Дариен

Конн Иггульден, 2017

Каждый стремится достичь своих целей в Дариене, городе древней Империи Соли. Элиас Пост, охотник с даром предвидения, хочет найти снадобье от чумы и спасти двух оставшихся в живых дочерей. Авантюрист и вольный стрелок Дидс заманивает Элиаса в армейский лагерь, чтобы получить от своего начальника-генерала хороший куш. Воришка Трифолд мечтает попасть в белую гробницу, затерянную в черной пустыне. Распечатать защитную магию гробницы ему поможет лишь Нэнси, которая жаждет отомстить за смерть отца. Ну а к старику Теллиусу – мастеру боевых искусств – прибивается очередной ученик, мальчик-голем Артур. Новость о неуязвимом Артуре быстро долетает до королевских ушей, и мальчик становится фаворитом при дворе. Теллиус остается ни с чем, но сдаваться он не собирается, впрочем, как и остальные герои, а на город тем временем надвигается армия генерала Джастана. Похоже, теперь битвы не избежать!

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Империя соли

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дариен предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Глава 1

Риск

Он был охотником, Элиас Пост, и хорошим охотником. Старейшины деревни отзывались о его мастерстве с неимоверной гордостью, словно они каким-то образом приложили к этому руку. Жители Вайберна верили, что Элиас добудет им мясо даже в самые темные зимние месяцы, в то время как в других селениях умирали старики и дети.

Земля давно истощилась, хотя фермеры по-прежнему трудились на ней, выжимая скудный урожай с каждого клочка почвы, оберегая медленно растущие культуры от ворон и прожорливых голубей. По голым холмам еще бродили овцы. Белые голуби стучали клювами по клеткам, выглядывая сквозь прутья. От длинных рядов ульев доносилось гудение пчел. Возможно, пищи хватило бы всем, если бы лес не выжгли, чтобы засеять землю масличными семенами для нужд города: люди предпочитали зарабатывать серебро, а не добывать еду. Элиас не мог судить их за этот выбор, плох он был или хорош. Когда за последние несколько лет зернохранилище опустело, когда всех кроликов из садков переловили силками, голод протянул в деревни костлявые пальцы и вперил свой взор в покачивающихся у костра стариков.

Впервые Элиас стал выходить на охоту еще мальчишкой, а к матери он возвращался с триумфом, сжимая за горло уток или заткнув за пояс целую охапку зайцев — в такие минуты казалось, будто Элиас нацепил на себя серую меховую юбку.

Летом зайцев водилось в избытке, но признание в деревенском совете Элиас заслужил в самый разгар зимы. Когда ударили морозы и мир погрузился в белую тишину, Элиас оставался надежным добытчиком оленины и куропаток, зайчатины, а иногда даже волчатины или медвежатины — когда в лесу лежал глубокий снег. Лисьего мяса Элиас не признавал, хотя и ловил лисиц, чтобы те не мешали плодиться зайцам. Лисы казались ему гадкими на вкус, а их запаха он и вовсе не переносил.

Когда Элиасу стукнуло сорок, ему предложили место в деревенском совете. Он с гордостью стал посещать встречи, проходившие в первый день каждого месяца. Теперь у Элиаса был не только его дар: он обзавелся авторитетом, который укреплялся год от года. Элиас носил его словно мантию, которую приходится надевать, хочешь ты того или нет. Говорил он нечасто и лишь тогда, когда знал предмет достаточно хорошо, чтобы быть уверенным в своих суждениях.

Единственным камнем преткновения стало его нежелание взять ученика, но все понимали, что сын все равно пойдет по стопам отца, когда вырастет. Что плохого в том, что Элиас предпочитает хранить секреты своего искусства внутри семьи? Когда любой другой охотник возвращался из леса с пустыми руками и заиндевевшей бородой, всегда находился кто-нибудь, кто начинал ворчать. А затем появлялся Элиас, сгорбленный под весом взваленных на плечи звериных туш, весь черный от застывшей на морозе крови. Он никогда не смеялся над другими охотниками и не бахвалился перед ними, но некоторые ненавидели его. Эти гордецы не хотели позориться на глазах у членов своих семей: не помогало даже то, что Элиас охотно менял свои трофеи на какие-нибудь товары или на монеты. Никто не враждовал с ним, ведь местные жители не были глупцами и понимали, что один Элиас Пост важнее для деревни, нежели сотня других охотников. Никто не хотел отставать от других, не хотел уходить в город в поисках работы. Такое ничем хорошим не заканчивается, любой это знал. Когда юные девушки сбегали в Дариен, их родители даже проводили незамысловатую похоронную церемонию, словно провожали своих детей на смерть. Быть может, в назидание остальным девицам.

Говорят, тем летом чума приехала в одной повозке с торговцем снадобьями. Поначалу она стала настоящим бичом в тех селениях, где люди жили столь тесно, что вши и мухи перескакивали со щеки на щеку, с подбородка на подбородок. Никто не сомневался, что болезнь — это кара за сожительство во грехе. Людям рано приходилось узнавать, что жизнь не стерпит почти никаких удовольствий. Чума начиналась с сыпи и ею же и заканчивалась. Правда, после нескольких дней жара и зуда здоровье возвращалось. Это вселяло надежду, но некоторые спустя неделю мучительной боли так и не вставали, а оставались лежать — холодные, с широко раскрытыми глазами.

Болезнь в тот год оказалась жестока и не пощадила никого.

Собравшись в первый день осени, прокторы деревни не удивились, обнаружив место Элиаса пустым. Они принялись бормотать имя Элиаса Поста со скорбью и сожалением. Они уже знали. Вайберн был тесен.

Неделю тому назад погиб его сын Джек: веселый черноволосый мальчик слег от чумы и покинул бренный мир, превратив сердце своего отца в кусок речного льда. В ту ночь, сидя у постели сына, охотник постарел на столько же лет, сколько мальчику довелось провести на земле.

Под конец Элиас прошел целую милю лишь для того, дабы помолиться в храме, что стоял за пределами Вайберна — на дороге, ведущей к городу. Элиас принес подношение: пучок золотых колосьев из последнего урожая. Но Богиня плодородия качнулась на железной цепи и повернулась к охотнику спиной. Когда он, с трудом волоча ноги, вернулся в свой дом, построенный возле деревенской площади, мальчик уже остыл и не шевелился. Элиас опустился рядом и долго сидел, молча глядя на тело своего сына.

Когда взошло солнце, жена и дочери плакали, стараясь не расчесывать нарывы на коже, онемевшие от страха, да и сами бледные, как покойницы. Элиас поцеловал их всех по очереди, и на губах у него остался соленый привкус блестящих капель пота.

Элиас надеялся, что чума заберет и его, и, пробудившись после недолгого сна, с облегчением обнаружил нарывы на собственной коже и влажный от пота лоб. Видя, что он тоже болен, жена зарыдала, но Элиас обнял ее вместе с обеими дочерями: комок переплетенных рук, слез и горя.

— Но что бы я стал делать один, любовь моя? Кроме тебя и девочек, у меня никого не осталось. Теперь и Джека нет в живых. У меня еще был шанс на счастливую жизнь, но его у меня отняли. Но я не буду один, Бет! Нет. Что бы ни ждало нас впереди, я вас не брошу. Да и не все ли равно, любовь моя? Мы отправимся за Джеком. Мы догоним его. Пойдем по его следам, куда бы они нас ни привели. Он будет рад вновь увидеть нас, ты же знаешь, как он будет рад. Его лицо и сейчас стоит у меня перед глазами.

С приходом темноты Элиас понял, что не может сидеть в полной тишине, прерываемой лишь хриплым дыханием родных. Он поднялся с кресла и немного постоял у окна, глядя на залитую лунным светом дорогу.

В то время темнело рано, и таверна была еще открыта. Но Элиасу не хотелось ни эля, ни крепких напитков. Вдобавок у него не было ни монет, ни желания. Яркие огни и шумная толпа влекли его по иной причине.

Элиас понимал, что его вышвырнут на улицу или даже убьют, как только заметят пятна и нарывы на руках. Он скорчил гримасу, значит, так тому и быть, хотя зуд и сводил его с ума. Возможно, в глубине души Элиас хотел, чтобы его убили, хотя сам об этом не подозревал. Одни уходят, другие остаются. Так обстоят дела. Все знали, что хворь передается через прикосновение, но никто не понимал истинную природу чумы. Эпидемии случались и прежде.

Они расцветали летом и угасали в холодные месяцы, что приходили на смену жарким дням. В некотором роде эпидемии стали столь же обыденными, как смена времен года, хотя это мало чем могло утешить Элиаса.

Он повел плечами. Рубаха с рукавами и длинное пальто помогут спрятать отметины. Один нарыв вздулся на голове под волосами и еще один — прямо на кадыке. Элиас посмотрел на свое отражение в зеркале: его кожа напоминала карту с белыми островками посреди розового моря. Он покачал головой и застегнул рубаху до самого верха.

Охота шла гладко, особенно в темноте и на холоде. Элиас бродил по лесу и порой ловил оленя голыми руками — таков был его дар. Он никогда и ни с кем не делился секретами, хотя собирался передать их сыну, когда тот подрастет. От этой мысли на Элиаса накатила такая волна горя, что он уже не мог оставаться в доме. Он выбрал из зловонной кучи тряпья одежду поплотнее и закутался в нее, а на голову нахлобучил фетровую шляпу с изломанными полями, которые хорошо скрывали его лицо. Элиас не мог просто лечь и ждать смерти. В нем взыграло нетерпение — его давняя слабость.

А вот в городе знали лекарство от чумы. Народ рассказывал, что тамошние лекари могли даже мертвого поставить на ноги и заставить танцевать. Однако на такие чудеса требовалось столько монет, сколько простому деревенскому охотнику ни разу за всю жизнь не придется держать в руках.

Осенью Элиас забивал скотину на местных фермах и брал себе несколько почек да обрезков свиных щек в награду за труды. Или помогал рубить дрова в обмен на пару горшков меда. Когда в силки попадались песцы или рыжие лисицы, Элиас сохранял их шкуры, а потом разом продавал торговцу, что жил в двух милях вниз по реке.

Торговец расплачивался с Элиасом настоящими серебряными монетами.

Сам Элиас никогда не бывал в городе, но он знал, что там обитают ученые мужи всех сортов, которым наверняка под силу взнуздать смерть. За деньги, конечно, а не по доброте или из большой любви.

Это было понятно, и он не возражал. В мире людей никто никому ничего не должен. Благодаря этому закону Элиас и зарабатывал себе на пропитание.

Элиас держал свои драгоценные монеты в горшке на каминной полке, он хранил их на будущее, на те времена, когда уже не сможет охотиться по колено в снегу, когда его пальцы не смогут крепко сжимать нож. А может, он хранил их на тот случай, если утратит свой дар, как люди лишаются зрения или слуха.

Сунув руку в карман, Элиас ощупал кожаный мешочек, содержимое которого чуть раньше тем же днем он высыпал на стол и пересчитал. Возможно, долгие годы Элиас готовился именно к этому дню, сам того не ведая. Разум — удивительный и сложный зверь, медленный, глубокий, многослойный. Отец Элиаса говаривал, что иногда ему кажется, будто он ребенок, оседлавший огромного быка, и неизвестно, что у быка на уме.

Дюжина лет торговли мехами и мясом принесла свои плоды, и сейчас они легко уместились на ладони.

Но Элиас понимал, что даже этих бесценных серебряных монет ему не хватит. Лекари — люди зажиточные. А богачам нужно золото, кусочки мягкого металла с оттиском в виде профилей других богачей. Сам Элиас никогда не видел золота, но знал, что один золотой нобль отчего-то равен по стоимости двадцати серебряным. Тут имелось даже некое сходство с военными капитанами, которые приходили иногда по весне и набирали юношей себе в рекруты. Каждый капитан командовал двумя десятками человек, приказывал им, что делать и куда идти.

Элиас брел по дороге и думал: интересно, сколько таких капитанов в подчинении у генерала? Дюжина? Или двадцать? А есть ли на свете металл дороже золота? Если даже и был, названия Элиас не знал.

Он размышлял и о других вещах, пока шел к таверне, и мысли его были исполнены скорби, злобы и безрассудства. Он усердно трудился и стал отцом четверых детей. Первое дитя легло в землю, проведя на свете лишь несколько дней. Тогда они с женой были еще молоды, горе переживалось легче, и они могли снова попытать счастья. Элиас говорил Бет, что они отдали свой долг, утешая тем самым свою жену.

Он говорил, что это — жертва, которая искупит грехи их последующей жизни.

Но когда их сын Джек последовал за первенцем и чесоточная чума протянула лапы к дочерям, Элиас сообразил: это уже не сделка.

Многие из зараженных выживали, так что Элиас не переживал. Поначалу он был твердо уверен, что болезнь пройдет. Элиас закрывал глаза на происходящее вплоть до того момента, когда сын отчего-то похолодел. Его кожа сохранила свой цвет, но разве она не должна быть теплой?

И лишь тогда Элиас понял.

Он учил мальчика читать, буква за буквой. Разве может случиться так, что уроки прекратятся, что он больше не услышит нерешительного лепета, не почувствует на шее вес смеющегося мальчика, когда тот прыгнет на отца из-за двери?

Возможно, это было какое-то безумие, но в тот вечер Элиас чувствовал себя так, будто вырвался из оков, он словно увидел собственную жизнь сквозь стекло и наконец осознал, что ничто уже не важно, кроме тех, кого он любит и кто любит его ответно.

Близилась важная ночь — одна из тех двух ночей в году, когда фермеры торгуют шерстью. Близился великий праздник, Канун жатвы, а вместе с ним и пир, на котором мясо режут толстыми кусками, а деревенские жители целый день пьют за здоровье друг друга и набивают животы до такой степени, что едва могут пошевелиться.

Лето почти закончилось, и торговля шерстью была в самом разгаре.

В таверне собрались мужчины, в карманах у которых позвякивало настоящее серебро, они были довольны собой и опрокидывали в свои глотки темный эль, кружка за кружкой.

Элиас провел влажным языком по губам, пересохшим и стянутым из-за холодного воздуха. Никогда прежде он не использовал свой дар на глазах у других.

Его главный секрет требовал тишины, сумрачных холмов и мороза. Одна мысль о том, чтобы применить его на людях, была сродни тому, чтобы приспустить штаны и прилюдно обнажить ягодицы. Элиас почувствовал, что вспотел, и принялся расчесывать нарывы. Нет, сегодня ночью этого делать нельзя. Нужно держать руки неподвижными, какой бы пыткой это ни казалось. По округе гудят слухи о чуме, и народ знает о том, что его сына поразила болезнь.

Ему вспомнилось, как Богиня отвернула от него свой лик, когда он просил ее за сына, за Джека. От этой мысли Элиасу пришлось крепко прикусить губу до тех пор, пока он не задрожал от боли. Лишь бы из его рта не вырвались проклятия! Быть может, Богиня и глуха к мольбам тех, кто нуждается в ее помощи, но ни единое грубое слово не минует ее уши. Элиас отчаянно пытался отвлечь свой разум от тех яростных мыслей, что кипели и бурлили в его голове.

Он неуверенно вышел на улицу, залитую светом фонарей, и направился туда, откуда доносился смех и звон кружек с элем.

Элиасу удалось проскользнуть в самую гущу пьющей и галдящей толпы и остаться незамеченным. Он не обладал мощным телосложением, а его борода, чуть-чуть тронутая сединой, была коротко подстрижена. Он прожил сорок четыре года, и, раз уж больше прожить ему не суждено, можно смело утверждать, что хорошее с ним случалось чаще, нежели плохое. Он кивнул паре знакомых и пошел дальше, не обращая внимания на их удивленные взгляды. Никто никогда прежде не видел Элиаса в таверне, ни разу за все те годы, что он посвятил охоте. Он был не из тех людей, кто ищет себе компанию. Он никогда не смог бы стать одним из прокторов Вайберна, хотя мог бы помочь с выбором нужного человека.

В дальнем углу стояли игорные столы, они-то и были нужны Элиасу: он искал фермеров, режущихся в карты. Хотя у Элиаса были серьезные намерения, губы его слегка изогнулись в улыбке, когда он вспомнил слова матери об этой таверне и о грехах, переполняющих ее.

Мать уже давно покоилась в могиле, которую Элиас вырыл собственноручно. Он накидал в яму земли вдвое больше, чем выкопал, чтобы курган остался на долгие годы, когда почва уляжется. Однако слова матери по-прежнему звенели у него в ушах.

Перед сидящими за столами мужчинами лежали кучки серебра. Элиас сунул руку в карман и вытащил дюжину монет. Он показал их игрокам в доказательство того, что он имеет право быть здесь, и стал выискивать победителя. Он не был знаком с игроками, не знал каждого лично, однако некоторые мужчины встречались ему прежде в деревенских лавках. Взгляд одного молодчика выделялся особой жесткостью, а ведь все собравшиеся принадлежали к тому сорту людей, кто привык голыми руками вытаскивать овец из колючих кустов или грязных канав со сточными водами. Элиас отвернулся, когда почувствовал, как взор незнакомца шарит по его лицу: он не сомневался, что за этим последует возглас отвращения и крик: «Чума!»

Мужчина напоминал вышибалу из борделя. Он был моложе других, одет в щеголеватое желтое пальто поверх белой рубашки, и это сильно выделяло его среди прочих. Те, у кого водились белые рубашки, обычно надевали их лишь на похороны да на свадьбы. Остальные же предпочитали прочную и грубую одежду, выбирая немаркие цвета, чтобы грязь проявлялась на ткани лишь масляным блеском. Надеть белое с желтым уже само по себе вызов. Кем бы ни был молодчик, рук он не марал.

Элиас обнаружил, что мужчина перехватил его взгляд и теперь с пристальным интересом наблюдает за ним, но деваться было уже некуда. Мужчина был широкоплеч, но совсем не так коренаст, как сидящие за столом фермеры. Его можно сравнить не с мастифом, а с овчаркой, для которой скорость важнее мускулов, подумал Элиас. Однако в холодном взоре незнакомца, рассматривающего Элиаса в упор, читалась угроза.

Но охотник продолжал крепко сжимать монеты пальцами с черными от грязи ногтями. Он никогда прежде не использовал свой дар таким образом и теперь чувствовал, как дрожит у него рука, он до сих пор не был уверен, что у него получится.

Молодой мужчина расправил плечи и кивнул на свободный стул. Элиас шагнул в его сторону и заметил у бедра парня кобуру с одним из тех новомодных городских револьверов, которые блестят и кажутся масляно-скользкими.

Поговаривали, что они производят много шума, а еще запросто могут пробить коровью тушу насквозь.

Элиас с благоговением и страхом покосился на оружие, и владелец, поймав его взгляд, широко улыбнулся.

— Что, вояка, нравится моя игрушка? Не бойся, минейр[1]. Мое имя — Вик Дидс. Если оно тебе хоть о чем — то говорит, то ты должен знать, что я не стреляю в подобном обществе.

— Я не боюсь, — сказал Элиас.

В его голосе звучала такая неподдельная уверенность, что во взгляде молодчика мелькнуло недоумение. Но вопросов стрелок задать не успел: карты уже раздали, и Элиас уселся на стул и подвинул первую монетку к центру стола. Не считая редких партий с женой и детьми, он никогда прежде не играл на публике. Он сидел спиной к толпе и понимал, что карты нужно держать как можно ближе к груди. Он слыхал о том, что некоторые игроки просят товарищей постоять за спиной у соперника и знаками передавать, хорошая или плохая у того рука.

Сперва игроки сделали ставки, потом воспользовались шансом перетянуть карту, и только тогда ставки утвердились окончательно. Похоже, ограничений по количеству карт не было, и Элиас понял, что он может потерять все в течение одного-единственного раунда. Первые карты оказались никчемными, поэтому он положил их рубашкой вверх и стал ждать, пока не закончат все остальные, изо всех сил пытаясь сохранить спокойствие.

Вот оно. Началось. Теперь его дар столь же силен, как и прежде. Даже в окружении людей, среди разговоров и смеха, несмотря на незнакомцев, сгрудившихся за стулом Элиаса, он знал, что дар здесь. И ждет, когда его призовут. Волна уверенности накрыла Элиаса, и он улыбался все шире с каждой открытой картой. Подняв голову, он снова поймал на себе взгляд стрелка, который наблюдал за ним так сосредоточенно, что это на миг пошатнуло его решительность.

А если Вик Дидс мог видеть дар, который привел Элиаса в это богом забытое место? Неужели вся надежда медленно покинет мир Элиаса, мир, ограниченный лишь лесом и улицами?

Помня о нарывах, Элиас низко опустил голову, радуясь про себя, что поля шляпы и длинные волосы прикрывают лицо. Он проследил за своей серебряной монеткой, которая перекочевала в банк другого игрока.

Она стоила почти целой недели охоты, но Элиас предсказал каждую карту.

Когда разыгрывали следующий раунд, он снова использовал дар, но нахмурился, заглянув так далеко, как только мог. Раунд обещал быть долгим, игроки мычали и бормотали что-то себе под нос, раздумывая над каждой ставкой. Теперь Элиас не мог заглянуть так далеко, как ему хотелось. Он с сожалением понял, что ему придется сначала прощупать каждый раунд, а потом попытаться дотянуться до финала, чтобы увидеть результат.

Миновало еще два раунда, прежде чем Элиасу удалось выиграть: он мигом отыгрался и заполучил четыре серебряные монеты в придачу. Стрелок раздраженно заворчал: он поставил почти все на проигравшего, у которого оказался лишь ненужный хлам. Элиас собрал выигрыш, думая, как бы не упасть в обморок — его сердце бешено колотилось. Если он выиграет изрядную сумму денег, то сможет взять лошадь во «Вдове Джоане» и отправиться в город за лекарем. Если не жалеть ни коня, ни себя, он быстро вернется обратно и привезет снадобья для жены и дочерей. Он сможет. Это в его силах.

Когда разыгрывали новый раунд, Элиас почувствовал, как все вокруг него рушится. Его сосед справа жевал свою соломенную бороду и наблюдал за Элиасом с кислым выражением лица с той самой минуты, как охотник сел за стол. Без предупреждения фермер протянул руку, чтобы дотронуться до пальто Элиаса. Но его пальцы сомкнулись в воздухе, потому что Элиас откинулся на спинку стула, и тогда волнение на физиономии мужчины стало смятенным и обиженным, как будто его мечта только что разбилась на острые осколки.

— А что у тебя в рукаве, сынок? — спросил он.

Половина сидящих за столом застыла, а стрелок, напротив, оживился и обнажил острые белые зубы.

Но старик-фермер, похоже, даже и не понял, что его слова прозвучали обвинением в жульничестве. Он указал костлявым пальцем на Элиаса.

— Ты вспотел, а пальто снимать не торопишься. Шляпа у тебя старая, поля вон, гляди, запылились. Похоже, ты редко ее надеваешь, ведь так? Закатай-ка рукава, сынок! Если ты чист, я пожму тебе руку и попрошу прощения. Черт, да я даже угощу тебя элем. Но сперва докажи, что ты не чумной.

Элиас встал и дотронулся до полей своей потрепанной шляпы.

— Мне не нужны проблемы, сэр. Я просто хотел сыграть в карты.

Он вздрогнул от голоса за своей спиной еще до того, как тот прозвучал, но давление было слишком велико, а разум затуманился от слабости и жара. Какой — то игрок потерял свой заработок за целый сезон — он закричал и стал подниматься на ноги, ухватившись за край стола, готовый вот-вот перевернуть его от злости и жадности.

И тогда Элиас понял, что совершил ошибку, когда пошел на поводу у своих диких фантазий, и ошибка эта может стоить ему жизни. Поэтому он заглянул вперед, а вокруг него уже началась потасовка.

Вик Дидс поудобнее устроился на стуле и наблюдал за тем, как Элиас раз за разом избегает смерти. Он не видел ничего подобного за все свои двадцать шесть лет, а ведь он вырос в окружении воров и солдат, разница между которыми была иногда так туманна, что он не мог наверняка припомнить, кто из них есть кто. Разъяренные фермеры, брызжа слюной, махали друг на друга кулаками, но ни один из них не посмел атаковать Дидса. Сам Дидс неподвижно сидел, небрежно положив ладонь на длинный ствол револьвера, покоящегося у него на бедре. Один из смутьянов, споткнувшись о вытянутые ноги Дидса, даже дотронулся до своей шляпы в знак извинения, но стрелка удивило не это. Многие фермеры нутром чувствовали, что он убийца, подобно овцам, которые сбиваются в кучу при виде собаки, которой было бы только в радость разорвать им глотки.

Нет, расширить глаза от изумления его заставил тот невзрачный незнакомец, который рискнул, выставив большую ставку, и выиграл кучу монет за минуту до того, как его обвинили, будто он переносчик чумы.

Правда, последний факт не вызывал у Дидса беспокойства. Пару месяцев тому назад его руку обмазали неким снадобьем и велели выпить горькую настойку. На этом настоял главнокомандующий армии, снабдивший Дидса оружием.

Целебный сироп стоил целое состояние, какие уж тут шутки!

Вряд ли снадобье когда-нибудь появится в захолустных деревнях, где до сих пор торгуют отсыревшей шерстью. Что до самого Дидса, он считал, что немного проредить стадо никогда не помешает, особенно если речь идет о старых и немощных. Это лишь вопрос здравого смысла. И не ему рассуждать о том, на что следует или не следует тратить деньги Двенадцати Семьям Дариена. Хотя ночь пошла насмарку, он намеревался разжиться достаточным количеством монет, чтобы месяц, а то и два пожить на широкую ногу. Фермеры, не умеющие толком считать, были его любимым сортом соперников.

Дидс видел, как незнакомец развернулся и ринулся в толпу, со стороны казалось будто все дерущиеся заранее с ним сговорились. Закутанный в длинное пальто охотник осторожно шагал, замирая за секунду до того, как перед его лицом проносился кулак или дубинка завершала свое падение на чью-то физиономию. Изящно, как кошка, Элиас увернулся от перевернутого стола, слегка направив гладко отполированную деревянную столешницу ладонью вправо, чтобы ею не придавило упавшего мужчину. Это смахивало на танец, но Дидсу показалось, что, кроме него, никто ничего не замечал. Все были так заняты — кто ворчал, а кто радостно вопил, — что совершенно упустили из виду добрую дюжину случайностей, которые напрочь отрицали законы мироздания.

Дидс с детства не отличался сдержанностью и с годами этого свойства так и не приобрел. Приняв молниеносное решение, он вытащил револьвер и направил дуло на Элиаса, когда его отделяла всего пара шагов от двери, за которой шумела оживленная улица. Без малейших колебаний Дидс выстрелил дважды, и эхо в помещении оказалось таким оглушительным, что в ушах тотчас зазвенело. Но челюсть стрелка отвисла, едва он понял, что произошло.

Элиас посмотрел на него сквозь толпу еще до первого выстрела и лишь слегка повернулся, чтобы пуля прошла мимо. Второй выстрел компенсировал первый, Дидс, полагаясь на свои инстинкты, не целился и не медлил, а выстрелил на скорости, ожидая, что теперь-то старик точно будет ранен. На его глазах пуля прошла под рукой незнакомца, между его туловищем и изгибом локтя. Пролетев мимо Элиаса, пуля сбила с ног одного из дебоширов, и Дидсу ничего не оставалось, кроме как наблюдать за происходящим с разинутым ртом.

До мишени было двенадцать футов. Он никогда в жизни не промахивался с такого расстояния.

Возле выхода Элиас посмотрел на дерущихся со смесью злобы и печали. В воздухе витал пороховой дым. В таверне внезапно повисла тишина, Элиас распахнул и с треском захлопнул дверь и растворился в ночи.

Глава 2

Новичок

В свое время старик был солдатом: так говорили люди, когда знали наверняка, что он их не слышит. Если и так, то с тех пор прошло уже лет сорок. Когда-то грудь Теллиуса была широкой как бочка, но годы брали свое, и теперь его руки стали тонкими, как вороньи лапки — и почти такими же шершавыми. Так или иначе, но с мальчишками он не церемонился, и они это прекрасно знали. Если не заработаешь, то и кормить тебя никто не будет. А если тебя не накормят, то твоей единственной надеждой остается большая кирпичная печь на улице Фрит, где варят еду для бедняков. Должно быть, лишь по мрачному совпадению городской сиротский приют напоминал огромную печь, но что правда, то правда. Там почти не было окон, и слухи о том месте ходили весьма неприятные. Никто из подопечных Теллиуса, промышлявших воровством, даже не надеялся найти там чистую постель и возможность научиться грамоте.

Иногда парней Теллиуса ловили городские караульные, из новых — те, кого называли королевской стражей. В зале мальчишки изо всех сил пытались скрыть страх. Каким-то образом они умудрялись заранее умыться и пригладить волосы.

Своим они обещали, что при первой же возможности сбегут из тюрьмы, вернутся «домой» и расскажут, каково это. Никто из них так и не вернулся, и никого из них больше не видели. Нет, они воровали лишь потому, что все другие пути, которые только можно себе представить, были еще хуже. А старик ничего другого от них не требовал, и хотя опрятностью они похвастаться не могли, то хотя бы не голодали. Ходила среди них одна байка, которую они часто любили пересказывать друг другу: будто бы, когда им стукнет четырнадцать, старик Теллиус отправит их учиться кузнечному или гончарному ремеслу. Но никто никогда не спрашивал его самого, правда ли это, — на случай, если вдруг окажется, что нет. В таких вещах лучше неопределенность, с этим они были согласны. Мечта, если ее как следует холить и лелеять, может утешать и вселять надежду долгие годы.

Шаркая, Теллиус плелся вдоль колонны грязных, источающих зловоние мальчишек. В руках он держал войлочный мешок с затягивающимся шнурком, останавливался возле каждого мальчика и глядел, что тот принес. Когда в мешок падали монетки, или брошь, или серебряная заколка, в голове у старика словно щелкали костяшки счет. Ни разу его не заставали ни со счетной книгой, ни даже с клочком бумаги. Но иногда он протягивал свою длинную руку и хватал за ворот парнишку, который проедал больше, чем приносил. Пальцы другой руки Теллиус прижимал к своему виску, и, пока мальчишка пытался вывернуться, старик припоминал список всех вещей, принесенных им в «мастерскую», как будто все добро до сих пор лежало на столе. Порой он даже изображал, что берет в руку воображаемую вещицу, дабы рассмотреть ее поближе. А затем он выкидывал мальчика на улицу на денек-другой, чтобы тот поголодал как следует, даже не отлупив ремнем, хотя физического наказания и следовало ожидать. Уличная жизнь тяжела для тех, у кого нет ни единой родной души. Некоторые возвращались назад, худые и дрожащие, но хорошо усвоившие урок.

А других находили в реке.

Идя вдоль ровного ряда мальчишек, Теллиус сморщил нос, отчего в беззубом рту показался язык, он был слишком большим для такого рта, и потому речь старика звучала невнятно. Ему приходилось подтягивать язык к щеке, чтобы говорить понятней, и лицо его при этом презрительно кривилось, один глаз приподнимался и сверкал, в то время как другой скрывался в складках кожи под нависшей бровью.

Он поглядел на последнего мальчика, который, по крайней мере, был не настолько глуп, чтобы притворяться, будто бросил что-то в черную утробу мешка. Каждый хоть раз да пытался проделать такое после неудачной ночи. Иногда кто-нибудь просил товарища отвлечь старика в ту секунду, когда разжимались пальцы Теллиуса, а иногда парнишки даже бросали в мешок камешек, лишь бы хоть что-то звякнуло. Но Теллиус всегда хватал лгунишку за костлявое запястье с такой силой, что мальчишка вскрикивал от боли.

«Даю тебе последний шанс, сынок, — говорил он. — Постарайся как следует — или иди прочь».

Мальчика, который не пошевелился, звали Донни, один из самых непутевых его воспитанников, тот, кого Теллиус уже давно должен был выгнать на улицу. Случись это в те дни, когда он только приехал в Дариен, он бы так и сделал. Этот процесс шел размеренно, как смена времен года, как течение времени. Но даже теперь Теллиус не осознавал, что очень редко действительно выгонял кого-то. Если бы кто-нибудь сказал ему, что он уже несколько лет ни от кого не избавлялся, он бы удивился.

Он не думал, что Донни что-то утаил: мальчик слишком уж отчаянно хотел остаться — одной только Богине известно, через что ему пришлось пройти, чтобы эта грязная семья стала ему домом. Но мир жесток, и в нем есть лишь одна непреложная истина: делать еду из воздуха Теллиус не умеет.

— У тебя для меня ничего нет, Донни? — мягко спросил он.

— Я привел новенького, — поспешно выпалил Донни. Он понимал, что других шансов у него не будет. — Вы говорили, что это тоже считается. Вы сами так говорили.

Теллиус перевел взгляд на его соседа, хотя на самом деле он заметил нового мальчика сразу, едва только вошел в комнату. В конце шеренги царила тишина, в то время как прочие ребята хвастались друг перед другом, пихаясь локтями. Теллиус повидал немало побитых собак, у которых был такой же настороженный и угрюмый вид, в котором чувствуется некая угроза. Такое он уже видывал и раньше, но мальчику, который стоял возле Донни, должно быть, пришлось поваляться в выгребной яме, чтобы покрыться толстой коркой грязи с головы до пят. Теллиус сморщил нос и наклонился.

Донни поднял голову и заметил отвращение на лице хозяина.

— Мы убегали, вот. Он нырнул в яму с дерьмом. А я спрятался. Нас не заметили.

— А кто за вами бежал, Донни? Странно, но ты не принес ничего, чтобы заплатить за обед. Ты не заслужил кров.

— У ножа лезвие затупилось, ну и не разрезало, вот. Я потянул сумку, а она заметила, ну я и…

— Убежал, — со вздохом закончил за него Теллиус. — С пустыми руками.

— Но я привел вам новенького. Я его нашел, он показался мне голодным, вот я и сказал ему, чтобы шел со мной, потому что я же помню, вы сами говорили, что один новый мальчик равняется жемчужной сережке.

— Верно, Донни. Я помню, что я говорил. Иди и садись ужинать вместе с остальными. Сегодня у нас рыба: да с перцем, такая острая, что у тебя брызнут слезы из глаз.

Донни опустил голову и поспешно отошел; ему было всего десять, одни кости да веснушчатая кожа, натянутая так туго, что, казалось, она разорвется, если он вдруг надумает улыбнуться.

Теллиус повернулся к новичку.

— Итак. Кто ты? Кроме того, что ты грязный оборванец, это я вижу и сам.

В ответ мальчик молча посмотрел на него широко раскрытыми глазами. Он был таким же тощим, как Донни, и сильный неприятный запах, исходящий от него, заставил Теллиус а закашляться и прочистить горло. Уж если что-то его волновало меньше всего, так это чистота подопечных. Но новенького мальчишку ему захотелось окунуть в дождевую бочку, пока «мастерская» не пропиталась его вонью. Теллиус шмыгнул носом, надеясь, что давняя простуда вернется и заложит хотя бы одну ноздрю.

Все что угодно, только бы не чувствовать мерзкого запаха!

— А у тебя языка нет? А? Разговаривать умеешь?

Мальчик покачал головой, и кустистые брови Теллиуса приподнялись на добрый дюйм.

— Ты что, оглох?

Мальчик снова угрюмо качнул головой.

— Но ты ведь меня слышишь? — допытывался Теллиус.

Голова мальчика медленно опустилась и вернулась в прежнее положение.

— О, Богиня, это точно не по мне, — пробормотал Теллиус. К своему прискорбию, ему уже доводилось знать мальчишек, которые не могли говорить. Часто их прошлое кишело историями столь жестокими, что Теллиус порой избегал задавать лишние вопросы. Он ничем не мог помочь этим бедняжкам. Кое-кто из них справлялся. Другие исчезали спустя какое-то время. Теллиус не мог заменить им отца, и Богиня тому свидетель. Он вообще мало что мог, и если чего-то было недостаточно…

Он быстро прикусил язык. Стариковские насмешки, конечно, не пройдут мимо ушей Богини. Она явится ему под покровом ночи и вытащит Теллиуса из постели. В королевском городе Дариене нужно всегда следить за своими речами.

— Донни и его товарищи работают на меня, — сказал он. — У меня есть это помещение, бывшая мастерская, но я владелец, а значит, я не плачу аренды. А с тех пор, как здание признали непригодным, я не плачу и налогов. Поэтому входим и выходим мы тайком через заднюю дверь. Я не смогу оставить тебя, если ты не будешь трудиться и если не сможешь найти для себя какую-нибудь работенку, ты будешь уходить отсюда и возвращаться с дневной платой в своих проворных ручонках. Можешь принести кошелек, или пряжку от ботинка, или пару хороших кусков мяса на ужин. Ясно? Если справишься, то будешь получать еду дважды в день и теплую койку и никто тебя не обидит. А когда подрастешь — что ж, можешь делать все, что тебе вздумается, хотя у меня есть друзья, которым всегда нужны чернорабочие. Да, и тебе надо вымыться в холодной воде, потому что от тебя несет, как от помойки.

Мальчик смотрел на него, как совенок. Теллиус улыбнулся ему и даже потрепал бы его по волосам, если бы те не слиплись в грязные комья.

— Тебе понадобятся проворные руки, мальчик. А может, ты хочешь лазить по каминам, обернув лицо тряпьем? Такие мне тоже частенько нужны, просто чтобы как-то выживать. Похоже, желудок у тебя крепкий. Ты мог бы залезать в богатые дома через уборную. А?.. Ах да. Кивни мне, ладно? Ну что, проворные пальцы и воровство?

За спокойным и уверенным взором Теллиуса скрывался вопрос: мальчик вообще хоть что-то соображает?

Что, если он из тех сирот, что изредка забредают в город? Повинуясь сиюминутному порыву вдохновения, старик сунул руку в карман и извлек оттуда залежавшееся яблоко, осколок зеленого стекла и пробку, на которой еще виднелось пятно от вина.

— Вот так, парень. Надо быть ловкачом!

Он подбросил три предмета в воздух и привычными движениями принялся жонглировать ими. Мальчишка пристально следил за ним. Теллиусу пришлось приложить немало усилий, чтобы сдержать гордую улыбку. Парнишка вытянул руки перед собой.

— О, ты хочешь попробовать, да? — и Теллиус передал ему предметы. — Но не забывай, они — мои, и я хочу получить их назад в целости… — он умолк, глядя на то, как мальчик, в точности повторяя его движения, быстро перебирает руками.

Старик понаблюдал немного, но ни один предмет не упал, и тогда он по очереди поймал их один за другим.

Парнишка стоял, насупившись, уже с пустыми руками.

— Впечатляет, э-э-э… клянусь Богиней, должен ведь я как-то к тебе обращаться! Не могу же я всегда говорить «мальчик» вместо имени, правда? Как тебя зовут, сынок? Ты хотя бы это знаешь? Можешь написать? Нет? — мальчик снова помотал головой. — Так я и думал. Тогда я буду звать тебя… Артур. Как тебе? Артур. Если не ошибаюсь, переводится как «медведь».

Чумазый парнишка молча поднял на него взгляд, и старик вздохнул.

— Верно. Зато ты умеешь жонглировать, а значит, глаз у тебя наметан. Но ты слишком мал, значит, боец из тебя будет никудышный, если только ты не подрастешь за ночь. Но я думаю, что ты мне пригодишься. Донни покажет тебе, где у нас бочка с водой. Бери ведро и швабру. Постарайся как следует, Артур. А потом тебя будет ждать тарелка рыбного рагу — или не будет, если слишком замешкаешься.

Элиас вышел из таверны и оказался в непроглядной темноте, но в деревне была лишь одна дорога, она проходила через все селение и уходила куда-то вдаль. Он брел, едва сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, а внутри него догорали разорванные в клочья мечты и надежды на этот вечер. Он не смог выиграть достаточную сумму, чтобы купить лекарства. Он не поскачет в город на вдовьей лошади, не спасет жену и дочерей.

Теперь он будет наблюдать, как они умирают, а затем, быть может, умрет и сам. Чума заберет его родных. Без помощи городского лекаря — это все равно что кидать кости. Лишь одна мысль полностью изменила его отношение и не давала смириться с судьбой: мысль о том, что, когда они с женой умрут, девочки — если они чудом выживут — останутся одни.

Боль от неудачи не унималась. Почему так получилось, ну, почему? Он использовал свой дар, и дар изменил ему. Теперь он чувствовал себя запятнанным, словно согрешил и поделился чем-то, что было предназначено лишь ему одному. Он до сих пор ощущал на себе взгляд того стрелка, помнил, как расширились от изумления его глаза, когда Элиас заглянул вперед и смотрел, куда нужно ступать, чтобы не угодить под пули.

Хуже всего было то, что, использовав дар, он увидел, как пуля поразит другого человека, если он, Элиас, шагнет в сторону. И, несмотря на то что Элиас чувствовал чуму в своих легких и дыхание смерти на своем плече, он все же сделал этот шаг. Он не смог заставить себя умереть с честью. Обжигаемый чувством стыда, он остановился на дороге за секунду до того, как на каменных плитах позади зашуршали шаги.

Вик Дидс выбрался из таверны вслед за ним на освещенную фонарями и лунным светом улицу, держась далеко позади, пока не понял, что от шатающегося и всхлипывающего охотника не исходит никакой угрозы. Но когда Элиас обернулся и посмотрел ему в глаза, Дидс вытащил оба револьвера и наставил на него. Большинство стрелков так не поступали, но Дидс умел стрелять правой и левой одинаково метко. По правде говоря, ему нравилось, как люди вздрагивали, заслышав его имя.

Но не одна лишь разрушительная сила, сосредоточенная в его руках, заставляла сердце Дидса биться чаще. То, что он увидел в таверне, взволновало его. Он знал, что хорошо умеет обращаться с оружием. Он провел более тысячи часов, отрабатывая технику, и револьверы лежали у него в руках как влитые.

Это делало его грозой для всех, даже для лучших мастеров меча, ибо их навыки теряли свою ценность — длинный ствол пистолета Дидса всегда делал свое дело. Однако Дидс собственными глазами видел, как незнакомец шел сквозь толпу, а смертоносные пули буквально отскакивали от него.

Он не мог подобрать слова, но точно знал: охотника следует отвести в лагерь. Генерал не из тех людей, кого можно тревожить по пустякам, и Дидс сам все понимал. Но он думал, что человека, который с легкостью гуляет под пулями, нельзя считать пустяком, каким бы образом ему ни удавалось провернуть подобный фокус.

Дидс заставил себя спрятать оба револьвера и поднял руки, демонстрируя пустые ладони.

— Прости, что я наставил на тебя оружие. Ты напугал меня, когда обернулся. Я не хочу причинить тебе вред, минейр, и от всего сердца прошу прощения за то, что едва не ранил тебя в таверне.

— Ты бы не смог, — ответил Элиас Пост.

Дидс натянуто улыбнулся и продолжал:

— Я человек слова, минейр. И я обещаю тебе: я не причиню тебе вред и не стану пытаться. Не я затеял потасовку.

— Но ты выстрелил в меня дважды, — сказал Элиас. — Я не знаю, кто ты такой, лишь слышал то, что говорят о тебе в лагерях лесорубов.

Дидс решил ничего не спрашивать на данный счет. Лесорубы — народец с гнильцой.

— Я человек подневольный, как и ты, минейр. Я служу легиону — генералу Джастану, если тебе знакомо это имя. Он платит мне жалованье и добавляет сверху, если остается доволен. Ты ведь охотник, да? И ты приносил десятину в День Богини, верно? Ты отправлял товары на рынок? Конечно же, ты. И ты живешь в мире и не воюешь, потому что Двенадцать Семей Дариена установили на этой земле законы.

Генерал Джастан платит мне и другим верным людям, чтобы мы охотились за теми, кто не хочет играть по правилам. Он зовет меня, когда становится известно об убийстве или междоусобной вражде. И я служу орудием его мести. Или его правосудия. Это почти одно и то же. Можешь считать меня представителем государства, минейр.

— Чего ты хочешь от меня? Я не позволю тебе застрелить меня, только не сегодня.

— Само собой разумеется, — почтительно вымолвил Дидс. — Именно поэтому я и стою здесь, не надев даже пальто, и говорю с тобой. Все, чего я хочу, — чтобы ты проскакал со мной несколько миль до лагеря Бессмертного легиона, к генералу Джастану Олдану Эйрису. А теперь скажи мне, чего ты хочешь, и, быть может, мы найдем решение, которое удовлетворит нас обоих.

Элиас утер нос рукавом, оставив на ткани блестящую дорожку.

— Я чумной, минейр Дидс, — устало произнес он. — Тебе вряд ли захочется стоять рядом со мной.

— Послушай меня, я не подхвачу заразу, так мне сказали. Значит, тебе нужен лекарь? Даруешь ли ты мне один день своей жизни, если тебе будет дарован ее остаток?

— Тебе известно лекарство?

Дидс медленно кивнул. Элиасу стоило неимоверных усилий скрыть волнение, которое тотчас охватило его. Он понимал, что такие люди, как Дидс, обычно проходят мимо, когда люди умирают в сточных канавах. Они никогда тебя не утешат, не поднесут стакан воды к губам умирающего. Они даже не посмотрят вниз.

— Мне нужно снадобье. Но не для меня, — твердо сказал Элиас. — Во мне болезнь пока еще лишь зарождается. Лекарство необходимо моей жене и двум дочерям.

— Решено, — проговорил Дидс. — Клянусь честью. Мой конь привязан в стойле возле таверны. Он выдержит нас обоих. Если отправишься со мной в лагерь, я пришлю лекаря, и он сделает все, что в его силах. Тебя устроит такой вариант?

Сердце Элиаса заколотилось от страха. Привлекательное лицо стрелка маячило перед ним. Губы Дидса вновь растянулись в улыбке, и Дидс протянул охотнику правую руку. Элиас не смел надеяться, но не мог сдержаться.

— Хорошо, но я могу заплатить за лошадь. Один день, минейр Дидс. Если отправишь лекаря к моей семье, я поеду с тобой к твоему другу.

— А он мне не друг, — хохотнул Дидс, скрепляя сделку рукопожатием. — Но, несомненно, он будет очень рад с тобой познакомиться, минейр.

Глава 3

Способный ученик

Капли дождя сочились из щелей между плиток и старых бревен и выстукивали посредственную мелодию на донышках дюжины металлических чашек и ведер. Ноты стучали и дребезжали, то и дело складываясь в такты полузабытых песен.

Теллиус наслаждался болтовней и шумной возней ребятишек, снующих по огромному старому чердаку. Он никогда не рассказывал им о собственном детстве, да и вообще о том, как жил раньше — до того, как очутился в Дариене. В конце концов, что бы он ни натворил и кого бы он ни убил, его прошлое уже не вернешь.

Естественно, он не собирался учить мальчиков танцам своей юности, по крайней мере на первых порах.

Прошло уже полвека с тех пор, как Теллиус обучился Мазеровым шагам в военном лагере, где их муштровали до кровавых мозолей, до полусмерти. Даже в Дариене ходили легенды о том, как восточные легионы исполняют сложные прыжки, перевороты и выпады. Даже в воображении эти картины казались лишь причудливым полетом фантазии. По прошествии десятилетий к подобным историям стали относиться так же, как к сказкам об оракулах и об огромных заморских зверях. Вряд ли кто-то отправится за девять тысяч миль через моря и земли, чтобы это проверить. Зачем зря рисковать?

Так или иначе, но традиция уходила корнями в те дни, когда мастерская еще приносила прибыль, а Теллиус считался уважаемым золотых дел мастером и починщиком: в те времена здесь еще не было даже самых старших из мальчиков.

Ребята просто приняли все как должное. Они тренировались по утрам, прежде чем взяться за работу, а потом Теллиус стал заставлять их танцевать каждый седьмой день, ибо сказано, что на седьмой день Богиня подпрыгнула от удовольствия, высоко вскинув ноги, когда обнаружила эти земли. Но речь шла не о почитаемой Богине.

Был и иной Бог, древний, давным-давно покинувший бренный мир.

Но поговаривали, будто в некоторых уголках до сих пор распевали гимны в его честь.

Новичок так старательно отскоблил грязь, что, когда он вернулся, его лицо и руки были в свежих царапинах. Обтрепавшаяся, покрытая коркой грязи одежда воняла как и прежде, но кое-где виднелись и мокрые пятна отстиранной ткани. Волосы парнишки оказались темнее, когда он смыл с них дорожную пыль, и так нависали на лоб, что ему приходилось откидывать их назад, чтобы хоть что-то видеть. Правда, это ему, похоже, ничуть не мешало.

Остальные мальчишки уже закончили ужинать, и Артур, подойдя к огромному котлу, равнодушно заглянул в пустое медное нутро. Казалось, что котел отполирован изнутри. Артур не вздрогнул, когда Теллиус ткнул ему в ребра миску с ломтем пшеничного хлеба, воткнутого в густую мешанину из рыбы, бобов и подливки. От тарелки исходил приятный аромат.

— Я приберег для тебя кое-что, — сказал Теллиус. — Не надейся на мою дальнейшую щедрость, но сейчас я подумал, что раз ты у нас впервые… Изголодавшиеся ребятишки — они ведь как волчата, да еще и с проворными ручонками. В общем, я припрятал одну порцию. Вот, держи.

Старику самому стало неловко от своего жеста: он держал миску в вытянутой руке, словно ему не терпелось отойти в сторону. Артур взял миску, опустился на четвереньки, свернулся в комочек и принялся есть, хватая еду прямо пальцами и пытаясь укрыть миску от взглядов любого, кто может позариться на ее содержимое. Теллиус покачал головой. Он и прежде видал уличные повадки, когда еда поглощалась с таким рычанием и скоростью. Он подождал, пока звериное чавканье мальчика слегка поутихнет, и снова заговорил.

— Погляди-ка на Донни, Артур. Тебе тоже придется кое-чему обучиться, если хочешь остаться. От этого ноги делаются сильнее.

Артур приподнял миску, чтобы вылизать ее дочиста, и посмотрел туда, куда указывал Теллиус. К тому времени орава мальчишек начала хлопать в ладоши, задавая Донни ритм, и их шумное веселье постепенно приобретало легкий оттенок жестокости — всем не терпелось увидеть, как он упадет. Скрестив руки на груди, Донни балансировал на пятках, присев на корточки почти до самого пола, и то и дело вытягивал вперед то одну ногу, то другую, чтобы сохранить равновесие. Пот тек ручьями с его раскрасневшихся щек, но Донни не переставал широко улыбаться.

Понаблюдав за ним, Артур встал и вернул миску Теллиусу. Затем поклонился старику, направился к толпе мальчишек, окруживших Донни, и вышел в середину круга. Донни уже валялся на полу в окружении своих товарищей, брыкаясь и заливаясь смехом.

Оглушительный шум и хохот мигом смолк, едва вперед вышел маленький мальчик с расцарапанным лицом и длинными черными волосами.

Теллиус моргнул, глядя на этого совенка, стоящего с таким важным видом. Возможно, мальчишка не в ладах с собственной головой.

— Знакомьтесь, ребята, теперь с нами будет жить Артур. Говорить он вроде бы не умеет, но человеческую речь понимает.

Половина присутствующих тотчас отвернулись от Артура, многие принялись шептаться между собой.

Почти все они уже видели десятки таких вновь прибывших. Некоторые новички не приживались и исчезали почти сразу: они возвращались к своей прежней жизни, а порой и вовсе умирали. Как бы то ни было, собравшиеся на чердаке мальчишки не станут утруждать себя, любуясь на совенка, пока не пройдет достаточно времени.

Артур принял ту же позу, что и Донни чуть раньше: сел на пятки, скрестив руки и чуть вытянув их вперед. Теллиус хохотнул себе под нос и покачал головой. Он хотел остановить Артура, но подумал, что уже оказал ему одну услугу сегодняшним вечером, когда приберег для мальчугана миску с едой и вручил ему лично — на глазах у всех. Ему не хотелось, чтобы ребята думали, будто у него появился любимчик. Они могут быть жестоки с теми, к кому, по их мнению, хозяин проявляет благосклонность. Поэтому Теллиус молча ждал, когда Артур упадет и получит свою порцию унижений.

Никогда в жизни он не забудет эти минуты. Цепь событий, которая началась здесь, привела его в знатный дом, где он встретил любовь всей своей жизни, но также привела и к гибели нескольких мальчишек, которые собрались на чердаке в тот вечер. В его памяти все это останется крепко связанным с простейшим из Мазеровых шагов и с Артуром, который балансировал столь умело, словно его поддерживали невидимые нити.

Они, конечно, смотрели на него, хотя поначалу никто даже не хлопнул в ладоши. Артур оказался гораздо меньше ростом многих из них, но он чрезвычайно ловко подпрыгивал и выбрасывал ногу, словно обладал огромной силой и идеальным чувством равновесия. Теллиусу вспомнились добрые старые времена. Забыв обо всем на свете, он разорвал круг мальчишек и схватил Артура за руку.

— Ethou andra Mazer? Ты знаешь Мазеровы шаги? — требовательно спросил он.

Позже он вспоминал, что Артур ни капли не испугался. Он должен был догадаться сразу. Артур не глуп, а напрочь лишен страха. Страха и дара речи — остальное пылало в нем ярким факелом.

Артур помотал головой, и Теллиус гневно отдернул руку.

— Микахель, покажешь мальчику то, о чем я говорю?

Микахель был самым старшим: ему уже стукнуло шестнадцать. Некоторые из ребят предполагали, что после смерти Теллиуса именно он займет место старика. Микахель и в самом деле оставался здесь дольше остальных, но Теллиус не выгонял его, и вполне возможно, что в этом предположении имелась доля правды.

Микахель отрабатывал Мазеровы шаги на протяжении восьми лет, он развил мускулы атлета и грацию прирожденного убийцы. Лишь один Теллиус знал, для чего нужны такие тренировки. Бегать быстрее они не научат, хотя и дыханию не навредят. Мазеровы шаги нужны для того, дабы наделить кости прочностью, а мышцы — памятью, чтобы под ударами меча умелый боец смог увернуться или шагнуть в сторону и нанести ответный удар, более быстрый — и смертельный. Теллиус был хорош в Мазеровых шагах в юности, целую вечность назад, в тысячах миль от общей деревянной спальни на чердаке над этой лавкой.

Когда Теллиус обратился к Микахелю, тот пожал плечами: дескать, сущий пустяк! Но в действительности юноша очень гордился своим умением выполнять Мазеровы шаги. Он упражнялся вечерами перед сном и, бывало, делал по десять подходов, пока пот не начинал катиться с него градом. Он оттачивал каждую позицию и каждое движение доводил до совершенства. В результате Микахель приобрел ловкость, которая часто спасала его в стычках, развил молниеносную скорость и стал грозой улиц, завоевав себе репутацию свирепого парня.

Теллиус даже опасался, что кто-нибудь с его родины однажды увидит «танец» Микахеля и все поймет. Это невозможно скрыть от того, у кого есть зрячие глаза.

Но проблема возникнет позже, а сейчас Теллиус испытал гордость за своего подопечного. Юноша шагнул вперед и поклонился Артуру, слегка улыбнувшись.

— Цзюн Мун, — объявил Теллиус.

Мальчишки с интересом наблюдали за происходящим, расталкивая друг друга локтями, чтобы занять место получше.

«Мун» был восьмым из десяти и в каком-то роде самым сложным из упражнений. Человеку следовало совершить кувырок в воздухе, выбросить ногу в прыжке и сделать серию движений, схожих с движением клубка змей в корзине, когда те пытаются двигаться одновременно во всех направлениях. Для выполнения требовалось свободное пространство, и мальчики попятились, вновь образовав круг.

Теллиусу пришлось дотронуться до лба Артура, чтобы привлечь его внимание: мальчик словно оцепенел и даже не шевелился.

Микахель размял мышцы, а Артур встал чуть поодаль и нахмурился.

Ребята опять принялись хлопать в ладоши, но уже более размеренно. Они не хотели, чтобы Микахель слишком торопился, отчасти потому, что он крайне серьезно относился к Мазеровым шагам, и никому не хотелось подвернуться ему под руку в неподходящий момент.

За преклонный возраст и за то, что Теллиус разрешал им ночевать в своем доме, ребята уважали старика. Но Микахель был опаснее, чем уличные парни и даже стражи, которые гонялись за ними по улицам, уличив в воровстве. Вскоре слава о нем прогремит на весь Дариен. Это была правда, и мальчишки об этом знали, хотя и помалкивали, не решаясь говорить вслух.

— Давай! — скомандовал Теллиус, и лучший из его учеников на глазах у учителя повернулся влево и перенес вес тела на одну ногу, а вторую вскинул в воздух.

Микахель сделал все плавно, и не сразу стало ясно, что это — элемент удара, но чем медленнее выполнялось упражнение, тем больших усилий оно требовало.

Теллиус убедился, что на бедре юноши не дрогнул ни один мускул. Хорошо. Его дед гордился бы столь талантливым учеником. А спустя секунду убил бы Теллиуса за то, что тот раскрывает военные тайны гражданам вражеской страны.

Артур не мигая таращился на Микахеля, пока тот выполнял пятьдесят восемь движений, каждое из которых олицетворяло один год из жизни Цзюн Муна — Цзюн Муна, совершавшего набеги вместе с армией Востока более тысячи лет назад. Теллиус тихонько вздохнул. Он не рассказывал мальчикам ни одну из этих историй, и, если быть честным, он и не намеревался зайти столь далеко в их обучении.

Поначалу Мазеровы шаги должны были держать их в хорошей форме. Мальчишкам не следовало расслабляться, пока они жили у Теллиуса под крылом.

Правда, сперва он заставлял их лишь бегать, карабкаться и лазить по крышам: от таких упражнений человек приобретает выносливость, но не становится бойцом. Но позже он решил тренировать их в часы досуга. Уже немало лет минуло с тех пор, если ему не изменяет память. Но Теллиус по-прежнему беспокоился из-за результатов и лгал самому себе об эффекте тренировок.

Теперь перед ним была уже не просто группа мускулистых ребят наподобие цирковой труппы. Обучая их искусству «танца», Теллиус пропускал сквозь себя тысячи воспоминаний из собственной молодости, хотя и не рассказывал мальчикам, какова цель Мазеровых шагов и какая история стоит за ними. В мастерской боевое искусство продолжали называть «танцами» или, конечно же, Мазеровыми шагами, хотя у сложных движений никогда не было ничего общего с плясками.

Дома, вспомнил он, никто не хлопал в ладоши. Каждый удар наносился воображаемому противнику, и каждый блок подразумевал перелом кости врага.

Глядя на то, как Микахель подпрыгивает и крутится волчком, старик невольно напрягся. Теллиус думал, что сможет себя контролировать, но не рассчитал сил и теперь нервно кусал губы.

Микахель завершил упражнение резким выпадом на колено. Юноша заскользил по полу, таща за собой вытянутую назад другую ногу, и поднял руки, изображая бычьи рога. Закончив, он громко вскрикнул, и мальчишки радостно поддержали его: они были в восторге от представления. А Микахель стоял и тяжело дышал, на его коже блестели капельки пота, но он улыбался — он знал, что выступил превосходно.

Теллиус отметил, что юноша не допустил ни единой ошибки, и кивнул Микахелю. Он гордился воспитанником.

Артур подошел к Микахелю и посмотрел на него снизу вверх. Тот в свою очередь посмотрел на Артура и выгнул бровь, сделал шаг назад, и Артур тотчас встал в первую позицию — ту, что Микахель продемонстрировал чуть раньше.

Микахель с интересом обогнул Артура и склонил голову: позиция была верна.

— Перестань, Артур, — сказал Теллиус. — Ребята любят пошуметь, а у меня есть соседи, которым не по нраву, когда их будят посреди ночи. Они пожалуются в городской совет, и нас вышвырнут на улицу. По кроватям, ребята. На сегодня хватит.

Но никто даже не пошевелился: теперь намечалось захватывающее зрелище.

Теллиус надеялся, что первую ночь новичок проведет в воодушевлении после «Муна» в исполнении Микахеля, но, похоже, теперь его поднимут на смех. Что ж, очень хорошо. Город Дариен суров, а он, Теллиус, и так дал мальчику шанс.

— Ясно. Ну, Артур, тогда вперед. Мазеров шаг номер восемь, повтори, что запомнил. Цзюн Мун. Давай.

Ребята начали было хлопать, но хлопки быстро утихли. Стоя посреди чердака, Артур начал исполнять Цзюн Мун. Он не просто повторял последовательность ударов ногой, выпадов и прыжков, которую только что наблюдал, но и чувствовал каждый шаг, не сбиваясь с темпа. Он перемещал центр тяжести как можно ниже, а затем резко поднимался перед выпадом, словно накрывая врага всем своим весом. Он переходил от одного движения к другому без колебаний, атаки сменялись защитами, за которыми вновь следовали атаки. Он великолепно держал равновесие как в медленных, так и в быстрых движениях вплоть до самого конца — рывка вперед коленом с поднятыми «рогами», призванными внушать врагу ужас.

На чердаке воцарилась тишина. Мальчишки уставились на Артура — смущенные и, казалось, немного испуганные.

Когда ребята начали отходить от шока, Микахель повернулся к старику и поглядел на него с упреком. Он потратил годы, чтобы выучить упражнения, а этот мелкий заморыш запомнил «танец» с первого раза! Теллиусу было нечего сказать, и он недоуменно развел руки в стороны. Мальчики из приюта для воришек ошеломленно глазели на наставника, а он не знал, что им ответить.

Закончив, Артур оказался ровно на том месте, с которого начал: последнее доказательство верного расчета длины выпадов и точности поворотов. Теллиус мог бы объяснить ему, что узор движений складывается в восьмую букву тайного имени Бога, но не стал раскрывать рта. Этот мальчик не с Востока. Кожа у него под подбородком теперь бледнела голубоватым оттенком, такая нежная и травмированная после мытья, что казалось, будто он всю жизнь просидел в сточной канаве.

Похоже, его смуглота оказалась обычной грязью.

Мальчишки по-прежнему ждали, пока Теллиус заговорит, а в голове у старика уже щелкали мысли, словно бусинки на нитке. Даже если мальчика привезли сюда, за тысячи миль, возможно, в качестве раба он никак не мог выучить восьмой Мазеров шаг. Рабам не позволено снимать кандалы. Им нельзя прикасаться к оружию. Нет, шаги — привилегия армии.

Тогда Теллиус снова вспомнил деда, но сразу отмел эту идею, как только она пришла ему на ум. Детей высокопоставленных чиновников обучают с детства. Родители требуют от своих отпрысков великих свершений, и никакие законы, написанные для простолюдинов, не могут помешать благородному отцу в деле воспитания собственного сына.

Может ли так статься, что мальчик, которого он назвал Артуром, на самом деле ребенок из знатной семьи? Но тогда, опять же, не слишком ли много совпадений? Это невозможно. А если такой мальчик и может существовать, то каковы шансы, что его подберут на улице и приведут к единственному человеку в Дариене, который разбирается в Мазеровых шагах? Нет, Богиня не вмешивается в людские жизни подобным образом.

И древний Бог, покровительствующий его родине, тоже. По крайней мере, Теллиус не верил в это. Он помотал головой, пытаясь избавиться от ненужных мыслей.

— Сколько шагов ты знаешь? — спросил он Артура, но мальчик посмотрел на него вместо ответа, и Теллиус запоздало вспомнил, что не услышит ни слова.

Старика до глубины души встревожило то, что он увидел, и он с трудом мог взять себя в руки. А ведь совсем недавно Артур продемонстрировал искусство жонглирования с такой же несгибаемой сосредоточенностью и чувством равновесия, как будто мог жонглировать, не останавливаясь, целый день.

Теллиус подался вперед. Небольшой топорик выпал из рукава и каким-то чудом очутился у него в руке.

Ребята ахнули, однако он успел заметить, что взгляд Артура задержался у его локтя. Теллиусу показалось, что мальчик заметил, как он расстегнул кожаный ремешок, и беспокойство старика возросло.

— Держи, сынок. Метни-ка его вон в то бревно… а вы, парни, отойдите назад, если не хотите, чтобы вас пришибло.

Он протянул топорик Артуру, мальчик с любопытством осмотрел его и взвесил на ладони: запястье едва заметно шевельнулось вверх и вниз. Он развернулся и, как только Теллиус кивнул, метнул топорик — тот полетел, вращаясь в воздухе, и ударился о бревно рукояткой, заставив вскрикнуть одного из мальчишек, который едва успел отскочить в сторону. Остальные засмеялись — не столько над его испугом, сколько от облегчения. Во всем том, что они увидели чуть раньше, крылось нечто сверхъестественное.

Но теперь они обнаружили, что у новичка тоже не все получается, и сразу же успокоились.

— Давай его сюда, — приказал Теллиус, не спуская глаз с мальчика, сжимающего в руках оружие.

Когда топорик вернулся к хозяину, старик крепко сжал рукоятку. Затем снял рубаху, обнажив костлявую грудь, поросшую седыми волосами и покрытую выцветшими синими письменами на никому не известном языке.

— Смотри, — сказал Теллиус, хотя Артур и без того не сводил с него глаз.

Старик покосился на то место на стене, куда был вбит гвоздь и привязан кожаный ремень, чтобы затачивать бритву по утрам. Он уже много лет не метал вращающийся топор, но, к счастью, тело навсегда запомнило, что надо делать. Теллиус качнулся назад и вперед, затем резко опустил руку вниз — и топорик вонзился в деревянное бревно — прямо под кожаным ремнем, точно посередине.

Почти одновременно все мальчики повернулись к Артуру, ожидая его реакции. Лицо ребенка не выражало ничего, однако он опять взял топорик — как только его извлекли из бревна — и снова взвесил его на ладони.

— Ну? Чего ты ждешь, сынок? Бросай, — сказал Теллиус.

Артур бросил, и мальчишки изумленно ахнули. Топор, вращаясь, пролетел через весь чердак и вонзился как раз в то место, куда и попал Теллиус.

— Клянусь Богиней, — прошептал Теллиус. — Никогда в жизни я не видел…

Артур потряс головой, словно и ему стало не по себе.

— Потрясающе. Это не просто память. Тебе достаточно лишь увидеть, и твои мышцы повторяют движения, ты можешь украсть сам навык… — Теллиус умолк и закрыл глаза, едва догадка обрушилась на него.

Есть навыки, которые стоило бы украсть, и теперь у Теллиуса есть мальчишка, который с этим справится.

Вика Дидса знали в лагере легиона — это было видно по улыбкам и подшучиваниям, с которыми его встретили солдаты: они признавали в нем своего. Однако они никогда не пренебрегали дисциплиной. Дидс с Элиасом остановились дважды: сначала у внешней границы, где уклоны земли сменялись песчаными траншеями, затем на внутреннем контрольном пункте. Элиас не смел всерьез надеяться, что стрелок сдержит свое обещание, но Дидс забрался в серую палатку и свистнул человеку вдвое старше себя — мужчине со смуглым, испещренным рубцами лицом и пепельными волосами.

Элиас наблюдал, скрестив руки на груди, пока лекарь не обрушил на него поток вопросов. Когда Элиас повернул голову, чтобы показать, как и где опухли шеи у его жены и дочерей, лекарь поднял на него глаза и обратился к Дидсу вполоборота:

— Ты привел в наш лагерь зараженного? — с недоверием спросил он.

— Что, если и так? Меня же ты поил сиропом от белой оспы. Я пообещал, что ты дашь ему то же самое.

— Значит, не следовало тебе это обещать, — отрезал мужчина. — Дать кому-то сироп, чтобы предупредить болезнь, — совсем не то же самое, что излечить больного! Ведь я объяснял это тебе, когда ты приходил за своей порцией.

— Не важно, кроме того, он же не опасен, ведь так? — отозвался Дидс. — Поэтому поубавь свой пыл, когда говоришь со мной, минейр. Каждый в нашем лагере уже получил лекарство.

— Зря ты так, — процедил лекарь, поджав губы.

Но Дидсу достаточно было смерить его сердитым взором, и он тотчас оставил возражения, ощупал горло Элиаса и снял с него рубаху, дабы убедиться, что нарывы в подмышках у больного уже вздулись и затвердели. Элиас зарычал от боли, когда лекарь принялся ощупывать нарывы пальцами, кивая и бормоча что-то себе под нос.

Дидс вскинул голову, когда лекарь потянулся к ящику своего походного столика и достал оттуда бутылочку и ложку.

— Я что, просил тебя лечить его?

— Что опять не так? Ты хочешь поиграть со мной, Дидс? Ты сам видел опухоли. Он умрет, если не получит лекарство. Если не завтра, то послезавтра.

Они препирались между собой, будто не замечая Элиаса, который сидел перед ними и переводил взгляд с одного на другого, внимательно вслушиваясь в каждое слово.

— Не волнуйся, — пожал плечами Дидс. — Я обещал минейру Посту, что лекарство получат его жена и дочери. Не он. Сделка есть сделка — договор, Богиня которому свидетель. Если генерал решит, что ему нужно сохранить жизнь, он заключит отдельную сделку. А я думаю, так оно и будет, когда генерал увидит то же, что довелось увидеть мне.

Лекарь покосился на Элиаса, потом уставился на Вика Дидса и понял, что с упрямством этих двоих ему не совладать. Он вздохнул, перелил снадобье из бутылочки в маленький пузырек и быстро вставил пробку в горлышко.

— Мой дом находится в деревне Вайберн, меньше чем в трех милях от Нового перекрестка, — выдавил Элиас, цепляясь за последнюю надежду. — На улице Моркам, в четырех домах от кузницы. Спросите Поста. Элиаса Поста.

Лекарь кивнул, подозвал юного посыльного и, удаляясь вместе с ним, стал на ходу повторять адрес, чтобы тот запомнил.

— А снадобье поможет им? — спросил Элиас.

— Если время еще не упущено, то да, — бросил лекарь через плечо. — В микстуре содержится земляной корень, очень действенный против чумной хвори. Ума не приложу, отчего навоз так подорожал, иначе я бы…

— Достаточно, док. Я свое обещание выполнил, сделал все, что мог, ради его жены и дочерей, — прервал его Дидс.

— Ну, минейр Пост. Теперь к генералу.

Двое мужчин пересекли поле, по которому носились сотни конных и пеших солдат: звук заряжаемых ружей и выстрелов сливался в оглушительный общий рев. Вояки снова и снова пронзали пиками невидимых врагов, а затем бросались на другое место. Да, Бессмертные здесь от лени не жирели, в этом Элиас убедился сполна. Они взбегали на холм, который высился в центре, разбивались попарно и принимались колотить друг друга, словно ожидали начала войны в любую секунду. Интересно, подумал Элиас, кто разворошил этот муравейник, кто заставил их сновать туда — сюда в такой странной манере?

Элиаса с Дидсом остановили в третий раз возле входа в генеральскую палатку, и Элиаса обыскали с грубой дотошностью.

После досмотра им сказали ждать и оставили под открытым небом. Двое вооруженных солдат не сводили с них глаз, а третий стоял практически вне поля зрения Элиаса с ножом наготове: они могли среагировать на малейшее подозрительное движение.

Над высокими земляными насыпями, окружавшими лагерь, взошло солнце и одарило очередное утро если не теплом, то хотя бы светом. Элиас украдкой кинул взгляд на своего молодого попутчика, пытаясь сохранять спокойствие. Как же он мечтал оседлать вдовью клячу и поскакать домой!

Только бы драгоценное лекарство попало к его девочкам и жене! Все его надежды были сосредоточены в одном крошечном пузырьке.

Сомнения обуревали его. Что, если над ним решили подшутить? Что, если Дидс каждый день разбрасывается пустыми обещаниями, лишь бы заполучить то, чего он хочет? Вот и сейчас он отправил лекаря и мальчишку прочь с пузырьком воды, в котором растворена ложка меда. Элиас попытался отбросить эту мысль, хотя он не понимал, как такое возможно, что король дает своим солдатам сыворотку против чумы и в то же время позволяет болезни косить население деревень. Быть может, король Йоханнес слишком жесток, но ведь Двенадцати Семьям необходимы подданные, которые будут обрабатывать землю и снабжать город урожаем. Им нужны женщины, которые будут производить на свет новых солдат, ремесленников, фермеров.

Возможно, король не знает, как много людей пало жертвами эпидемии. Или кто-то счел, что лекарство стоит баснословно дорого. Хуже всего была мысль о том, что сам мир так глупо создан, что лекарство существует, но попросту не доходит до тех, кто в нем нуждается.

Прошло не меньше часа с момента прибытия в лагерь, когда из палатки раздался голос: их приглашали войти.

Караульный, который стоял внутри, приоткрыл вход в палатку и придержал полотнище, пока посетители не пройдут.

Дидс молча проследовал вглубь, и Элиас пошел вслед за ним, пригнув голову, хотя палатка была размером больше его дома, а корона, венчавшая верхушку центрального столба, возвышалась над головами людей на высоте вдвое больше роста Элиаса. Внутри оказались кожаные диваны и полированные деревянные столы, а возле матерчатой стенки располагалось одно по-солдатски аккуратно убранное спальное место. В палатке пахло сыростью, хотя рядом с единственным человеком потрескивала жаровня, согревая его руки и отбрасывая на них мягкий свет.

Генерал Джастан, мужчина с коротко стриженными волосами и глубокими морщинами от сухого ветра на лице, посмотрел на вошедших. Он едва заметно улыбнулся Дидсу, но при виде его незнакомого спутника лицо генерала посуровело.

— Я справлялся о вас этим утром, минейр Дидс. Я был уверен, что вы покинули лагерь, оставив невыполненными некоторые свои обязанности. В конце концов, мы с часу на час ожидаем приказа выдвигаться.

— Мое место всегда рядом с вами, генерал, — ответил Вик Дидс.

Элиас покосился на него, уловив в голосе все то же нахальство. У генерала на лице не промелькнуло и тени улыбки, и Элиаса кольнул легкий приступ паники. Он чувствовал опасность своего положения, а замешательство только все усугубляло.

Пока Дидс и главный военный лидер обменивались краткими репликами, Элиас чувствовал, как на него давят стены. Что-то надвигалось, он знал это, чувствовал собственной кожей, будто неизвестная волна вот — вот накатит и собьет его с ног. Когда Дидс упомянул в разговоре его имя, Элиас посмотрел на него в упор. Генерал Джастан в ответ лишь махнул рукой и снова вернулся к своим картам и планам.

— Боюсь, у меня нет времени на игры, минейр. Возвращайтесь после обеда. Я должен разобраться с обвинением во взяточничестве. Старый распорядитель из Бернард Кроссинг отправил за решетку новоназначенного, и тот теперь ожидает наказания. Совет Дариена отдал мне приказ казнить его по обвинению в неповиновении законной власти. Ваши таланты могут потребоваться, чтобы восстановить порядок.

— Я всего лишь покажу вам кое-что, — сказал Дидс, будто не слышал генерала.

— Нет, Дидс! — вскрикнул Элиас.

В его голосе звучала такая злоба, что двое караульных, стоявших снаружи, тут же бросились в палатку. Третий страж словно из ниоткуда возник из-за ширмы, уже держа наготове оружие. Дидс вытащил револьвер, но направил дуло не на генерала. Несмотря на это, старый вояка резко обернулся на голос Элиаса, и в глазах его сверкнула ярость.

— Как вы посмели размахивать оружием в моей палатке, Дидс?

— Мое оружие не навредит этому человеку, — ответил стрелок.

Он выстрелил четырежды, и все, кроме Элиаса, четырежды вздрогнули от грохота. Элиас же лишь поворачивался и отодвигался вбок. Пуля — очень маленькая штука. Когда точно знаешь, где она пролетит, ничуть не сложно уклониться от нее самую малость. С мечами куда сложнее, хоть они и медленней.

Один из стражей шагнул к Дидсу и приставил холодное дуло к его шее сзади. От этого прикосновения Дидс застыл и разжал пальцы, позволив дымящемуся револьверу упасть на землю.

— Видите? — проговорил он. — Его невозможно застрелить. Не торопитесь, генерал. Попробуйте сами, если желаете. Потом можете сказать, что я зря трачу ваше время! Но я уверен: человек, которого нельзя убить, мог бы вам пригодиться.

Генерал Джастан стоял совершенно неподвижно, с неестественно спокойным выражением лица. Он кивнул своим стражам, которые держали наглого стрелка на мушке. Дидс верно служил уже не первый год, но генерал не был уверен, понял ли стрелок, как близко к смерти он оказался ради своей демонстрации. Генерала охраняли самые подготовленные, лучшие солдаты из всей армии. Если бы Дидс хоть на миллиметр сдвинул дуло револьвера в сторону генерала, уже через секунду он лежал бы на земле трупом.

Думая об этом, генерал поглядел на светящееся восторгом лицо парня. И тогда он понял: Дидс пошел на риск ради собственного удовольствия. Джастан покачал головой, думая о безрассудстве молодых, которые верят, что харизма и удача защитят их от смерти. Он подал стражам тайный сигнал не вмешиваться: слегка шевельнул пальцами за спиной. Он не заложник, и Дидс его не предавал. Генерал почувствовал облегчение при этой мысли. Убить его было бы позором.

Генерал Джастан вышел на залитую утренним светом улицу, жестом приказав следовать за ним. Элиас посмотрел на Дидса, уверенность убывала в нем с каждой секундой, но стрелок лишь расплылся в улыбке и похлопал его по спине. Оба понимали, что Элиас мог бы этого легко избежать.

— Я просил один день твоей жизни взамен на жизни твоей жены и дочерей. Так мы договаривались, Элиас, и мы оба получили выгоду из нашей сделки. Я думаю, тебе предстоит еще одна сделка, на этот раз с генералом.

— Нет. Как только я буду уверен, что Бет и девочки в безопасности, я оставлю… все это позади.

Элиас Пост раздраженно махнул рукой на огромный многолюдный лагерь Бессмертного легиона, окружавший их со всех сторон, — целый город, раскинувшийся на дикой местности, со своими дорогами, кузницами и тавернами для офицеров; город, который разбирали и выстраивали заново, для того чтобы люди, убивающие других людей, могли безопасно передвигаться в сторону границы.

Элиас застонал, снова ощутив нарастающее давление. В полной тишине генерал заглянул в полированную деревянную коробку, которую ему поднесли, и осмотрел пару новых револьверов. Два смертоносных куска вороненой стали, в цилиндрах которых виднелись затупленные концы пуль. Давление усилилось, когда стражи отошли в сторону, стараясь встать так, чтобы не попасть под пули генерала или кого-нибудь из его посетителей. Элиас вяло улыбнулся. Что в этом сложного, когда он стоит неподвижно.

Дидс не доставал револьвера из кобуры, низко свисающей с его ремня. Вместо этого он скрестил руки и встал рядом с генералом.

— Один день твоей жизни, Элиас, — громко сказал он. — И знай, я не солгал насчет лекарства. Я всегда держу слово.

У Элиаса едва хватило времени, чтобы выпалить в ответ слова проклятия, которые тут же потонули в оружейном грохоте, дымом и пламенем разбившем тишину лагеря.

Глава 4

Трифолд

Не было ничего удивительного в том, что она оказалась воровкой, хотя что-то забавное все — таки в этом просматривалось. Сквозь полуприкрытые в темноте глаза Доу наблюдал за ней, не сомневаясь, что она шарит в его мешке. Нечасто она этим промышляет, судя по шороху. И она вряд ли из тех, кто приставит нож к глотке и заберет весь мешок, а вместе с ним и все, что только сможет унести. Он был готов к этому, когда она сползла с постели, которую разделила с ним, тихая и осторожная, но недостаточно зоркая, чтобы заметить маленькое лезвие, которое он, словно лепесток, сжимал в руке. Если бы она тихонько обошла его со спины, чтобы убить, он преподал бы ей урок. Один из тех уроков, которые никогда никому не приносят пользы.

Она сунула руку поглубже в его заплечный мешок, и внутри что-то звякнуло. Доу с трудом сдержал улыбку, когда ее тень замерла. Затем темноволосая девушка резко обернулась, чтобы убедиться, что он по-прежнему спит. Звон монет мигом заставил бы его проснуться — где угодно, только не здесь и не сейчас. Внутри мешка, затягивающегося тесемкой, лежала ловушка, которую он купил у брата чуть раньше тем же днем, маленькая полуодушевленная вещица, которая наверняка отучит эту девицу обворовывать спящих мужчин. Доу уже предвкушал, как затрясется от хохота, когда маленькая штучка оживет и вонзит острые зубы в плоть девушки. Кто сунет руку в мешок, тот лишится пальца, так сказал его брат Джеймс. Что еще лучше, эта штука была не совсем живой: ее выплавили из меди и одушевили. От владельца не требовалось ничего, кроме одного-единственного слова, которое выучил Доу, чтобы обезвредить ловушку. После укуса она сворачивалась в клубок там, куда бы ее ни забросили, возвращалась в исходное положение, и ее можно было использовать снова. Для Доу Трифолда такая защита стоила потока серебряных монет, которые он выложил.

Он открыл глаза чуть шире, когда Нэнси вытащила мешочек с монетами и стала рассматривать его в свете звезд. Он заметил, как сверкнули ее зубы, когда она улыбнулась и сунула мешочек под блузку. Ошеломленный Доу с раздражением наблюдал, как она сунула руку в мешок, на самое дно. Почему она не кричит? Там у него лежат ценные вещи. Он подождет еще пару секунд. Если она так и не завизжит, то он притащит ее к своему лживому братцу и потребует, чтобы… Он поднял голову. В комнате было довольно темно, но Доу разглядел, что Нэнси держит в руке ящерицу, отлитую из меди. Чуть раньше тем же днем он своими глазами видел, как эта проклятая Богиней бесполезная тварь ползает по прилавку, стуча крохотными шипастыми лапками по столешнице из стекла и красного дерева. Конечно, она обманула его ожидания.

Братец всегда испытывал слабость к таким сделкам, не мог устоять перед тараторящими торговцами, а те каждый раз подсовывали ему медь под видом золота. Трифолд стиснул зубы, сжал кулаки, и тупая сторона лезвия-лепестка впилась ему в ладонь. Он рывком соскочил с постели, обхватил горло девушки рукой и дал ей почувствовать прикосновение ножа. Он обнаружил, что тяжело дышит — слишком долго пришлось контролировать дыхание. Учащенные вдохи и выдохи плавно превратились в смех, и Доу сдавил девушку сильнее.

— Кто же это обкрадывает любовников, а? — проговорил он прямо ей в ухо.

— Как правило, те, у кого нет денег, — ответила Нэнси. Голос у нее оказался спокойным и безразличным, словно никто не прижимал острое лезвие к ее горлу.

— Ты даже не представляешь, как тебе повезло, что ты не кричишь сейчас от боли. У меня в мешке припрятано несколько побрякушек против воров. Одна из них могла оттяпать тебе руку. Чтобы ты знала, я наблюдал за тобой. Я ждал, когда ящерица укусит тебя, но, похоже, мне подсунули фальшивку.

— Значит, ты глупец, — сказала девушка. — Ты веришь в магию? Это ведь всего лишь сказка для детишек и наивных глупцов. Для уличных простофиль. Но ты не ребенок. Значит, ты один из доверчивых дурачков? Пусти меня. Надеюсь, ты извлек из этого кое-какой урок и это изменит твою жизнь, Доу Трифолд. Магия? Это все ложь.

Он моргнул и потряс головой. Он был на взводе, но она несла такую чушь, что ему захотелось все это опровергнуть. Дядюшка сказал ему однажды, что люди больше склонны верить большой лжи, нежели маленькой, но это же просто нелепо.

Он отшатнулся.

— Тебе повезло, Нэнси. В любую другую ночь ты осталась бы без пальца. Клянусь Богиней, да ведь ты живешь в Дариене! Здесь есть целые улицы с магазинами, и в каждой витрине взгляд за что-то да зацепится.

Ты наверняка видела хоть что-то магическое, предмет или заклинание, что-нибудь, что не поддавалось объяснению.

— У вас на улицах полно лицемерия, к тому же я выросла в другом конце города, там, где не занимаются такой чепухой. — Она сделала глубокий вдох, словно ей было больно говорить. — Там, где вдоль реки стоят ночлежки, ясно? Мы не видели ваших расчудесных волшебных витрин вокруг Файвуэй или Рэд Конерс. Я как-то раз видела глотателя огня, но у него что-то текло с подбородка, и мне стало ясно, что никакой магии в этом нет. А еще я месяц прожила с фокусником, хотя он был скорее лжецом и карманником, если уж начистоту. И в этом я тоже не нашла ничего сверхъестественного, если, конечно, не считать умения вытягивать деньги из дураков. А я не дурочка, Доу! Я не тупая, как все эти важные шишки из знатных семей, которые наматывают круги по дорогам и принимают участие в представлениях, разглагольствуя о вине и… все такое.

Он посмотрел на Нэнси почти с беспокойством. Она едва заметно покраснела, говоря и размахивая руками. Словно нежный, смеющийся цветок, который повстречался ему прошлым вечером, был всего лишь картинкой. Ролью, которую она играла.

— Слушай, — начал он.

Она помотала головой.

— Не знаю, где вырос ты, хотя, судя по твоей самоуверенности, ты всегда знал, что без ужина не останешься. Я не злюсь на тебя за это, Доу. Мир должен быть таким для каждого. Но он не такой. Наверное, ты думаешь, что город — это место, где закон одинаков для всех, а Двенадцать Семей ночами не спят, переживая о бедняках в ночлежках.

— Ты не знаешь, где я рос, — сказал Доу. Она подняла голову и молча ждала, что он скажет дальше. Он немного покраснел. — На Тисовой улице, возле главной дороги.

— О, ты, должно быть, так страдал, Доу. Я не знала.

— Там тоже были бандиты, знаешь ли.

— Нет, Доу. Бандиты — это те, кто внушает тебе ужас и перерезает горло. Они заполонили улицы вокруг Файвуэй, а в таких модных местечках, вроде Тисовой улицы, и не появляются. Ты и впрямь не знаешь жизни.

Он нахмурился, раздосадованный собственным желанием доказать ей, что он вырос в нищете, хотя это было не так. Отец с матерью жили в собственном доме, пусть и с обшарпанными стенами и изредка мелькавшей по углам крысой. Он подозревал, что стоит ему упомянуть о крысе, как Нэнси поведает какую-нибудь ужасную историю о том, как ей приходилось их есть.

— Если ты в таком восторге от своих ночлежек, как же ты оказалась по эту сторону реки? — спросил он.

— Я ушла оттуда, когда лихорадка перебралась через пристани. Слишком много трупов, которые даже некому было убирать. Я видела детей, лежавших под солнцем; над ними кружили мухи, и в этом тоже мало волшебного. — Она вздрогнула, взгляд ее остекленел. — Я думала, в этой части города будет почище, и я не ошиблась. Здесь телам хотя бы не позволяют долго лежать — нет, только не здесь. Я работаю как проклятая на Баскера, и он, по крайней мере, меня не трогает, что тоже само по себе необычно. А если я встречу мужчину, который мне понравится, я, возможно, позволю ему купить мне выпить и украсть меня до утра. И я не жалуюсь, Доу. Во второй раз ты был куда медленнее.

Доу уставился на нее. Продолжать размахивать ножом? Это грубо, так что он принялся вычищать лезвием грязь из-под ногтей.

— Но быть не может, чтобы ты ни разу не видела магии… — продолжал он упрямо, твердо вознамерившись переубедить ее.

Нэнси вздохнула.

— Я не разбрасываюсь деньгами, шатаясь по главным улицам, Доу. Выложить дневное жалованье за липкий кусок хлеба? И это еще, считай, повезло. Я считаю каждую монетку и когда-нибудь скоплю достаточно, чтобы купить где-нибудь комнатушку или две, и все благодаря этому. — Едва прозвучали последние слова, она закрыла рот, будто и так наговорила слишком много откровенностей.

К его досаде, она склонилась к нему и, положив ладонь ему на руку, заговорила медленно, словно объясняла очевидное бредившему человеку:

— Зеваки каждый день теряют кошельки, глазея на какого-нибудь уличного волшебника. Это лишь хитрый трюк. Зоркий глаз и проворные руки, вот и вся магия, — сказала она. — Хочешь, покажу тебе фокус с исчезновением монетки? Я умею. Один мальчишка научил.

На его глазах она взяла монетку и сдвинула ладони так, чтобы монетка спряталась, а затем приставила одну руку к другой руке и разжала пальцы на обеих. Очень недурно. Вид у нее был совершенно спокойный и даже слегка сочувствующий. Доу понял, что хочет убедить ее во что бы то ни стало, хотя бы ради того, чтобы лишить иллюзий, которые цвели в ней пышным цветом. Не то на пользу обществу, не то просто потому, что он очень сильно хотел доказать девушке, что он прав, а она ошибается.

Ему на ум пришли три доказательства, которые можно продемонстрировать, не сходя с места. Доу улыбнулся, спрятал нож в карман и подтянул поближе свой заплечный мешок. Похлопал по выпуклому наружному карману.

— Я могу показать тебе магию, Нэнси. Но после я потребую извинений.

Он уже собирался ослабить шнурок, но вдруг засомневался. Что, если все это тоже игра? Вдруг она просто хочет, чтобы он выложил самые мощные вещи? Что ж, он готов был поклясться, что кусающаяся ящерица точно входит в их число. В конце концов, он выложил за нее брату кругленькую сумму. Когда девушка села и посмотрела на него, приподняв одну бровь, Доу вытянул руку и жестом указал на ее блузку. Она достала ящерицу из-за пазухи и протянула ему. Сначала Доу опасался, что ящерица оживет, но потом, хмурясь все сильнее, понял, что в его руке лежит неподвижный тяжелый кусок металла. Он резко швырнул его на столбик кровати, а затем снова сел, скрестив ноги, и бросил ненужную вещь в недра мешка.

— Нэнси, утром я бы отпустил тебя с искренней благодарностью и, возможно, с достаточным количеством монет, чтобы ты смогла купить себе еды. Старый Дариен может быть жестоким касательно заработка, и поверь мне, тяжелые дни случались у меня ничуть не реже, чем удачные. Если бы ты была честна со мной, я бы проводил тебя достойно. Но вместо этого ты попыталась ограбить меня, кстати, ты вернешь мне мешочек с монетами, спрятанный у тебя за пазухой, если не хочешь, чтобы я забрал его сам. Давай. Не заставляй меня снова доставать нож.

— Сначала покажи мне магию, — ответила Нэнси и похлопала себя по груди так, что мешочек упал чуть глубже. — У меня тоже есть нож, Доу. Ты застал меня врасплох, но, если ты попытаешься проделать это снова, я отрежу тебе уши. И все же… — она замялась, и, глядя на нее в свете звезд, Доу подумал, как же молодо она выглядит. — Мне всегда было интересно. Я видела ведьм и магические лавки, видела талисманы, которые носят многие люди, и, похоже, все они верят в магию, но я же знаю, что все это ложь. Великая ложь, которую никто и никогда не поставит под сомнение, потому что иначе городу конец.

— Если я покажу тебе магию, ты вернешь мне мешочек? — спросил Доу. Мама всегда говорила, что переговорщик из него никудышный. Он почувствовал, что как-то вдруг утратил превосходство в разговоре, но все же у него имелся магический предмет, существование которого она не смогла бы отрицать, и, пока она будет увлечена им, он сможет снова вытащить нож. Замечание об отрезании ушей не очень-то ему понравилось.

— Верну, Доу. Мне легко обещать, потому что я знаю, что мне не придется выполнять обещание. Ты сам предложил эту сделку. Покажешь мне магию — получишь назад кошелек…

— Мешочек, Нэнси. Не кошелек.

–…а не сможешь — я оставлю его себе, — закончила она и протянула ему руку, чтобы скрепить сделку.

Сморщившись, словно от боли, Доу пожал ее руку. Хотя в конце концов все это будет уже не важно.

— Тогда зажги лампу и подкрути фитиль, дорогая. У меня есть кое-что, что поможет расширить твои знания.

Лампа еще не успела остыть, а на шкафу висела цепочка с кусочком стали и кремнем. Нэнси повернула колесико большим пальцем, высекла искру в мешочек с трухой и принялась раздувать огонь, пока не загорелся фитиль, пропитанный маслом, и комнату не залил золотистый свет.

Доу осмотрелся и мысленно вздохнул при виде стройной фигуры девушки. Она села лицом к нему на единственный в комнате стул, перебросила ногу на ногу, как благородная леди, а потом чуть наклонилась вперед и оперлась на колени локтями. У нее был такой серьезный вид, что Доу не сдержал улыбки. Он даже сделал в воздухе широкий жест, демонстрируя два предмета, которые достал из мешка. Первый предмет оказался маленькой шкатулкой, украшенной золотом и ониксами. Другой — кинжалом в ножнах, который был не длиннее его большого пальца, но стоил больше, чем все его прочие пожитки, вместе взятые. Доу подумал, что на деньги, вырученные за один этот кинжал, он мог бы купить таверну и полдюжины близлежащих домов в придачу. Именно поэтому он потратил немалую сумму на никчемную охранную ящерицу, которая оказалась совершенно бесполезной.

— О, моя дорогая, милая Нэнси, этой ночью ты оказалась рядом с нужным человеком. Возможно, глядя на меня, ты видишь всего лишь красующегося авантюриста…

— Возможно, — пробормотала Нэнси.

Доу сделал паузу, достаточно долгую, чтобы смерить ее взглядом, раз уж она решила высмеять его.

–…и это действительно так. Но все-таки за последние несколько лет после моего восемнадцатого дня рождения я стал крайне знатоком в магии. Экспертом в…

— «Крайне знатоком»? — переспросила она, улыбнувшись. — Не думаю, что так говорят. Можно быть крайне храбрым или крайне привлекательным…

— И оба эти качества относятся ко мне, а еще я крайне нетерпелив. Не забывай, Нэнси, что я мог бы закричать: «Воровка!», как только увидел, что ты копаешься в моих вещах. Ты бы вмиг лишилась работы, вот что я тебе скажу. Баскер у себя воришек не потерпит. Но вместо этого я сижу здесь, делаю тебе одолжение и отвечаю на главный вопрос твоей жизни раз и навсегда. Если ты будешь ценить мое невероятное терпение и не станешь перебивать меня через каждые два слова, то, быть может, чему-нибудь и научишься. — Последние слова он проговорил очень раздраженным тоном, поэтому она откинулась на спинку стула и сложила руки на груди.

— Прекрасно, Доу, я не буду больше тебя перебивать.

— Еще бы. — Он взял в руки шкатулку и продемонстрировал ей. — На нее наложено благословение, так мне сказали. Магия, заключенная в камнях, держится вот уже… три года. Но пройдет не меньше дюжины лет, прежде чем мне придется вновь нести ее мастеру.

Нэнси наклонилась вперед, в глазах ее мелькнул отблеск лампы.

— И что она может? — спросила она, затаив дыхание.

Доу осознал, что наслаждается ее безраздельным вниманием, и на секунду задумался: прежняя часть вечера уже ушла безвозвратно или ее еще можно разжечь заново, как лампу? Он решил на всякий случай быть с девушкой обходительным.

— Больше всего это напоминает компас, только он указывает не направление, а на определенного человека, и для этого достаточно одной капли его крови. Я пользовался им много раз, и ни разу он меня не подводил.

— Ты выслеживаешь людей, Доу? — спросила она.

Он скромно пожал плечами.

— Я много чем занимаюсь. И для каждого из таких занятий у меня есть особый способ. Иногда те, кого я преследую, оказываются скупы и не хотят оставить мне каплю крови, и тогда я прибегаю к другим методам. Но этот прибор так или иначе приведет меня к добыче — не важно, каким путем. Ну-ка, дай мне руку.

Нэнси не раздумывая протянула руку, но зашипела и отдернула ее, как только Доу вытащил из-за лацкана булавку и уколол ей палец. Ворча себе под нос, она сжала кончик пальца, пока на коже не показалась ярко-красная бусина. Доу смазал каплю крови пальцем и со щелчком раскрыл шкатулку, в которой оказался крохотный золотой диск с чем-то вроде паруса из того же металла; парус медленно поворачивался на странных шарнирах. Нэнси посмотрела на него с интересом: вещица была выполнена очень искусно, даже если отбросить всю ложь и выдумки насчет ее свойств. Доу коснулся кончика паруса измазанным в крови пальцем, а затем торжественно приподнял шкатулку и принялся вертеть ее в разные стороны, пока Нэнси раздумывала, что бы сделать: броситься ли к выходу или лучше рискнуть и попытаться выбить подъемное окно.

— Погоди… нет. Гляди, он поворачивается… да нет же! — Доу принялся возиться со шкатулкой, то открывая крышку, то захлопывая ее и постукивая по ней боковой стороной ладони.

— Да, я вижу, он вертится, — сказала Нэнси безучастным голосом. — Красивая штука, Доу.

— Не работает! Поворачивается, но не так, как нужно! — воскликнул он с неподдельной тревогой; впервые на него накатила паника. Он с трудом заставил себя посмотреть на кинжал, отложенный пока в сторону.

— О, Богиня, я должен проверить… — пробормотал он.

Доу швырнул шкатулку через плечо, словно она ничего не стоила, и потянулся к ножнам. Нэнси застыла, когда он достал кинжал, изогнутый, короткий, ужасно острый. На конце эфеса блестел гладко отполированный наконечник, вырезанный не то из слоновой, не то из обычной кости. На ней виднелась единственная темно-желтая смоляная буква, похожая на старую чернильную печать. К изумлению Нэнси, ей показалось, будто по всей длине кинжала замерцали пурпурные и золотые блики, и этого оказалось достаточно, чтобы вызвать у Доу Трифолда вздох облегчения, но уже через секунду зловещий клинок потемнел, его цвета потускнели, слились воедино в серости металла.

Девушка наблюдала, как он провел лезвием по постельному белью, оставив на нем след.

— О, Богиня, что ты натворила? — прошептал Трифолд. — Это ведь все ты, да? — он поймал взгляд девушки, и Нэнси увидела в глазах Доу неподдельную злость, будто она предала его. — Как ты это делаешь?

— Он был цветной, Доу, я видела, — сказала Нэнси. Она слегка отодвинулась, готовая в любой момент вскочить и броситься прочь или защищаться, если безумец с кинжалом в руках вдруг кинется на нее. Нож у нее имелся, в этом она не солгала. Она чувствовала, как он упирается ей в поясницу.

Доу медленно открыл и закрыл рот, глядя на тусклое лезвие.

— Цветной? — шепотом переспросил он. — Это все ерунда. Этот кинжал… он может разрезать все, Нэнси. Вернее, раньше мог. Камень, сталь, кость — все на свете, стоило лишь надавить посильнее. Он не раз спасал мне жизнь… — Доу поднял голову и смерил девушку жестким взглядом. — Это все ты, да?

— Ты обвиняешь меня в том, что я ломаю твои игрушки? — спросила она.

Девушка оперлась ногами о стул и наклонилась вперед, ее левая рука была готова в любой момент скользнуть за спину и схватить нож. Она никогда не видела Доу таким бледным и таким суровым. В нем не осталось ни тени того улыбчивого молодого человека, который с легкостью льстил ей и хвастался собою чуть ранее тем же вечером. Теперь же он смотрел на нее, держа кинжал вертикально перед собой, будто никак не мог решить, вонзить его в девушку или швырнуть через всю комнату вслед за компасом.

Нэнси шевельнулась как раз в ту секунду, когда он отвел взгляд. Если бы он замешкался хоть на мгновение, она мигом оказалась бы на другом конце комнаты и выскочила бы за дверь, пока он не успел ее схватить. Он намеренно дал ей такую возможность, но заслонил ей путь, едва она вскочила со стула. Тогда Нэнси увернулась от клинка — и налетела прямиком на кулак, который с треском попал ей в голову слева, а затем рухнула на деревянный пол без сознания.

Глаза Доу расширились, когда он увидел, что Нэнси лежит без чувств. Он сработал не очень аккуратно, хотя в тот момент его это не слишком заботило. Боль утраты затмила все другие чувства. Он медленно сел на кровать и потер челюсть ушибленной рукой. В другой руке он по-прежнему сжимал кинжал, который украл в свое время из дома мертвеца, рискуя жизнью. Старик был известным коллекционером: младший сын дома Сарацинов, который так и умер холостяком. Доу проскакал через весь Дариен, чтобы разграбить его дом, прежде чем хоть кто-то додумался до этого. Но его все равно едва не схватили и он чуть не сломал ногу, убегая от преследователей. Ему удалось ускользнуть из дома за секунду до того, как стража Сарацинов взяла под защиту собственность покойного. Это было одно из самых ранних и самых увлекательных его приключений. Они так никогда и не заявили о краже.

С угрюмым лицом он резанул кровать Сарациновым кинжалом, но тот оставил на дереве лишь едва заметную царапину. Кинжал хранился в стеклянном футляре в самом центре комнаты старого особняка. Пока стражи свистели снаружи, Доу разбил стекло и схватил оружие в надежде, что оно хоть чего-то да стоит. Он не ошибся. Благодаря отметкам на эфесе его ни с чем нельзя было спутать: это одно из двенадцати сокровищ Дариена.

Доу так и не осмелился заточить кинжал, чтобы не разрушить чары, наложенные на него при создании, хотя и сам не знал, что это за чары. А сейчас лезвие оказалось на удивление тупым, когда он вдавил его в кровать и попытался разрезать простыни. Без магии им разве что ломоть хлеба можно отрезать, не более. Доу швырнул кинжал на постель. Этот маленький клинок недаром получил свой титул. Он давал Доу тайное преимущество в городе.

В мире Доу все могло пойти под откос в одно мгновение. В такие минуты он испытывал резкое, хоть и недолгое, недовольство. Людям вроде Доу иногда приходится прибегать к солидному оружию, когда им угрожают. Но такова цена, если ты ведешь дела в Дариене. За последние годы его трижды загоняли в угол. Дважды за то, что он оказывался в том месте, где не должен был находиться, а один раз это сделал соперник. Во всех трех случаях он буквально прорезал себе путь на свободу. Кинжал выручал его, и Доу относился к нему с уважением. Видеть клинок мертвенно-серым было для парня все равно что потерять верного друга. Его глаза расширились. Что, если этот антимагический эффект действует лишь в определенном месте? Едва эта мысль промелькнула у него в голове, он почувствовал неукротимое желание проверить догадку, и сердце бешено заколотилось в груди. Он опустил взгляд на неподвижно лежащую Нэнси и тихо выругался себе под нос. Нельзя дать ей ускользнуть, когда она очнется. Что бы это ни было, что бы ни случилось с его кинжалом, с кровавым компасом, с ловушкой — ящерицей, в конце концов, в этом нужно как следует разобраться, и немедленно, все прочие дела подождут. Он достал из мешка запасные обувные шнурки и быстро, но крепко связал девушке руки и ноги.

Доу вышел из комнаты и закрыл за собой дверь. Запереть снаружи ее было нельзя, и, подумав обо всех остальных вещицах в мешке, он вздрогнул. Дариен — великий город, и в нем хватает как радостей, так и неприятностей, а уж люди в нем кишмя кишат, как личинки в оставленном под солнцем свином окороке. Что касается ошибок, здесь их не прощают. Всегда отыщется кто-нибудь, кто будет рад оставить тебя гнить в канаве и будет только рад, что день у него удался, в отличие от твоего. Да, Доу вырос на Тисовой улице, в приятном местечке рядом с главной дорогой. Да, он пил чай и намазывал варенье на хлеб каждый день, родители души в нем не чаяли. Но это не смягчило его характер, в этом он был уверен.

И Доу побежал. В несколько прыжков он преодолел коридор, лестницу и оказался на первом этаже таверны, где дюжину столов сдвинули вместе, чтобы усадить как можно больше игроков, а затем выскочил на улицу под крики старика Баскера, который требовал оплатить счет.

Через каждые два-три десятка шагов Доу останавливался и тыкал Сарациновым кинжалом в какой-нибудь столб или бок проезжающей мимо повозки. Даже в таком состоянии он не совершил бы глупости, вытащив семейную реликвию из ножен, только не на оживленной улице. При каждом ударе он старался прикрывать кинжал ладонью.

Хоть час стоял ранний, Доу все же поймал несколько озадаченных взглядов, а двое извозчиков, мимо чьих повозок он пробегал, раздраженно кричали ему что-то вслед. И, похоже, кинжал продемонстрировал все, на что был способен. Очевидно, магия пропала навсегда. Надежда растаяла в груди Доу, когда он наконец развернулся и устало побрел назад. В ту минуту он готов был убить Нэнси за то, что она лишила его артефактов. Прошлым утром он надел на себя семь талисманов. Теперь же, бредя по улице, он чувствовал, как они висят на нем мертвым грузом, похолодевшие и опустошенные.

— Трифолд! А я уж решил, ты хочешь сбежать, не заплатив! — воскликнул Баскер, как только Доу вошел в таверну, где с каждой минутой становилось все теснее.

Доу всякий раз останавливался в таверне «Олд Рэд», когда бывал в Дариене. Довольно чистое и тихое местечко. На Баскера, бывшего вояку, можно было положиться в трудную минуту, вот только в долг он ничего не отпускал и даже саму эту идею отвергал так, словно ему предлагали принять новую религию. Доу молча пожал плечами, а потом задумался, положив ладонь на полированную деревянную столешницу бара. Ответа Баскер ждать не стал, он продолжил принимать заказы, криком передавая их жене, хлопотавшей в крохотной кухоньке за его спиной, где шкворчали на сковородке яйца с маленькими осколками скорлупы и пригорали тонкие шматки мяса. Снаружи еще даже толком не рассвело, но заведение Баскера стояло у самой городской стены, и Доу знал, что фермеры обычно выезжают очень рано, чтобы за день успеть переделать больше дел. Он вздохнул при мысли о лежащей в комнате наверху молодой женщине, которая так много отняла у него. Огромное чувство горя и утраты накатило и обволокло его облаком дурманных запахов.

Доу Трифолд родился на Тисовой улице, но вовсе не в богатой семье, что бы там ни навоображала Нэнси. Родители даже не могли позволить себе отправить его в школу, хотя один из постояльцев все-таки обучил Доу письму и преподал несколько уроков истории. К своим двадцати четырем Доу не разжился богатством, зато годы усердного труда и оттачивания навыков воровства приносили результат в виде ценных вещиц, каждая из которых была достаточно маленькой, и он мог носить их с собой повсюду. Все они были вполне сильными, чтобы помочь ему разжиться новыми ценностями. Он твердо шел к богатству, сохраняя инкогнито, но стоило ему всего одну ночь повеселиться с Нэнси, как он в один миг вернулся на ту же отметку, на которой находился в свой восемнадцатый день рождения.

Кроме нескольких монет, кроме кинжала, компаса и амулетов, ему было практически нечем похвастаться спустя шесть лет, прожитых в городе, если, конечно, не брать в расчет несколько шрамов и изуродованный палец руки, на котором не хватало одной фаланги. Это разрывало душу, и он поднял взгляд только тогда, когда в таверне пробили часы.

Доу замер, глядя на эти часы, подаренные Баскеру в день ухода в отставку. Разрисованный циферблат на серебристой цепочке свисал с потолочной балки на высоте примерно вдвое больше человеческого роста.

Такие вещи можно повстречать на любом рынке, под стеклянной пластиной сзади у них прятался крохотный заговоренный амулет. Эти часы никогда не отставали, стрелками в них служили светящиеся линии: они мягко светились, а не горели. Доу поглядывал на них и раньше сотни раз, пока Баскер разбирался с заказами, но никогда он не присматривался к ним так пристально. Хоть эти часы были, по общему признанию, безвкусной дешевкой, совершенно не подходящим подарком за двадцать лет службы такому человеку, как Баскер, но все же в них заключалась магия. И вот они висят в том же здании, где находится Нэнси, и продолжают работать.

Временный эффект. Или нет?

Одним ловким движением Доу запрыгнул на стойку, подскочил и сдернул часы с гвоздя. Баскер взревел от изумления и закипающей злости, а Доу спустился вниз, прижимая добычу к груди, и бросился через всю таверну, на ходу разглядывая часы. Чтобы добежать до двери в свою комнату, ему нужно было преодолеть дюжину шагов и один лестничный пролет.

Глава 5

Средства воздействия

Элиас посмотрел сквозь прутья решетки, положив руки на запертый замок. Он не знал, как долго проспал, но чувствовал себя немного лучше. Он был по-прежнему в полевом лагере, стоял в тесной клетке, похожей на вертикальный гроб, в которой человек едва помещался, а чтобы сесть, приходилось высовывать ноги наружу.

Но, по крайней мере, он мог наблюдать за дымной суетой лагеря, в то время как солдаты упорно продолжали его не замечать.

Элиас сердито заворчал. Похоже, командир Бессмертных оказался умным человеком. Генерал Джастан принял решение в мгновение ока. Когда звук выстрелов смолк, а Элиас остался стоять на ногах, генерал отдал приказ, удививший Бессмертных ничуть не меньше, чем самого Элиаса. «Сцепить руки» — нечасто генералы Дариена отдают такие приказы своим солдатам, однако все повиновались. Элиас оказался окружен плотным кольцом.

Элиас даже подумал, что мог бы сбежать, ведь люди, держащиеся за руки, словно дети, не смогут дать отпор.

Ткнуть одному большим пальцем в глаз или пнуть по коленной чашечке — и все, круг разорван, этого будет достаточно, чтобы прорваться. Будь он здоров, он так бы и поступил всем назло, просто чтобы показать, что им его не удержать. Ему не нравилось, когда его окружают и не дают уйти. Элиас предпочитал открытую местность или же дремучие леса, где можно было вздохнуть свободно.

И все-таки своими выстрелами они вынудили его заглядывать вперед чаще, чем ему приходилось за целый сезон охоты. Элиас и без того уже хворал, сил у него оставалось лишь на одно: лечь и умереть. Он позволил военным окружить себя, и они решили, что поймали его. Это последнее, что он помнил. Он слышал, как генерал приказал найти лекаря, а потом Элиас, судя по всему, рухнул без чувств — воспоминания его на этом обрывались.

Только теперь он почувствовал, что мочевой пузырь переполнен, а еще он до смерти проголодался и хотел пить. Солнце еще поднималось, и он подумал, что, должно быть, проспал всю ночь и пришел в себя лишь наутро. Дрожащими руками Элиас дотронулся до тех участков кожи, где прежде вздувались нарывы.

Воспаления стали явно меньше и на ощупь казались какими-то другими, словно из них вытянули весь яд. Чесались они уже не так сильно, бугры в подмышках стали мягче, а один из них лопнул, и внутренняя сторона пальто пропиталась липкой жидкостью с гнилостным запахом. Но, несмотря на это, Элиас шел на поправку, теперь он в этом не сомневался. Когда болезнь пожирает человека изнутри, он испытывает нечто большее, нежели простое недомогание. Внутри Элиаса воскресла надежда. Если они сочли его достаточно полезным, чтобы дать лекарство, возможно, они сдержат обещание помочь Бет с девочками. От этой мысли у Элиаса закружилась голова, да так, что пришлось ухватиться за прутья решетки. Покидая таверну в Вайберне, он был уже готов в скором времени лишиться всего, что имел. Часть его смирилась с тем, что с ним все кончено, последняя карта сыграна. Оказаться живым, снова почувствовать надежду было слишком больно. Он повис на решетке — и вдруг зарыдал о своем сыне Джеке; старая рана вновь открылась и стала кровоточить. Нет, хуже того. Он не стал бы лить слезы из-за какой-то раны. Через поле тем временем шагал отряд солдат, все они оборачивались на плачущего мужчину, но Элиас их не замечал. Спустя несколько минут приступ горя утих, и к охотнику вернулась способность медленно дышать, не содрогаясь при этом всем телом.

Солнце уже преодолело половину пути к зениту, когда Элиас заметил, что к нему кто-то идет. Вика Дидса невозможно было ни с кем спутать, даже с такого расстояния. Хороший охотник примечает походку и фигуру каждого, кто встретится ему на пути; точно так же Элиас запоминал членов волчьей стаи и издалека мог узнать тех, кого уже встречал. Опознав стрелка, он отчего-то обрадовался. Но тут же покачал головой от осознания собственной слабости, едва понял это. Во всем огромном лагере Вик Дидс был единственным знакомым ему человеком, это верно. Но все-таки стрелок ему не друг. Дидс продаст его за грош, если ему понадобится монетка. А если уж на то пошло, он уже так и сделал.

— Доброе утро, минейр, — оживленно поприветствовал его Дидс, остановившись перед клеткой. — Должен признать, я думал, ты не вытянешь, так далеко зашла болезнь. — Стрелок наклонился вперед и присмотрелся к охотнику. — Генерал содрал бы с меня шкуру, если бы ты умер после всего того, что мы ему показали.

Он указал на дверь клетки. Один из солдат вставил ключ в замок, но Дидс жестом остановил его и некоторое время пристально глядел на Элиаса.

— Твои мысли написаны у тебя на лице, минейр, ты это знаешь? Да, ты умеешь делать странные вещи, но я не думаю, что в этой игре у тебя есть козыри — вряд ли. Как я могу выпустить тебя, зная, что ты можешь легко проскользнуть мимо дюжины человек, а? Нет, нет. Если мы позволим тебе выйти, ты просто пойдешь домой, и мы будем не в силах тебя остановить, не так ли? И никакие пули, мечи и стрелы тебе не помеха.

— Возможно, — сказал Элиас. — Давай проверим.

Дидс рассмеялся.

— Однако вот эта клетка — она неплохо справляется, да? Ты не можешь уклониться от прутьев, не можешь просчитать их следующий шаг… — Он внимательно наблюдал за охотником. Элиас пытался сохранять бесстрастное выражение лица, но Дидс все равно сумел прочесть его мысли и улыбнулся.

— Я прав, верно? Значит, генерал не ошибся. Старик умен. Ты можешь предвидеть некоторые события, что случатся в будущем. Это объясняет и карты, и даже пули. Но в насколько далеком будущем? Это ведь важнее всего, не так ли? Как далеко ты можешь заглядывать? Что, если кто-то передумает и решит шагнуть в другую сторону? Это возможно?

Элиас молча смотрел на него, болтовня этого человека была невыносима. Он чувствовал в Дидсе жестокость, холодность. Ему уже доводилось видеть у охотников эти черты, и чаще всего они служили им хорошую службу. Когда ты один против всех, для сентиментальности не остается места. Как и для милосердия.

Дидс постучал костяшками по толстой железной решетке.

— Ты произвел на генерала Джастана впечатление, знаешь ли. Он сказал: «Найди такую клетку, которая сдержит его, Дидс». Прямо так и сказал. Но этот ящик совершенно не подходит, не так ли? В этом капкане ты для нас бесполезен. Тебе не по нраву, да? Что ж, мне жаль, но пришлось тебя запереть. Ты нам очень нужен. Я понял это, когда увидел тебя в таверне, а теперь это знает и генерал. Он найдет для тебя дело, не сомневайся. И найдет подходящую клетку. — На секунду Дидс опустил взгляд себе под ноги, Элиас почувствовал, что ему стыдно. — Прости за это.

Элиас в замешательстве огляделся, а Дидс кивнул сопровождавшим его солдатам. Они взялись за клетку, перевернули ее и подняли в воздух вместе с пленником, кряхтя и чертыхаясь. Дидс подождал, пока клетка не перестала качаться. Поначалу Элиасу пришлось вцепиться в прутья, но потом он успокоился и молча уселся с угрюмым видом.

— Вперед, — приказал Дидс. — У генерала есть на него планы.

Теллиус достал свои лучшие куртку и штаны, чтобы явиться во Двор Мастера. Да, его самый широкий кожаный ремень и огромная старая шинель были все в дырах, проеденных молью. И да, шов на одном из его сапог разошелся, хотя этого было не видно, если Теллиус стоял на месте. Прошло много лет с тех пор, как Теллиус выходил в люди, и теперь ему казалось, будто богатые мужчины и женщины потешаются над ним, — и рука сама тянулась к небритому подбородку. Он знал, что выглядит нелепо. В своем доме и на своих улицах он ходил королем, но в этом богатом квартале, куда поистине благородные горожане приводили своих сыновей, чтобы те показали себя или посмотрели на других, он постоянно ожидал, что в любую минуту чья-нибудь рука ляжет ему на плечо или чей-нибудь сапог отвесит ему пинка.

Мальчик, которого он нарек Артуром, разумеется, не выказывал ни малейшего волнения. После очередной обработки мочалкой Теллиус выдал ему старенькую одежду из числа «лучшего» из своих закромов, и теперь мальчик выглядел почти прилично. Но все равно Артур был как-то по-особому молчалив и внимателен.

Теллиус мысленно улыбнулся, хотя лицо его при этом ни на каплю не утратило серьезности. Маленький Артур — настоящее чудо, но все это крайне подозрительно. Быть может, сама Богиня послала его в подарок человеку, которому хватит мудрости не упустить этот шанс. И этим человеком оказался Теллиус. Он поднял голову и захлопал в ладоши вместе со всеми, когда Мастер Аврелиус вышел на укрытую тростником квадратную площадку.

— Смотри на него, — пробормотал Теллиус, наклонившись к мальчику.

Этого можно было и не говорить. Аврелиус всегда приковывал к себе взгляды, и нынешний день не стал исключением. Даже в свои пятьдесят, когда белизны в волосах стало больше, чем черноты, этот человек двигался превосходно. Во всем Дариене набралось бы не больше дюжины человек, кто мог бы распознать в его грации древние корни. Трое были учениками самого Аврелиуса, «учениками Мастера», как он называл их.

Шестеро служили в личной королевской страже, они закончили обучение в этой же школе. И еще двое: сам Теллиус и его ученик Микахель, который ничуть не уступал капризным отпрыскам из богатых семей, которых обучал Аврелиус. Возможно. Правда в том, что Аврелиус преподавал нечто большее, нежели просто Мазеровы шаги, как бы он их ни называл. Этот человек был настоящим мастером владения мечом и преподносил это как науку, учил читать чужие мысли и даже самолично написал две книги. Теллиус купил и прочел их обе. В награду за службу король даровал Аврелиусу целый дом, который теперь открывал двери перед публикой лишь один раз в месяц, а платой за аренду служило представление, одно из которых должно было вот-вот начаться у них на глазах.

Теллиус наблюдал, как Аврелиус разминается; «Мазеровы шаги» — прямо-таки кричали его движения в ухо каждому, кто знал, что это такое. На Теллиуса накатили воспоминания. Он закрыл глаза — и перед его внутренним взором возник личный страж императора, закованный в сверкающую броню из черной и белой стали, он держал равновесие, плывя, будто облако дыма, через весь древний Зал Святых. Дыхание Теллиуса замедлилось, а память извлекала все новые и новые яркие картинки из прошлого. Колонны из полированного темно-красного дерева, высокие, как деревья в лесу, а среди них — очертания воинов, плавно перетекавшие из одной формы в другую на гладком как стекло полу. Запах воска и ладана. Его народ. Его юность. Теллиус отдал бы все, чтобы стать одним из этих избранных. Его дед мечтал о том же. Старая рана снова заныла, вся его жизнь рухнула в один глупый день. Ему нельзя возвращаться. Приказ о его казни выпущен, но бумага до сих пор не запятнана его кровью. Хотя прошло уже почти сорок лет, Теллиус не сомневался, что, если им доведется узнать, что Теллиус жив, в долгий путь до Дариена отправят не меньше дюжины человек.

Он открыл глаза, когда в толпе раздались ликующие возгласы. Сотни мужчин и женщин явились сюда посмотреть представление, некоторые из них были так молоды, что Теллиус вздрогнул, мигом ощутив всю тяжесть прожитых лет. Давным-давно, когда Аврелиус впервые снял комнаты над старой конюшней и огласил об открытии школы фехтования, он едва сводил концы с концами, чтобы держать кредиторов за порогом. Оставшись с пустым кошельком, Аврелиус придумал выставлять напоказ своих учеников, как любой другой торговец поступает со своим товаром.

Первым зрителям — нескольким местным жителям — он продемонстрировал владение двумя мечами и еще дюжиной видов оружия. Он пронзал коровьи туши, позаимствованные на бойне, и с разбега взбирался по отвесным стенам. Закончив обучение, двое учеников Аврелиуса стали давать регулярные представления, смеясь, они подпрыгивали, разрезали подброшенные в воздух фрукты. Эти выступления со временем прочно заняли место в календаре городских событий, а вскоре билеты на них стали расти в цене. И вот их уже стали вручать в качестве подарка. Благодаря королевскому одобрению школа Аврелиуса стала самой известной в Дариене.

Брови Теллиуса сдвинулись сильней. Аврелиус всегда был балаганщиком, скачущим по сцене, как чертов менестрель. Он торговал своим мастерством, как торгуют любыми другими навыками: словно талантливый музыкант, который преподает гаммы тугоухим детям. Теллиусу хотелось верить, что королевский мастер меча не мог слышать музыку за этими простыми движениями, но в действительности дела обстояли иначе. В каждом городе однажды найдется самый проворный человек, точно так же как отыщется и самый медлительный, тот, кто не несет опасности ни для кого, кроме самого себя. Когда люди начинают ценить умения, восхищаться ими, должен появиться мечник, чье искусство выше, тот, кто может вершить правосудие — жить или умереть — в мгновение ока, позволяя соперникам до поры до времени рубить воздух и махать оружием, а потом, наконец, пронзая их острием в самое сердце. Таким мастером был Аврелиус, с этим Теллиус поспорить не мог. Старик знал, что никогда не сумел бы одолеть его, даже если бы ему хватило самонадеянности встать у него на пути после первого представления двадцать лет тому назад.

Всплыли воспоминания более темные, более тревожные. Теллиус попытался сосредоточиться на сальто и прыжках, которые исполнял Аврелиус, стремительно переходя от одного упражнения к другому, пока весь не покрылся потом. Теллиус был еще не настолько стар, чтобы забыть давнее. Когда человек ненамного моложе самого Теллиуса прямо на его глазах безупречно исполнил шестой Мазеров шаг, толпа зааплодировала, но Теллиуса охватило стремительно растущее негодование. Да как этот самозванец посмел украсть тайные знания? Он с трудом сдерживал гнев, пока торговцы не начали расходиться и Аврелиус не прошел мимо него, пересмеиваясь с одним из своих приближенных.

Теллиус скривился, вспомнив, что случилось тогда. Его требования, его унижение. Охваченный яростью, он ударил этого человека. В ответ молодой Аврелиус безо всякого труда перекинул его через бревно и отходил ножнами по ягодицам. Теллиус почувствовал, как волна стыда накатывает на него с новой силой. С того дня он не подходил к школе Аврелиуса. Потребовались годы, прежде чем смех обидчика перестал звучать у него в ушах, едва он закрывал глаза.

Быть может, именно поэтому он начал обучать Мазеровым шагам своих ребятишек. Годы брали свое, ему нужно было начинать беречь свое дыхание, это верно. Вряд ли ему хоть раз приходилось тренироваться на чердаке, не будучи окруженным мальчишками, глазеющими и задающими вопросы. И все-таки в его душе остался старый шрам: он знал, что в городе есть еще один человек, который пришел с Востока или же обучался у выходца с Востока. Теллиус никогда не был уверен до конца. Его беспокойство слегка притуплялось, когда он обучал мальчиков упражнениям своей юности, одному за другим, все быстрее, обретая уверенность по мере того, как память о тренировках возвращалась к нему. Годы шли, и он уже свыкся с болезненными воспоминаниями о позоре, но пока они не начали угасать.

И вот он снова здесь. Он подумал: а научился ли он хоть чему-нибудь? Разве он здесь не для того, чтобы досадить врагу? Слегка сбить с него спесь? Мелочная фантазия, но Теллиус знал, что он не мелочный человек, и если бы не этот наглец… Он снова закрыл глаза, пытаясь успокоиться.

На открытую площадку Аврелиус вывел троих своих учеников: двух юношей и одну девушку. Толпа — все как один — тут же подалась вперед. Ничто так не притягивало взгляды, как гибкая грация и подтянутые тела тренированных убийц. Теллиус хорошо это знал. Почти то же самое наблюдать за большими кошками, которые играют, прыгают, наносят удары и вертятся на радость толпе.

Они не улыбались, и хотя бы это обрадовало Теллиуса. Они не артисты, не циркачи, а воины, способные вспороть кому-нибудь живот своими мечами. Теллиус лишь единожды оторвал от них взгляд, чтобы убедиться, что Артур внимательно наблюдает. Так оно и было, мальчик пристально следил за происходящим на площадке, и Теллиус позволил себе слегка улыбнуться.

Королевская рента требовала, чтобы школа публично демонстрировала дариенские военные искусства и выпускала как минимум одного мастера раз в несколько лет. Все остальное делалось лишь на потеху толпе, и Теллиус, разумеется, выложил приличную сумму за билет на одно из лучших мест, откуда все было хорошо видно. Из-за бродивших по рынкам слухов о войне цена на билеты взлетела вдвое. Это означало, что настало самое подходящее время для обучения владению мечом. Теллиус разглядел на балконе сверху королевских стражей в ливреях, они видели сцену сзади, но были явно довольны, что им выпал шанс бесплатно наблюдать за представлением, в то время как всем прочим пришлось раскошелиться.

Представление завершилось, литавры отгремели тремоло, и Теллиус с кислым видом наблюдал за тем, как трое учеников воздели руки к своему мастеру, будто актеры, которые просят постановщика выйти на сцену.

Аврелиус вышел снова, держась важно и с достоинством, и поклонился в ответ на шквал аплодисментов.

Теллиус возненавидел его и почувствовал, что снова заливается краской при воспоминании о нанесенном ему оскорблении. Он стоял неподвижно, пока толпа не устремилась к воротам, ведущим во внутренний двор, а за ними — в город. Теллиус не двигался, он камнем стоял на пути движущегося потока. Он почувствовал, как взгляд Аврелиуса споткнулся об него — мастер умел замечать угрозу в любом ее проявлении. Теллиус встретился взглядом с тем, кого не видел вот уже двадцать лет. Делая вид, будто это сущий пустяк, Теллиус жестом подозвал его к себе, как какого-то слугу. Затем отвернулся, зная, что гордого Аврелиуса непременно оскорбит такое обращение. Теллиус наклонился к стоящему рядом мальчику.

— Ты все видел, что он показывал?

Артур кивнул. Теллиус выпрямился и едва не отшатнулся от неожиданности: мастер меча стоял прямо перед ним. Он не слышал, как Аврелиус подошел, и вновь ощутил, что его лицо заливается краской.

— Я тебя раньше встречал, ведь так? — спросил Аврелиус. — Ты ли это, старик? Тот, кого я поставил на колени за оскорбление чести моего дома?

— Ты не ставил меня… — начал было Теллиус, но слишком поздно спохватился. Аврелиус рассмеялся над его реакцией. Тычки и колкости в каждом слове — его обычная манера. Он был невыносим, и Теллиус подумал, что никогда в жизни не встречал более неприятного соперника.

— Годы не пощадили тебя, старик, — сказал Аврелиус. — А? Ты меня слышишь? Годы, говорю, тебя не пощадили.

— А ты так и не научился хорошим манерам, — ответил Теллиус, стараясь держать спину так ровно, как только мог.

— Не тебе меня учить, старик. Ну, так зачем ты сюда явился?

Теллиус заметил, как взгляд Аврелиуса скользнул вниз, на Артура, который наблюдал за происходящим так внимательно, что от этого становилось неуютно.

— Хотел, чтобы мой… ученик поглядел на мастерское владение мечом, оценил влияние Мазеровых шагов на твой стиль.

— Ах да! Так вот как ты сказал тогда. «Мазеровы шаги». Это до сих пор не дает тебе покоя, не так ли? Что ж, сегодня я повторю тебе то же самое, что сказал в прошлый раз. Я ни с кем не обсуждаю свои методы.

— Идем, Артур. Он уже не таков, каким был прежде, — сказал Теллиус, опустив руку мальчику на плечо.

— Это твой ученик, да? — спросил Аврелиус. Кожа вокруг его губ побелела после слов Теллиуса, но он все же заставил себя улыбнуться. — Я должен оценить, как ты обучил его? А ты этого хочешь, парень?

Последняя реплика была обращена к Артуру, но Теллиус ответил за него, не понимая, как глупо выглядит из-за своей гордости.

— Возможно, тебе было бы интересно на это посмотреть. Знаешь, Аврелиус, все это очень впечатляет. Но твоя школа не единственная в Дариене.

— Неужели? Ну, мальчик, давай, — скомандовал Аврелиус Артуру. — Выходи на площадку, показывай, чему тебя научили.

Артур вскарабкался по невысокой стене, окружавшей сцену. Несколько зрителей замешкались, надеясь перемолвиться словом с одним из лучших учеников или даже с самим мастером. Они оживились, когда увидели маленького мальчика, который встал в самом центре укрытой тростником и засыпанной опилками площадки. Едва Аврелиус бросил ему меч, трое лучших учеников тут же прервали свою тихую беседу, подошли и, усевшись на стену, стали наблюдать. Теллиус тоже устроился с важным видом, хотя сердце его бешено колотилось и он уже чувствовал, как от его старой одежды начинает разить камфорой и потом.

Аврелиус взял еще один тренировочный меч с подставки и со свистом рассек им воздух, глядя на мальчика.

— Ну, старик? Что ты хочешь, чтобы он мне показал?

— Артур, если ты не возражаешь, покажи, пожалуйста, Мастеру Аврелиусу, чему ты сегодня научился.

Сказав это, Теллиус демонстративно зевнул, хотя внутри дрожал от волнения. Он смотрел, как Артур начинает двигаться, и сердце его забилось сильней. Словно повторялся момент в его старой мастерской. На этот раз он хотя бы знал, чего ожидать.

Стиль владения мечом у каждого свой, но большинство этого даже не замечают. Он складывается из гибкости мышц, силы костей, подвижности суставов. Этот стиль становится частью своего носителя, по нему проще распознать человека, чем по подписи или осанке. Аврелиус видел свой собственный стиль, словно отраженный в зеркале, копию своей грации. Разумеется, прежде он никогда не видел себя со стороны, поэтому распознал не сразу; движения лишь показались на удивление знакомыми. Его брови ползли все выше, а глаза сужались, пока маленький мальчик повторял каждое движение, которое мастер продемонстрировал на сцене в тот день. Каждый поворот, каждое сокращение мышцы, каждый прыжок и круговой удар.

Теллиус понаблюдал за несколькими движениями Артура. А затем перевел взгляд на Аврелиуса, предвкушая выражение лица человека, который понял, что у него украли работу всей его жизни. Несмотря на всю его заносчивость, на все колкости и насмешки, он и впрямь был самым талантливым мастером меча из всех, кого Теллиус видел за всю свою жизнь, вплоть до сегодняшнего утра. И вот теперь он видит отражение десятилетий упорного оттачивания мастерства в выпадах и прыжках маленького мальчика на тростниковой сцене.

Теллиус покосился на Артура, когда тот подпрыгнул на одной ноге и сделал сальто, перевернувшись в воздухе и приземлившись так искусно, что во взглядах каждого, кто смотрел на него, мелькнула зависть. По спине Теллиуса потек пот, когда он вдруг осознал, что взгляды всех вокруг, каждого мужчины и каждой женщины, прикованы к мальчику.

Пора было уходить. Месть свершилась, теперь он мог спокойно оставить и эту школу, и самого Аврелиуса в прошлом и если уж вспоминать об этом месте, так только с чувством полного удовлетворения. Он вскрыл давний нарыв, выросший из унижения. И все — таки он чувствовал, что напряжение вокруг нарастает.

Теллиус ощущал тяжесть большого черного стального револьвера, спрятанного под пальто, и надеялся, что им позволят спокойно уйти. И в маленьком Артуре, и в пристальном взгляде мастера было что-то такое, что внушало глубокое беспокойство.

Трое учеников уставились на ребенка разинув рты. Они знали стиль Аврелиуса лучше, чем он сам, ведь им приходилось видеть его со стороны тысячи раз. Теллиус увидел, что эта истина дошла наконец и до самого Аврелиуса. Щеки мастера внезапно побелели, будто кто-то вмиг высосал из них всю кровь. Артур кружился и делал выпады все быстрее и быстрее.

— Довольно, — сказал Теллиус.

Вмиг Артур остановился. Мальчик тяжело дышал, глаза его сверкали, но в остальном Артур как-то поблек, будто внутри него погас свет. Мальчик подошел к Теллиусу, встал рядом с ним и стал терпеливо ждать.

Аврелиус перевел взгляд, и отчего-то выражение его лица напомнило Теллиусу о том, с какой легкостью он был бит в прошлый раз. Возраст не добавил Теллиусу ни сил, ни скорости, а ведь прошло уже двадцать лет.

Именно поэтому он взял с собой оружие.

— Что ты наделал, старик? — спросил Аврелиус. В его голосе не осталось и следа легкомыслия и насмешливости. Он стал противным, грозным. — Кто этот мальчик?

— Всего лишь один из моих учеников, Мастер Аврелиус, — сказал Теллиус.

Разговоры с взаимными издевками ему порядком надоели. Он сбил со своего врага спесь, вернул себе уверенность. Из-за гордости он вел себя как глупец, это верно. Все, чего он в тот момент желал, — это уйти вместе с Артуром подобру-поздорову. Теллиус проклинал сам себя, ему хотелось сжать кулаки от отчаяния и стыда за собственную глупость. Все эти годы он жил очень осторожно — и вот теперь повел себя как мальчишка, забыв о всякой предусмотрительности! То наслаждение, которое он испытал поначалу, казалось жалким по сравнению с угрозой, нависшей над ним в лице Аврелиуса.

— Ты обокрал меня, старик, — сказал Аврелиус.

— Что? Да это ты вор! Я сразу узнал Мазеровы шаги в твоем стиле, а где ты мог этому выучиться, кроме как у меня на родине? Кто тебя научил, а?

Когда Аврелиус вновь заговорил, голос его был напитан тихой злостью, его терпение иссякло.

— Ну, старик, давай, выходи сюда. Покажи мне свои чудесные шаги. И я пролью твою кровь, раз ты так хочешь.

В словах мастера меча сквозило столько злобы, что самообладание Теллиуса таяло, словно лед под солнечными лучами. Он замялся, но Аврелиус, полный решимости, с ужасающей стремительностью шагнул к нему, схватил Теллиуса за пальто обеими руками, перетащил через стену и швырнул на площадку.

Теллиус не знал подобного обращения с тех самых пор, как стоял в прошлый раз на этом же самом месте. Ничего не слыша из-за гула в ушах, он вытащил револьвер и наставил его на своего мучителя. Кто-то из учеников закричал, но Аврелиус развернулся и выхватил оружие из рук Теллиуса, прежде чем тот успел выстрелить. Теллиус мог лишь с изумленным видом смотреть на мастера, а тот ударил его рукояткой револьвера по лицу с такой силой, что Теллиус рухнул на колени.

— Что, ты принес оружие труса? И ты посмел наставить это на меня? Сначала крадешь то, что принадлежит мне, а затем угрожаешь мне этим в моем собственном доме? Как ты это сделал, старик? А? Как ты обучил мальчика моему стилю?

Теллиус отшатнулся назад и сел. Его зад с такой силой ударился о землю, что один из учеников вскрикнул, а на лице Аврелиуса возникло странное, почти печальное выражение. Вдруг щека мастера меча скривилась, и он резко развернулся: из спины у него торчал меч, он прошел между ребер и пронзил его сердце метким смертельным ударом.

Артур стоял и спокойно смотрел на мужчину, ударившего Теллиуса.

— Не мальчик, — проговорил Артур хриплым голосом. — Голем.

На глазах потрясенного Теллиуса Аврелиус замертво упал на тростник. Позади него трое учеников вскочили на ноги с оружием наготове, не зная, что делать.

Глава 6

Трифолд

Никто не знал, откуда пришла пустошь и почему семена и растения не прижились на ней и не превратили ее со временем в лес или долину. Возможно, какой-нибудь закоренелый враг города усыпал землю солью, как в Карфагене, и этого оказалось достаточно, чтобы превратить ее в пустыню, — Доу понятия не имел. Голая земля начиналась примерно в двадцати милях от Дариена и простиралась вдаль от западного края города. Вообще-то среди песков встречались редкие деревца и терновые кусты. Быть может, лес все-таки возвращался, просто столь медленно, что заметить это можно будет лишь после того, как земля окончательно излечится.

Доу остановился на краю пустыни и слез с лошади, чтобы проверить запасы и набрать хвороста для костра, пока еще не поздно. Впереди не будет ни воды, ни древесины, и он знал, что ему понадобится как минимум двухдневный запас или даже чуть больше, для подстраховки. Он поочередно поднес фляги к уху и едва сдержал дрожь, охватившую его тело при одном только воспоминании о жажде. Много времени прошло с тех пор, как он в последний раз стоял здесь.

Он чувствовал взгляд девушки у себя на затылке, она все еще была насторожена, несмотря на все его извинения. Нэнси — городская девушка до глубины души, а теперь они в нескольких милях от города стоят перед раскинувшейся впереди непривычной пустыней. Трифолд осознавал, что его поведение в Дариене не очень-то способствовало завоеванию ее доверия здесь, на краю пустыни. Оглушить девушку ударом — это не лучший способ заполучить ее признательность.

Старик Баскер, разумеется, лично вышел к стойлам. Владелец таверны не упускал из виду ничего, что происходило в его владениях. На рассвете, когда Трифолд собрался оседлать лошадей, Баскер вдруг спустился вслед за ним, заглянул ему через плечо и увидел полубессознательную, стонущую и что-то бормочущую молодую женщину.

Баскер был мужчиной крупным, он придержал Доу одной рукой, положив ему ладонь на грудь.

Сопротивляться этой преграде было все равно что пытаться пройти сквозь стену, поэтому Доу смирился и просто стоял, молчаливый и угрюмый, сложив руки на груди, пока картинки предстоящего богатства и власти, стоявшие у него перед глазами, испарялись, открывая его взору реальность. Баскер помог Нэнси сесть, а затем подхватил ее на руки, отнес на солнце и усадил возле фонтана. На увесистой цепочке, прикованной к чаше, висел добротный ковш. Баскер схватил ковш, дернул его, пытаясь дотянуться до губ девушки, и цепь лопнула. Увидев это, Трифолд закатил глаза, хотя преподнесенный ему урок был довольно ясен.

Нэнси, поморгав, окончательно пришла в себя, закашлялась от воды, с трудом поднялась на ноги и в замешательстве огляделась по сторонам. Руки ее были по-прежнему связаны, Баскер перерезал веревки крохотным ножичком, мелькнувшим у него в правой руке.

Нэнси, похоже, решила, что ему можно доверять, хотя взгляд ее не сходил с Трифолда. Юноша подумал, уж не хочет ли она наброситься на него.

— Вот что, — прогремел Баскер, обращаясь к ним обоим и пряча нож. — Не хватало мне еще, чтобы из моей таверны похищали юных девушек без сознания. Смотри в оба, Нэнси. Всегда. Что я тебе говорил? Хотя, как по мне, все беды Трифолда скорее от молодости, чем от злобного нрава, если ты меня понимаешь.

Нэнси выпрямилась и потерла запястья. Она могла бы уйти в ту же минуту, отметил про себя Баскер. На кухне началась ее смена, и другие девушки уже наверняка ломали головы, куда она запропастилась. Здоровый старый вояка, вероятно, не позволил бы Трифолду остановить ее. И все же она осталась, ждала от него извинений. Выражение лица Баскера чуть смягчилось. Когда-то у него жила одна чересчур любопытная кошка, которая постоянно падала в бочки. В конце концов она, конечно же, утонула, когда его не оказалось рядом, чтобы помочь, но все-таки это было очаровательно.

— Видите? — сказал он, вновь обращаясь к обоим. — Все можно решить мирным путем. Ну, что бы тут у вас ни случилось, думаю, в этот раз мы обойдемся без стражей. Верно, Нэнси?

Она кивнула и сощурила один глаз, не отводя взгляда от Доу.

— Хорошо. Тогда я вас оставлю. Только верните — ка мне часы, господин Трифолд, если не возражаете… Обычно я не очень-то привязываюсь к вещам, но эти часы, гм, олицетворяют двадцать лет моей жизни, понимаете? Я никак не могу допустить, чтобы вы, молодежь, просто взяли и унесли с собою нечто, что я очень ценю.

По обеспокоенному лицу Трифолда Баскер сразу понял, что часы испорчены. Даже если молодой человек был действительно некоего рода магом, как он сам утверждал, то в карты играть он явно не умел, с таким-то лицом. Должно быть, часы спрятаны в кровати в его комнате наверху, бесполезные и потемневшие. Баскер покачал головой, сетуя на жестокий мир, и многозначительным жестом указал на подседельные сумки юноши.

В конце концов Баскер не стал забирать все деньги, которые обнаружились у Трифолда, хотя и того, что он взял, хватило, чтобы ввергнуть парня в отчаяние, он сунул пару серебряных монет Нэнси, пока Трифолд в сердцах заново укладывал сумки.

К тому времени, как Баскер неторопливо зашагал назад к таверне, солнце поднялось уже высоко, а улица наполнилась суетой. Трифолд заметил, как Нэнси косится на толпу, и вдруг понял, что ей достаточно сделать пару шагов, чтобы раствориться в ней. Если она сбежит на другой берег, он ее не догонит, а если и сможет, вряд ли успеет вернуться засветло в целости и сохранности. Она была нужна ему, поэтому он одним большим глотком проглотил всю свою гордость.

— Думаю, я совершил некоторые ошибки касательно тебя, Нэнси, — неловко пробурчал он. — Когда ударил тебя, конечно.

— И связал, — подсказала Нэнси.

Доу поморщился.

— Да, и это тоже. Я бы не прочь начать все заново… и я, кажется, знаю, как можно разбогатеть. — Он сделал глубокий вдох, и Нэнси показалось, будто в его глазах зажегся огонек некоего внутреннего зрения. — Разбогатеть нам обоим, Нэнси. Золото, драгоценные камни и Богиня знает, что еще. Если ты пойдешь со мной, то все это будет нашим.

Нэнси все еще глядела на него с подозрением.

— Почему я? — спросила она. — И зачем ты связал меня?

Трифолд принялся чертить сапогом по земляному полу стойла. Еще несколько минут назад он всего лишь хотел выбраться за пределы города, не привлекая к себе лишнего внимания вопящим свертком на спине вьючной лошади. Это казалось ему хорошим планом, пока не появился Баскер и не испортил все своей домотканой мудростью и яростной добротой. У старого солдата было две красавицы-дочери, и это словно давало ему право учить других, молодых, как следует разговаривать и обращаться с женщинами. Не человек, а просто чудовище.

И все-таки Баскер был не из тех людей, с кем Доу хотелось бы пересекаться даже в те времена, когда в распоряжении Трифолда еще находились все его обычные уловки, ловушки и монеты. На конюшне этого человека, под его сердитым взглядом Трифолд чувствовал себя беззащитным как младенец — каким он и впрямь стал, лишившись последних крупиц магии.

— Где-то милях в двадцати от Дариена начинается пустыня, — начал объяснять он. Нэнси сложила руки на груди и уставилась на него в упор.

Стоя перед черными песками, он знал, что прав. Его кровь бурлила от волнения, хотелось пуститься в пляс. И он по-прежнему чувствовал отголоски гордости, едва начинал задумываться об этом. Его цель была прямо перед ним, точь-в-точь как пять лет назад, когда он потерпел полное поражение, кем бы он себя ни считал: боевым ли магом или обычным вором. Именно такому искушению поддавались сотни других молодых искателей приключений, которые как приходили, так и уходили ни с чем, разве что становились старше, мудрее и обзаводились новыми шрамами.

Белая гробница посреди пустыни. Одной мысли о том, что он, возможно, находится в шаге от успеха в деле, в котором однажды уже потерпел неудачу, было достаточно, чтобы вызвать у Доу улыбку и заставить его вспотеть. Если верить легендам, гробницу воздвигли еще тогда, когда город Дариен даже не был построен. Она очень древняя — и хорошо защищена. Значит, там есть что защищать.

Пески пустыни чернели, словно нефть, темные и блестящие, с бесчисленным множеством тяжелых кристаллов в тех местах, где песчинки срастались воедино. Каждый шаг отдавался хрустом, и сапоги из мягкой кожи здесь легко истрепались бы в клочья. Доу почти слышал свой собственный голос из прошлого, когда он впервые ступил на мертвую землю в полном одиночестве.

— Ну и где она, эта белая гробница? — спросила Нэнси, вмиг разрушив его задумчивое ностальгическое настроение.

— Точно не помню, хотя отсюда до нее один день и одна ночь пути, не больше. Миль сорок, наверное, а может, и меньше. Мы остановимся на ночлег в песках, а завтра поднажмем и доберемся до места одним махом. Видишь ветки? Прихватим еще парочку, и я сделаю костер.

Подняв глаза, он увидел, что губы Нэнси сжались в тонкую линию.

— Значит, ты не знаешь толком, где она, — медленно проговорила девушка.

— Да ведь всего пять лет прошло! Я уже узнаю эту местность. Я запросто отыщу свой прежний путь.

— Это в глухой-то пустыне, где нет ни единого ориентира, — добавила она. — Я начинаю думать, что это бессмысленная затея, Доу Трифолд. Не очень-то хочется умереть от жажды.

— Но ты ведь зачем-то пришла сюда, верно? Быть может, именно потому, что мысль о богатстве и свободе значит для тебя так же много, как и для меня. Так что прошу тебя, хватит изображать нежелание и ныть, ладно? Ты здесь, потому что в глубине души знаешь: ты должна следовать за мной.

— Ты всего лишь надоедливый коротышка, Доу Трифолд.

— Вообще-то я выше тебя ростом! — возразил он, уязвленный ее словами.

Нэнси пожала плечами.

— По женским меркам я не очень высокая. Может быть, ты и выше меня, но среди мужчин ты по-прежнему низкорослый.

— Среди магов, женщина. Я боевой маг.

— Я так и не увидела даже крошечного доказательства, Доу. Тупые лезвия нуждаются в заточке, вот и все. Как и твой ум. Бери свои ветки, и пойдем дальше.

— А вот теперь я бы предпочел вернуться к зловещему молчанию, — сказал он.

— Что ж, мы не всегда получаем то, чего хотим.

— Зачем ты пытаешься меня поддеть? Испытываешь мое терпение? Я же и так пообещал Баскеру, что верну тебя в таверну в целости и сохранности, разве не так? Ты ведь сама слышала! Так что тебе нет смысла меня бояться.

— Может быть, сейчас я тебе и нужна, но вообще-то ты известный вор и мерзавец.

— Вот ты говоришь «вор» таким тоном, словно я граблю старушек или выхватываю сумки у прохожих. Но я не из таких. Только изредка я крал артефакты, рискуя, между прочим, собственной шкурой.

— Думаешь, если ты карабкаешься по плющу или бегаешь по крышам, то это каким-то образом уже не воровство? — сказала она. — Нет, это воровство, Доу. Ты вор, а некоторым из нас приходится работать, чтобы выжить. Поэтому предлагаю еще раз обсудить условия нашей сделки. Пока я еще нужна тебе.

— Мне действительно необходимо твое присутствие, — отрезал он. — Тебе даже не обязательно быть в сознании, насколько я понял. Мне нужна лишь твоя способность снимать магию.

— Чтобы войти в гробницу, — сказала она с явной издевкой.

— Никто не знает, гробница ли это вообще, потому что никому до сих пор не удавалось попасть внутрь! Ее охраняют чары такой силы, что ни один наивный дурак не смог прорваться сквозь них. Никто даже не знает, как давно она была воздвигнута. Некоторые из тех, кто пытался в нее проникнуть, умирали на месте, другие обгорали так, что умирали после того, как им удавалось отползти в сторону. Их кости так и остались сохнуть среди песков… — он вздрогнул. — Паре человек вроде меня хватило ума взять наемников и отправить их к гробнице, а самим отойти на безопасное расстояние и наблюдать, что из этого выйдет.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая
Из серии: Империя соли

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Дариен предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Здесь и далее используется как обращение к мужчине (от meneer — нидерл.). (Прим. пер.)

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я