с первые и с другие пытки, а с третьей или с казни идучи, учнут с них сговаривати, и тому не верить»[71].

А вот как выглядит первое в нашей истории упоминание о порядке производства личного обыска.

«А которого человека приведут с поличным[72], а поличное у него вынут с приставом и понятыми, и тот человек того поличного не очистит и отводу ему не даст, и того приводного человека по поличному пытать…»[73]

Ряд указаний исходил от Федора Ивановича по поводу порядка производства следствия в отношении, как мы бы сейчас сказали, специальных субъектов: дворянских, приказных людей и боярских детей.

Таким образом, следственное производство XVI в. уже предусматривало проведение допросов, очных ставок, обысков.

В правление первого государя из династии Романовых, царя Михаила Федоровича, организация расследования преступлений продолжала развиваться.

Совершенствуется порядок действий по раскрытию неочевидных преступлений.

Так, например, 26 июня 1628 г. князь Д. М. Пожарский (фактически второе лицо в Русском государстве. – С. К.) и бояре предписали следующее.

«А у кого поймается истец за разбойное поличное, за лошадь или за что-нибудь, а разбойников в лицах нет, и тот, у кого поимаются, на кого в роспросе говорит, что то поличное у него купил или выменял, а тот оговорной человек на очной ставке запрется, скажет, что того он поличного им не продавывал, а поличное куплено, в книги не записано и купчей нет: и тех людей, у кого поимаются, и того, у кого он поличное купил, обеих ли пытать, или одного, у кого за поличное поимаются, а по его язычной молке на продавца взяти выть[74], или и продавца в той же продаже пытати же»[75].

Итак, расследование преступлений в Московском государстве XVI–XVII вв. осуществлялось довольно просто и незатейливо. Следствие начиналось поимкой какого-либо лица за совершение, например, разбоя, или по факту задержания с поличным, или в связи с оговором, или повальным обыском. В случае задержания человека с поличным должностное лицо, производящее расследование, делало о задержанном повальный обыск – в том случае, если при повальном обыске его называли «лихим» человеком, то сразу же после этого задержанного подвергали пытке. Если задержанный признавался в совершении преступления, то его вслед за этим подвергали наказанию. Если он под пыткой давал показания в отношении своих соучастников (эти показания – «оговор» – назывались язычной молкой или молвкой), то оговоренного «ставили с очей на очи», т. е. проводили между ними очную ставку, а затем об образе жизни оговоренного делали повальный обыск.

Таков был общий порядок организации работы по уголовным делам.

Вопросы методики расследования преступлений в Московском государстве находились в самом зачаточном состоянии.

Пытка считалась самым существенным средством к раскрытию преступлений, однако условия ее применения были ограничены. Пыткам подвергали: а) тех, кого называли «лихими» людьми на повальном обыске; б) тех, кого оговаривали в преступлении два или три «языка»; в) тех, кого приводили с поличным после повального обыска. Были и некоторые исключения: пытку применяли также и в тех случаях, когда дворяне обвиняли собственных крестьян; а также по оговору одного «языка» могли пытать бродяг.

Анализируя состояние уголовного судопроизводства в Московском государстве XVI–XVII вв., русский историк права Н. И. Ланге выделял, главным образом в этой связи, имевшиеся некоторые незначительные отличия, существовавшие в порядке расследования уголовных дел[76]: 1) по лихованному обыску; 2) по язычным молкам (одного, двух или трех «языков»); 3) по жалобам потерпевших, в том числе при разбое и татьбе с поличным, тем самым фактически выделяя типичные «следственные ситуации» эпохи позднего средневековья.

Никакого разделения функций полицейских и судебных не было. Должностные лица государства, расследующие преступления, постепенно стали выполнять функции следователя, прокурора и вершителя самого процесса в одном лице.

В царствование Алексея Михайловича Тишайшего (1645–1676), как писал А. А. Квачевский, судья ведает не одно решение дела, он должен, прежде всего, «сыскать допряма», сам открыть истину посредством сыска; суждение и решение подводится под формы, соответствующие розыску, и только соглашение их с этими формами делает приговор правильным. Розыскная система, поглотившая обвинение и обратившая все свои усилия на повальный обыск о лихих людях и пытку, оказывалась грубым полицейским произволом[77].

Для раскрытия преступлений имелось достаточно средств: допрос, в том числе с применением пыток, очная ставка, повальный обыск. Могли проводиться осмотры трупов, а также ран и увечий у живых лиц в присутствии понятых. Известны случаи осмотра разных поземельных угодий с составлением планов[78]. Стороны в инквизиционном следственном процессе средневекового Московского государства были только средством для раскрытия истины.

При осуществлении следственной деятельности торжествовали бюрократия и канцелярское засилье, что неминуемо вело к мздоимству, лихоимству, «ябедничеству».

Как писал Н. И. Ланге, слова «правда» и «справедливость» сделались пустым звуком. «Нравственной болезнью русского народа», наложившей отпечаток на все его дальнейшее развитие, назвал он это состояние[79].

Так, по мере укрепления государства, «розыскной» процесс с его «обысками», «распросными речами», «очными ставками», пытками, всякого рода розыскными справками по приказным и крепостным книгам и кадастровым документам, т. е. со всем арсеналом московского следственного процесса, широко проник в судебное производство[80].

В ряде случаев порядок производства и последовательность проведения следственных действий по конкретным делам о наиболее значимых преступлениях устанавливались специальными царскими указами.

В основном это были дела о государственных преступлениях, т. е. преступлениях против верховной власти (государственная измена, покушение на жизнь и здоровье царя, оскорбление царя, самовольный отъезд за границу, устройство бунта и т. п.), так называемые дела по «слову и делу государеву», по которым следствие проводилось с особой тщательностью. Причем губные учреждения, занимавшиеся в основном расследованием «разбойных» и «татебных» дел, следствие по государственным преступлениям не осуществляли. Человека, объявившего за собой «государево слово и дело», губные старосты должны были незамедлительно направлять к воеводам, которые являлись основным следственным органом в этих случаях.

Характер судопроизводства по государственным преступлениям в XVII в. был строго следственным, хотя еще в XVI в. расправа над политическими противниками была полностью в «государевой воле» и, выговаривая себе право «казнить и опалы класть», Иван Грозный ничего не упоминает о «суде» или «сыске», т. е. в преследовании людей, заподозренных в политических преступлениях, у царей XVI в. была полная свобода от судебных форм.

Первое упоминание о том, что личный царский суд (т. е. суд о «государевых» преступлениях) должен протекать в правовых формах, встречается в крестоцеловальной записи Василия Шуйского, в которой новоизбранный царь (1606 г.) по делам о государственных преступлениях обязуется, в том числе, проверять изветы «всякими сыски накрепко» и устраивать очные ставки («ставить с очей на очи») изветчика с обвиняемым.

Извет являлся начальным моментом судопроизводства по «государевым» делам. Изветы были в большинстве случаев устными. «Приходил ко мне в съезжую избу и извещал государево дело словесно» – так начинаются обычно воеводские «отписки» по делам о государственных преступлениях.

За изветом в таких делах следовал «сыск против извету». Чаще всего царские грамоты предписывали «сыск» проводить последовательно: сначала 1) «распросить накрепко»; потом 2) «распросить у пытки»; и, наконец, 3) «пытать», т. е. проводить допрос под пыткой. Таким образом, государевы грамоты представляли собой сыскные инструкции воеводам по конкретным делам. После «распросов» изветчика и обвиняемого обычно следовали «распросы» свидетелей. Важнейшим событием в производстве по делу о государственном преступлении являлась очная ставка между изветчиком и обвиняемым. В государевых грамотах по делам о политических преступлениях воеводам неизменно предписывается «изветчика» и того, на кого он «извещает», ставить с «очей на очи» и «распрашивать». Повальный обыск в делах о государственных преступлениях широко не применялся. Государевы грамоты обычно предписывали проводить повальный обыск лишь в тех случаях, когда человек, говоривший «непристойные», «затейные» слова, был «уродливый» или «с ума сброден». Главным в расследовании таких дел было исторгнуть признание обвиняемого. Вещественные доказательства использовались редко, несколько чаще использовались различные документы (грамоты, письма).

По окончании «сыска» наступала заключительная стадия судопроизводства – приговор.

Итак, при расследовании «государевых» преступлений воевода был обязан допросить изветчика и обвиняемых, избрать в отношении обвиняемых меру пресечения (если в воеводской «отписке» не было указано на меру пресечения, это рассматривалось как пробел и упущение), провести очные ставки с изветчиком (непроведение очных ставок также влекло для воеводы «выговор» из Москвы), допросить свидетелей. Обо всех своих следственных действиях воевода обязан был донести царю. Нередки были случаи, когда «сыск» в полном объеме изымался у воеводы и переносился в Москву, куда отправлялись и все его участники.

Таким образом, в общие следственные приемы практика расследования дел о государственных преступлениях привнесла ряд существенных особенностей.

Появилась новая разновидность допроса – «распрос у пытки», т. е. допрос под угрозой пыточных истязаний, но без их применения.

Кроме того, практика расследования «государевых» дел выдвинула свидетелей как заурядных участников процесса с решающим иногда значением, облегчила все ограничительные условия для применения пытки, умалила до крайности значение повального обыска, этого господствующего средства в процессе уголовно-розыскном[81].

Пожалуй, первое более или менее подробное изложение обстоятельств расследования дела о государственном преступлении мы встречаем в «отписке» томского воеводы Василия Волынского царю Василию Шуйскому, составленной после 5 октября 1608 г.

В «отписке» указано, что некий Ржевский слышал от стрелецкого десятника Кутьина, что тому казак Осокин сказал «невместимое» слово о том, что «государю не многолетствовать на царстве, а быть недолго на царстве»[82]. На очной ставке между Ржевским и Кутьиным изветчик Ржевский показал, что Кутьин эти слова сказал ему «наодин». Кутьин же заявил, что Ржевский оговорил его, «затеял на него по недружбе». Как далее сообщает воевода, потом Кутьина и Осокина, «розведя порознь», «роспрашивали» и «пыткой стращали» и «с ума их выводили, чтоб сказали» (видимо, речь здесь идет о какой-то форме психологического давления на допрашиваемых). Затем воевода пишет, что «без твоего, Государь, указу Осокина пытать не смели». Каков был ответ на эту «отписку» томского воеводы и чем закончилось следствие по данному делу, осталось неизвестным[83].

А вот, например, в 1621 г. лебедянский воевода Михнев в грамоте на имя царя Михаила Федоровича пишет, что «пришед в город в съезжую избу, голова стрелецкий казачий Еремей Толпыгин извещал, Государь, мне холопу твоему на одного казака, что тот при наказании его батогами кричал: «пощади де… для нашего государя царя Дмитрия!» (т. е. называл царем не царствовавшего в то время Михаила Романова, а Дмитрия – сына Ивана Грозного, трагически погибшего в малолетнем возрасте в Угличе в 1591 г… – С. К.). По этому извету воевода немедленно приказал привести казака в съезжую избу и спросить его «очи на очи» об его таких словах; но казак «в такове слове заперся». Посадив все-таки обвиняемого в тюрьму, воевода кончает грамоту просьбою указа, что ему делать далее. В ответ на это следует царский указ, которым повелевается воеводе допросить казака еще раз, собрать показания свидетелей, и даже привести обвиняемого к пытке в застенок, но не пытать, и все следствие прислать в Москву. Дальнейшее производство по этому делу не сохранилось.

Аналогично в 1636 г. воевода Судаков извещает царя из Белгорода о том, что некий тюремный узник по имени Трошка сказал «твое государево великое слово», но какое именно, не сказал: «скажет де он на Москве». На эту воеводскую отписку последовал указ, где было написано: «ты б тюремного сидельца Трошку… взял к себе в съезжую избу и спросил, какое за ним наше дело, и он бы то написал своею рукой, а буде он грамоте не умеет, и ты б тому нашему делу взял у него письмо за рукою отца его духовного; а буде у него отца духовного нет, и ты б его распросил на один, какое за ним наше дело, а чтобы он Трошка про наше дело тебе скажет, и ты б то наше дело велел записать подьячему доброму;., а буде Трошка про наше дело не скажет, и ты б его велел пытать, какое за ним наше дело; а что Трошка… про наше дело тебе скажет, и ты б о том и нам отписал, и распросныя, и пыточныя речи прислал, а его Трошку велел бы держать в тюрьме»[84].

Таким образом, как это следует из приведенных примеров, царскими указами могла регламентироваться организация расследования дел о конкретных преступлениях[85].

Анализируя сохранившиеся архивные материалы о производстве следствия по наиболее значимым уголовным делам, В. И. Веретенников также пришел к выводу о том, что всякое важное дело в ту эпоху начиналось исключительно изветом со стороны какого-либо частного лица о знании им «слова и дела государева»; извет этот делался воеводой в приказной избе; воевода обычно снимал допрос с обвинителя, обвиняемого и свидетелей и, подвергнув, кого считал необходимым, тюремному заключению, обо всем подробно доносил в столицу, адресуя отписку на государево имя, и просил «указу». Обычно указом из Москвы требовали дополнительных допросных, а иногда и пыточных (т. е. повелевалось воеводе обвиняемых пытать) речей, на основании которых обычно ставился приговор. Иногда первые допросные речи и колодники с ними отсылались воеводой в Москву, где и производился окончательный розыск, но этот порядок, видимо, встречался реже[86].

Таким образом, даже процесс по делам о наиболее тяжких преступлениях того времени, т. е. процесс по делам по «слову и делу» не являлся в основных своих чертах достаточно разработанным; порядок ведения даже таких дел нередко устанавливался отдельными указами в каждом конкретном случае.

Характеризуя судопроизводство той эпохи, сенатор Н. А. Буцковский писал: «у нас… сперва число законов было недостаточно, и потому суд непрестанно обращался к законодательству и искал разрешения; отсюда множество отдельных указов, отсюда так называемые в старину дела, вершенные указами и боярскими приговорами»[87].

Аналогичный порядок сохранился и во второй половине XVII в. при наследниках царя Михаила Федоровича.

Так, в частности, вторая глава Соборного Уложения 1649 г. устанавливает обязанность каждого «извещать» власти обо всяком ведомом злом умысле, заговоре и прочем. Донос должен делаться в Москву: самому Государю или его Боярам и ближним людям, а во всей России – воеводам или приказным людям. В какие бы руки из вышеперечисленных донос ни попал, закон обязывает отыскать немедленно ответчика, сделать очную ставку и продолжать следствие, самое тщательное, причем, конечно, должны были применяться обычные приемы (пытки и проч.).

По окончании следствия должно быть поставлено решение, «учинен указ»[88].

Пытка по Соборному Уложению царя Алексея Михайловича была почти универсальным средством получения истины[89].

Производство же по конкретным делам не по «слову и делу» велось в допетровской Руси общим порядком соответственно предписаниям, содержащимся в Уставной книге Разбойного приказа, и собственным представлениям должностных лиц, уполномоченных осуществлять расследование.

Для появления научных работ, содержащих сведения об организации расследования преступлений, объективные условия еще не наступили.

§ 5. Организация и научное обеспечение расследования преступлений в XVIII – первой половине XIX в.

В XVIII в. организация расследования преступлений в России продолжает совершенствоваться.

Состязательное начало в уголовном процессе окончательно пришло в упадок в период правления Петра I. Еще более окрепшая центральная власть, главным образом в лице самодержца царя Петра, старалась регламентировать все стороны жизни в государстве.

Дальнейшее развитие получают нормы права, регулирующие уголовное судопроизводство.

Так, указом от 21 февраля 1697 г. было предписано решать «розыском» все уголовные дела и даже земельные тяжбы.

Петр I довел розыскной процесс до крайних пределов[90].

Указ от 5 ноября 1723 г. «О форме суда» постановил, что «впредь всякое различие между судом и розыском должно быть оставлено, и установлена одна форма суда, один суд, не судный процесс, а просто единообразный суд»[91].

Следственные функции в XVIII в. были переданы учрежденной полиции. Институт губных старост, а затем и воевод, Петром I был ликвидирован окончательно.

Основные правила разбирательства «судебных тяжб» излагались в Воинском уставе 1716 г., которым были установлены следующие доказательства: личный осмотр, суждения экспертов, документы, собственное признание, показания свидетелей. Судопроизводство проводилось негласно при наличии письменного канцелярского производства. Все доказательства разделялись на совершенные и несовершенные («улики» – косвенные доказательства, т. е. такие доказательства, которым для их полной силы чего-то недостает). «Лучшим свидетельством всего света» признавалось сознание обвиняемого, при наличии которого суд был обязан вынести обвинительный приговор.

Наиболее яркое оформление следственная система судопроизводства в России получила с изданием Петром I в 1716 г. «Краткого изображения процессов или судебных тяжб», содержащего рекомендации по пытке, повальному обыску, оценке письменных документов и др., вошедшего затем в основных частях даже в Свод законов 1857 г.

В основных чертах розыскной процесс в России сохранился в таком виде до второй половины XIX в., до введения Судебных уставов 1864 г.

К концу XVII – началу XVIII в. относится время становления в России института судебной экспертизы. Проводятся первые судебные исследования различных документов (почерковедческие, автороведческие, технические), а также судебно-медицинские и судебно-психиатрические исследования. К производству осмотров мертвых тел и освидетельствования живых лиц привлекаются врачи[92]. Воинским уставом 1716 г. прямо предписывалось: «чтобы коль скоро кто умрет, который в драке бит, поколот или порублен будет, лекарей определить, которые бы тело мертвое взрезали и подлинно разыскали, что какая причина к смерти его была и о том иметь свидетельство в суде и на письме подать» (артикул 154).

Увеличение количества законов и другого нормативного материала, регулирующих уголовное судопроизводство, и усложнение в этой связи судебно-следственной практики являлись объективной предпосылкой теоретического осмысления общих вопросов следственной деятельности и вопросов расследования преступлений в частности.

В 1724 г. выходит «Книга о скудости и богатстве» И. Т. Посошкова – первое в России сочинение, в котором содержатся, помимо многих других вопросов, касающихся практически всех сторон жизни тогдашнего российского общества, также рекомендации по организации расследования преступлений и порядку производства отдельных следственных действий (допроса, очной ставки), носящие ярко выраженный криминалистический характер.

Вот как выглядят эти рекомендации.

«И егда будут в допросах и станут на очной ставке друг друга уличать, то судье при себе надобно держать ту записку, которая записана в конторе в первых их разговорах и смотреть прилежно, не будет ли истец или ответчик говорить не так, как на один сказал, то во измененных словах паче перваго надлежит в словах раздробить, чтобы дощупатца самые правды»[93].

«А буде во время допроса подойдет кто со стороны и станет в каких-либо словах учить, то того учителя надлежит взять под караул»[94].

Очень значимы рекомендации И. Т. Посошкова о предупреждении и разоблачении лжесвидетельства. В частности, автор дает совет: «… с великим притужением, напорно всякими образы разными допрашивать: давно ли то было и товарищи ево как в росписи написаны, все ли тут были, и прежде ли ево они пришли или после, или все они вместе пришли и откуду пришли, где они сошлися, и отъчего у них сталось и как кончилось, и о коем часе дня или ночи и в какой хоромине или во дворе или в каком ином месте. И буде в хоромах, то в коем месте, в переднем углу или у дверей или у печи или за столом, и сидя или стоя, и рано или поздно, и на дворе ведрено ли в то время или ненастливо было и после того случая как разошлися и кто из них прежде пошел от него и кто остался, или пошли и сколько их было и всех ли он знает иль никого не знает?.. И, допрося, отвести ево в особное место, чтобы он ни с кем никакого слова не промолвил»[95].

В «Книге…» приводятся и некоторые другие рекомендации по производству допроса. Небезынтересно вспомнить, что И. Т. Посошков отмечал необходимость скорейшего допроса задержанных сразу же после их задержания, так как «многия с приводу всю правду сказывают и в убойстве винятся… Мне мнится, если бы новоприводных воров после приказного распросу, не медля ни часа, и в застенок бы, чтобы он не надумался, то он оторопеет и скажет правдивее»[96].

Как и в прежнюю эпоху, порядок производства, особенно по делам о наиболее значимых преступлениях, нередко устанавливался специальными царскими указами в каждом конкретном уголовном деле.

«Распросные речи» докладывались Петру I, выслушав которые, тот принимал решения, «указывал». Такие указания Петра обычно заносились в указную книгу канцелярии. Иногда Петр сам писал свои резолюции на докладных выписках. Указы царя сначала заносились в «книгу именных указов», а затем подлинные указы стали приобщаться к делам, в связи с чем была заведена особая книга – «копии именных указов», хранившаяся в Тайной Канцелярии.

По некоторым делам, особенно интересовавшим Петра I, царь отбирал надежных людей из числа своих офицеров и, давая им большие полномочия, посылал для «розыска» в качестве следователей; при этом сам постоянно и пристально наблюдал за следствием, получая самые точные «доношения» и распоряжаясь даже мелочами «розыска».

Тот же порядок сохранился и при императрицах Анне Иоанновне и Елизавете Петровне.

Занимавшаяся расследованием наиболее важных преступлений Тайная канцелярия, существовавшая в первой половине XVIII в. под разными названиями, принимала дело к производству после доноса о каком-либо преступлении. «Следование» осуществлялось, главным образом, путем производства допросов, перекрестных допросов, очных ставок между свидетелями, обвиняемыми и доносчиками. Ход и результаты следственных действий фиксировались письменно. Разрешение всякого сомнения, вопроса и «недоумения» следователя совершалось при посредстве пыток, результаты и процесс проведения которых также заносились на бумагу («пыточные речи»). Все эти бумаги по мере их накопления подшивались одна к другой, образуя постепенно канцелярское «дело».

Когда следствие заканчивалось, то на основании «распросных речей», «пыточных речей» и других данных составлялась «выписка» из дела со сжатым изложением преступления, как оно выяснилось из следствия. (Вот откуда, из следственной практики первой половины XVIII в., берет свое начало институт обвинительного заключения. – С. К)

На места чиновники Тайной канцелярии рассылали различные «рекомендации» о расследовании дел о государственных преступлениях, касающиеся, главным образом, вопросов, которые необходимо выяснить при допросе государственного преступника. Широко в расследовании преступлений применялись обыски и выемки, допросы и очные ставки (ставить «с очей на очи» зачастую являлось составной частью «роспроса»), изучение документов (в том числе записок и писем), перлюстрация писем. В случае непризнания своей вины подозреваемым использовались «следственные сюрпризы», т. е. неожиданные очные ставки и предъявление документов. Достаточно широко использовались специальные знания с привлечением различных сведущих лиц (аптекарей, монетчиков и др.). Существовали специальные правила (тактически приемы) задержания заподозренных лиц (внезапно для задерживаемого и его близких, как правило, рано утром или под придуманным благовидным предлогом в общественном месте, одновременность задержания соучастников, скрытие факта задержания от соучастников и т. п.).

Указ об уничтожении Тайной канцелярии последовал манифестом от 21 февраля 1762 г., после чего ее функции перешли к Тайной экспедиции при Сенате.

Тот же порядок расследования наиболее значимых уголовных дел сохранился и при Екатерине II, частично делегировавшей свои полномочия, в том числе в вопросах судопроизводства, генерал-прокурору, надзиравшему не только за законностью, но и за целесообразностью деятельности всех правительственных учреждений[97].

Расследование же других, менее важных уголовных дел осуществлялось в соответствии с правилами и традициями, выработанными еще в эпоху Московского царства.

Состояние организации осуществления судопроизводства по уголовным делам находилось на весьма низком уровне.

Тем не менее основы будущих методик расследования преступлений закладывались именно в это время.

В 1782 г. был опубликован «Устав Благочиния, или Полицейский», включавший 14 глав, объединяющих 274 статьи, фактически сформировавший новую отрасль права – полицейское (административное) право. Особого внимания заслуживает ст. 105 Устава Благочиния, впервые в нашей истории приводящая перечень обстоятельств, подлежащих установлению при расследовании уголовных дел, предписывающая, что при расследовании преступлений должны исследоваться: «1-ое, О особе, над кем учинено. 2-ое, О действии, что учинено. 3-е, О способе, или орудии, чем учинено. 4-ое, О времени, когда учинено. 5-ое, О месте, где учинено. 6-ое, Об околичностях, объясняющих с намерением, или без намерения, и утверждающих, или обличающих, кем учинено?»

В первой половине XIX в. следствие, находившееся преимущественно в руках уездной и городской полиции в губерниях, заключалось преимущественно в собрании «безспорных» доказательств «к открытию и обличению» виновного, а судебное разбирательство почти исключительно сводилось к «суждению по силе доказательств» о виновности или невиновности подсудимого.

Полицейская часть была вверена городничим, капитан-исправникам, нижним земским судам. За порядком и правосудием на местах наблюдали назначаемые прокуроры, для «облегчения» деятельности которых были учреждены стряпчие – помощники, один из которых занимался только уголовными делами. По уголовным делам, когда ответчик был оправдан, стряпчий обязан был представить ему «донос и доносителя, дабы ясно и явно было, что стряпчий уголовных дел не есть поклепатель невинности»[98].

Манифестом Александра I от 8 сентября 1802 г. был учрежден центральный орган государственного управления, ведавший в том числе вопросами охраны правопорядка – Министерство внутренних дел, которому затем были подчинены местные административно-полицейские учреждения (с 1811 г. вопросами правопорядка ведало выделенное из МВД Министерство полиции, в 1819 г. снова включенное в МВД).

В целях осведомления об истинном положении дел в провинции и отслеживания политических идей в обществе в 1826 г. был учрежден Корпус жандармов (с 1875 г. Отдельный корпус жандармов; в 1880 г. он был подчинен МВД).

Продолжала совершенствоваться и организация расследования преступлений.

Некоторые рекомендации по организации расследования содержались в изданном в 1837 г. «Наказе чинам и служителям Земской Полиции» (по порядку осмотра «мертвых тел», обыска, допроса, исследования «необыкновенных происшествий», причин «несчастных смертных случаев»)[99].

Пытка в России была принципиально осуждена уже в «Наказе» Екатерины II (1766 г.), посвященном провозглашенным принципам новой правовой политики и правовой системы, но не получившем силу закона. Официально пытка была отменена указом Александра I от 27 сентября 1801 г.

Закон воспрещал «чинить пристрастные допросы, истязания и мучения», но предписывал «стараться обнаружить истину через тщательный распрос и внимательное наблюдение и соображение, как слов, так и действий подсудимого»[100].

Однако грубые и преступные приемы, фактически пытки, продолжались до середины XIX в., а дореформенное следствие приводило зачастую к самым тяжким судебным ошибкам[101].

И все же при этом, как не без сарказма в свое время заметил А. С. Жиряев, отменой пыток был произведен пробел в системе доказательств[102], что, безусловно, потребовало активизации научных исследований, посвященных вопросам организации следственной деятельности.

В России первой работой, полностью посвященной вопросам расследования и рассмотрения дел о преступлениях, стала небольшая книга секретаря Адмиралтейской коллегии Петра Раткевича «Зерцало правосудия, показывающее, каким образом во всяких случающихся, а наипаче сомнительных судных делах производить следствии, делать по оным определении, приговоры и заключении» (СПб., 1805).

Впервые в отечественной литературе автор вводит понятие стадий (этапов) расследования и рассмотрения «судного» дела, анализирует их, выделяя в деле три части: «1) исследование… обвиняемый точно ли учинил преступление?.. 2) определение… преступление какого рода?.. 3) приговор и заключение»[103].

Второе отделение книги П. Раткевича под названием «О исследовании» носит ярко выраженный методический характер и полностью посвящено порядку расследования преступлений, «способу, по которому открывается истина».

«Исследование, – писал П. Раткевич, – берется: 1. от лица, 2. от самого дела, 3. от причины, 4. от места, 5. от способа, 6. от орудий, 7. от времени, 8. от случая, 9. от удобности»[104].

Затем автор более подробно раскрывает суть приведенной формулировки. Например, под лицом имеются в виду сведения о его имени, породе (пол, природа, отечество, возраст), воспитании, состоянии, склонности духа, расположении тела, прилежании. Дело, по мнению П. Раткевича, это само происшествие, о котором идет исследование, например, отцеубийство, государственное воровство. Причина может быть двоякой: влечение, т. е. безрассудное волнение духа (страх, бешенство, гнев), и размышление (корысть). Место может быть удобным и неудобным, отдаленным или близким. Способ – совершено ли преступление «незапно» или насильственно, явно или тайно. Орудиями преступления могут быть: палка или шпага, стрела, яд, чародейство. Время – днем или ночью. Случай есть способность времени, привлекающая человека к какому-либо делу. По удобности мы узнаем, что могло статься[105].

Далее в книге «Зерцало правосудия…» также приводятся сведения по вопросам, касающимся квалификации преступлений, постановления приговора и т. д.

Таким образом, в работе П. Раткевича приводилось первое систематизированное изложение правил расследования[106].

Другой путь методического обеспечения следственной практики того времени представлен изданным в Санкт-Петербурге тематическим сборником выдержек из законов, касающихся порядка расследования преступлений, под названием «Руководство по следственной части» (1831). В этом источнике не приводится никаких доктринальных мнений, но тем не менее благодаря кропотливой подборке законодательных материалов по вопросам уголовного судопроизводства данный сборник являлся серьезным пособием для должностных лиц, занимавшихся расследованием уголовных дел. «Руководство…» содержит в логической последовательности аккуратно подобранные, достаточно подробные и ясные указания по вопросам производства допросов различных участников судопроизводства, очных ставок, порядка взятия под стражу подозреваемых, освидетельствования тела, в том числе с участием медицинских чиновников, и т. п. Открывается «Руководство…» выдержкой из ст. 105 Устава Благочиния.

Аналогично поступил и коллежский асессор Е. Ф. Колоколов, издавший в 1849 г. в Москве «Правила и формы о производстве следствий, составленные по Своду Законов». Его работа также представляет собой тематический сборник выдержек из законов того времени, посвященных различным аспектам деятельности по расследованию преступлений (поводам к началу следствия, осмотру, выемке и обыску, избранию мер пресечения, допросу, очной ставке, собиранию письменных доказательств, представлению дела в суд и т. п.), а также некоторым другим важным вопросам. Эта работа Е. Ф. Колоколова впоследствии выдержала еще четыре издания (в 1850, 1851, 1854, 1858 гг.).

Забегая вперед, следует отметить, что тем же путем пошел Е. Ф. Колоколов и после Судебной реформы 1864 г. В 1878 г. им был подготовлен и издан в Москве похожий тематический сборник под названием «Правила и формы производства предварительных следствий и дознаний судебными следователями и полицейскими чинами».

Дальнейшее усложнение следственного судопроизводства в первой половине XIX в. вызвало к жизни появление таких работ, в которых сочетались уголовно-процессуальные вопросы и практические рекомендации по осуществлению расследования преступлений.

Такой работой является, в частности, известное сочинение Василия Назанского под названием «Краткое руководство к познанию правил для производства следственных и военно-судных дел, на существующих узаконениях основанное» (СПб., 1832).

Так, в частности, в «Кратком руководстве…» автором дается развернутый перечень обстоятельств, подлежащих установлению при расследовании преступлений, составленный с учетом положений ст. 105 Устава Благочиния и соображений, высказанных П. Раткевичем в «Зерцале правосудия…» в 1805 г[107]. Подчеркивая необходимость научного подхода к организации деятельности по расследованию преступлений, В. Назанский замечает, что «следствие производится… сообразно с обстоятельствами самого происшествия, которое надлежит обследовать. И поэтому для производства оного… необходимы бывают самые малейшие подробности, объясняющие какое-либо происшествие, из обстоятельств коего выводятся уже доказательства, обнаруживающие преступление или невиновность»[108]. Впервые в отечественной литературе дается в «Кратком руководстве…» и рекомендация по совершении разысканий и раскрытии всех обстоятельств происшествия составлять выписку из следственного дела, в которой «излагаются сначала повеление или предписание о произведении следствия, потом обстоятельства, следствием раскрытая, содержанием коих бывает исследование вопросов троякого рода: а, справедливо или несправедливо приписывается действие обвиняемому лицу? Каково же действие в своей сущности? и с, каково оно в отношении к Законам?»[109] Также в работе приводятся различные рекомендации по тактике производства допроса и очной ставки.

Новым для своего времени являлось помещение В. Назанским во второй части своей работы образцов следственных документов под наименованием «Формы, обряды и примеры деловых бумаг в военных судах употребляемых». В этой связи уместно вспомнить, что данное чрезвычайно полезное начинание В. Назанского играло существенную роль в осуществлении грамотного расследования уголовных дел в первой половине XIX в. Ввиду недостаточной образованности полицейского корпуса, детально разработанные образцы следственных документов не только заметно облегчали следственную деятельность, но и направляли ее в более или менее единообразное русло, тем самым в какой-то степени ослабляя субъективизм должностных лиц. Практика опубликования образцов следственных документов была положительно воспринята многими русскими процессуалистами, приводившими их в конце своих сочинений, как правило, в виде приложений[110].

Помимо многочисленных вопросов, затрагивающих процессуальную сторону следственной деятельности, ряд рекомендаций по вопросам организации расследования преступлений и тактики проведения отдельных следственных действий содержится в некоторых других работах этого периода[111].

Свое достойное место в этом ряду занимает работа стряпчего уголовных дел Николая Орлова «Опыт краткого руководства для произведения следствий с показанием приличных узаконений» (М., 1833).

Часть вторая этого сочинения «Способ произведения следствий» полностью посвящена вопросам организации расследования преступлений.

Раскрывая задачи расследования, автор ссылается на положения ст. 105 Устава Благочиния. Далее следуют разнообразные рекомендации по тактике производства отдельных следственных действий того периода (допроса, очной ставки, обыска и т. п.). Впрочем, рекомендации Н. Орлова в основном сводятся к тематически подобранным выдержкам из текстов законов. Исключением из этого являются детальные, продуманные рекомендации по производству допроса. В частности, Н. Орлов советует: «Явившиеся к следствию люди немедленно должны быть спрошены подробно об обстоятельствах дела лично, один после другого порознь, и ответы их тогда же записаны. Для чего заготовляются предварительно вопросные пункты, которые подписываются гг. следователями и предлагаются таким образом для дачи ответов, или делаются словесные вопросы, и одни ответы записываются тогда же, из чего составляется допрос»[112]. Соответственно этой и другим рекомендациям по порядку допроса автором приведена «форма» (бланк протокола допроса с впечатанными, детально разработанными вопросами («вопросными пунктами») общего характера, которые следовало задавать допрашиваемому).

К тому времени выходит и ряд работ европейских, главным образом немецких правоведов (Бенедикт Карпцов, Гуго Франц фон Ягеманн, Густав Циммерманн и др.)[113], посвященных вопросам уголовного права, уголовного судопроизводства и организации расследования преступлений, знакомство с которыми представителей отечественной правовой науки весьма положительно сказывалось на развитии русской уголовно-процессуальной и криминалистической мысли и вскоре, в том числе, привело к появлению первых методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений.

Так, к 1840-м гг. заканчивается период предыстории криминалистических методик расследования преступлений.

К этому времени был пройден путь от зарождения первых, примитивных знаний об основах расследования преступлений до появления первых работ, в которых рассматривались вопросы проведения отдельных следственных действии и порядка расследования преступлений безотносительно к их виду или группе.

В рассматриваемый период были созданы необходимые предпосылки для выработки будущих первых рекомендаций по организации расследования отдельных категорий преступлений.

Далее будут рассмотрены основные стадии и этапы развития криминалистических методик расследования отдельных категорий преступлений.

Глава 2

Формирование первых комплексов методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений

§ 1. Появление и развитие первых методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений в дореформенный период (до 1860-х гг.)

В первой половине XIX в. становлению теоретических знаний об основах расследования преступлений в основном способствовала уголовно-процессуальная наука (наука об уголовном судопроизводстве). Фактически все работы этого периода, содержащие какие-либо сведения криминалистического характера, являются работами по вопросам уголовного судопроизводства.

В 40-е годы XIX столетия появляются другие работы по теории уголовного судоустройства и судопроизводства, но фактически имеющие комплексный процессуально-криминалистический характер, правда, при явном преобладании процессуального «начала». В этих работах (помимо сведений из уголовно-процессуальной теории) излагались не только вопросы тактики отдельных следственных действий и общие положения по расследованию преступной деятельности, но и вопросы организации расследования отдельных категорий преступлений, что явилось качественно новой ступенью на пути развития теоретических основ будущей криминалистической методики.

В России первой такой работой было сочинение профессора Санкт-Петербургского университета доктора прав Я. И. Баршева «Основания уголовного судопроизводства с применением к российскому уголовному судопроизводству» (1841).

Работа Я. И. Баршева состоит из двух разделов (книг).

Книга первая «Уголовное судоустройство» посвящена вопросам организации судебной системы, подсудности, издержек по уголовным делам и другим процессуальным вопросам.

Книга вторая «Уголовное судопроизводство» состоит из двух частей: «Коренные начала уголовного судопроизводства» и «О следствии по делам уголовным».

По мнению Я. И. Баршева, следствие «объемлет в себе все действия, необходимые для того, чтоб убедиться в действительности какого-либо преступления и привести все обстоятельства его в возможно полную известность»[114]. Называя средства для изучения предмета уголовного судопроизводства, автор указывает на необходимость изучения «лучших уголовно-судебных актов и ознакомление с образом исследования и разрешения важнейших уголовных случаев» (вот первые в истории отечественной криминалистической науки рекомендации диссертантам по изучению судебно-следственной практики, сбору эмпирического материала. – С. К.), а также овладения знаниями из области судебной медицины и судебной психологии, которые могут «руководить следователя в наблюдении над подсудимым, в составлении плана следствия…»[115].

Говоря о задачах расследования, Я. И. Баршев пишет: «…следствием о преступлении должен быть обнаружен и приведен в возможно полную известность весь состав преступления, то есть: 1) действительно ли учинено преступление и какое; 2) кем оно учинено, или кто его виновник; 3) в какой степени оно должно быть ему вменено и нет ли при этом обстоятельств, увеличивающих или уменьшающих его вину»[116].

Глава четвертая «Образ исследования и осмотра особенных родов преступлений» второго отделения книги второй полностью посвящена вопросам организации расследования отдельных видов преступлений: смертоубийства, отравления, похищения, подлога в акте и банкротства.

Так, говоря о порядке действий при расследовании убийств, Я. И. Баршев рекомендует следователю сначала совместно с врачом произвести осмотр места происшествия («места, где найден труп, его положения, ран и язв»), а затем судебно-медицинскую экспертизу трупа («свидетельство врачей, в том числе со вскрытием трупа»)[117].

Если смерть наступила вследствие отравления, то, по мнению автора, необходимо: «1) подробное исследование болезни и тех припадков и симптомов, в которых умер вероятно отравленный…; 2) наружный осмотр тела…; 3) осмотр и проба всех кушаний, питья, лекарств и даже посуды, найденной у умершего; 4) вскрытие тела с целью, не найдутся ли в нем следы яда».

Еще автором даются краткие рекомендации по вопросам расследования других видов преступлений (похищения, подлога в акте, банкротства)[118].

Помимо этого в книге Я. И. Баршева дается подробное описание системы доказательств и улик (косвенных доказательств), проводится их классификация, приводятся разнообразные общие рекомендации по действиям следователя «по приведению в известность состава преступления», «для открытия виновника преступления», весьма подробно и ясно излагаются тактические приемы проведения отдельных следственных действий (обыска в домах, осмотра, в том числе с помощью сведущих лиц, допроса обвиняемого и свидетеля, собирания и принятия письменных документов, очной ставки).

Усложнение следственной практики настоятельно требовало дальнейшего научно-практического ее обеспечения.

Говоря о работах этого периода, следует особо выделить ныне несправедливо забытое (к сожалению, забытое полностью) сочинение Д. Долгова «Основные формы уголовных следствий, вообще принятые при их производстве» (СПб., 1846) – фактически первую (из известных нам) отечественную работу по криминалистике[119].

Эта небольшая по объему, но значительная по содержанию и обогнавшая свою эпоху книга полностью посвящена вопросам организации расследования преступлений, а по количеству содержащихся в ней тактических и методических криминалистических рекомендаций она не имеет себе равных среди произведений того времени.

В работе, имеющей ярко выраженный доктринальный характер, раскрываются взгляды автора, имеющего большой практический опыт следственной работы, по всем вопросам следственной практики той эпохи.

В главе первой «Общий приступ к производству каждого уголовного следствия и внешние его формы» затрагиваются, главным образом, вопросы оформления уголовного дела.

Так, в частности, автор предлагает производство по каждому уголовному делу писать на предварительно подготовленной, разграфленной и пронумерованной по листкам и прошнурованной тетради, на первой странице которой учиняется заголовок. Если следствие не помещается в одну тетрадь, то к ней подшивается добавочная тетрадь. Все входящие документы («бумаги») и списки с исходящих документов, относящиеся к производимому следствию, приобщаются к нему в хронологическом порядке получения или выпуска их, а при представлении оконченного дела нумеруются по листам и прошнуровываются. Всем входящим и спискам с исходящих «бумаг» следствия пишется опись на первом листе дела. Окончательное следствие, как советует Д. Долгов, вшивается в оболочку, надпись на которой показывает содержание дела, время начатия его и кем оно произведено[120].

Во второй главе «Общие сведения, входящие в состав уголовных следствий» автор дает очень детальные советы относительно того, с помощью каких документов («справок» о послужном списке, о судимости) следователю надлежит дотошно исследовать личность обвиняемого, ставит вопрос об обязательной оценке похищенного имущества, сведения о котором должны заноситься, по мнению Д. Долгова, в составляемый для этого и приобщаемый к делу оценочный лист, и т. п.[121]

В третьей главе «Условные обязанности следователя во время производства и по окончании уголовного следствия» рассматриваются различные аспекты следственной деятельности общетактического характера.

Так, например, автором даются рекомендации о раздельном содержании «спрошенных» и «неспрошенных» по уголовному делу подозреваемых[122], приводятся советы по работе с вещественными доказательствами.

«Орудие, вещь, яды и т. п., от которых последовала смерть, или сделано другое какое-либо преступление, должны быть по окончании следствия представляемы вместе с ним; следователь каждую вещь обязан припечатать своей печатью (жидкости пересылаются в стеклянной посуде), и составленную им опись приложить к делу»[123].

«Как только покраденному, или отнятому насилием имению, вещи и т. п., найдется хозяин и на принадлежность представит доказательства, то похищенное у него следователь должен в то же время его возвратить и в получении взяв расписку, приобщить ее к делу»[124].

А вот как следует поступать, по мнению Д. Долгова, в том случае, если, говоря современным языком, лицо, подлежащее привлечению в качестве обвиняемого, не установлено.

«Если по произведенному уголовному следствию, при явном преступлении, преступник не открыт, то следователь, оставляя место исследования, обязан письменно сообщить местной полиции, (прописав вкратце обстоятельства преступления и виды к раскрытию преступника), о продолжении розыска, вменив ей в обязанность о последствиях его давать знать тому месту, или лицу, которому он представил дело»[125].

В четвертой, наиболее значительной по объему, главе «Формы самого производства уголовных следствий, по разным родам преступлений»[126] автор детально рассматривает вопросы тактики проведения отдельных следственных действий («общих форм производства следствия»), перемежая рассмотрение этих вопросов с изложением особенностей расследования отдельных видов преступлений (составления подложных актов, убийств, растления, нанесения побоев, ран и увечий, похищения чужой собственности, притоносодержательства, раскольнической деятельности, умышленного уничтожения беременности).

Так, при расследовании растления, по мнению автора, необходимо производить обыски в целях «отыскания замаранного в крови платья, белья как улик», при расследовании дел о похищениях всякого рода чужой собственности следует проводить обыски для «отыскания похищенного», в делах о притоносодержательстве – для «поимки скрывшихся беглых, бродяг и дезертиров», в делах о раскольниках – для «отыскания молитвенных их книг, запрещенных Духовным Начальством», и т. п.[127]

В книге приводится большое количество других криминалистических рекомендаций, относящихся к особенностям расследования различных категорий преступлений.

Говоря о расследовании убийств и причинения телесных повреждений, Д. Долгов предлагает следующее.

«Если причина смерти найденного тела по наружным на нем признакам неизвестна, или сомнительна, то надобно делать вскрытие через медика. Умерших от пьянства и всех утопленников необходимо анатомировать; ибо с последними нередко бывает, что он умер насильственной смертью, как-то: отравлением и т. п. и для скрытия следов преступления брошен в воду… Если причина… очевидна, но… по ранам, рассечениям встретятся обстоятельства, противоречащие очевидности, то должно делать вскрытие трупа»[128]. При этом автор замечает, что «обязанность лекаря все найденное им при осмотре и вскрытии трупа, достойное по роду для замечания, показать понятым»[129]. Тела же самоубийц, опившихся вином, умерших насильственной смертью должны предаваться земле, по мнению Д. Долгова, только тогда, когда им «сделано свидетельство», а до этого времени тело должно лежать в том месте, в котором оно было найдено или на леднике[130]. Также при расследовании убийств и отравлений, по мнению автора, необходимо производить обыски в целях «открытия орудий, ядов и проч., чем была нанесена смерть; а также для отыскания вещей, по которым можно напасть на следы преступника, как-то: платья, омоченного в крови, и т. п.»[131].

«В увечьях, побоях, ранах, для определения степени их опасности свидетельство надо делать чрез медика; если же подобного рода свидетельство надо сделать женщине, на закрытых частях ее тела, то следователь должен пригласить акушерку, или где ее нет сторонних женщин, приведя их предварительно к присяге»[132].

Впрочем, автор советует проводить следственные действия с участием медика и по другим делам (о растлении, оскоплении, лишении беременности)[133].

Еще один интересный совет от Д. Долгова.

«Когда обвинительным фактом против подсудимого служат какие-либо знаки, например, следы ног на песке, или снеге, то следователь должен их сличить с обувью, или голой ступней подсудимого, или подозреваемого в преступлении и об открывшемся составить свидетельство»[134].

Еще интересный практический совет Д. Долгова, учитывающий специфику многонациональной Российской империи.

«При опросах, делаемых через переводчика, он должен под ответами спрошенного подписать: “Слова показания, или слова вопросов и ответов переводил NN”»[135].

И еще много других полезных рекомендаций можно встретить на страницах книги первого русского криминалиста Долгова[136].

Его работа – это уже не тематически подобранные извлечения из законодательства той эпохи и не комментарий к ним, не теоретическое исследование вопросов уголовного судопроизводства, перемежающееся с дачей отдельных рекомендаций криминалистического характера.

Это настоящее криминалистическое пособие для практической деятельности следователей и других чинов полиции того времени.

Работа Д. Долгова не осталась незамеченной для современников.

Появление первой работы по криминалистике вызвало и первые «криминалистические» дискуссии на страницах печатных изданий.

Уже в 1847 г. выходит в свет краткое сочинение Ф. Н. Наливкина под претенциозным названием «Важное и необходимое предостережение следователей, обвиняемых и обвинителей по уголовным следствиям».

Большая часть этой работы посвящена разбору и критике отдельных положений, содержащихся в книге Д. Долгова.

Отмечая в самом начале своего произведения, что «наша юридическая литература так бедна практическими руководствами к производству дел, а в особенности следствий…»[137], Ф. Наливкин сразу же затем высказывает критические (а зачастую едкие и недоброжелательные) замечания в адрес Д. Долгова, начиная критиковать уже первые положения, содержащиеся в его книге.

В упрек Д. Долгову ставится даже его упоминание о возможности подшивать к делу добавочную тетрадь, если дело не умещается в одной тетради. Из этого положения Ф. Наливкин почему-то делает ничем не обоснованный вывод о том, что критикуемый автор «разрешает подшить только одну тетрадь»[138], что, по мнению Ф. Наливкина, явно неправильно.

Серьезные претензии вызывает и рекомендация Д. Долгова о прошнуровывании входящих и исходящих «бумаг». Аргумент Ф. Наливкина – такие действия следователя не предусмотрены законом[139].

По поводу предложений Д. Долгова о максимально полном исследовании личности обвиняемого Ф. Наливкин пишет: «За всю многолетнюю практику мою, по производству уголовных дел, даже во всю мою жизнь, не случалось видеть и даже слышать, чтобы так собирали справки… из самых разных мест»[140]. По мнению Ф. Наливкина – достаточно «справок» из казначейства, полицейских и судебных «мест», иногда из некоторых специализированных судов.

Впрочем, к некоторым критическим замечаниям Ф. Наливкина стоит прислушаться внимательнее.

«Если следователи… будут отдавать краденое или отнятое, хозяевам, по предоставленным от них доказательствам, то, иногда, могут подвергать себя ответственности… Кроме того, автор (Д. Долгов. – С. К.) забыл 965 статью XV тома Свода Законов, изд. 1842 года, в которой запрещается выдавать отнятую вещь хозяину, если нужно ее присовокупить к делу, для изобличения виновного»[141].

По поводу весьма спорного совета Д. Долгова о том, что «обыск во всяком случае надо делать днем»[142], Ф. Наливкин пишет: «Укажите, сделайте милость, в Своде Законов, изд. 1842 года, ту статью, по которой вы велите проводить обыск не иначе, как днем… Чем может оправдаться следователь, если он послушает вас, не станет обыскивать или делать выемку ночью, упустит время, даст возможность скрыть следы преступления!»[143]

По поводу другого спорного совета Д. Долгова о том, что «в случае отлучки того, у кого надобно сделать обыск, и если нет налицо его домашних или ближних родных, должно опечатать дом или квартиру и все пристройки, требовать его на место жительства, и дожидаться его прибытия»[144], Ф. Наливкин едко, но справедливо, замечает: «Неправда. Прочтите Свод Законов изд. 1842 года, т. XV, ст. 969, и вы увидите, что следователь обязан войти с понятыми в дом, хотя бы он был пустой, обыскать его с правом отмыкать запертое. Опять беда следователям, если они послушаются вас»[145].

(Как жаль, что авторы современной редакции ст. 182 УПК РФ не читали сочинения Ф. Н. Наливкина!)

Почему-то ставится в упрек Д. Долгову то, что тот утопленников «хочет анатомировать всех без исключения, хотя бы они утонули при сотнях достоверных свидетелях»[146].

Комментируя рекомендацию Д. Долгова о том, что «следователь до начала освидетельствования должен сообщить медику, что по розыску известно о причинах смерти трупа»[147], Ф. Наливкин здесь опять не без ехидства замечает: «Слыхали ли вы, что умирают трупы?»[148]

В работе Ф. Наливкина содержатся и некоторые другие, небольшие и довольно спорные замечания в адрес Д. Долгова.

Вот на таком уровне велись дискуссии между учеными мужами в середине XIX столетия.

Помимо критического разбора отдельных положений работы Д. Долгова, в сочинении Ф. Наливкина затрагиваются некоторые вопросы, касающиеся порядка производства допроса и очной ставки.

Вопросы расследования отдельных категорий преступлений затрагиваются и в других работах этого периода.

Так, в уже упоминавшейся работе Е. Ф. Колоколова приводятся тематически скрупулезно подобранные законоположения, относящиеся к расследованию смертоубийства и отравления, подлога в акте, злонамеренного банкротства и похищения[149].

Также автор приводит и по тому же принципу подобранные положения, касающиеся особенностей производства предварительного следствия в разных местностях (Санкт-Петербурге, Москве, губернских и уездных городах, на территориях земств, в казенных и помещичьих селениях)[150], – своего рода прообраз особенных методик расследования преступлений в зависимости от места их совершения.

В конце 1840-х гг. выходит сочинение председателя Вятской палаты уголовных и гражданских дел Н. К. Калайдовича «Указания для производства уголовных следствий» (СПб., 1849; 2-е изд. СПб., 1850).

В данной работе автором приводятся дельные рекомендации по тактике производства различных следственных действий (осмотр, обыск и выемка, допрос обвиняемого и свидетелей и др.), причем качество изложения материала таково, что многие из приводимых рекомендаций зачастую совпадают чуть ли не текстуально, с рекомендациями из современных учебников и учебных пособий по криминалистике.

Н. Калайдовичем также приводятся рекомендации методико-криминалистического характера по вопросам особенностей производства осмотра при расследовании различных категорий преступлений (убийств, изгнания или умервщления плода, повреждения здоровья, растления и изнасилования, мужеложства и скотоложства)[151].

Так, например, при расследовании отравлений, по мнению автора, «к числу обязанностей, общих врачу и следователю, принадлежат сохранение веществ, вынутых из тела, и всех предметов подозрительных, требующих химического исследования, которые, для этой цели, будучи тщательно уложены, закупорены, описаны, перенумерованы и запечатаны печатями следователя и врача, отсылаются… во Врачебную Управу»[152].

В качестве одного из приложений как образец надлежащего расследования автором приводятся материалы придуманного «учебного» уголовного дела о скоропостижной смерти жены крестьянина[153].

Расследование уголовных дел в первой половине XIX в. могли производить нижние земские суды, управы благочиния и различные присутствия, состоящие из полицмейстеров и частных приставов. Расследованием наиболее сложных уголовных дел занимались особые чиновники полиции – следственные приставы или приставы следственных дел, деятельность которых строилась, как бы мы сейчас сказали, по участковой системе. Каждый следственный пристав занимался расследованием преступлений, совершенных на его участке, границы которого обычно располагались в пределах той или иной административно-территориальной единицы. Например, в столице империи Санкт-Петербурге один пристав следственных дел, как правило, занимался расследованием уголовных дел о преступлениях, совершенных на территории одной из частей города (Литейной, Рождественской, Нарвской и т. д.). А вот Адмиралтейская часть столицы, ввиду ее больших размеров, была разделена на три следственных участка.

О количественных показателях следственной работы[154] достаточно красноречиво говорит следующий факт. В 1846 г., например, в Санкт-Петербурге работало пятнадцать приставов следственных дел[155], а в Москве лишь шесть[156]. В таком крупном городе империи как Казань примерно в то же время работал только один пристав следственных дел – коллежский асессор П. И. Стародубов[157].

Постепенно совершенствовалась организация расследования преступлений, чему немало способствовал центральный аппарат МВД Российской империи, разрабатывавший различные правила и предписания по разным вопросам расследования отдельных категорий преступлений.

Особое внимание, как это видно из регулярно публикуемых ведомственным журналом обзоров правительственных действий МВД[158], уделялось расследованию групповых преступлений, в частности деятельности разбойничьих шаек, промышлявших на обширной территории страны. Например, в 1845 г. в соответствии с приказом («повелением») МВД в целях предотвращения сговора арестантов, прикосновенных к одному и тому же делу, было предписано таковых размещать раздельно в арестантских одиночных помещениях[159].

Организация расследования конкретных преступлений была, с современных позиций, несложна, хотя, наверное, нельзя сказать, что и современные следственные органы очень сильно ушли вперед в деле организации расследования незамысловатых преступлений.

Вот как, например, проводилось расследование по факту убийства, совершенного 6 апреля (по ст. стилю) 1846 г. в деревне Бельщина Юхновского уезда Смоленской губернии, где восьмилетний крестьянский мальчик отрубил ножом голову своему двухлетнему брату, а также причинил тому другие телесные повреждения. С целью сокрытия преступления братоубийца порезал себе передний хрящ на горле, а затем сообщил соседу крестьянскому сыну Борису, что на него и брата напали бродячие нищие. При расследовании этого убийства производились розыскные мероприятия по поиску нищих (однако «нищих по розыску не открылось»), медицинское исследование трупа лекарем (в том числе, на предмет определения прижизненности и посмертности телесных повреждений на теле убитого), были допрошены упомянутый Борис, мать и сестра мальчиков, а также другие соседи и сторонние понятые (т. е. проведен повальный обыск. – С. К.). Все показали, что никого в убийстве двухлетнего Ивана не подозревают, а об его брате Дмитрии единогласно «объявили, что он и от природы, и по избалованности покойным отцом, уже и прежде был замечен сердца злого». Малолетний же убийца впоследствии сознался, что никаких нищих не было, а преступление «сделал» он сам. Так убийство было раскрыто[160].

Еще один пример из следственной практики той эпохи.

24 июля (по ст. стилю) 1859 г. полицией была задержана и обыскана Марианна Кленас, имевшая при себе узел, наполненный разной одеждой. При допросе она призналась в совершении восьми краж из дворов разных лиц. Потерпевшие, допрошенные по делу следователем (частным приставом), подтвердили обстоятельства краж. По делу было составлено восемь очень кратких и не подробных актов местного осмотра (протоколов осмотра места происшествия. – С. К). Все изъятые у М. Кленас вещи были предъявлены потерпевшим на опознание (при опознании другие похожие вещи, не имеющие отношения к делу, потерпевшим одновременно с похищенными вещами не предъявлялись). Все потерпевшие свои вещи опознали. Кроме того, по делу был проведен повальный обыск о личности М. Кленас[161].

Дореформенное русское уголовное судопроизводство отводило косвенным доказательствам – уликам – весьма незначительную роль, что было характерно для процесса, носившего по существу инквизиционный характер. Однако к середине XIX в. несовершенство лежащей в основе судопроизводства теории формальных доказательств все чаще обращало на себя внимание процессуалистов. Известную роль в критике этой теории играла и развивающаяся практика использования вещественных доказательств, чему способствовали достижения, в первую очередь, судебной медицины и химии[162].

Увеличение значимости вещественных доказательств в уголовных делах привело к появлению, как уже отмечалось, первых рекомендаций по работе с ними.

Так, например, давался совет «найденные инструменты, орудия и вещи, могущие служить доказательством или объяснением наступившего случая, должно нумеровать, тщательно укладывать и если можно опечатать и приобщить к делу точной их описью»[163].

В 1856 г. в России была учреждена должность эксперта по части естественных наук и микроскопии при Медицинском департаменте МВД, где стали проводиться судебно-медицинские исследования следов крови, спермы и иногда – муки, чая, съестных припасов, металлов[164].

Серьезным ударом по теории формальных доказательств стала написанная для получения ученой степени доктора юридических наук монография профессора Дерптского университета А. С. Жиряева «Теория улик» (1855).

В данной работе было показано значение косвенных доказательств для расследования преступлений, обоснована принципиальная возможность раскрытия преступлений с их помощью («из суммы вероятностей может составиться достоверность»[165]), выдвинуты предложения по изданию закона в случае принятия улик в систему уголовно-судебных доказательств (при этом отмечена важность невключения в закон «не заключающих в себе прямой практической важности истины, для которых приличнейшее место – в учебнике или монографии, а не в кодексе»[166]).

Отмечая значение косвенных доказательств для следственной деятельности, и этим фактически предвещая те принципиальные изменения, которые вскоре произойдут в Российской империи в организации работы по расследованию преступлений, А. С. Жиряев писал: «Подобно мореплавателю, который движет корабль по указанию компаса, следователь направляет свою деятельность сообразно с находимыми уликами: назначает обыски в домах, предпринимает личный осмотр, требует к допросу тех или других свидетелей и т. д.»[167] Говоря далее о значении косвенных доказательств, автор подчеркивает, что в уликах «следователь может иметь: 1) поводы к начатию своей деятельности, 2) побуждения к распространению, ограничению, или же изменению ея направления, например, в случае обнаружившихся признаков того, что преступление совершено несколькими участниками, 3) основания к принятию тех или других мер исследования, например, к учинению домового обыска, 4) руководство при избрании такого или иного способа применения сих мер в данном случае, например, при составлении плана допроса, 5) указания к отысканию других источников познания, например, благонадежных свидетелей, наконец 6) средства проникнуть в смысл этих источников и прозреть нередко сокрытый в самой глубине их образ истины, например, получить признание от упорно-запирающегося подсудимого»[168].

Вместе с тем А. С. Жиряев справедливо отмечал, что «там, где судьи, относительно применения улик, нуждаются в инструкциях уже очень подробных, лучше вовсе не допускать этого способа изобличения преступников»[169]. (Как современно и актуально звучит эта рекомендация о ненужности и даже опасности разработки слишком подробных, слишком детализированных методик расследования преступлений.)

В своей работе автор приводит и подробную классификацию улик по различным основаниям[170].

Следующим ударом по теории формальных доказательств стала работа В. Д. Спасовича «О теории судебно-уголовных доказательств в связи с судоустройством и судопроизводством» (1861), в основу которой были положены публичные лекции, прочитанные автором в Санкт-Петербургском университете.

«Вся деятельность судьи, главным образом, направлена к тому, – говорил В. Д. Спасович, – чтобы из частных следов, из последствий восстановить вероятную их причину[171]»

Далее автор говорит о трех способах познания для уголовного судопроизводства, выделяя «чувственный опыт» (личный осмотр следов преступления, суждения экспертов, решение знатоками таких вопросов, которые требуют особых технических познаний), «предание, или восприятие чужих убеждений» (собственное признание обвиняемого, показания свидетелей и т. п.), «наведение, или умственное проникание в исследуемый предмет через указующие на него обстоятельства» (посредством улик)[172].

Сетуя на то, что улики, хотя и входят в состав розыскного процесса, но стоят там на заднем плане, В. Д. Спасович далее замечает: «… для преобразования нашей современной системы доказательств, очевидно не удовлетворяющей требованиям охранения общественного порядка, необходимо выдвинуть вперед доказательство посредством улик, предоставив судьям право приговаривать к наказанию по их совокупности»[173].

О недостатках существующей системы уголовного судопроизводства того времени говорили и другие русские ученые-юристы[174].

Однако пересмотр положений теории формальных доказательств, сдерживающих развитие научных рекомендаций по организации расследования преступлений, мог состояться только в условиях реформирования всего судоустройства и судопроизводства, что, впрочем, не заставило себя долго ждать.

Так в дореформенный период появлялись первые теоретические и практические знания, необходимые для организации расследования некоторых категорий преступлений.

Это был этап возникновения первых, несистематизированных рекомендаций по организации расследования отдельных категорий преступлений.

§ 2. Развитие методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений в послереформенный период (до 1917 г.)

8 июня 1860 г. последовал императорский указ об отделении следственной части от полиции и назначении для производства следствий о преступлениях особых чиновников – судебных следователей, что, по выражению русского процессуалиста С. И. Баршева, представляло собой сколок с французских следственных судей[175].

В России судебные следователи стали являться членами окружного суда. Причем, будучи членами суда, незагруженные следственной работой следователи участвовали в судебном разбирательстве уголовных дел, за исключением тех дел, которые они сами расследовали.

Общие положения о производстве следствий и правила производства следственных действий были изложены в «Наказе судебным следователям» от 8 июня 1860 г.[176]

8 июня 1860 г. также был издан «Наказ полиции о производстве дознания по происшествиям, могущим заключать в себе преступление или проступок»[177].

Чины полиции отныне были обязаны заниматься производством дознания и содействовать судебным властям в отправлении уголовного правосудия. Сущность же дознания, в основном, заключалась в собирании сведений, необходимых для удостоверения в том, что происшествие, соединенное с преступлением, действительно имело место. В этих целях полиция имела право исследовать место преступления, проводить некоторые следственные действия (осмотры, освидетельствования, обыски, выемки и т. д.). По прибытии судебного следователя полиция передавала ему все производство и прекращала свои действия по следствию до получения особых о том поручений.

В соответствии с «Наказом полиции…» следственные действия полицейскими чинами проводились согласно предписаниям «Наказа судебным следователям». (Здесь небезынтересно заметить, что ст. 15 «Наказа полиции…», регламентирующая порядок задержания подозреваемых в совершении преступления лиц, текстуально почти совпадает с положениями ст. 122 УПК РСФСР и ст. 91 УПК РФ.)

Принятые вскоре за этим в 1864 г. реформаторские судебные уставы в общих чертах сохранили порядок производства следствий, указанный законом от 8 июня 1860 г.

Наблюдение за законностью проведения следствия судебными следователями осуществлялось должностными лицами прокуратуры.

В силу ст. 265 Устава Уголовного Судопроизводства, судебный следователь был обязан с полным беспристрастием приводить в известность как обстоятельства, уличающие обвиняемого, так и обстоятельства, его оправдывающие. В соответствии со ст. 405 он не должен был домогаться сознания обвиняемого ни обещанием, ни ухищрениями, ни угрозами или тому подобными мерами вымогательства. Положения Устава Уголовного Судопроизводства содержали большое количество других вполне демократических норм отправления судопроизводства.

Таким образом, деятельность следователя, оставаясь инквизиционной с точки зрения конечной ее цели, осложнилась стремлением противоположного характера, а именно желанием провести и на предварительном следствии принцип состязательного начала, с сообщением органам следственной власти судейского беспристрастия[178].

К кандидатам на должности судебных следователей предъявлялись достаточно высокие требования[179].

Так, одним из губернаторов в отчете за 1860 г. было указано, что из четырнадцати назначенных судебных следователей – одиннадцать человек получили воспитание в университете, а также прослужили по году и более в губернии, где занимались делопроизводством с целью «практического подготовления их на должности следователей». На отчете Александр II наложил резолюцию: «Весьма дельно, и желал бы, чтобы то же было соблюдаемо и в прочих губерниях»[180].

В целях повышения продуктивности следственной работы в 1870 г. были введены должности судебных следователей по важнейшим делам.

Таким образом, реформа уголовного судоустройства и судопроизводства была вызвана вполне объективными причинами, хотя делались попытки приписать заслугу ее проведения исключительно Александру II и его приближенным[181].

Так после 1864 г. в России рухнула система формальных доказательств, которая просуществовала в ней дольше всех в Европе. На смену системе формальных доказательств в российское законодательство пришла использовавшаяся с конца XVIII в. в Западной Европе новая система «свободной оценки уголовных доказательств» – система оценки всех собранных по делу фактических данных. Сущность ее заключалась в том, что судья полностью свободен в оценке всевозможных уголовных доказательств и выносит приговор по велению своей совести[182].

В этот период времени в уголовно-процессуальной науке происходит закономерно обусловленный всплеск интереса к проблеме собирания и исследования косвенных доказательств, а также к средствам и методам этой деятельности.

Так же, как и на первом этапе развития методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений (в первой половине XIX в.), уголовно-процессуальная наука во многом способствовала развитию первых криминалистических знаний и в послереформенный период.

Многие работы по теории уголовного процесса и организации судопроизводства и полицейской деятельности второй половины XIX – начала XX в. содержат различные рекомендации криминалистического характера по использованию научно-технических средств[183], тактике отдельных следственных действий[184] и по расследованию отдельных категорий преступлений.

Уже в первой послереформенной работе по уголовному процессу известного русского процессуалиста А. А. Квачевского «Об уголовном преследовании, дознании и предварительном исследовании преступлений по судебным уставам 1864 года», имеющей подзаголовок «Теоретическое и практическое руководство», состоящей из трех частей, изданных в Санкт-Петербурге в 1866, 1867 и 1869 гг., значительное место уделено приемам полицейского дознания и признакам, характеризующим различные способы совершения преступлений и личность преступника.

«Внимательное наблюдение над лицами и вещами, служившими предметом преступления, – писал А. А. Квачевский, – открывает доступ к получению многих сведений, наводящих на прямое или косвенное заключение, кого можно считать виновником»[185].

Обосновывая это утверждение, А. А. Квачевский замечает, что «одним из лучших указателей на известное лицо служат следы его пребывания на месте преступления, они бывают весьма разнообразны: следы ног, рук, пальцев, сапог, башмаков, лошадиных копыт, разных мелких вещей, принадлежащих известному лицу»[186].

Описывая «знаки» взлома при кражах (самых распространенных преступлениях того времени), позволяющие сделать предположения об особенностях личности преступника, автор приходит к выводу о необходимости изучения способов этих преступлений для того, чтобы получать «драгоценные сведения, поставляющие в известность о числе и особенных качествах лиц, склонных к преступным действиям, о разделении их на разряды по особенным способам совершения преступлений того или другого вида, по местностям и проч.»[187].

В этой связи далее, предвосхищая появление научной категории «криминалистическая характеристика преступления», А. А. Квачевский подробно описывает способы действий воров того времени[188].

Не менее тщательно описывает А. А. Квачевский и порядок действий при обнаружении трупа («мертвого тела»). Детально излагается последовательность действий при его обнаружении, приводится порядок описания трупа и одежды, подчеркивается необходимость сохранения доказательств преступления посредством например измерений следов ног, отмечается важность изготовления плана местности, описываются особенности осмотра ран и других повреждений на трупе, а также особенности действий в случаях отравления, утопления, задушения через удавление и повешение, детоубийства, обнаружения женских трупов, в том числе с признаками изнасилования, приводятся сведения с описаниями различных причин смерти[189].

Подчеркивая важность письменных доказательств, автор приводит некоторые сведения об исследовании почерков и бумаги[190].

А. А. Квачевским описываются и приемы выполнения других следственных действий (освидетельствование, обыск, выемка, допрос, «дознание чрез окольных людей»[191]), среди которых он впервые в отечественной литературе выделил группу первоначальных следственных действий: осмотр, освидетельствование, «розыскание внешних предметов преступления посредством обыска, выемки и собрания вещественных доказательств»[192].

Анализируя практику раскрытия преступлений своего времени («благодаря усилиям практики добываются такие данные, которые освещают темную дорогу в дознании и розыске»[193]), А. А. Квачевский приходит к выводу о том, что «недостаток подробных правил закона, имеющий свое разумное значение (для того, чтобы не стеснять полицию в выборах способов и форм ее деятельности. – С. К.), приводит к необходимости особой инструкции, которая пополняла бы пробел законодательства, указывала бы на способ исполнения закона, устраняя недоумения и неправильные толкования его, наставляя малосведущих исполнителей, но не стесняла бы их, так как правила инструкции могут изменяться по указанию опыта, данного случая, так как никакая инструкция не может предвидеть всех частностей и мелочей»[194].

Дальнейшее поступательное развитие знаний об организации расследования преступлений в рамках уголовно-процессуальных работ привело к появлению первых рекомендаций, посвященных вопросам, говоря современным языком, криминалистического обеспечения судебного следствия.

В работах того времени затрагивались, главным образом, такие моменты, как порядок ведения судебного следствия, оценка судом специальных знаний («мнений») и доказательственной силы фактов, тактика допроса участников процесса в суде, в том числе перекрестного, некоторые аспекты формулировки вопросов присяжным заседателям[195].

Говоря о широком распространении криминалистических знаний во второй половине XIX – начале XX в. нельзя не упомянуть еще одну выдающуюся работу. Речь идет о «Практическом руководстве для судебных следователей, состоящих при окружных судах» известного русского процессуалиста П. В. Макалинского. Достаточно сказать, что этот труд выдержал семь (!) изданий (в 1870–1871, 1879–1881, 1890, 1894, 1901, 1907, 1915 гг.), выходивших в свет в том числе после смерти автора.

Руководство «имеет целью посильное разъяснение, с практической стороны, тех узаконений, которыми… нормируется деятельность судебного следователя»[196] и во многом представляет собой развернутый комментарий к законам того времени, главным образом, статей Устава Уголовного Судопроизводства.

Помимо этого в работе приводятся разнообразные рекомендации общего характера по тактике всех известных следственных действий того времени, о порядке действий полиции до прибытия на место происшествия следователя, а также довольно подробно излагаются особенности действий полиции при обнаружении «мертвого тела убитого».

Однако наибольший интерес в рамках нашего исследования представляют рекомендации автора о порядке действий чинов жандармских полицейских управлений железных дорог при исследовании преступлений, происходящих на железной дороге. Даче практических рекомендаций предшествует описание основных причин несчастных событий на железной дороге. Далее П. В. Макалинским излагаются довольно подробные рекомендации по осмотру пути, «машины» (паровоза), вагонов[197].

В этом же ряду практических пособий, адресованных следственным работникам, на наш взгляд, следует упомянуть, к сожалению, почти забытую работу «Практическое руководство для судебных следователей при окружных судах» М. А. Горановского, где, пожалуй, впервые в отечественной литературе затрагиваются вопросы организации труда следователя и организации его рабочего места (камеры судебного следователя)[198].

Далее М. А. Горановским, в том числе с тактико-криминалистических позиций, рассматриваются вопросы, касающиеся возбуждения уголовного дела и первоначального этапа расследования; также приводятся некоторые рекомендации следователям, как необходимо действовать в случаях задержания по подозрению в совершении преступления, говоря современным языком, некоторых специальных субъектов: бродяг, несовершеннолетних (лиц, не достигших 17-летнего возраста); даются также и рекомендации по порядку действий следователя в том случае, если имеется указание на то, что подозреваемое лицо на момент производства следствия умерло[199].

Вопросы методики расследования уголовных дел с участием специальных субъектов, в частности лиц, имеющих психические нарушения, затрагиваются и в других работах этого периода[200].

В теорию и следственную практику прочно входит понятие «безотлагательные[201] следственные действия», к числу которых относят осмотр, освидетельствование, обыск, выемку и формальные допросы обвиняемых и свидетелей[202].

Значительно изменившаяся в результате многочисленных реформ 60-70-х годов XIX в. политическая и социально-экономическая обстановка в Российской империи, оживление и развитие товарно-денежных отношений, формирование рынка товаров, сырья, финансов и рабочей силы, миграционные процессы вели не только к росту преступности, но и появлению новых ее видов.

Все усложняющаяся следственная практика нуждалась в разнообразном методическом ее обеспечении.

Некоторые краткие рекомендации методико-криминалистического характера содержал действовавший в то время Устав о предупреждении и пресечении преступлений.

Так, например, ст. 280 Устава предписывала полиции в случае выявления факта запрещенной игры исследовать: 1) в какую игру играли; 2) в какие деньги, что играли; 3) чем играли; 4) о времени, когда играли; 5) о месте, где играли; 6) об околичностях, объясняющих, в каком намерении играли, и утверждающих или обличающих, как играли и 7) о игроках, которые в игре участвовали[203].

Одной из форм методико-криминалистического обеспечения следственной деятельности стала публикация (в том числе под грифом «Секретно») в этих целях материалов конкретных уголовных дел (как о преступлениях, предусмотренных давно известными в России составами, так и о преступлениях, появившихся недавно в связи с развитием новых экономических отношений в стране), квалифицированно расследованных наиболее опытными следователями. Их публикация осуществлялась в виде обособленных изданий либо в виде приложений к «Журналу Министерства юстиции», обеспечивая, таким образом, свой определенный положительный вклад в формирование единообразной грамотной практики расследования других схожих уголовных дел[204].

Еще одной формой методико-криминалистического обеспечения следственной деятельности была рассылка циркуляров и инструкций МВД и Министерства юстиции, касающихся отдельных вопросов расследования определенных категорий преступлений[205].

Итак, вслед за усложняющейся следственной практикой все более стремительными темпами шло в рассматриваемый период времени и накопление знаний криминалистического характера, что впоследствии дало повод утверждать, что криминалистика как наука появилась лишь во второй половине XIX в.[206]

Качественно новый толчок развитию криминалистических знаний в Европе и России дал капитальный труд австрийского юриста Ганса Гросса «Руководство для судебных следователей, чинов жандармерии и полиции», вышедший в русском переводе в Смоленске тремя выпусками в 1895–1897 гг. В 1908 г. в Санкт-Петербурге выходит 4-е издание этой работы под названием «Руководство для судебных следователей как система криминалистики». Достаточно сказать, что реальная криминалистика как отрасль юридических знаний началась после этой книги Г. Гросса.

Не вдаваясь в детальный разбор этого основополагающего для мировой криминалистики произведения, отметим, что вопросам деятельности по расследованию отдельных категорий преступлений в нем нашлось свое заметное место.

Этим вопросам посвящен заключительный раздел «D» труда Г. Гросса.

Впрочем, в главах книги, относящихся к расследованию отдельных групп преступлений, отсутствует (с точки зрения дня сегодняшнего) какое-либо упорядоченное систематизированное изложение материала.

Так, в гл. XVI «О телесных повреждениях», открывающей упомянутый раздел, автором сначала даются некоторые советы, касающиеся вопросов взаимодействия следователя с врачом; большая же часть главы посвящена описанию различных повреждений, причиняемых тупыми и острыми орудиями, огнестрельных ран, повреждений при удушении и повешении, трупов, извлекаемых из воды, признаков отравления, повреждений на трупе, способов изгнания плода[207]. Говоря современным языком, в разбираемой главе автор описывает лишь некоторые элементы криминалистической характеристики указанных преступлений. Здесь главный тезис Г. Гросса, с которым, впрочем, нельзя не согласиться, – все осматривать тщательно, не делать поспешных выводов.

Примерно так же выстроена и следующая гл. XVII – «О краже».

Здесь Г. Гросс сначала отмечает важность для следователя ознакомиться с приемами и способами совершения мелких краж, для того, чтобы знать, как взяться за расследование крупной кражи; советует следователю одинаково усердно относиться к расследованию и мелких, и крупных краж. Далее автор описывает различные воровские приемы (как под видом покупателей осматриваются места будущих преступлений, как нейтрализуются сторожевые собаки, как при помощи писем выманивают из дома будущих потерпевших), дает некоторые рекомендации по допросу задержанных воров. Затем Г. Гросс описывает воровские приспособления («вооружение вора»): различные крючки, маски, ножички, описывает действия соучастников, отвлекающих внимание, толкающих жертву преступления в момент совершения карманной кражи. Далее следуют рекомендации по осмотру места происшествия (особое внимание здесь уделяется краже со взломом), описываются способы взлома окон, дверей, других преград, замков, способы проникновения в жилище иным путем (через трубу, стену). Далее снова описываются способы совершения карманных краж, затем следуют описания краж посредством прокрадывания в дом, краж на базарах и из магазинов, домашних краж, краж, совершаемых из суеверия (описываются мотивы суеверий). В конце данной главы бегло описываются приемы действий браконьеров[208].

Похожим образом выстроена и гл. XVIII – «О мошенничестве».

Сначала отмечается важность изучения способов подлогов любых документов, приводятся интересные примеры из истории, даются рекомендации по использованию помощи химика, по изучению смыслового содержания документа. Далее следуют рекомендации по исследованию подложных документов, в том числе с участием врача или аптекаря (ведется речь о необходимости фотографирования документа, в том числе с увеличением, рассматривания его на просвет, при помощи лупы), описываются средства для уничтожения чернил, отмечается важность судебно-химического исследования сомнительного документа. Затем автор описывает способы подделки печатей и удостоверений разного рода, приводит в качестве интересного примера описание большого количества поддельных печатей из музея криминалистики г. Граца (современная Австрия), описывает способы вскрытия сургучных печатей. Затем Г. Гросс переходит к изложению способов мошенничества в торговле лошадьми, потом описывает приемы действий карточных шулеров. В заключение описываются способы подделок предметов древности и искусства (доисторических, египетских, греческих вещей, изделий из стекла, картин, гравюр, монет, рукописей, мебели, оружия и др.)[209].

Еще более краткие рекомендации и описания можно встретить на страницах книги Г. Гросса относительно расследования других групп преступлений.

В гл. XIX «О поджоге» речь идет только об их причинах и способах осуществления, рассматриваются также причины самовозгорания[210].

В гл. XX «О несчастных случаях на железной дороге, заводах и т. п.» приводится весьма значимая рекомендация не давать уничтожать следы преступления и вещественные доказательства под видом наведения порядка; допрос свидетелей автором рекомендуется начинать с мелких служащих и с «возможной скоростью»[211].

Таким образом, вопросы расследования отдельных категорий преступлений у Г. Гросса в систематизированные комплексы криминалистических рекомендаций еще не сведены, что, впрочем, никак не умаляет непреходящую значимость его труда.

В работе Г. Гросса приводится также большое количество рекомендаций по использованию научно-технических средств того времени и тактике проведения отдельных следственных действий, отражающих их специфику при расследовании определенных категорий преступлений.

Публикация труда Г. Гросса была доброжелательно встречена в научных кругах России и придала новый импульс развитию криминалистических знаний в стране[212].

Впрочем, «потребителями» знаний по искусству расследования преступлений являлись не только судебные следователи.

Весьма важную роль криминалистические знания играли и для чинов полиции, занимающихся практической деятельностью по раскрытию преступлений и дознанию.

В издаваемых в этой связи инструкциях чинам полиции значительное место уделялось вопросам тактики отдельных следственных действий (преимущественно осмотра, обыска и выемки, допроса) и порядку действий полиции по некоторым видам наиболее распространенных преступлений (преступлений против веры, преступлений духовных лиц, преступлений государственных и против порядка управления, преступлений против общественного устройства и благочиния, сопротивления и неповиновения властям, насильственного лишения жизни, нанесения телесных повреждений, преступлений против чести и целомудрия женщин, поджогов, краж, грабежей, разбоев, мошенничества), приводились формы полицейского делопроизводства по обнаружению и исследованию преступлений[213].

Помимо инструкций специфической формой распространения криминалистических знаний стали различные пособия, главным образом, справочного характера, адресованные полицейским, занимающимся правоохранительной деятельностью в различных должностях.

Подобные издания, помимо разнообразных сведений технико-криминалистической и тактико-криминалистической направленности, обычно содержали и некоторые методические указания по вопросам, касающимся расследования отдельных категорий уголовных дел.

В одних случаях – это, в основном, описание способов совершения наиболее распространенных преступлений того времени[214], в других – тематические подборки извлечений из законодательных материалов, регламентирующие порядок производства по отдельным группам преступлений[215], в третьих – более развернутые методические рекомендации, затрагивающие порядок действий чинов полиции по раскрытию отдельных категорий преступлений[216].

В издании «Участие полиции в производстве уголовных дел», подготовленном председателем Варшавского окружного суда В. Р. Долопчевым, имеющем подзаголовок «Руководство для чинов полиции», мы впервые встречаем такую форму распространения криминалистических знаний, как задачник, состоящий из 202 задач, значительная часть которых посвящена самым различным вопросам порядка производства дознания по разным категориям преступлений[217].

Говоря о работе В. Р. Долопчева, нельзя не вспомнить также, что на страницах его книги мы встречаем и рекомендации по порядку проведения неизвестного законодательству той поры следственного действия, называемого в наши дни предъявлением для опознания.

Так, в случае задержания какого-либо заподозренного лица по приметам автором рекомендуется «предъявить задержанного потерпевшему и свидетелям, но во избежание ошибки никогда не предъявлять его одного, а всегда вместе с несколькими посторонними, более или менее сходными с ним»[218].

Определенные полицейские обязанности в Российской империи возлагались и на сельских старост, деятельность которых также нуждалась в криминалистическом обеспечении.

В частности, в обязанности сельским старостам вменялись поиски конокрадов по горячим следам, изобличение продавцов, торгующих гнилым товаром или обмеривающих и обвешивающих покупателей (об этих фактах староста должен был составлять протокол в присутствии понятых), задержание воров и разбойников с отобранием похищенных вещей с их описью и последующим возвращением владельцам. Для отыскания виновных в «зажигательстве» старосте рекомендовалось осматривать всех подозрительных лиц: нет ли у кого с собой каких-либо зажигательных орудий, огнив, кремней, трута, тряпицы, шали, пороха и т. и[219].

В первое десятилетие XX в. заметное место в процессе формирования методико-криминалистических рекомендаций в России заняли работы Е. Ф. Буринского[220], определившего принцип зависимости содержания средств, приемов и методов расследования преступлений от достижений иных наук и обосновавшего необходимость глубокого изучения и обобщения способов и средств совершения преступлений для последующей разработки мер противодействия преступной деятельности[221].

Это было предвидением магистрального пути развития криминалистики[222].

Определенная демократизация общественно-политической жизни Российской империи на рубеже XIX–XX вв. сопровождалась количественным ростом числа издаваемых в стране периодических печатных изданий, в том числе юридической тематики.

На страницах журналов и газет того времени нередко можно было встретить статьи и заметки ученых-юристов, следователей, полицейских чинов.

Помимо многих других вопросов в периодических изданиях правовой направленности затрагивались как общие вопросы расследования преступлений и тактики проведения отдельных следственных действий[223], так и отдельные вопросы расследования определенных категорий преступлений[224].

Большое количество разнообразных материалов, касающихся вопросов раскрытия разных категорий преступлений, публикуется в журнале «Вестник полиции», которому принадлежит своя, особая роль в распространении криминалистических знаний в доступной для читателя форме.

Эти материалы, как правило, отличает краткость и простота изложения.

Например, только за 1911 г. в журнале было опубликовано несколько статей, посвященных вопросам раскрытия и профилактики конокрадства (пожалуй, самой распространенной и болезненной для населения разновидности краж того времени). На страницах журнала рассматриваются вопросы истории конокрадства, приводится анализ аргументов «за» и «против» гиппометрии (обмеривания лошадей по методике Бертильона); при этом предлагается введение таврения (от слова «тавро») лошадей. В качестве мер профилактики рекомендуется изучать окружающую местность, обращая внимание на те ее участки, которые могут быть пригодны для того, чтобы там прятать украденных лошадей, налаживать систему оповещения о фактах конокрадства, использовать в розыскных мероприятиях служебных собак, периодически проверять ярмарки и т. и[225].

Публикуются «Вестником полиции» и другие материалы методико-криминалистической направленности, посвященные преимущественно описанию способов совершения разных видов преступлений и криминалистической их профилактики[226].

В 1909 г. в качестве бесплатного приложения к журналу «Вестник полиции» вышла работа В. И. Лебедева «Искусство раскрытия преступлений», в трех частях которой рассматривались вопросы дактилоскопии (пальцепечатания), антропометрии и судебно-полицейской фотографии.

В данной работе впервые в отечественной литературе автор определяет предмет новой науки (криминалистики или научной полиции); рассматривает ее как науку, которая разрабатывает «методы обнаружения и исследования различного рода следов (рук, ног), выяснения виновников преступления, регистрации преступников и установки «самоличности», приемы уголовного дознания (расспросы сведущих лиц и свидетелей, допрос обвиняемого, обыски, выемки и осмотры) и наконец – особые методы расследования некоторых категорий преступлений»[227] (курсив наш. – С. К.).

Как неоднократно уже отмечалось, важную роль в распространении криминалистических знаний в России играли сочинения европейских, в основном немецких криминалистов.

Особо следует остановиться здесь на вышедшей в России в 1906 г. в переводе работе немецкого криминалиста доктора Альберта Вейнгарта «О расследовании поджогов» (впервые вышедшей в Лейпциге в 1895 г.). Это была первая, изданная на русском языке криминалистическая методика, полностью посвященная вопросам расследования определенной категории преступлений.

Работа посвящена очень актуальной теме. Достаточно сказать, что в Российской империи на долю поджигателей приходилось 5,1 % от общего числа осужденных[228].

Работа А. Вейнгарта состоит из пяти глав.

Как отмечает автор, следователь должен быть особо подготовлен к расследованию поджогов. Юридическое образование и даже опытность следователя тут недостаточны[229].

Элементы криминалистической методики в работе просматриваются довольно четко. Работа структурирована (непривычно для современного читателя) в соответствии со структурой общего метода расследования преступлений, разработанного к тому времени А. Вейнгартом. (Разбор структуры общего метода расследования А. Вейнгарта будет осуществлен нами ниже.)

В первой главе даются рекомендации по тактике проведения осмотра места пожара с участием специалиста, допроса свидетелей (жители дома, пожарные, агенты страховых обществ, полицейские) и обвиняемого, работе с письменными доказательствами (страховые дела, планы построек).

Вторая глава посвящена причинам пожаров. Автор подробно рассматривает причины возникновения пожаров от действия сил природы (удары молнии, лучи Солнца, метеоры, самовозгорание), вследствие хозяйственной деятельности человека (отопление, печки, дымовые трубы, освещение при помощи керосина, газа, электричества, неосторожное обращение с огнем, эксплуатация различных машин и механизмов), вследствие умышленного поджога. Далее следует описание того, как протекает пожар в различных постройках и в зависимости от природы строительных материалов, как влияет деятельность пожарной команды на состояние пожарища; снова даются рекомендации по тактике осмотра места пожара и допросу свидетелей, сводящиеся в основном к тому, как следует определять время и место начала пожара, как определить – в одном или в нескольких местах начался пожар, и т. п.

Третья, наиболее значительная по объему глава под названием «Кто совершил поджог?» состоит из трех отделов.

В отделе первом «Какие обстоятельства характеризуют виновника?» речь идет о том, как, главным образом, путем анализа результатов осмотра места происшествия и допросов свидетелей сделать предположительные выводы о качествах, которыми должен обладать поджигатель, какие следы преступления могут на нем остаться, подробно описываются мотивы поджогов (для получения страховки, для сокрытия следов другого преступления, для достижения политических целей, по причине душевной болезни и т. п.).

В отделе втором «Каким образом можно обнаружить следы поджигателя?» излагаются рекомендации по поиску лица, к которому могут подходить признаки, выявленные ранее.

Отдел третий «Виновен ли подозреваемый?» посвящен способам определения того, подходят ли к подозреваемому все те обстоятельства, которые установлены относительно виновника поджога. В этих целях автором снова приводятся различные рекомендации по вопросам экспертного исследования различных следов, выявленных при осмотре места происшествия, по допросу свидетелей, освидетельствованию подозреваемого, обыску по месту его жительства, исследованию его психического состояния и т. п.

Глава четвертая «Душевнобольные поджигатели» почти полностью посвящена внешним признакам душевных болезней; в главе пятой речь идет о последствиях поджогов (смерть или вред здоровью, имущественный вред). В Приложении даются некоторые советы для агентов страховых обществ, приводятся дополнительные рекомендации по работе с письменными документами, в качестве образца приводится краткое изложение следствия по делу о реально учиненном умышленном поджоге, происшедшем 2 мая 1892 г.

Следующей работой А. Вейнгарта, оказавшей значительное влияние на развитие криминалистической мысли в России (и криминалистической методики, в частности), стало его сочинение под названием «Уголовная тактика», имевшее подзаголовок «Руководство к расследованию преступлений», вышедшее в Овруче в 1910 г.[230], а затем дважды переиздававшееся в Санкт-Петербурге в 1912 г.

«Расследование каждого преступления, – писал А. Вейнгарт в предисловии к своему руководству, – должно вестись по определенному методу, систематически и по выработанному плану… Книга эта имеет целью служить руководством по составлению подобных планов расследования и их выполнения. Она должна дать криминалисту-практику все то, вместе взятое, что стратегия и тактика дают военному. Вот почему я и называю это руководство к методическому расследованию преступлений – «уголовной тактикой»[231].

Предвосхищая появление криминалистической категории «криминалистическая характеристика преступления» автор писал о том, что «не все, что характеризует преступление, вытекает из обстоятельств самого дела, многое, что может на него указывать узнается вовсе не путем расследования хода преступления. В этом отношении как дополнительным средством пользуются теми результатами, к которым привели расследования в течение долгого времени подобных же преступлений. Само собой разумеется, что дать исчерпывающий перечень всех косвенных улик против преступника вообще или хотя бы для отдельных преступлений невозможно, тем не менее полезно обратить внимание производящего следствие чиновника, по крайней мере на чаще всего встречающиеся косвенные улики, и указать ему путь к расследованию их»[232].

Книга А. Вейнгарта состоит из двух частей.

В Части Общей приводятся различные технико-криминалистические сведения и рекомендации по проведению отдельных следственных действий, необходимые в работе по раскрытию и расследованию преступлений. Далее излагается суть общего метода автора по изобличению преступника посредством улик, распадающегося на «главный» метод (способы установления обстоятельств, позволяющих выдвинуть предположение о совершении преступления конкретным лицом, и способы установления этого лица) и «дополнительный» метод (способы доказывания виновности конкретного подозреваемого).

Используя «главный» метод, следователь должен исследовать и последовательно ответить на следующие вопросы.

1. Что характеризует виновника (эти сведения устанавливаются показаниями свидетелей, выводятся из результатов осмотра места происшествия и т. п.)?

Наибольшего внимания здесь заслуживают обыкновенно, по мнению А. Вейнгарта, следующие признаки, являющиеся также и уликами:

a) обстоятельства при совершении преступного деяния (присутствие на месте преступления, обладание известными свойствами и орудиями для совершения преступления, обладание соответствующими качествами, знаниями и способностями);

b) обстоятельства, служащие причиной преступления (мотив (побудительная причина), намерение совершить преступление);

c) влияние последствий совершенного деяния на самого преступника (физическое влияние, психическое влияние).

Более подробно указания о том, в какой форме проявляются эти признаки, как обнаружить их и исследовать, должны приводиться в главах, посвященных расследованию конкретных видов преступлений.

2. К кому подходят уличающие обстоятельства?

Здесь, по мнению А. Вейнгарта, следует в особенности обратить внимание на следующие обстоятельства.

 Кто был во время происшествия на месте преступления?

 Кто обладает средствами и орудиями, нужными и употребленными для совершения преступления?

 Кто обладает качествами, знаниями и способностями, обнаруженными преступником?

 Кто имел мотив (побудительные причины) к совершению преступления?

 Кто проявлял намерение или желание совершить преступление?

На ком заметно влияние последствий содеянного преступления?

Для ответа на вопрос о виновности подозреваемого нужно проверить, какие обстоятельства, относящиеся к виновнику совпадают применительно к подозреваемому.


Суть «дополнительного» метода, позволяющего установить, виновен ли подозреваемый.

Важнейшими уликами здесь, по мнению А. Вейнгарта, являются следующие.

 Присутствие на месте преступления (устанавливается показаниями свидетелей, предметами, оставленными преступником, следами, доказывающими присутствие на месте преступления – отпечатки рук, ног; необходимо также исследовать возможное алиби).

 Качества, профессиональная ловкость, знания и характер преступника.

 Обладание средствами и орудиями, необходимыми для совершения преступления.

 Мотив (побудительная цель).

 Намерение совершить преступление (умысел).

 Физическое воздействие последствий преступления на виновного.

 Сознание своей вины.

 Знание обстоятельств преступления.

Часть Особенная посвящена описанию особенностей расследования различных видов преступлений в соответствии с общим методом расследования (краж, укрывательства, мошенничества, поджога, подлога документов, подделки денежных знаков, убийств).

Например, факты неочевидных убийств должны расследоваться, по мнению А. Вейнгарта, по такой схеме.

Первые шаги (охрана места происшествия и трупа, осмотр места происшествия – обнаружение следов крови, посуды и т. п.), открытие и допрос свидетелей, осмотр трупа с участием врача, вскрытие трупа, установление его личности или отыскивание трупа исчезнувшего лица).


Определение объективной сущности дела:

I. Имеется ли в виду убийство (т. е. убийство это или естественная смерть; убийство или самоубийство: выяснять характер, настроение и обстоятельства жизни умершего)?;

II. Выбор способа смерти и орудия;

III. Состояние средства или орудия, употребленного в действие;

IV. Состояние трупа (местоположение, направление раны, одежда);

V. Если перед смертью произошла борьба;

VI. Был ли, кроме умершего, еще кто-нибудь на месте происшествия?

Убийство или несчастный случай (обращать внимание на род, местоположение, количество повреждений; выяснять все обстоятельства, предшествующие смерти)?

Кто умерший (объявления в газеты, труп сохранять неизменяемым)?

Когда было совершено убийство (кто из свидетелей что-либо слышал, видел, холодание трупа, исследование желудка, наличие на разлагающемся трупе определенных видов мошек, жуков)?

Где было произведено убийство (состояние трупа, состояние местонахождения трупа)?

Где находился убийца во время совершения преступления?

Каким образом было совершено преступление? Предшествовала ли этому борьба (поза, тело, исследование места преступления); много ли было лиц, принимавших участие в убийстве; в каком положении находились убийца и убитый (расположение и направление ран, брызги крови и т. п.)?


Нахождение и изобличение преступника:

I. Присутствие на месте деяния;

II. Профессия виновного, его отношение к жертве;

III. Характер убийцы;

IV. Мотив.


Средства и орудия, необходимые для совершения убийства:

I. Какое средство или орудие было употреблено (может быть обнаружено на месте, по следам и т. п.)?;

II. Кто употребил средство или орудие в дело? Обладает ли им подозреваемый?

Физические последствия убийства на убийце (телесные повреждения, подногтевое содержимое, следы крови, в том числе на различных вещах, украденные вещи).

Психические влияния (душевные потрясения, подозреваемый рассказывал о своем злодеянии).

Подобные схемы приводятся А. Вейнгартом и для расследования остальных видов преступлений. Изложение порядка расследования отдельных видов преступлений перемежается описаниями способов их совершения и дачей обстоятельных рекомендаций, учитывающих особенности использования научно-технических средств и проведения отдельных следственных действий, а также практическими примерами.

Приблизительно в то же время российский читатель смог ознакомиться еще с одним общим методом расследования преступлений – методом профессора Брюссельского университета А. Ницефоро[233].

Следствие, по мнению А. Ницефоро, разделяется на три части.

В первой стадии (стадии собирания данных) следователь: 1) исследует место совершения преступления, труп, предметы, найденные на месте преступления; 2) допрашивает свидетелей факта, свидетелей прецедента факта, лиц, знавших жертву преступления и вообще всех лиц, имеющих отношение к преступлению; 3) воссоздает картину совершения преступления.

На второй стадии (стадии изучения и использования данных) следователь: 1) классифицирует фактические данные; 2) выводит первые логические построения путем использования законов логики (анализ и синтез, индукция и дедукция и др.); 3) создает (по ассоциации идей, по аналогии с другими преступлениями) и с соблюдением мер предосторожности (отсутствие предвзятых идей, скептицизм) проверяет (опытами, наблюдением фактов, новым обзором собранных данных) гипотезы.

На третьей стадии (стадии обследования предполагаемого виновника) следователь: 1) путем исследования устанавливает тождество субъекта, устанавливает его прецеденты; 2) осматривает: а) обиталище субъекта, б) самого субъекта для открытия следов; 3) изучает его личность: а) физические и физиологические особенности, б) чувствительность, в) умственную сторону, г) условия жизни, д) патологию и наследственные черты; 4) допрашивает подозреваемого по факту преступления; 5) «испытывает» подозреваемого путем очных ставок с жертвой преступления и со свидетелями; б) наблюдает за субъектом: а) на свободе, б) в тюрьме, в) в больнице, г) в санатории.

Таким образом, как видим, общий метод А. Ницефоро по сути своей мало чем отличается от общего метода А. Вейнгарта.

Объединяет их главное – процесс расследования преступлений рассматривается как последовательный логический процесс, в котором каждый этап закономерно вытекает из предыдущего и связан с ним. Залогом же успеха расследования является необходимость тщательного собирания фактов, их всестороннего логического анализа и классификации, использования данных различных наук.

В 1912 г. в Санкт-Петербурге выходит книга еще одного зарубежного автора – швейцарского криминалиста профессора Лозаннского университета Рудольфа Арчибальда Рейсса «Научная техника расследования преступлений», также оказавшая огромное влияние на русскую криминалистику. В основе этой работы лежал составленный под редакцией старшего юрисконсульта Министерства юстиции С. Н. Трегубова курс лекций, прочитанных в Лозанне Р. А. Рейссом чинам русского судебного ведомства, командированным туда в этих целях летом 1911 г.

Работа Р. А. Рейсса состоит из 14 отделов, 6 из которых посвящены описанию особенностей расследования различных видов преступлений (пожаров и поджогов, подлогов документов, вскрытия писем, подделки ценных бумаг, подделки кредитных билетов, подделки монет). Впрочем, в отличие от порядка изложения материала в других отделах, данные описания довольно кратки и непоследовательны. Суть их сводится к неподробному описанию способов совершения перечисленных преступлений, а также изложению некоторых вопросов, решаемых при помощи экспертных исследований, и даче некоторых рекомендаций по проведению отдельных следственных действий, учитывающих специфику рассматриваемых преступлений.

Весьма подробно в работе Р. А. Рейсса освещены технико-криминалистические вопросы и даны добротные рекомендации по тактике проведения осмотра и обыска, причем автором почему-то сделан вывод о том, что «обыск является краеугольным камнем следствия»[234].

В начале XX в. в работах русских криминалистов также появляются отдельные главы, посвященные вопросам методики расследования отдельных категорий преступлений.

Здесь, прежде всего, надо назвать книгу С. Н. Трегубова «Основы уголовной техники», вышедшую в 1915 г. в Петрограде, фактически представляющую собой переиздание упомянутого труда Р. А. Рейсса с добавлением туда некоторых глав.

Две главы (отдела) работы С. Н. Трегубова специально посвящены вопросам расследования отдельных категорий преступлений: пожаров и поджогов, а также железнодорожных крушений.

Отдел VI «Расследование пожаров и поджогов» представляет собой пересказ положений, заимствованных из книги Р. А. Рейсса.

Отдел VII «Расследование железнодорожных крушений» полностью принадлежит перу С. Н. Трегубова. В нем приводятся рекомендации автора по опросу чинов железнодорожной полиции, железнодорожных агентов, пассажиров, ремонтных рабочих, в том числе с участием эксперта, могущего задавать опрашиваемым вопросы технического характера (железнодорожных агентов рекомендуется опрашивать отдельно от начальства), также приводится примерный перечень задаваемых вопросов. Кроме этого, автором предлагаются дельные советы по порядку проведения осмотра места крушения, отмечается необходимость фотографирования места происшествия до начала рабочей фазы осмотра, даются практические рекомендации по фотографированию, а также рекомендации по осмотру подвижного состава, рельсовых путей, стрелок, семафоров, вагонов, сцепных приборов, участков местности и т. п.

Книга С. Н. Трегубова, знакомя российского читателя с обширным спектром криминалистических средств и рекомендаций, фактически стала первым отечественным учебником по криминалистике.

Ее выход в свет был восторженно встречен научной общественностью, о чем красноречиво свидетельствуют многочисленные положительные рецензии, опубликованные в разных периодических изданиях того времени[235]. В одной из рецензий, в частности, говорится: «С большим интересом читаются также отделы, посвященные расследованию пожаров, поджогов и железнодорожных крушений»[236].

Следующей в этом ряду должна быть названа книга Б. Л. Бразоля «Очерки по следственной части. История. Практика», изданная в Петрограде в 1916 г.

Ярко выраженный методико-криминалистический характер имеет только одна из глав работы Б. Л. Бразоля под названием «Судебный следователь на месте железнодорожных крушений».

Автор рекомендует во всех случаях, когда судебные власти не прибыли своевременно на место происшествия, первоначальное исследование, в том числе осмотры поврежденных путей и подвижного состава, поручать чинам местной жандармской железнодорожной полиции. Методические рекомендации, даваемые Б. Л. Бразолем, в основном, схожи с аналогичными рекомендациями С. Н. Трегубова[237]. Дополнительно автором дается совет о необходимости ознакомления с содержанием служебной телеграфной переписки, возникающей между должностными лицами заинтересованных участков после получения известия о катастрофе.

Помимо этого в книге содержится интересный исторический очерк, а также большое количество рекомендаций по проведению отдельных следственных действий, главным образом, осмотра и обыска, их особенностям при расследовании отдельных категорий преступлений; еще, что немаловажно, отмечается важность субъективных качеств и таланта следователя в работе по расследованию преступлений.

«Только гармоничное сочетание таланта и техники, – писал Б. Л. Бразоль, – приводит к прочным положительным результатам»[238].

Работа Б. Л. Бразоля также была благосклонно встречена юридической общественностью того времени[239].

Оценивая значение его работы, не будет преувеличением сказать, что ее роль в становлении отечественной криминалистики была весьма существенной, поскольку он впервые наглядно связал достижение успеха в расследовании с личными качествами следователя и владением им именно научными методами расследования[240].

Таким образом, оценивая дореволюционные работы криминалистической направленности, можно с уверенностью констатировать, что развитие криминалистической мысли в дореволюционной России последовательно шло по пути формирования отечественной криминалистической науки.

Однако этот путь, в том числе знакомство с работами западноевропейских криминалистов, не привел в дореволюционной России к созданию работ на уровне монографий или пособий, полностью посвященных вопросам расследования отдельных категорий преступлений.

Так заканчивается второй этап развития методических рекомендаций по организации расследования преступлений.

Это был этап развития несистематизированных рекомендаций по организации расследования отдельных категорий преступлений.

Что же касается общих положений методики расследования преступлений, то разработка их в дореволюционной криминалистике даже не начиналась[241].

§ 3. Развитие методико-криминалистических рекомендаций в первые годы Советской власти

Революционные события 1917 г., последовавшие за ними Гражданская война, разруха в промышленности и сельском хозяйстве, слом старой судебной системы и правоохранительного аппарата с одновременным ростом преступности значительно обострили положение дел в стране.

Не лучшим образом эти события отразились и на юридической науке.

Страну покинули многие видные ученые-юристы, в том числе и представители нарождавшейся криминалистики, такие как В. И. Лебедев, С. Н. Трегубов, Б. Л. Бразоль и многие другие.

Становление советской криминалистики было неразрывно связано со становлением другой, послереволюционной судебной системы и правоохранительных органов, которые фактически создавались заново.

Первым актом, положившим начало формированию судебной системы молодого Советского государства, стал Декрет СНК РСФСР о суде № 1 от 24 ноября 1917 г. Он упразднил все дореволюционные судебные органы, институт судебных следователей, прокуратуру, адвокатуру. Взамен их были созданы коллегиальные суды, избираемые местными Советами. Предварительное следствие осуществлялось судьями единолично.

22 февраля 1918 г. ВЦИК РСФСР принял новый Декрет о суде № 2, в соответствии с которым создавались следственные комиссии при окружных судах, избираемые местными Советами. Согласно Декрету о суде № 3 от 20 июля 1918 г. следственные комиссии были переподчинены местным Советам. 30 ноября 1918 г. ВЦИК РСФСР утвердил Положение о народном суде РСФСР, которое унифицировало судебную систему Республики. Предварительное следствие, согласно Положению, проводили следственные комиссии, милиция либо сами судьи. В соответствии с принятым 21 октября 1920 г. новым Положением о народном суде проведение предварительного следствия возлагалось уже не на следственные комиссии, действовавшие коллегиально, а на единолично действующих народных следователей. В ноябре 1922 г. было принято Положение о судоустройстве РСФСР, положившее начало новой судебной реформе. Осуществление предварительного следствия возлагалось по-прежнему на народных следователей при отдельных судебных учреждениях (губернских судах, Верховном Суде РСФСР), а также при следственных участках и отделе прокуратуры Наркомата юстиции.

Параллельно с местными судами функционировали учрежденные еще Декретом о суде № 1 революционные трибуналы, рассматривавшие дела о контрреволюционных преступлениях, предварительное следствие по которым осуществлялось особыми следственными комиссиями. Несколько позже правом расследования контрреволюционных преступлений была наделена ЧК. Новое Положение о ревтрибуналах от 18 марта 1920 г. упразднило специальные следственные комиссии, возложив их функции на органы ВЧК и особые отделы. В феврале 1922 г. на базе ВЧК было создано Государственное политическое управление (ГПУ) при НКВД РСФСР, получившее право на проведение розыскных действий, дознания и предварительного следствия.

Сразу же после революции была создана и советская милиция. Окончательно система органов милиции сложилась в 1920 г. В июне 1920 г. ВЦИК РСФСР утвердил Положение о рабоче-крестьянской милиции, возлагавшее на ее органы в том числе проведение следственных действий и дознания по уголовным делам.

Характерной чертой формирования новых судебных и правоохранительных органов стал ярко выраженный классовый подход в кадровых вопросах.

На судебно-следственную работу приходили новые люди, как правило, не имевшие достаточной правовой и специальной подготовки.

В целях методического обеспечения работы народных следователей и органов дознания в послереволюционные годы издаются специальные инструкции по производству предварительного следствия и о порядке производства дознания.

В этих инструкциях в понятной, доступной форме сообщались разнообразные сведения, касающиеся вопросов уголовного права, судоустройства, подследственности, задач предварительного следствия и дознания, общей организации деятельности по расследованию преступлений, криминалистических аспектов проведения отдельных следственных действий, порядка составления и оформления протоколов следственных действий и других следственных документов, а также приводились образцы следственных документов.

В инструкциях должностным лицам, занимающимся деятельностью по расследованию преступлений, приводились также и методические рекомендации по расследованию отдельных видов преступлений (убийств, причинения телесных повреждений, изнасилования, истязания, краж, грабежей, разбоев, поджогов, подделке денежных знаков и документов, взяточничества, мошенничества и т. п.[242], контрреволюционных преступлений, спекуляции, должностных преступлений[243], а также воинских преступлений[244]).

Чаще всего эти рекомендации сводились к описанию некоторых особенностей проведения отдельных следственных и других действий, реже давались советы по последовательности их выполнения, иногда приводились сведения о способах совершения некоторых преступлений.

Более полными по содержанию являлись издаваемые в 1920-е годы инструкции органам милиции о порядке производства дознаний[245].

Во всех этих инструкциях в заключительном разделе (специальной части) приводились сведения о действиях органов милиции при дознании по отдельным категориям преступлений (массовые беспорядки, убийства, телесные повреждения и насилие над личностью, половые сношения с лицами, не достигшими половой зрелости, изнасилования, поджоги, тайное и открытое похищение чужого имущества, другие наиболее часто встречающиеся виды преступлений, например, самогоноварение, преступления в сфере торговли, хулиганство).

Эти рекомендации также чаще всего сводились к описанию особенностей проведения отдельных следственных и других действий, несколько реже давались советы по последовательности их выполнения и приводились сведения о способах совершения некоторых преступлений и вопросах, подлежащих выяснению при их расследовании. Изложение материала часто сопровождалось примерами из практики[246].

В это же время выходят первые авторские работы советского периода, в которых затрагиваются как общие вопросы организации расследования преступлений, так и отдельные вопросы методико-криминалистического характера[247].

Становление советской криминалистики проходило в нелегких условиях борьбы с распоясавшейся уголовной преступностью. Сотрудникам правоохранительных органов молодой страны Советов зачастую не хватало ни элементарных знаний, ни практического опыта работы.

«Наши народные судебные учреждения, – писал в 1922 г. журнал “Рабоче-крестьянская милиция”, – только еще начинают входить в нормальную колею, состав судей еще невелик, а на другом полюсе, – бесконечная вереница нарушений революционного закона. Понятно поэтому, как важны быстрота, определенность в направлении и постановке судебного дела и как важна роль в этом милиции, как органа дознания…[248]«

Свою положительную роль в распространении криминалистических знаний в 1920-е гг. сыграли и переводные издания немецких криминалистов, в которых содержалось много дельных советов по организации раскрытия преступлений, применению научно-технических средств и тактике отдельных следственных действий[249].

В этих работах содержалось немало ценной информации о порядке и сущности действий уголовной полиции при расследовании отдельных видов преступлений (убийств и грабежей, краж и укрывательства, мошенничества и различных его разновидностей, банкротства, поджогов, подделке документов и денежных знаков, преступлений против нравственности, изгнании плода, вымогательства и т. д.)[250].

А, например, в небольшой, но оригинальной книге Э. Анушата советский читатель мог познакомиться с предлагаемой автором общей схемой расследования преступлений, представляемой как результат логической работы, заканчивающейся выведением умозаключений, в основании которых должны находиться все элементы уголовного дела.

Результат расследования, по мнению Э. Анушата, должен выводиться из двух посылок, малой и большой. В качестве малой посылки выступают особенности расследуемого преступления, которые устанавливаются путем проведения различных следственных действий (осмотр, допрос и т. д.), проверки улик, «умственного наблюдения», опытных исследований. В качестве большой посылки служат научные, в том числе криминалистические, знания, житейский опыт, аналогия с подобными преступлениями[251].

Значительную роль в распространении разнообразных криминалистических знаний играли публикации в периодических изданиях того времени. Это, в первую очередь, журналы, издаваемые в разные годы НКВД («Рабоче-крестьянская милиция», «Административный вестник», «Бюллетень Центрального административного управления НКВД», «Бюллетень Оперод Управления милиции Москвы»), а также журналы «Еженедельник советской юстиции» («Советская юстиция») и «За социалистическую законность» («Социалистическая законность»).

Это были, в основном, небольшие статьи о технико-криминалистических и тактико-криминалистических приемах, средствах и методах, а также публикации, посвященные общим вопросам организации раскрытия и расследования преступлений[252]. Публикуются в эти годы и статьи по отдельным вопросам расследования определенных категорий преступлений[253].

В статьях, посвященных вопросам раскрытия и расследования отдельных групп и видов преступлений, преимущественно описывались способы совершения этих преступлений, излагались особенности проведения отдельных следственных действий, освещались вопросы розыска преступника, а также профилактики рассматриваемых преступлений.

В этой связи определенный интерес в рамках нашего исследования представляет опубликованная в апрельском (1926 г.) номере «Административного вестника» статья «Конокрадство». Со времени публикации ранее упоминавшейся нами статьи с практически одноименным названием в «Вестнике полиции» минуло пятнадцать лет.

Тем не менее, несмотря даже на смену общественно-политического строя в стране, по сути ничего в деле борьбы (в том числе при помощи криминалистических средств и методов) с этими преступлениями не изменилось. По-прежнему, но уже другим автором, И. Н. Якимовым, конокрадство описывается как большое бытовое зло, даются советы по профилактике этих преступлений (регистрация конокрадов, немедленное оповещение о случившемся преступлении, проверки притонов, цыганских таборов и т. п.), приводятся рекомендации по тактике проведения отдельных следственных действий (осмотра места происшествия, допроса), по применению собаки-ищейки, описываются способы изменения внешнего вида лошадей[254].

Творчество И. Н. Якимова составляет отдельную яркую страницу в истории отечественной криминалистики. В нашей работе мы коснемся лишь некоторых его аспектов.

Первая фундаментальная работа И. Н. Якимова «Практическое руководство к расследованию преступлений» (М., 1924) состоит из трех частей: «Уголовная техника», «Уголовная тактика» и «Применение научных методов уголовной техники и тактики к расследованию преступлений». (Фактически это деление существует и в современной криминалистике!)

В первых двух частях книги преимущественно затрагиваются вопросы технико– и тактико-криминалистического обеспечения раскрытия и расследования преступлений, а также некоторые другие вопросы.

Третья часть книги подразделяется на два отдела: «Общий метод расследования преступлений по косвенным доказательствам (уликам)» и «Применение общего метода к расследованию отдельных преступлений».

В первом отделе излагается суть общего метода расследования, состоящего, по мнению автора, из трех периодов: 1) «установление вещественного состава преступления», 2) «собирание и использование улик», 3) «обследование предполагаемого виновника преступления».

Описывая сущность первого периода, И. Н. Якимов указывает, что каждый раз при установлении существования факта преступления должны быть точно разрешены два вопроса: 1) совершилось ли событие, существует ли в действительности самый факт; и 2) если событие совершилось, то было ли это преступление, или только естественное происшествие. Событие преступления, по мнению автора, устанавливается, главным образом, путем осмотра либо, если уничтожен вещественный состав (например, труп брошен в воду) или преступление не имеет вещественного состава (например, мошенничество), путем допроса. Полученные при помощи осмотра и допроса данные еще не обладают безусловной достоверностью, но, во всяком случае, они позволяют с большей или меньшей вероятностью воссоздать картину совершенного преступления. Этим заканчивается первый период раскрытия преступления, идущий под знаком уголовной техники.

Далее все собранные во время первого периода данные: 1) классифицируются, разрабатываются и пополняются для выделения из них тех, которые дают указания на совершителя преступления, т. е. носят характер улик; 2) изучаются и поверяются; 3) им делается оценка, подводится итог. Все эти действия, вместе взятые, составляют второй период раскрытия преступления.

Улики, по мнению автора, можно отнести к двум группам: вещественные (материальные) и психологические.

В результате тщательного собирания и изучения этих улик, каждой в отдельности и всех в совокупности, создается предположение о виновнике или виновниках, когда их несколько, совершенного преступления, главным образом на основании изучения связи между уликами и сходства (аналогии) данного преступления с другими однородными преступлениями. Если по уликам нельзя заключить, что преступление совершило определенное лицо, а можно только предположить, что его совершило лицо, принадлежащее к какой-то определенной категории преступников, или, вернее, могли его совершить несколько конкретных лиц, относящихся к этой категории, то приходится прибегать к так называемому «методу исключения».

В применении к выявлению личности виновника преступления, «метод исключения» заключается в том, что все улики просматриваются последовательно в отношении каждого из заподозренных лиц, с учетом тех из них, которые говорят «за» и «против». В результате такого сличения и оценки улик выясняется, например, что более всего улик имеется против определенного лица и менее против других заподозренных лиц. Те, таким образом, с известной вероятностью исключаются из числа возможных виновников преступления, и обвинение предъявляется тому, в отношении которого улик более всего. Для того чтобы избежать ошибки при оценке и отнесении улик к определенному лицу, рекомендуется руководствоваться следующими правилами: 1) отметать предубеждения и предвзятость о виновности заподозренного; 2) рассматривать улики по группам, что позволяет основательно рассматривать каждую улику в отдельности; 3) начинать с рассмотрения простейших фактов, постепенно доходя до сложного; 4) сделать фактам исчерпывающий обзор и подвести итог, чтобы удостовериться, что ничто не пропущено, не просмотрено, не забыто.

Этим заканчивается второй период раскрытия преступления.

Раскрывая сущность третьего периода, И. Н. Якимов пишет, что средствами «обследования предполагаемого виновника преступления» служат: 1) установление его тождества (способы регистрации и идентификации); 2) специальное за ним наблюдение, соединенное с изучением образа его жизни, знакомств, связей и т. д.; 3) обыски; 4) допрос заподозренного и очные ставки с его участием. Третий период заканчивается предъявлением формального обвинения.

В производстве указанных действий и их логической последовательности и заключается общий метод раскрытия всякого преступления И. Н. Якимова.

И, как дальше пишет автор, в ходе раскрытия преступления по этому методу находят себе применение все способы, разработанные уголовной техникой и тактикой[255].

Таким образом, несмотря на то, что впоследствии И. Н. Якимов подвергнет критике общие методы расследования Вейнгарта, Ницефоро и Анушата[256], его общий метод, тем не менее, по сути своей мало чем отличается от вышерассмотренных методов перечисленных западноевропейских криминалистов. Единообразная жесткая схема расследования, предложенная автором, не могла вместить в себя всего богатства и многообразия следственной и розыскной практики. Но это был первый в отечественной криминалистической литературе опыт создания подобных методов расследования[257]. Несомненной заслугой И. Н. Якимова здесь является его взгляд на расследование как на логический процесс, состоящий из определенных, сменяющих друг друга этапов, содержание которых определяет система взаимообусловленных следственных и иных действий следователя.

Во втором отделе третьей части книги И. Н. Якимова приводятся систематизированные применительно к схеме общего метода расследования отдельные, краткие методические рекомендации по расследованию преступлений против личности (лишение жизни, нанесение телесных повреждений), имущественных преступлений (кража, грабеж и разбой (бандитизм), поджог), преступлений против общества (подделка денег, подлог).

Полноценными криминалистическими методиками совокупности этих рекомендаций еще назвать нельзя. Они представляют собой довольно отрывочные сведения преимущественно об особенностях следственного осмотра при расследовании данных преступлений и некоторых способах их совершения.

В 1925 г. вышел в свет другой труд И. Н. Якимова под названием «Криминалистика. Руководство по уголовной технике и тактике», представляющий собой переработанное издание «Практического руководства…»

Во Введении автор писал: «…настоящий труд разделяется на три части: 1) уголовную технику, 2) уголовную тактику и 3) методологию, излагающую применение научных методов техники и тактики к расследованию отдельных видов преступлений»[258].

Автором были внесены определенные изменения в структуру первых двух частей книги.

Третья часть получила название «Методология».

В ней снова излагалась суть общего метода расследования преступлений, формально дополненного четвертым этапом – «предъявление обвинения заподозренному», а во втором отделе опять приводились систематизированные (и то не всегда) применительно к схеме общего метода расследования отдельные краткие методические рекомендации.

В 1929 г. вышла следующая работа И. Н. Якимова под названием «Криминалистика. Уголовная тактика», которая должна была составить второй том задуманного автором научного труда по криминалистике. Фактически данная работа представляла собой второе, переработанное и дополненное, издание работы 1925 г. в части, относящейся к уголовной тактике.

Уголовную тактику он разделил на две части (Общую и Особенную).

Особенная часть книги, в свою очередь, состояла из двух отделов: I. «Научное следствие» (Научный метод расследования преступлений) и II. «Расследование отдельных преступлений».

Первый отдел начинался историческим очерком, посвященным преимущественно критическому разбору общих методов расследования преступлений, предложенных Вейнгартом, Ницефоро и Анушатом.

Глава вторая отдела I была полностью посвящена изложению авторского общего метода расследования преступлений с некоторыми непринципиальными дополнениями, несколько конкретизирующими ранее высказанные положения[259].

В отделе II Особенной части снова были приведены отдельные краткие методические рекомендации, причем количество видов преступлений, по расследованию которых эти рекомендации давались, немного увеличилось.

Книги И. Н. Якимова сыграли важную роль в становлении отечественной криминалистики, в распространении криминалистических знаний среди работников розыскных, следственных и экспертных подразделений. Вплоть до 1935 г. эти пособия по существу играли роль учебников по криминалистике, пользуясь большой популярностью и, несмотря на некоторые недостатки, являлись проводниками научных методов расследования преступлений, первыми опытами обобщения формирующейся практики борьбы с преступностью. Это была первая попытка теоретически обобщить и передать небогатый еще опыт научного расследования уголовных дел в нашей стране[260].

В работах И. Н. Якимова (и его зарубежных предшественников) уже значительное внимание уделяется знанию следователем таких обстоятельств, как способы совершения преступлений, личность преступника, косвенные улики и т. п.

Говоря о его творчестве, необходимо особо подчеркнуть, что именно с его работ начинается собственно история развития криминалистической методики как заключительного раздела науки криминалистики.

В 1920-е гг. появляются первые крупные работы В. И. Громова, внесшего значительный вклад в развитие теории расследования преступлений.

Первой такой работой стала его книга «Дознание и предварительное следствие. Теория и техника расследования преступлений» (М., 1925). Эта необычайно популярная в свое время работа выдержала, в том числе под разными названиями, шесть (!) изданий (в 1925, 1926, 1928, 1930, 1931, 1935 гг.).

Книга состоит из двух частей.

В первой части речь идет об общей компетенции органов расследования, общих условиях и основных задачах их деятельности, методах работы органов дознания и предварительного следствия.

Во второй части автором приводятся сведения об отдельных следственных действиях и технике их выполнения, освещаются вопросы организации следственной работы, описывается научная техника уголовных расследований и кратко излагаются особенности производства расследования некоторых видов преступлений.

Расследование, по мнению В. И. Громова, представляет собой «творческий трех-акт», состоящий из трех компонентов: 1) объективного установления обстоятельств происшедшего события (путем осмотра, освидетельствования, допроса свидетелей), фиксируемого в актах без всякой примеси личного впечатления лица, производящего расследование; 2) одновременно проходящего другого творческого процесса: оценки выясненных и установленных объективных данных; 3) обобщения добытых лицом, производящим расследование, данных и в изложении их в хронологической (временной) последовательности и их логической естественной связи и фиксировании из них определенных выводов[261].

Значительное место в работе уделено вопросам планирования расследования преступлений и способам построения умозаключений при работе с доказательствами с учетом законов логики (индуктивные и дедуктивные методы суждений, правила построения гипотез), отмечается необходимость тайны расследования.

Таким образом, к концу 1920-х гг. благодаря работам первых советских криминалистов, опиравшихся на труды русских и западноевропейских ученых, были созданы все необходимые предпосылки для появления крупных полноценных работ, полностью посвященных вопросам методики расследования отдельных категорий преступлений.

Это был этап упрочения методико-криминалистических рекомендаций в связи с возникновением криминалистической методики как заключительного раздела криминалистики.

Так к концу 1920-х гг. заканчивается первая крупная стадия развития криминалистических методик – стадия формирования первых комплексов методических рекомендаций по расследованию отдельных категорий преступлений.

На этой стадии, состоявшей из трех этапов, был пройден путь от первых, несложных методико-криминалистических рекомендаций по отдельным вопросам организации расследования некоторых видов преступлений до появления первых сочинений по теории организации расследования преступной деятельности и первых небольших отечественных работ (в виде отдельных глав книг или журнальных статей), полностью посвященных вопросам криминалистического обеспечения расследования отдельных категорий преступлений.

Глава 3

Образование системы криминалистических методик расследования преступлений

§ 1. Развитие криминалистических методик расследования преступлений в довоенный период

Восстановление народного хозяйства, политика индустриализации и коллективизации, установление в стране новых хозяйственных и кредитно-финансовых отношений, реконструкция хозяйственного и управленческого аппарата привели к глубоким переменам в СССР и в жизни советских людей.

Уходили в прошлое одни виды преступлений, появлялись новые их виды.

Возникновение теоретических основ расследования преступлений, с одной стороны, и насущная потребность следственной практики – с другой, выдвинули к 1930-м гг. на повестку дня актуальный вопрос о создании крупных методико-криминалистических работ, посвященных организации расследования отдельных, наиболее сложных в расследовании, категорий преступлений.

Первой такой работой стало пособие В. И. Громова и Н. О. Лаговиера «Расследование хозяйственных и должностных преступлений» (М., 1928), имевшее подзаголовок «Практическое пособие для органов дознания и следствия», имевшее 206 страниц типографского текста.[262]

Таким образом, начало следующей крупной стадии развития криминалистических методик, тем самым, фактически имеет довольно точно установленную точку отсчета.

В свою очередь это позволяет сделать вывод о том, что выход в свет пособия В. И. Громова и Н. О. Лаговиера, созданного на основе глубокого анализа практики расследования указанной группы преступлений, явилось значительным (по настоящему еще не оцененным) событием в истории отечественной криминалистики.

Пособие насчитывает двадцать глав.

Глава I посвящена значению борьбы с хозяйственными и должностными преступлениями, ставшими тормозом на пути строительства социалистического общества в условиях Советского государства.

В главе II речь идет о следственных и ревизионных методах установления доказательств по делам о рассматриваемой группе преступлений. Здесь анализируются задачи, значение, методы и недостатки ревизионной деятельности, описываются возможности некоторых следственных действий (допрос, осмотр, экспертиза, обыск, выемка) по установлению истины в уголовных делах, даются рекомендации по работе с материалами ревизий, взаимодействию с ревизионными органами, планированию расследования и т. п.

Глава III имеет название «Хозяйственные преступления». Речь в ней идет опять о значении борьбы с этими негативными явлениями, дается краткая уголовно-правовая характеристика этих преступлений, освещаются вопросы ответственности за их совершение и подсудности дел.

Главы IV–VIII посвящены особенностям расследования конкретных видов хозяйственных преступлений (бесхозяйственность, расхищение государственного или общественного имущества, расточение арендатором имущества хозоргана, неисполнение обязательств по договору, хозяйственные преступления, совершенные в условиях боевой обстановки, или связанные с поставками предметов военного снабжения). В качестве основных методов сбора доказательств называются истребование различных справок, бухгалтерско-хозяйственная экспертиза, осмотр документов, допросы, рекомендуется незамедлительное наложение ареста на имущество обвиняемых. Вот как, например, выглядит примерная схема расследования по делам о неисполнении обязательств по договору: 1) осмотр договора; 2) отбор необходимых документов; 3) допрос представителя пострадавшего хозоргана; 4) допрос обвиняемого; 5) допросы свидетелей и истребование различных сведений в госорганах; 6) выяснение обстоятельств, относящихся к условиям и моменту заключения договора; 7) сопоставление; 8) экспертиза (с. 67).

Глава IX имеет название «Должностные преступления». В ней перечисляются задачи расследования, подробно разбирается вопрос о том, кто является должностным лицом, приводятся сведения об ответственности за рассматриваемые деяния, подсудности, пределах и методах расследования должностных преступлений.

Главы X–XIII посвящены особенностям расследования конкретных видов должностных преступлений (злоупотребление властью, превышение и бездействие власти, растрата, взяточничество). Так, например, глава XIII «Расследование по делам о взяточничестве» состоит из следующих пунктов: 1. Задачи расследования (необходимо выяснять, является ли взяткополучатель должностным лицом, не занимает ли он ответственное положение и т. п.). 2. Взяткодатель и посредник. 3. Условия, исключающие ответственность за дачу и посредничество во взяточничестве. 4. Какие конкретно действия расследование должно установить со стороны взяткополучателей (факт получения взятки, за что была вручена взятка, не исключительно ли в силу своего положения должен был или мог совершить желаемые действия взяткополучатель). 5. Круг выгод, могущих служить взяткой (приводится криминалистическое описание подобных материальных выгод). 6. Установление связи между взяткой, должностным действием и служебным положением. 7. Методы расследования (даются советы о необходимости разрушения келейной обстановки, круговой поруки и т. п., приводятся рекомендации по допросу подозреваемого). Примерная схема расследования взяточничества авторами не приводится. Похожим образом излагаются и особенности расследования других видов должностных преступлений.

Глава XIV «Техника отдельных следственных актов по делам о хозяйственных и должностных преступлениях» преимущественно посвящена особенностям проведения отдельных следственных действий (допрос свидетелей, осмотр документов, «проработка» документов, допрос обвиняемого, обыск), а также технике оформления хода и результатов следственных действий, значению объяснений в ряду других доказательств и некоторым другим вопросам.

Суть глав XV и XVI вытекает из их названий: «Постановка и пределы экспертизы по делам о хозяйственных и должностных преступлениях» и «Гражданский иск по делам о хозяйственных и должностных преступлениях».

Определенный интерес представляют главы XVII и XVIII, в которых приводятся указания на основные недочеты при расследовании рассматриваемых преступлений (бесплановость расследования, загромождение дела ненужными материалами, нарушение пределов исследования при проведении экспертизы, неправильное соединение дел, обвинительный уклон, волокита, неправильная оценка доказательственного материала, формальные дефекты расследования) и меры к их устранению.

Глава XIX посвящена особенностям прокурорского надзора за производством расследования дел об указанной группе преступлений и по своему содержанию несколько выпадает из общей структуры пособия.

В заключительной, XX главе приводится примерный анализ расследования по делам о хозяйственных и должностных преступлениях на примерах расследования двух конкретных уголовных дел (дело Замуховского, дело «Мосстроя»).

Таким образом, рассмотренная групповая криминалистическая методика расследования хозяйственных и должностных преступлений, вообще-то, представляет собой довольно бессистемное, с точки зрения сегодняшних представлений, образование. Дельные и практически выверенные советы «разбросаны» по всему тексту пособия, очень мало внимания авторами было уделено описанию способов рассматриваемых преступлений.

Однако высказанные замечания ничуть не снижают общей высокой оценки анализируемого пособия – это была первая отечественная полновесная криминалистическая методика расследования, и этим все сказано!

К проблемам расследования должностных и хозяйственных преступлений В. И. Громов и Н. О. Лаговиер вскоре обратились еще раз.

В 1932 г. вышла их новая работа «Новые формы и методы расследования должностных и хозяйственных преступлений» значительно дополняющая предыдущую.[263]

В данной работе приводится развернутый анализ недостатков расследования указанной группы преступлений, даются рекомендации по их устранению, причем грамотное высокопрофессиональное изложение материала часто перемежается указаниями в духе того времени о необходимости классового подхода к расследованию, учета социально-политической обстановки в стране, пресечения кулацких вылазок, широкого привлечения к расследованию активистов и т. п.

Одна из глав книги посвящена анализу расследования отдельных, конкретных уголовных дел о должностных и хозяйственных преступлениях.

Здесь надо сказать, что в работах 1930-х годов просматривается довольно четко выраженная тенденция излагать вопросы методико-криминалистического обеспечения расследования преступной деятельности путем рассмотрения большого количества примеров из практики, причем, не ограничиваясь только разбором отдельных эпизодов уголовных дел, а с произведением подробного анализа именно всего хода расследования по делу, взятому в качестве примера[264].

Наиболее ярко этот подход просматривается в другой совместной работе В. И. Громова и Н. О. Лаговиера[265], имеющей подзаголовки «Достижения и недочеты розыскной и следственной практики. Опыт анализа доказательственных улик» и «Пособие для органов расследования».

«Под искусством в области расследования преступлений, – пишут авторы, – мы понимаем уменье в отдельных наиболее сложных случаях собрать и закрепить в актах расследования наиболее полноценный материал по делу, использовав при этом методы, приемы и научно-технические способы исследования, дать правильное объяснение отдельным неясным и загадочным моментам в деле, дать надлежащую оценку обнаруженным фактическим данным и наметить правильные начальные пути, по которым расследование может безошибочно напасть на след совершителя преступления»[266].

«Навыки и опыт в искусстве расследования, получаемый в результате длительной разработки отдельных дел, возникающих каждое в своеобразной обстановке, – пишут авторы далее, – все же дает возможность при изучении процесса расследования уже законченных дел прибегнуть к ряду объективных, более или менее достаточных технических приемов, обеспечивающих успешное расследование дела»[267].

Способ подачи материала читателю В. И. Громов и Н. О. Лаговиер характеризуют так: «…мы дали наиболее типичные казусы, которые дают или примеры образцово проведенного расследования в смысле быстрого, полного и всестороннего выяснения всех фактических обстоятельств дела и полного установления доказательственных улик, или же такие примеры, где в процессе расследования были допущены какие-либо характерные нарушения норм процессуального права, или же уклонения от нормальных методов исследования истины и установления и оценки улик»[268].

В работе имеется десять глав, каждая из которых представляет собой рассказ об обстоятельствах расследования конкретного уголовного дела с одновременным глубоким, интересным анализом хода расследования.

По тому же принципу выстроена и еще одна работа тех лет[269].

Говоря о творческом наследии В. И. Громова, нельзя не остановиться на еще одной его работе. Это «Методика расследования преступлений», имеющая подзаголовок «Руководство для органов милиции и уголовного розыска».

В данной работе содержатся важнейшие понятия методики расследования преступлений. Достаточно сказать, что сам криминалистический термин «методика» начинает свое самостоятельное существование с этой работы.

Книга В. И. Громова посвящена вопросам наиболее целесообразной организации процесса расследования. В частности, в ней отмечается, что объем работы по уголовному делу зависит от умения использовать наиболее пригодные для данного случая методы исследования. А далее под «методикой расследования» автор понимает совокупность выводов, содержащих практические указания, или проверенных на опыте правил, относящихся к наиболее рациональному использованию всех допустимых законом методов работы в процессе расследования преступлений, изложенных в определенной системе, которые могут в значительной степени облегчить работу по расследованию преступлений[270].

Система методических указаний (прообраз типовой схемы построения методики расследования преступлений), по В. И. Громову, строилась следующим образом:

1) Вначале указать на процесс разграничения деятельности отдельных органов предварительного расследования, на различный объем работы их при расследовании ими уголовных дел и в соответствии с этим указать на различие в методах их работы.

2) Выделить важнейшие основные моменты процесса расследования, которые являются как бы отдельными этапами в движении уголовного дела и которые требуют применения тех или других особых методов работы в зависимости от стадии или фазиса, в котором находится расследуемое дело.

3) Изложить сущность и содержание отдельных процессуальных «следственных» действий, предпринимаемых органами милиции и уголовного розыска в целях собирания и установки доказательств, и в связи с этим указать наиболее правильные общие методические приемы при выполнении этих действий.

4) Отметив необходимость правильной оценки доказательств в работе органов расследования, указать методы построения выводов и заключений из фактов, которые являются решающими для каждого уголовного дела и определяют его дальнейшее направление.

5) Наконец, дать образцы методик расследования отдельных видов общественно опасных деяний путем построения примерных планов расследования по этим делам.

Изложение материала по указанной системе позволяет, по мнению В. И. Громова, овладеть всеми доступными для каждого рядового работника методами расследования уголовных дел[271].

Значительное место в работе уделено вопросам планирования расследования, рационализации следственной деятельности, методике построения умозаключений при расследовании уголовных дел.

В процессе предварительного расследования В. И. Громов выделил три важнейшие стадии: 1) принятие дела к производству, определяющая начало расследования; 2) группировка и оценка собранного материала, которым изобличается подозреваемый, определяющая момент предъявления обвинения; и 3) обобщение всего материала по расследованию, определяющая окончание расследования и дальнейшее направление дела. Каждая из трех стадий, как отмечал автор, имеет свою методику[272].

В книге приводится большое количество практических примеров организации расследования, в том числе по каждой из упомянутых стадий.

Таким образом, В. И. Громов уже не связывал организацию расследования уголовных дел с работой по единообразной схеме (в отличие от широко распространенных тогда попыток ряда криминалистов сконструировать общий метод расследования).

Однако, желая показать важность научной организации труда следователя, автор допустил и ошибки вульгаризаторского характера, проведя полную аналогию между процессуальными действиями органов расследования и производственными процессами промышленных предприятий[273].

В работе также формулируются общие положения тактики различных следственных действий (осмотра, освидетельствования, обыска и выемки, допроса), в заключительной главе приводятся краткие методики расследования отдельных категорий преступлений (убийств, поджога, конокрадства; во втором издании дополнительно – ростовщичества, самогоноварения, изгнания плода).

В каждой такой методике автором предлагается примерная схема расследования, которая обычно предваряется некоторыми сведениями о способах совершения тех или иных преступлений и особенностях отдельных следственных действий при их расследовании.

Вот как выглядит, например, общая схема расследования по делам об убийствах: I) Немедленное прибытие на осмотр трупа и местности. II) Мысленное установление целей и задач осмотра. III) Метод осмотра. IV) Оформление акта осмотра. V) Последующие вслед за осмотром распоряжения. VI) Выяснение свидетелей. VII) Метод допроса свидетелей (примерный перечень вопросов, задаваемых допрашиваемому).

Таким образом, уровень методических рекомендаций, приводимых в рассматриваемой работе, был, как это видно, невысок даже для того времени, да и порядок изложения материала не всегда соответствовал системе методических указаний, разработанной самим же В. И. Громовым.

В заключение подчеркивалось, что приводимые в руководстве схемы расследования имеют значение лишь в качестве примерных планов работы; также отмечалось, что по тем же принципам, по которым составлены эти схемы, могут быть построены примерные образцы планового расследования и других общественно опасных деяний[274].

Среди работ, посвященных теории организации расследования преступлений, следует упомянуть еще одну небольшую его работу – «Техника расследования отдельных видов преступлений».

По мнению В. И. Громова, техника расследования обнимает в своем содержании и методику расследования, и процесс внешнего оформления процессуальных действий, и идеологически правильное проведение следствия[275].

В работе отмечаются и анализируются ошибки и недочеты в работе органов расследования, а также, что очень важно, особо отмечается недопустимость извращений в излишне точном применении форм расследования[276]. (Эту мысль В. И. Громова можно использовать в качестве девиза любому современному следственному подразделению.)

Во второй части автор приводит краткие методики расследования отдельных категорий преступлений (контрреволюционные преступления, массовые беспорядки, хозяйственные и должностные преступления, убийства, разбой, половые преступления).

Таким образом, работы первых советских криминалистов «имели важное значение для научной организации борьбы с преступностью, они прививали вкус к научным методам расследования, вырабатывали практические знания»[277].

Второй отечественной полноценной криминалистической методикой расследования конкретной категории преступлений стало пособие для органов расследования В. И. Громова и П. И. Тарасова-Родионова «Расследование хищений и злоупотреблений в торговом аппарате», опубликованное в Москве в 1934 г., подготовленное, как бы мы сейчас сказали, с учетом криминалистической классификации[278] преступлений в зависимости от отрасли народного хозяйства.

В пособии значительное место уделяется значению борьбы с рассматриваемыми преступлениями, приводится много примеров из следственной практики, рассматриваются общие вопросы, подлежащие разрешению при производстве данных уголовных дел, а также особенности работы с документами, принятыми в документообороте торгового аппарата, тактики отдельных следственных действий, порядка производства судебно-бухгалтерской экспертизы, отмечается значение плановости и использования помощи общественности в расследовании и т. п.

Основным же недостатком этой работы является бессистемность (с позиций сегодняшнего дня) в изложении интересного и, выражаясь современным языком, эксклюзивного материала.

Откликаясь на потребности следственной практики, процесс методико-криминалистического ее обеспечения продолжал в 1930-е гг. набирать силу.

Среди наиболее значительных работ в этой области необходимо назвать в первую очередь такие пособия: «Расследование дел о растратах и подлогах» П. Тарасова-Родионова и М. Ласкина (М., 1935), «Техника и методика расследования растрат и хищений в органах связи» (М., 1937), «Расследование дел о вредительских и диверсионных актах, совершаемых при помощи и под видом нарушения правил техники безопасности, а также дел об иных преступлениях, связанных с нарушением правил техники безопасности» (М., 1937), составленное Б. М. Шавером, «Расследование дел об убийствах» (М., 1938), составленное В. Громовым, В. Кочубинским и В. Савицким, «Расследование дел о крушениях и авариях на железнодорожном транспорте» (М., 1938), составленное Б. М. Шавером, А. П. Егоровым и Е. А. Долицким, «Методика расследования дел об авариях флота» (М., 1939), составленное Б. М. Шавером и М. Е. Саниным, «Методика расследования дел о хищениях в колхозах» (М., 1940), составленное X. А. Флоренским и Б. М. Шавером и др.

С этих работ берет свое начало система полновесных криминалистических методик расследования преступлений.

Приведенный перечень показывает, что наибольшее внимание в довоенные годы представителями криминалистической науки уделялось методическому обеспечению наиболее сложных в расследовании категорий преступлений.

Таким образом, несмотря на свою молодость, советская криминалистика довольно активно включилась в процесс научного обеспечения практики расследования преступной деятельности, невзирая на раскручивание маховика репрессий и набиравшую обороты противозаконную практику фальсификации уголовных дел.

В июне 1933 г. создается Прокуратура СССР. С 1936 г. все прокурорские органы стали подчиняться Прокуратуре СССР, выйдя из подчинения наркоматов юстиции республик.

В 1934 г. был создан объединенный Наркомат внутренних дел СССР, в состав которого вошли, в том числе, органы госбезопасности и милиция.

Да, характерной чертой всех криминалистических методик (да и не только их) того времени являлось постоянное упоминание о необходимости классового подхода к расследованию, тщательного изучения социального лица проходящих по делу лиц, обильное цитирование, главным образом, И. В. Сталина и А. Я. Вышинского.

Но, более внимательное изучение методико-криминалистических работ того периода показывает, что таковой была лишь внешняя их оболочка. Основное же содержание составляли, как правило, дельные научно обоснованные высокопрофессиональные криминалистические рекомендации.

Даже в работе, посвященной расследованию вредительских и диверсионных актов, мы находим немало ценных криминалистических рекомендаций, например, по порядку действий следственно-оперативной группы на месте несчастного случая на производстве[279] и т. д.

Главным «мозговым» центром по вопросам криминалистической методики того периода по праву следует назвать методический совет при Прокуратуре СССР. Подавляющее большинство крупных, серьезных методико-криминалистических работ было подготовлено учеными, работавшими именно там.

Большие криминалистические методики расследования определенных категорий преступлений довоенного времени в основном представляли собой пособия для следователей. Непросто еще выделить в их строении главные общие черты, позволяющие сделать глубокие теоретические обобщения, направленные на совершенствование их структуры.

Ярко выраженной «характерной» чертой, если это можно так назвать, криминалистических методик того времени была их бессистемность (на современный взгляд), несмотря на очень высокий уровень профессионализма авторов. Тем не менее, некоторые обстоятельства эти методики все же объединяли.

Начинались криминалистические методики того периода, как правило, с довольно пространных указаний на значение их для борьбы с рассматриваемыми преступлениями. Классовый подход[280] здесь ставился во главу угла. Далее обычно приводились сведения уголовно-правового, уголовно-процессуального и криминологического характера; рассматривались вопросы квалификации (основное внимание здесь следовало уделять выяснению того, нет ли в действиях заподозренных лиц признаков антисоветской деятельности) и особенности возбуждения уголовного дела. Во всех методиках достаточно подробно рассматривались особенности тактики отдельных следственных действий, сведения о которых либо выделялись в отдельную главу, либо рассмотрение их осуществлялось по ходу изложения особенностей расследования отдельных разновидностей рассматриваемых преступлений. Во всех методиках содержатся указания по планированию расследования и использованию помощи общественности (зачастую в формах, совершенно неприемлемых с позиций дня сегодняшнего).

Как правило, в этих методиках приводились рекомендации по действиям следователя на первоначальном этапе расследования (иногда приводились примерные схемы расследования[281]), хотя в некоторых методиках приводились рекомендации и по планированию дальнейшего следствия[282].

Одной из основополагающих идей, излагавшихся на страницах первых криминалистических методик, является мысль об обязательности планирования расследования и при этом постоянной корректировки плана по мере выявления новых обстоятельств[283]. В качестве основы плана обычно выступает перечень обстоятельств, подлежащих выяснению при расследовании дела.

Авторы отдельных методик, не ограничиваясь перечислением возможностей процессуальных действий, имевшихся в законодательстве того времени, приводят рекомендации по проведению новых для того периода следственных действий, таких как, например, предъявление для опознания[284], следственный эксперимент[285], что, безусловно, повышает ценность подобных методик.

Часто в качестве самостоятельного раздела криминалистических методик выделялись особенности расследования отдельных разновидностей рассматриваемого вида преступлений[286].

Иногда в криминалистических методиках довоенного времени затрагиваются вопросы профилактики рассматриваемых преступлений[287].

Безусловно, следует отметить такое достоинство методик расследования преступлений в определенных отраслях производства или транспорта, как сообщение разнообразной специфической информации об условиях хозяйствования или функционирования той или иной отрасли народного хозяйства, доводимой до читателя в доступной, адаптированной форме.

Однако вопросы криминалистической методики излагались не только в виде комплексов методических рекомендаций в солидных пособиях для следственных работников.

В 1930-е гг. продолжают выходить новые работы по теории организации расследования преступлений.

В 1934 г. в издательстве «Советское законодательство» выходит сразу две таких работы.

Остановимся сначала на одной из них.

Это полузабытая работа Л. М. Яхнича «Краткое руководство по технике ведения предварительного расследования»[288].

В очерке первом этой книги рассматриваются вопросы планирования расследования, даются рекомендации о том, как практически подойти к составлению плана расследования и с чего начинать расследование.

В этой связи все преступные проявления Л. М. Яхнич в методических целях разделяет на три группы: 1) когда к следователю поступает для расследования материал, содержащий в себе указания на конкретное преступление, состоящее из одного-двух фактов, содержащих состав преступления (например, убийство по корыстным мотивам); 2) когда поступает большой материал, свидетельствующий о совершении каких-либо преступлений, состоящих из нескольких отдельных фактов, или необходимо исследовать систему действий определенных должностных лиц (например, систематические хищения); 3) когда поступает краткое сообщение о совершении преступления лицом, еще не установленным, и при обстоятельствах, совершенно невыясненных (например, некто убит неизвестным)[289].

Особо отмечается в работе необходимость календарного планирования[290].

В другой работе «Техника и методика расследования преступлений» С. А. Голунского и Г. К. Рогинского также рассматриваются теоретические вопросы организации планирования расследования.

Очень современно звучат мысли авторов о том, что залогом успеха расследования является его быстрота, расследование надо начинать немедленно, а первые следственные действия должны быть, по общему правилу, совершены на месте преступления[291].

С точки зрения методики расследования все возможные преступления авторами разделяются на две группы, по каждой из которых ход расследования различен.

Одну группу составляют такие преступления, по которым материальный состав преступления с самого начала очевиден, и основная задача расследования заключается в установлении того, кем было совершено преступление. Сюда относятся преступления, связанные с совершением в определенном месте определенных физических действий (убийство, поджог, разбой, кража и т. п.). По этой группе, по мнению С. А. Голунского и Г. К. Рогинского, решающее значение имеет осмотр места происшествия. (Впрочем, почему авторы пришли к такому выводу, в работе аргументированно не объясняется.)

Ко второй группе относятся такие преступления, по которым основная задача расследования – установление состава преступления (злоупотребление властью, халатность, бесхозяйственность, растрата, взяточничество и т. п.). В этой группе, по мнению авторов, решающую роль играют показания свидетелей, письменные документы.

Как указывают авторы далее, получив сведения о совершившемся преступлении, следователь должен, прежде всего, выяснить: какого рода это преступление, когда примерно оно совершено, не захвачены ли на месте преступники и нет ли надобности в каких-либо немедленных мерах для предотвращения вредных последствий преступления.

Дальше авторами дается очевидная рекомендация о том, что расследование надо начинать с опроса лиц, обнаруживших преступление и в том случае, если первоначальный опрос даст достаточные основания для подозрения против определенных лиц, то у этих лиц необходимо провести обыск и решить вопрос с их задержанием.

На этом заканчивается первоначальная стадия расследования, которую особенно необходимо произвести быстро и на месте происшествия.

При преступлениях второй группы надобности в описанных выше действиях, как считают авторы, нет.

Взамен этого, по данной группе преступлений существенное значение имеет доследственная проверка сведений о совершении преступления.

А вот далее авторы почему-то утверждают, что лишь только по окончании неотложных следственных действий по преступлениям первой группы и после производства предварительной проверки по делам второй группы следователь должен приступить к составлению плана расследования.

План в процессе расследования должен все время дополняться и изменяться применительно к ходу следствия; только план дает следователю гарантию, что он не упустит из виду ничего существенного.

Первая задача при составлении плана расследования, по мнению С. А. Голунского и Г. К. Рогинского, правильно наметить все те обстоятельства, которые должно выявить расследование, иначе говоря, наметить пределы расследования.

Следующая стадия в составлении плана расследования заключается в установлении тех следственных действий, с помощью которых могут быть собраны доказательства, дающие ответ на поставленные вопросы, и одновременно – в установлении сроков, в которые предполагается эти действия совершить.

Еще авторами приводится в качестве примерного образца форма плана, совершенно справедливо отмечается целесообразность составления планов по отдельным сложным следственным действиям и необходимость иметь план всей работы в целом[292].

Итак, можно со всей уверенностью констатировать, что в 1930-е годы вопрос о нужности или ненужности планирования процесса расследования преступлений был однозначно решен в пользу гибкого, динамичного, индивидуального планирования.

Причем, выстраивая план расследования, следователь «должен брать не все теоретически возможные объяснения данного преступления, а только те, которые вытекают из имеющихся в его распоряжении фактических данных, которые, исходя из этих фактов, являются практически возможными»[293].

В системе же криминалистики, вслед за И. Н. Якимовым, С. А. Голунский и Г. К. Рогинский выделяли три составные части: 1) уголовную технику; 2) уголовную тактику; 3) методику расследования, которая изучает наилучшие приемы расследования отдельных категорий дел. Само собой разумеется, как пишут авторы вслед за этим, что дело о бесхозяйственности нельзя расследовать теми же приемами, что и дело об убийстве[294].

Таким образом, как и В. И. Громов, ни Л. М. Яхнич, ни С. А. Голунский и Г. К. Рогинский не связывали расследование преступлений с работой по единому методу, хотя и в их трудах еще просматривается стремление свести все многообразие следственной практики к небольшому количеству основных положений.

Рассмотренные работы явились базой для последующих исследований в области теории криминалистических методик.

Говоря о довоенных работах, посвященных теории организации расследования, следует упомянуть и о книге М. Е. Евгеньева «Методика и техника расследования преступлений» (Киев, 1940).

Его работа состоит из восьми глав, первые шесть из которых посвящены вопросам технико– и тактико-криминалистического обеспечения расследования преступлений.

Седьмая глава «Методика расследования дел по косвенным доказательствам» представляет собой изложение взглядов автора по заявленной проблематике.

Отмечая, что анализ прямых доказательств затруднений не представляет, М. Е. Евгеньев все внимание уделяет доказательствам косвенным, которые, для удобства оперирования ими, подразделяются на две большие группы – на косвенные доказательства наличия преступления и косвенные доказательства наличия виновности. Если нет преступления, то нет и виновного[295].

В рассматриваемой главе приводится большое количество интересных примеров (к сожалению, подобранных бессистемно) тщательного анализа косвенных доказательств при расследовании конкретных преступлений.

В восьмой главе «Основные вопросы работы следователя над делом» автор блестяще излагает технику планирования расследования.

Констатируя, что «всякое последующее следственное действие должно вытекать из предыдущего, должно быть тесно связано с ним, результат каждого последующего следственного действия должен увязываться с результатом предыдущих следственных действий и из них вытекать»[296], автор пишет дальше о том, что «все следственные действия в совокупности имеют своей конечной целью установить наличие преступления и виновность обвиняемого. Для быстрого и эффективного достижения этой цели не безразлично, в каком порядке производятся следственные действия, какие из них будут проведены сначала и какие впоследствии; достижение конечной цели расследования требует, чтобы следственные действия производились в известной последовательности, по строго, заранее разработанному плану»[297].

Рекомендации М. Е. Евгеньева не потеряли своего значения и сегодня.

Так, например, основным условием составления хорошего плана расследования, по мнению автора, является хорошее знание материалов уголовного дела. С этой целью материалы дела нужно перечитывать при ознакомлении с ним минимум дважды; данные по каждому преступному эпизоду, на каждое лицо заносить на отдельный лист бумаги (карточку) и т. п.

План расследования уголовного дела – это общая программа работы следователя по данному делу[298].

Далее автором приводятся примерные образцы планов по версиям, даются рекомендации по графическому изображению основных данных дела[299].

Несмотря на то, что работа М. Е. Евгеньева ничем существенным теорию организации расследования преступлений не обогатила, она была (да и остается) добротным практическим руководством, в котором сухие вопросы планирования расследования были изложены понятным, доступным языком, что, в свою очередь, было немаловажно, учитывая, в общем-то, невысокий образовательный уровень следственных работников того времени и огромную текучесть следственных кадров.

Набиравшая в 1930-е гг. силу командно-административная система управления страной нуждалась не только в послушных исполнителях воли руководства. Требовались молодому Советскому государству и грамотные специалисты.

Однако при всей своей значимости ни теоретические работы, ни практические руководства по криминалистике, играющие огромную роль в распространении криминалистических знаний, не могли заменить дидактических учебных пособий для первоначального образования.

Подготовка квалифицированных юридических кадров уголовно-правовой специализации для практической юриспруденции была немыслима без учебников криминалистики, отвечающих высоким требованиям, предъявляемым к учебному процессу.

В 1935–1936 гг. вышел в свет первый советский учебник по криминалистике в двух книгах. В его подготовке принимали участие видные советские криминалисты: И. Н. Якимов, В. И. Громов, С. А. Голунский, С. М. Потапов, П. И. Тарасов-Родионов и др.

Говоря о значении советской криминалистики, авторы учебника отмечали, что органы расследования должны, прежде всего, овладеть техникой расследования преступлений, суметь поставить эту работу на научную базу[300].

Книга I состояла из трех частей (часть первая – «Основные принципы криминалистики»; часть вторая – «Уголовная техника»; часть третья – «Уголовная тактика»).

Третья часть первой книги учебника открывалась разделом «Типовая схема расследования».

Раздел начинается с убедительной критики общих схем расследования преступлений. Далее в этой связи делается вывод (автором этого раздела был С. А. Голунский) о том, что «говорить о схеме расследования можно лишь условно, во-первых, как о некоторой обычно применимой в большинстве случаев последовательности следственных действий, во-вторых, как о перечне тех вопросов, которые должны быть выяснены при расследовании. В последнем смысле схема расследования может быть дана лишь применительно к отдельным видам преступлений, что и делают частные методики расследования. В типовой схеме можно дать только перечень общих приемов расследования»[301].

Все преступления подразделялись на три группы:

1) преступления, оставляющие материальные следы (их расследование должно начинаться с исследования этих следов);

2) преступления, непосредственно материальных следов не оставляющие (их расследование должно вестись на основе анализа действий лиц, исходя из письменных документов, показаний свидетелей и др.);

3) промежуточные виды преступлений, при расследовании которых одинаково важную роль играют как осмотр места или объекта преступления, вещественные доказательства и т. п., так и письменные документы (например, преступные нарушения правил техники безопасности)[302].

Приведенная довольно размытая дифференциация преступлений, как это видно, не отличалась особой новизной.

Такая классификация страдала известными погрешностями, ибо основывалась на предпочтительном отношении к тому или иному виду доказательств или следственных действий. Но все-таки это был уже некоторый ориентир на то, с каких следственных действий в каждом случае предпочтительнее начинать расследование[303].

Впрочем, предложенная дифференциация вызывала определенные сомнения и у авторов учебника, отмечавших, что «деление преступлений на три группы носит крайне условный характер»[304].

Дальнейшее содержание рассматриваемого раздела составляли типовые схемы расследования преступлений по каждой из указанных групп.

Здесь С. А. Голунский указывает на то, что в основе плана расследования лежат версии и опять высказывает мнение о том, что план составляется после проведения первоначальных следственных действий[305].

Весь же процесс расследования должен делиться на две части:

1) когда еще нет привлеченного в качестве обвиняемого лица, и следователь выясняет обстановку преступления, основные обстоятельства дела и собирает улики, могущие указать на причастность того или иного лица к преступлению;

2) когда на основании собранных улик определенное лицо привлекается в качестве обвиняемого[306].

Таким образом, принципиально новых положений в теорию организации расследования учебник не привнес.

Книга II учебника состояла из двух частей соответственно делению преступных проявлений на преступления, оставляющие материальные следы, и преступления, материальных следов не оставляющие (часть первая – «Методика расследования убийств (бытовых и террористических) и отдельных общеуголовных преступлений»; часть вторая – «Методика расследования хищений социалистической собственности и должностных и хозяйственных преступлений»).

В первой части книги II учебника излагаются краткие методики расследования убийств (бытовых и террористических), грабежей и разбоев, половых преступлений, поджогов.

Вот как, например, описывалась методика расследования убийств.

Сначала перечислялись некоторые следственные действия, используемые при расследовании убийств, отмечалось их значение. Дальше следовали рекомендации по осмотру места происшествия, затем излагались особенности методики осмотров в зависимости от способов совершения убийств, давались очень краткие рекомендации по допросу свидетелей, говорилось о проверке возникших версий по делам об убийствах (отмечалось, что на «основании уликовых данных… составляется та или другая более или менее вероятная гипотеза или версия о том, на кого, на каких именно лиц может в данном случае падать подозрение, как на совершителей преступления»[307]) и необходимости одновременной проверки версий. После этого рассматривались особенности расследования убийств, имеющих характер террористических актов (здесь все сводилось к классовому моменту). Вся методика расследования убийств излагалась на девятнадцати страницах текста учебника[308].

Еще более кратко изложены методики расследования грабежей и разбоев, половых преступлений. Фактически здесь приводятся относительно полные рекомендации по допросу потерпевших и подозреваемых; возможностям остальных следственных действий внимания уделяется очень мало. Вопросы расследования поджогов описываются примерно по той же схеме, как и методика расследования убийств.

Во второй части кратко описываются методики расследования хищений социалистической собственности (эти преступления подразделяются на хищения со взломом и хищения, производимые лицами, имевшими доступ к похищенному имуществу), должностных растрат, выпуска недоброкачественной продукции.

Во всех этих методиках излагаются вопросы возбуждения уголовного дела, указываются общие условия расследования таких преступлений (быстрота, плановость и т. п.), описываются способы сокрытия рассматриваемых преступлений, даются рекомендации по работе с письменными доказательствами, описываются возможности судебно-бухгалтерской экспертизы и т. д. В большинстве методик указывается на важность профилактической работы следователя, предлагаются ее формы (письменное сообщение вышестоящему должностному лицу, мобилизация общественности и ее актива и т. п.). Определенного же более или менее единообразного структурного построения приводимые комплексы методических рекомендаций не имеют.

Подытоживая разбор второй книги учебника, безусловно, следует согласиться с мнением P. С. Белкина о том, что «к оценке второй книги учебника необходимо подходить двояко. Сам факт ее издания бесспорно положителен, ибо благодаря этому учебник охватил все разделы криминалистической науки. Однако научный и методический уровень изложенного материала (особенно первой части) был невысок даже для того времени. Между тем уже был издан ряд работ И. Н. Якимова, В. И. Громова, Н. Лаговиера и других авторов… где вопросы методики излагались и более квалифицированно и более детально»[309].

В 1930-е годы свой вклад в дело распространения юридических знаний вносили и издания правовой тематики под общим названием «Юридический минимум».

Среди них заслуживает внимания третий выпуск, часть вторая которого, написанная С. А. Голунским, была посвящена методике и технике расследования преступлений[310].

Простым, доступным языком в ней излагались вопросы тактики отдельных следственных действий, а также некоторые методико-криминалистические вопросы расследования преступлений, главным образом убийств.

В 1938 г. в журнале «Социалистическая законность» была опубликована концептуальная для криминалистической методики расследования отдельных категорий преступлений статья Б. М. Шавера под названием «Об основных принципах частной методики расследования преступлений».

Значительное место в указанной статье уделяется критике буржуазных криминалистов и их фашистствующих прихвостней, неспособных, по мнению автора, создать методики расследования ввиду их неспособности вскрывать классовую сущность преступлений, и утверждению взглядов, что это может сделать только советская криминалистика, вооруженная марксистской методологией.

Однако если отставить в сторону подобные высказывания, выдержанные вполне в духе того времени, то в статье мы обнаружим немало концептуальных положений, сохранивших свое значение и в наши дни.

«Никаких единых методов и способов, которые можно было бы применять при расследовании различных дел, нет. Не только методика расследования отдельной категории дел, но и методика расследования каждого конкретного дела индивидуальна.

Однако это вовсе не исключает возможности разработки некоторых общих принципов, которыми нужно руководствоваться при разработке проблем частных методик расследования преступлений.

Определяя эти принципы, нужно иметь в виду следующее: методика расследования отдельных видов преступлений всегда определяется методами совершения преступлений. При разработке вопросов частных методик всегда приходится идти от метода совершения преступления к методу его раскрытия»[311].

(Под этими словами может подписаться любой современный работник органов расследования.)

Предвосхищая идею криминалистического прогнозирования, автор обращает внимание на то, что на «основе изучения конкретных данных о расследовании отдельных категорий преступлений можно определить еще не раскрытые, но возможные способы и приемы совершения преступлений.

Например, разрабатывая систему расследования хищения подотчетных сумм можно… наметить слабые места в системе учета, которые могут быть использованы преступником»[312].

(Как актуально это утверждение Б. М. Шавера звучит в наше время; особенно, когда на повестку дня со всей остротой встал вопрос о необходимости создания криминалистических методик расследования отдельных категорий преступлений, по которым практика расследования еще не «наработана».)

В статье Б. М. Шавера содержится немало и других ценных мыслей.

Позволим себе привести лишь суммарное их изложение, относящееся к основным положениям, из которых нужно, по мнению автора, исходить при разработке проблем любой методики расследования.

Итак, «в процессе разработки методики расследования отдельной категории дел необходимо:

1. Установить все известные методы совершения преступления, определить возможные методы совершения преступления и показать способы их раскрытия.

2. Определить с наибольшей точностью те участки, объекты, на которых должны оставаться следы преступлений, узнать способы отыскания этих следов.

3. По возможности точно определить круг тех лиц, среди которых, в первую очередь, нужно искать преступника и свидетелей.

4. Дать необходимые научные, специальные знания, нужные при расследовании данной категории дел, указать способы их применения.

5. Определить специфические – тактические и технические приемы расследования, которые нужно применять при расследовании дел данной категории.

6. Указать способы анализа, сопоставления и изучения фактов и событий, пользуясь которыми можно было бы ближе всего подойти к раскрытию истины.

7. Определить политическую направленность следственного поиска с таким расчетом, чтобы это всегда обеспечивало раскрытие наиболее опасных, наиболее серьезных для государства преступлений, обеспечивало бы раскрытие целей и мотивов преступлений.

8. Определить процессуальные особенности, которые нужно учитывать при расследовании данной категории дел»[313].

Эти основные положения, являющиеся во многом прообразом криминалистической характеристики преступления, просматриваются (хотя и не всегда последовательно) во всех криминалистических методиках 1930-х гг., по крайней мере в тех из них, которые были подготовлены при участии Б. М. Шавера.

Безусловно, оказали они определенное влияние и на других криминалистов.

В том же 1938 г. в журнале «Социалистическая законность» была опубликована вторая концептуальная статья Б. М. Шавера «Предмет и метод советской криминалистики».

Не вдаваясь в подробный анализ этой статьи, оказавшей большое влияние на развитие теоретических основ советской криминалистики[314], отметим, что именно с тех пор на долгое время возобладало разделение криминалистики на общую и особенную части.

Причем к части особенной была отнесена вся криминалистическая методика расследования отдельных видов преступлений.

Особенная часть криминалистики, по мнению Б. М. Шавера, должна состоять из двух разделов:

1. Применение основных принципов криминалистики к расследованию отдельных видов преступлений.

2. Методика расследования отдельных видов преступлений[315].

Критикуя (зачастую, не стесняясь в выражениях[316]) советских и зарубежных криминалистов, пытавшихся создать универсальную схему расследования, Б. М. Шавер, впрочем, совершенно справедливо утверждает, что «процесс расследования – это процесс познания неизвестного, процесс обнаружения, исследования, сопоставления фактов с тем, чтобы раскрыть преступление и обнаружить преступника. Но не все методы и приемы познания применимы и допустимы в процессе отыскания истины в уголовном деле»[317].

Взгляды Б. М. Шавера на организацию расследования преступлений широко воплотились во втором советском учебнике по криминалистике, вышедшем двумя книгами в 1938–1939 гг.

Вторая книга учебника, написанная С. А. Голунским и Б. М. Шавером, была полностью посвящена методике расследования отдельных видов преступлений[318].

В первой главе второй книги учебника «Предмет, метод и задачи методики расследования отдельных видов преступлений» излагались концептуальные взгляды Б. М. Шавера по указанным вопросам.

В главе указывалось на то, что применяемые в процессе расследования методические приемы должны полностью соответствовать обстановке, условиям и обстоятельствам каждого конкретного преступления. Тут же делался вывод о том, что изучение опыта расследования отдельных видов преступлений позволяет разработать ряд общих тактических и технических приемов обнаружения и исследования доказательств, использование которых способствует раскрытию преступлений и обнаружению преступника, а правильная организация следствия предполагает обобщение опыта расследования однородных преступлений.

В развитие взглядов, высказанных Б. М. Шавером, методика расследования отдельных видов преступлений провозглашалась особенной частью криминалистики[319].

Далее в главе в основном воспроизводились основные положения статьи Б. М. Шавера из январского (1938 г.) номера журнала «Социалистическая законность».

Последующие семь глав второй книги учебника были посвящены методикам расследования отдельных групп преступлений (хищения и растраты общественной социалистической собственности, должностные преступления, выпуск недоброкачественной продукции, преступные нарушения правил по технике безопасности, убийства, изнасилования, преступления несовершеннолетних).

По-прежнему наиболее общей чертой этих методик была их бессистемность (на взгляд современного читателя), отсутствие более или менее ясно выраженного структурирования.

Например, методики могли начинаться: с изложения основных принципов (исходных положений) их расследования (гл. 2 и 5), с понятия данных преступлений (гл. 3), с решения вопроса о возбуждении уголовного дела (гл. 4), с описания особенностей тактики отдельных следственных действий (гл. 6 и 7).

То же самое можно сказать и по порядку (или беспорядку) дальнейшего изложения в них материала.

К общим чертам рассматриваемых методик, впрочем, можно отнести то, что во всех методиках, описанных во второй книге учебника, рассматриваются особенности расследования отдельных подгрупп (разновидностей) данных преступлений.

Особого внимания заслуживает последняя методика (гл. 8), в качестве основания построения которой взята личность преступника, – методика расследования преступлений несовершеннолетних.

Это первая в советской криминалистике особенная методика расследования преступлений.

В ней описаны задачи следственных органов по борьбе с названными преступлениями, условия возбуждения уголовного дела, общие правила планирования расследования, приведен перечень дополнительных вопросов, подлежащих выяснению при расследовании уголовного дела, довольно подробно описаны особенности допроса несовершеннолетних обвиняемых и свидетелей, перечислены вопросы, решаемые психологической экспертизой.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Предисловие
  • Раздел I. Возникновение и развитие криминалистических методик расследования преступлений
Из серии: Теория и практика уголовного права и уголовного процесса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История и теория криминалистических методик расследования преступлений (С. Ю. Косарев, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я