Полный курс уголовного права. Том III. Преступления в сфере экономики ( Коллектив авторов, 2008)

Курс подготовлен известными российскими учеными в области уголовного права. В III томе рассматриваются понятие и виды преступлений в сфере экономики и экономической преступности, анализируются особенности их квалификации, исследуются приемы и способы отграничения от смежных составов. Для преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов и факультетов, работников правоохранительных органов и судов.

Оглавление

Из серии: Учебники и учебные пособия (Юридический Центр Пресс)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Полный курс уголовного права. Том III. Преступления в сфере экономики ( Коллектив авторов, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава II

Преступления против собственности

§ 1. История уголовного законодательства России об ответственности за преступления против собственности

Такие имущественные преступления, как кража, разбой, самовольное пользование чужим имуществом, его повреждение или уничтожение, и некоторые другие упоминаются еще в Русской Правде (ст. 31, 33, 35, 37, 40–43, 83, 84 Пространной редакции). Но наиболее подробно регламентируется здесь ответственность за различные виды татьбы: конокрадство («коневой тать»), кража скота, пчел и меда из бортных деревьев, бобров, сена или дров и т. д. И это не случайно.

Тайное завладение чужим имуществом, видимо, начинало облагаться наказанием исторически первым. В противоположность открытому, такой способ считался признаком человека низкого и коварного, что было естественно для эпохи, в которую каждый настолько охотно доверял своим силам, что тайно подступавший преступник возбуждал больше презрения и даже страха, чем тот, кто шел к своей цели явно, пусть даже не останавливаясь перед возможным насилием. Вот почему типичным представителем презренных способов стала татьба, упоминания о которой как о тяжком имущественном посягательстве встречаются в самых ранних памятниках права («татиным обычаем», «украдом», «крадучись»). Понятия же о явном и насильственном завладении чужим имуществом в них отсутствуют. Последние отчасти образовывали понятие разбоя, который наказывался мягче, чем кража, а отчасти включали в себя действия, относимые ныне к самоуправству, повреждению имущества, разгрому его и т. д.

Разбой сформировался из складывающихся с течением времени запретов открытых наездов дружинами, которые прежде были обычным делом, почитаемым за проявление дозволенной отваги, особенно по отношению к чужеземцам.[18] Даже после того, как подобные набеги ушли в историю (частью по настоянию страдающих от них народов, закрепленному в договорных грамотах, частью вследствие постепенного объединения русских земель), понятие разбоя еще долго означало совокупное нападение шайки на мирных жителей для разбития и расхищения их имущества.

Так, в Псковской судной грамоте 1467 г. наряду с кражей выделялись такие более опасные преступления, как разбой, «наход», означавший, видимо, «вооруженное нападение с целью завладения чужим имуществом», грабеж и «зажог» (ст. 1, 7, 20, 34, 116 и др.). При этом за кражу, совершенную в третий раз, а также за церковную кражу, конокрадство и кражу государственного имущества из Кремля полагалась смертная казнь (ст. 8).

От разбоя отличалось самоуправное насильственное отнятие имущества «один на один», которое под рубрикой грабежа составляло гражданскую неправду, не сопровождавшуюся личными наказаниями. По мнению некоторых исследователей, грабеж, по Судебнику 1497 г., считается не более чем самоуправным отнятием имущества у другого лица после драки, возникшей по каким-либо личным или имущественным причинам.[19] К имущественным преступлениям данным актом относятся, прежде всего, разбой и татьба (ст. 8, 10, 14, 34, 39 и др.). Многие виды кражи карались смертной казнью. Смертная казнь выносилась также «зажигалнику» (поджигателю).

Судебник 1550 г. относит к особо опасным деликтам разбой, грабеж и отдельные виды татьбы (например, повторную, церковную). Здесь впервые проводится разграничение грабежа («грабил‚ а не бил») и разбоя («грабил в бою») в качестве ненасильственного и насильственного преступлений (ст. 25).[20]

Примечательным для данного Судебника является также первое упоминание о мошеннике, которому предназначалась «та ж казнь, что и татю» (ст. 58).[21] Именно этот документ, как полагают некоторые авторы, впервые проводит различие между воровством и мошенничеством.[22] Однако, по мнению И. Я. Фойницкого, мошенничество означало в то время не имущественный обман, а карманную кражу, будучи обязанным своим происхождением слову мошна – кошелек.[23] Скорее всего, он прав, поскольку в этой же статье Судебника наряду с мошенником упоминается оманщик – обманщик, который при доказательстве его вины подлежит торговой казни.

Наказание за обман предусматривалось затем и Судебником 1589 г. (ст. 112). Однако точного и определенного понятия мошенничества как имущественного обмана названный источник еще не дает, что было связано с экономической неразвитостью государства.[24]

Соборное уложение 1649 г. относило к имущественным следующие посягательства: татьбу простую и квалифицированную (церковную, на службе, конокрадство, совершенную в государевом дворе, кражу овощей из огорода и рыбы из садка), разбой (в виде промысла), грабеж обыкновенный или квалифицированный (совершенный «служилыми» людьми или детьми в отношении родителей), мошенничество (как хищение, связанное с обманом, но без насилия), насильственное завладение чужим имуществом (землей, животными) и др.[25] Об этих деяниях говорилось в разных главах Уложения, но основной материал сосредоточен в главе XXI «О разбойных и татиных делах». Здесь же устанавливалась ответственность за попустительство, недоносительство и укрывательство разбойников и татей (ст. 59–65, 77–81).

В Артикуле воинском 1715 г. имелась глава «О зажигании, грабительстве и воровстве». Квалифицированными считались кражи, совершенные из церкви или казенного имущества, во время стихийных бедствий или из разрытых могил, караульным, а также на сумму свыше 20 рублей. Наказанию подлежали и укрыватели (арт. 190).

Наряду с этим назывался ряд обстоятельств, смягчающих или вовсе исключающих наказание. Например, к смягчающим обстоятельствам относилась «голодная нужда», наказание не применялось к малолетним и умалишенным, а также за «небрежное и неосторожное» уничтожение огнем чужого имущества (арт. 195, 179).

Одним из самых опасных преступлений продолжал оставаться разбой, в отличие от которого грабеж охватывал вымогательство и самовольный захват имущества. Выделялись два вида грабежа: совершенный с оружием (наказуемый как разбой) и без оружия. Тем самым более четко дифференцировалась ответственность за насильственное и ненасильственное хищение (арт. 185).

Кроме того, данный акт устанавливал ответственность за утаивание вещей, взятых на сохранение (арт. 193), и присвоение находки (арт. 195), которое прежде не выделялось в качестве самостоятельного имущественного преступления. Согласно арт. 194 смертной казни подвергался не только виновный в растрате государственных денег, но и недоноситель.[26]

Таким образом, ко времени Соборного уложения 1649 г. сложилась система понятий, в которой на первом плане оставались такие формы посягательств, как татьба, означающая тайное похищение движимого имущества, и разбой, под которым понималось нападение лихих людей шайками на мирных жителей с целью разбивания и отобрания имущества. К татьбе приравнивались похищение насильственное, но не разбоевидное, а также мошенничество.

Однако постепенно под влиянием изменения уклада общественной жизни отношение как к обманным, так и к открытым формам завладения имуществом меняется, а то значение, которое ранее придавалось тайному способу, отпадает, в силу чего мошенничество и разбой всецело переходят в область корыстных имущественных посягательств. Напомним в связи с этим, что классик английской литературы Д. Свифт считал мошенничество опаснее кражи, поскольку от вора можно обезопаситься крепкими запорами и замками, а от ловкого мошенника честному человеку обезопасить себя невозможно. Отмеченная специфика обмана, а также объектов и предметов мошенничества сделала его прерогативой главным образом имущего сословия. И это вполне естественно. Мошенничество требовало определенных знаний, навыков, образования, профессии и социального статуса. Уделом же обездоленных оставались кражи, грабежи и разбойные нападения.

Позднее под влиянием развития экономического оборота все большее значение в качестве самостоятельных понятий приобретают имущественные обманы. Так, Указ 1781 г. о разных видах воровства расчленяет его на три вида: а) воровство-грабеж, включающий в себя насильственные и некоторые случаи открытого ненасильственного хищения; б) воровство-мошенничество, означающее внезапное открытое похищение и похищение обманом или вымыслом; в) воровство-кражу, заключенную в пределы тайного похищения.[27] Именно данным Указом впервые разъяснено, что к мошенничеству нужно относить: а) карманную кражу, б) внезапное похищение, рассчитанное на ловкость, быстроту действий виновного; в) завладение имуществом путем обмана.

Раздел XII «О преступлениях и проступках против собственности частных лиц» Уложения о наказаниях уголовных и исправительных 1845 г. состоит из следующих глав: о насильственном завладении чужим недвижимым имуществом, о захватах и неправильном пользовании доходами или иными выгодами чужого имения и об истреблении граничных меж и знаков (гл. I); об истреблении и повреждении чужого имущества (гл. II);

0 похищении чужого имущества (гл. III); о присвоении и утайке чужой собственности (гл. IV); о преступлениях и проступках по договорам и другим обязательствам (гл. V).

В указанном разделе наиболее отчетливо проявилось обособление объектов охраны в зависимости от характера охраняемых имущественных отношений, поскольку в разных его главах фигурировали деяния против чужого имущества и деяния по договорам и другим обязательствам. С тех пор размещение экономических преступлений в разных главах, одна из которых предусматривает посягательства против собственности, а другая – против установленного порядка хозяйственной деятельности, становится традиционным, а их взаимосвязь в качестве неких «сообщающихся сосудов» – все более очевидной.

Глава 3 данного раздела начинается статьей, согласно которой похищением признаются разбой, грабеж, воровство-кража и воровство-мошенничество. Далее следуют предписания Отделения первого «О разбое» (ст. 2129–2138), в первой статье которого дается определение данного преступления, согласно которому таковым признается «всякое на кого-либо, для похищения принадлежащего ему или находящегося у него имущества, нападение, когда оное учинено открытою силою с оружием, или хотя и без оружия, но сопровождалось или убийством или покушением на оное, или же нанесением увечья, ран, побоев или других телесных истязаний, или такого рода угрозами или иными действиями, от которых представлялась явная опасность для жизни, здоровья или свободы лица или лиц, подвергавшихся нападению».

В последующих статьях Отделения устанавливается ответственность за совершение разбоя в церкви (ст. 2130), на улице (ст. 2132), шайкой (ст. 2135), соединенного «со смертоубийством» (ст. 2136), лицом, ранее подвергнутым наказанию за это же преступление (ст. 2137) и т. д.

Отделение второе главы 3 раздела XII «О грабеже» (ст. 2139–2145) признает таковым «во-первых, всякое у кого-либо отнятие принадлежащего ему или же находящегося у него имущества, с насилием или даже с угрозами, но такого рода, что сии угрозы и самое насильственное действие не представляли опасности ни для жизни, ни для здоровья или свободы такого лица; во-вторых, всякое, хотя без угроз и насилия, но открытое похищение какого-либо имущества, в присутствии самого хозяина или других людей» (ст. 2139).

Отделение третье (ст. 2146–2171) «О воровстве-краже» определяет ее как «всякое, каким бы то ни было образом, но втайне, без насилия, угроз и вообще без принадлежащих к свойству разбоя и грабежа обстоятельств, похищение чужих вещей, денег, или иного движимого имущества» (ст. 2146).

В зависимости от стоимости похищенного имущества выделяются: а) «маловажная кража» – до 50 коп.; б) кража предмета, «коего цена не превышает тридцати рублей»; в) кража на сумму более тридцати, но не свыше трехсот рублей и г) кража на сумму более трехсот рублей (ст. 2159).

Обстоятельствами, отягчающими ответственность за кражу, считаются совершение ее ночью, в церкви, «с обдуманным заранее намерением или умыслом», необходимого «для пропитания» имущества и т. д. (ст. 2166). Согласно же ст. 2170 наказание уменьшается, если виновный добровольно возвратит украденное.

Отделение четвертое «О воровстве-мошенничестве» (ст. 2172–2187) открывает статья, согласно которой таковым «признается всякое посредством какого-либо обмана учиненное похищение чужих вещей, денег или иного движимого имущества» (ст. 2172). Обстоятельствами, отягчающими ответственность за данное посягательство, служат его учинение «по предварительному соглашению и уговору нескольких лиц», с обманом малолетнего, слепого или глухонемого, во второй раз и т. д. (ст. 2181).

Глава пятая раздела XII «О присвоении и утайке чужой собственности» также состоит из четырех отделений, первое из которых предусматривает ответственность за присвоение «через подлог или иного рода обманы чужого недвижимого имения» (ст. 2188–2191), второе – за присвоение «вверенного чужого движимого имущества», виновным в котором признается тот, «кто чужую какого-либо рода собственность, вверенную ему для сохранения, или же какого-либо употребления, или назначения присвоит себе, запираясь в получении оной или утверждая ложно, что оная им уже возвращена, или передана, или употреблена по назначению, или же будто бы без вины его истреблена или уничтожена, а равно кто такую собственность с умыслом растратит», третье – за присвоение «найденной вещи» (ст. 2193, 2194), а четвертое – за присвоение «ученой или художественной собственности» (ст. 2195–2197).

Устав о наказаниях, налагаемых мировыми судьями, 1864 г., не отменяя Уложения 1845 г., предусматривал ответственность за совершение проступков против чужой собственности, к которым были отнесены в гл. 13 следующие отделения: о самовольном пользовании чужим имуществом и повреждении его (ст. 145–153), о похищении и повреждении чужого леса (ст. 154–168), о краже (ст. 169–172) и о мошенничестве, обманах и присвоении чужого имущества (ст. 173–181).

Итак, после Уложения о наказаниях в редакции 1885 г. похищение имущества предполагалось такими способами, как кража, грабеж, разбой и мошенничество. При этом термин «кража» трактовался в том смысле, какой он имел еще во времена Русской Правды, в отношении грабежа различались насильственные и безнасильственные действия, соответственно, разбоем считалось только насильственное посягательство, а из состава мошенничества были исключены случаи открытого внезапного похищения без насилия, которые отошли в особый вид грабежа, после чего мошенничество приобрело почти современную трактовку.

Некоторым данная дробность казалась чрезмерной, крайне усложняющей систему хищений. «Рубрика грабежа в ней, – считал И. Я. Фойницкий, – совершенно излишняя и держится лишь по историческому воспоминанию; грабеж первого рода, или насильственный, естественно примыкает к разбою, а грабеж второго рода, или внезапный, давно пора отнести к краже; признак тайного захвата уже утратил всякое значение, и все случаи похищения могут быть разделены на две главные группы, смотря по тому, учинены ли они без насилия или с насилием над личностью. Из случаев ненасильственного похищения самостоятельное место должно быть усвоено только похищению посредством обмана».[28]

Не без влияния этих высказываний разработчики Уголовного уложения 1903 г., считая разграничение кражи и грабежа искусственным и не отвечающим потребностям практики, подвергли пересмотру систему способов похищения, объединив кражу и ненасильственный грабеж под рубрикой «воровство». Характеризуя последнее как тайное или открытое похищение, Уложение внесло коррективы и в понятие разбоя, определив его как похищение с применением насилия над личностью или наказуемой угрозы, вне зависимости от характера насилия и того, связано ли оно с нападением или нет.[29] И лишь признаки мошенничества остались без изменения. Кроме того, в число разновидностей похищения Уложение включило вымогательство, установив, что вымогатель есть «виновный в принуждении с целью доставить себе или другому имущественную выгоду, к уступке права на имущество или ко вступлению в иную невыгодную сделку по имуществу, посредством телесного повреждения, насилия над личностью или наказуемой угрозы».

После 1917 г. до издания первого советского УК нормы об охране собственности содержались в декретах Советской власти, в которых зачастую содержалось указание и на конкретные способы хищений. Например, в Декрете СНК от 5 мая 1921 г. «Об ограничении прав по судебным приговорам» упоминались такие преступления, как кража, разбой, грабеж, мошенничество, вымогательство, присвоение и растрата. Наиболее же детальным в этом отношении был Декрет ВЦИК и СНК от 1 июня 1921 г. о мерах борьбы с хищениями из государственных складов и должностными преступлениями, способствующими хищениям.[30]

УКРСФСР 1922 г. предусматривал такие способы хищения, как кража (ст. 180), грабеж (ст. 182, 183), разбой (ст. 184) присвоение (ст. 113, 186) и мошенничество (ст. 188). При этом в трактовке кражи, грабежа и разбоя он пошел по пути Уложения 1885 г., определив, что кража есть «тайное похищение имущества, находящегося в обладании, пользовании или ведении другого лица или учреждения»,[31] грабеж – «открытое похищение чужого имущества в присутствии лица, обладающего, пользующегося или ведающего им, но без насилия над личностью или с насилием, не опасным для жизни и здоровья потерпевшего», а разбой – «открытое, с целью похищения имущества, нападение отдельного лица на кого-либо, соединенное с физическим или психическим насилием, грозящим смертью или увечьем». Присвоением считались «самовольное удержание с корыстной целью, а также растрата имущества, вверенного для определенной цели, учиненное частным лицом» (ст. 185).[32] Под мошенничеством понималось «получение с корыстной целью имущества или права на имущество посредством злоупотребления доверием или обмана» (ст. 187).

Кроме того, глава VI («Имущественные преступления») данного УК предусматривала ответственность за вымогательство (ст. 194, 195)[33] и умышленное истребление или повреждение имущества (ст. 196, 197).

УКРСФСР 1926 г. предусматривал те же формы хищений с той лишь разницей, что в нем был расширен объем мошенничества, которое определялось как «злоупотребление доверием или обман в целях получения имущества или права на имущество или иных личных выгод» (ст. 169), включая тем самым указание и на некорыстный характер этого преступления, а также перенеся момент его окончания на более раннюю стадию, на которой посягательство признавалось оконченным с момента совершения злоупотребления доверием или обмана, хотя бы эти действия и не привели к получению виновным имущества, права на имущество или иных личных выгод.

Кроме того, в главе 7 данного УК устанавливалась ответственность за кражу электрической энергии (ст. 163), похищение огнестрельного оружия (кроме оружия охотничьего образца и мелкокалиберного) и огневых припасов к нему (ст. 166а), покупку заведомо краденного (ст. 164), подделку в корыстных целях официальных бумаг, документов и расписок (ст. 170), ростовщичество (ст. 173) и т. д. В то же время ответственность за некоторые преступления против собственности была предусмотрена в других главах («Иные преступления против порядка управления», «Должностные (служебные) преступления» и «Преступления хозяйственные»).

7 августа 1932 г. ЦИК и СНК СССР приняли постановление «Об охране имущества государственных предприятий, колхозов и кооперации и укреплении общественной (социалистической) собственности», установившее очень жесткие меры за «хищение (воровство)» колхозного и кооперативного имущества, а также «грузов на железнодорожном и водном транспорте», предусмотрев за это смертную казнь, а при смягчающих обстоятельствах – лишение свободы на срок не ниже 10 лет с конфискацией имущества, без права на амнистию.[34]

Вместе с тем названное постановление не только не раскрыло понятие хищения, но и не отграничило сферу его применения от сферы действия УК. Правда, в постановлении Пленума Верховного Суда СССР «Об итогах применения в судебной практике Закона от 7 августа 1932 г.» указывалось, что его следует применять только при совершении крупных систематических хищений социалистической собственности.[35] На деле по этому акту квалифицировались деяния, даже не являющиеся хищением.[36]

8 целях устранения возникшего разнобоя по вопросам квалификации хищений Президиум Верховного Совета СССР 4 июня 1947 г. издал два Указа – «Об уголовной ответственности за хищение государственного и общественного имущества» и «Об усилении охраны личной собственности граждан».[37]

Тем самым была дифференцирована ответственность за посягательства на социалистическую и личную собственность, а внутри первой – за посягательства на государственную и общественную собственность.

Кроме того, Указом «Об усилении охраны личной собственности граждан» грабеж без насилия был отнесен к краже, под которой понималось «тайное или открытое похищение имущества граждан», а насильственный грабеж включен в состав разбоя, сформулированный как «нападение с целью завладения чужим имуществом, соединенное с насилием или угрозой применения насилия». Упразднив таким образом грабеж в качестве отдельного состава, законодатель вернулся к той системе способов хищения, которая содержалась в Уложении 1903 г. Поэтому закономерен вывод того времени, что разбой сочетает в себе элементы кражи (похищения чужого имущества) и элементы посягательства против личности.

Вопросам соотношения Указов от 4 июня 1947 г. и соответствующих норм продолжавшего действовать УК 1926 г. было посвящено постановление Пленума Верховного Суда СССР от 22 августа 1947 г., согласно которому в связи с принятием данных Указов не подлежали применению как Закон от 7 августа 1932 г., так и нормы УК о хищении. Более того, была отменена и ст. 1 Указа Президиума Верховного Совета СССР от 10 августа 1940 г. «Об уголовной ответственности за мелкие кражи на производстве и хулиганство», в результате чего виновные в таких кражах стали наказываться на необоснованно длительные сроки лишения свободы по Указу от 4 июня 1947 г.

Такое положение частично было исправлено с выходом Указа Президиума Верховного Совета СССР от 10 января 1955 г. «Об уголовной ответственности за мелкое хищение государственного и общественного имущества»,[38] в соответствии с которым такого рода мелкое хищение, совершенное впервые, влекло за собой наказание в виде исправительных работ сроком от 6 месяцев до 1 года или лишения свободы сроком на 3 месяца.

Тенденция к дифференцированной охране разных форм собственности находит свое завершение в УКРСФСР 1960 г., где:

а) статьи, предусматривающие ответственность за посягательства на собственность, были четко поделены по разным главам (гл. 2 – о преступлениях против социалистической собственности и гл. 5 – о преступлениях против личной собственности, в наименовании и местоположении которых нашло отражение господствующее в идеологии и закрепленное в Конституции того времени деление собственности на две формы: общественную (читай – государственную) как ведущую, базовую, главенствующую, и личную как производную от общественной и потому второстепенную;

б) по тем же критериям были разнесены преступления против находящегося на территории РСФСР имущества других социалистических государств (ст. 101) и объединений, не являющихся социалистическими организациями (ст. 151);

в) способы посягательства на государственную собственность формулировались шире и подробнее, чем в главе, установившей ответственность за преступления против личной собственности;

г) меры ответственности за посягательства против социалистической собственности предусматривались более строгие, нежели за преступления против собственности личной, что нашло выражение не только в установлении разновеликих санкций за аналогичные деяния, но и в закреплении специальной нормы об ответственности за хищение государственного или общественного имущества в особо крупных размерах, допускавшей применение исключительной меры наказания – смертной казни – с одновременной конфискацией имущества (ст. 931), чего не предусматривалось за хищения личного имущества, в каком бы размере они ни совершались.[39]

УК 1960 г., не давая общего определения хищения, все же достаточно последовательно ограничивал его объем, определяя семь возможных способов изъятия имущества: кража (ст. 89, 144), грабеж (ст. 90, 145), разбой (ст. 91, 146), мошенничество (ст. 93, 147) присвоение, растрата и хищение путем злоупотребления служебным положением (ст. 92). Восстановление самостоятельного значения состава грабежа как открытого похищения без насилия или с насилием, не опасным для жизни и здоровья, обусловило и соответствующую трактовку понятий кражи (тайное похищение), а также разбоя (нападение, соединенное с насилием, опасным для жизни и здоровья). При этом раздельная охрана социалистической (государственной или общественной) и личной форм собственности предопределяла и разницу в числе способов посягательства на данные формы.

5 декабря 1991 г. был принят Закон РСФСР, которым примечание к ст. 89 УК было дополнено двумя новыми частями. В одной из них раскрывалось понятие хищения в крупных размерах, а в другой – хищения в особо крупных размерах. Этим же законом была отменена смертная казнь за хищение в особо крупных размерах.[40]

Последние значительные изменения в УК 1960 г. были внесены Федеральным законом РФ от 1 июля 1994 г.[41] Прежде всего из него была исключена глава 2 и установлена одинаковая ответственность в главе 5 за преступления против собственности независимо от ее форм.[42] Впервые было дано законодательное определение хищения (прим. к ст. 144), а к особо квалифицирующим признакам отнесено совершение хищения организованной группой. Кроме того, в главе 5 УК появились две новые статьи о хищении – 1471 (присвоение вверенного имущества) и 1472 (хищение предметов, имеющих особую ценность). Дополнительно в этой же главе появились неправомерное завладение транспортным средством, лошадью или иным ценным имуществом без цели хищения (ст. 1481) и неправомерное завладение чужим недвижимым имуществом (ст. 1482).

§ 2. Общая характеристика, система и виды преступлений против собственности

Собственность составляет экономическую основу существования любого общества, а неотчуждаемое право быть собственником является важнейшей гарантией осуществления прав и свобод личности. Значимость данного блага столь велика, что международное сообщество сочло необходимым закрепить его в числе важнейших прав и свобод человека, изложенных во Всеобщей декларации прав человека: «Каждый человек имеет право владеть имуществом как единолично, так и совместно с другими. Никто не должен быть произвольно лишен своего имущества» (ст. 17).

Между тем, по данным уголовной статистики, доля имущественных преступлений составляет более половины всей современной преступности в России. Так, в 2001 г. на ее территории было зарегистрировано 1 724 147 преступлений против собственности, в 2002 г. – 1 375 483, в 2003 г. – 1 646 691, в 2004 г. – 1 891 649, в 2005 г. – 2 367 425, в 2006 г. – 2 535 860, что составило около 58, 54, 60, 65, 67 и 66 % от общего числа преступлений соответствующего года.

Охрана прав собственника является непременной компонентой деятельности публичной власти, которая обязана гарантировать стабильность отношений собственности, обеспечивая условия их защиты. Однако конкретные подходы к реализации этой функции отличаются как в различных государствах, так и в одном и том же государстве разных периодов его развития. Во многом данные отличия обусловлены свойствами объектов, вовлекаемых в отношения собственности, а также изменением под их влиянием содержания этих отношений.

Родовым объектом преступлений против собственности является безопасность экономической системы, представляющей собой совокупность структурирующих ее общественных отношений в сфере производства, распределения и потребления имущественных благ.

Регламентация указанных отношений осуществляется, прежде всего, нормами гражданского, коммерческого, финансового, таможенного и иных отраслей права, создающих то правовое поле, в границах которого возможно правомерное осуществление означенной деятельности. Вместе с тем особенность экономического организма такова, что значительная часть экономико-правовых институтов не может функционировать без уголовно-правового обеспечения их безопасности. Поэтому одной из задач уголовного законодательства была и остается охрана экономической системы государства (ст. 2 УК). Изменяется с течением времени лишь содержательное наполнение этой задачи.

Характеризуя объекты, поставленные под охрану, в разделе, посвященном экономическим преступлениям, следует отметить, что гражданское законодательство практически всех стран проводит разграничение между вещным и обязательственным правом в зависимости от характера регулируемых отношений. Первое опосредствует статику имущественных отношений, закрепляя за правомочным лицом юридическую возможность владеть имуществом, эксплуатировать его и распоряжаться им, не нуждаясь в положительных действиях других лиц; а второе опосредствует динамику названных отношений, регулируя движение имущества в хозяйственном обороте. Одно позволяет прямо воздействовать на имущество, другое регулирует отношения по его перемещению в гражданском обороте, предоставляя управомоченному лицу возможность требовать от другого лица передачи имущества или совершения иных действий имущественного характера, вытекающих из заключаемых им сделок по отчуждению или эксплуатации данного имущества.

Соответственно указанной дифференциации структурируются и нормы уголовного права, одни из которых направлены на защиту права владения, использования и распоряжения имуществом, независимо от действий каких-либо лиц, а другие – на защиту права одного лица требовать от другого исполнения оговоренных в обязательстве действий в процессе обмена материальными ценностями, работами, услугами, в предпринимательской деятельности и т. д.

Подтверждением тому служит и действующий УК, в котором означенные группы преступлений при всем их межвидовом различии консолидированы все же в разделе «Преступления в сфере экономики», имеющем в качестве надвидового (родового) политипного объекта систему всех структурирующих экономическую систему отношений (как вещных, так и обязательственных).[43]

Отношения собственности являются в этом тандеме главенствующим видовым объектом, ибо все остальные отношения так или иначе от них производны. Прежде чем надлежащим образом нормировать функционирование экономической системы, поставив под защиту ее динамическую составляющую, государство должно обеспечить неприкосновенность собственности, образующей фундамент любой экономической деятельности. Именно поэтому преступления против собственности (гл. 21) предшествуют преступлениям в сфере экономической деятельности (гл. 22 УК).

Такое расположение глав внутри раздела отражает иерархическую ценность объектов посягательства: на первом плане находятся посягательства на собственность и лишь после них – посягательства на экономическую деятельность, коль скоро, не обеспечив сохранность собственности, бессмысленно рассуждать о других правовых гарантиях этой деятельности.

Видовым объектом преступлений против собственности является безопасность абсолютных вещно-имущественных отношений.

Ядро отношений, образующих видовой объект данной главы, безусловно, составляет собственность, служащая объединяющим началом и формирующим фактором (можно сказать – стержнем) ее структуры. Однако в сферу ее притяжения попадают и другие отношения, не вполне тождественные собственности, но во многом сходные с нею по режиму защиты. Объясняется это следующим.

Занимая центральное место в системе вещных прав, право собственности не исчерпывает всего ее содержания, ибо вещные права на имущество могут принадлежать и лицам, не являющимся его собственниками. При этом ст. 209 ГК, говоря о праве собственника по своему усмотрению совершать в отношении принадлежащего ему имущества любые действия, в том числе передавать права владения, пользования и распоряжения своим имуществом другим лицам или отдавать имущество в залог, в доверительное управление, специально подчеркивает, что такая передача имущества не влечет перехода права собственности к другому лицу или доверительному управляющему, который обязан осуществлять управление имуществом в интересах собственника.

Незаконное изъятие данного имущества третьим лицом нарушает право владения лица, у которого оно находилось до изъятия, но не право собственности, если новый владелец не отвергает статус собственника у субъекта, передавшего это имущество во владение потерпевшему. Ущерб причиняется лишь отношениям титульного владения как вещного правомочия особого рода, легитимирующего его субъекта на использование средств вещно-правовой защиты.

Наличие в дефиниции хищения указания на причинение ущерба не только собственнику, но и иному владельцу имущества дает основание и сегодня квалифицировать в качестве такового посягательство на вещные права несобственника. Подобного рода деяния, совершаемые против титульных владельцев имущества, должны квалифицироваться точно так же, как если бы они были совершены против собственников. Но нарушение их вещных прав со стороны собственника должно оставаться вне уголовно-правовой охраны, осуществляемой нормами данной главы, поскольку указанные права так или иначе производны от правомочий собственника. Здесь решающее значение приобретает юридическая природа отношений собственника с пользователем его имущества, которая носит не абсолютный, а относительный характер, исключающий возможность хищения собственного имущества.[44]

Таким образом, выявление категории ограниченных вещных прав неизбежно предполагает их отграничение, с одной стороны, от права собственности, а с другой – от обязательственного права. Потому ограниченное вещное право и характеризуется в литературе как «абсолютное субъективное право, производное от права собственности, определяющее основание осуществляемого субъектом с учетом установленных законом ограничений бессрочного и стабильного самостоятельного владения закрепленным за субъектом имуществом, в отличие от исключительного права собственности, которое не носит производного характера, и от обязательственного права, субъект которого осуществляет зависимое владение имуществом по основаниям, определенным относительным правоотношением между ним и самостоятельным владельцем».[45]

Будучи производными от права собственности, полномочия несобственников имущества должны быть защищены от уголовно противоправных деяний, совершаемых третьими лицами, так же, как права собственников, и в той мере, в какой носители вещных прав находятся в абсолютном правоотношении со всеми третьими лицами, обязанными воздерживаться от их нарушения.[46]

Итак, тезис о том, что отношения собственности суть отношения вещные, но собственностью вещные отношения не исчерпываются, подводит к необходимости более широкого взгляда на видовой объект предусмотренных главой 21 посягательств, позволяя признать его политипным и выделить в его рамках две разновидности общественных отношений, связанных с владением, пользованием и распоряжением вещественными объектами: а) отношения собственности в их непосредственном понимании, возникающие между собственником имущества и обязанными воздерживаться от вмешательства в его имущественную сферу несобственниками; б) иные вещные отношения, возникающие между лицом, не являющимся собственником, но имеющим ограниченные вещные права на данное имущество, и всеми иными лицами (кроме собственников), обязанными воздерживаться от нарушения имущественной сферы законного владельца.

Исходя из этого, все преступления, посягающие на вещные отношения, можно подразделить на две группы, одна из которых имеет в качестве подвидового объекта исключительно отношения собственности, а другая – не только отношения собственности, но и ограниченные вещные отношения.

Непосредственными объектами преступлений против собственности являются вещные отношения той или иной конкретной формы, вида или подвида, которые подверглись посягательству при совершении конкретного деяния.

Согласно Конституции в Российской Федерации признается и защищается равным образом частная, государственная, муниципальная и иные формы собственности (ч. 2 ст. 8).

Дальнейшее членение названные формы собственности получают в ст. 212–215 ГК, из анализа которых можно сделать вывод, что:

частная собственность подразделяется на собственность граждан и юридических лиц (кроме государственных и муниципальных предприятий и учреждений, финансируемых собственником);

государственная собственность включает в себя федеральную, т. е. принадлежащую Российской Федерации, и собственность ее субъектов – республик, краев, областей и т. п.;

муниципальная собственность есть собственность городских и сельских поселений, а также других муниципальных образований.

Указанные виды собственности, в свою очередь, могут подразделяться на подвиды. Так, в составе частной собственности юридических лиц можно выделить собственность хозяйственных обществ, производственных и потребительских кооперативов и т. д.

В зависимости от стоящих перед исследователем задач классификация может производиться не только в пределах одной формы собственности с дальнейшим дроблением ее на виды и подвиды, как это имеет место в приведенных примерах, но и в иной плоскости. Например, в зависимости от особенностей субъекта присвоения можно различать индивидуальную и групповую (коллективную) формы собственности.

Общая собственность, характеризуемая принадлежностью ее объекта двум или более лицам, подразделяется на долевую и совместную. Последняя, в свою очередь, делится на собственность супругов и собственность членов крестьянского (фермерского) хозяйства и т. д. В зависимости от того, кто выступает в роли субъекта посягательств на общую собственность, их можно разделить на две группы: 1) посягательства на общую собственность со стороны третьих лиц, которые отличаются от преступлений против других разновидностей собственности числом потерпевших и, соответственно, гражданских соистцов в уголовном процессе, и 2) преступления против общей собственности, совершаемые одним из участников права общей собственности.[47]

Все указанные формы собственности являются равноценными с юридической точки зрения и подлежат одинаковой охране нормами уголовного права. В этих условиях установление непосредственного объекта не имеет того значения, какое ему придавалось ранее, когда закон дифференцировал ответственность в зависимости от формы собственности. Однако и вывод о том, что «определение таковой не может рассматриваться обязательным элементом формулировки обвинения»,[48] представляется излишне категоричным. Установление непосредственного объекта необходимо, в частности, для вменения такого квалифицирующего признака, как причинение значительного ущерба, который относится лишь к изъятию имущества, принадлежащего гражданину. Это обстоятельство необходимо иметь в виду еще и потому, что гражданское законодательство не содержит препятствий для перехода имущества из одной формы собственности в другую, что при известных условиях может сказаться на квалификации.

Что касается вещных прав лиц, не являющихся собственниками, то ст. 216 действующего ГК относит к ним: право пожизненного наследуемого владения земельным участком (ст. 265–267), право бессрочного пользования земельным участком (ст. 268–270), сервитуты (ст. 274–277), право хозяйственного ведения имуществом (ст. 294) и право оперативного управления имуществом (ст. 296).

Вместе с тем многие вопросы относительно круга вещных прав в чужом имуществе еще не решены. В отличие от западной доктрины, признающей в качестве одной из характерных черт такого рода прав их замкнутый объем, установленный национальной системой права, редакция ст. 216 ГК позволяет считать, что приведенный в ней перечень вещных прав не является исчерпывающим. В доктрине же в состав ограниченных вещных прав, прямо не указанных в законе, также включаются: принадлежащее учреждению право самостоятельного распоряжения доходами от разрешенной коммерческой деятельности (п. 2 ст. 298); ипотека, т. е. залог недвижимости (п. 1 ст. 131, п. 2 ст. 334); права члена кооператива на кооперативную квартиру до ее выкупа, а также права на квартиру членов его семьи (после выкупа квартира становится его собственностью, а потому признание права на нее вещным не вызывает сомнений); права члена семьи собственника жилого помещения на пользование этим помещением (ст. 292); право проживания в жилом помещении, принадлежащем другому лицу, по договору пожизненного содержания с иждивением или в силу завещательного отказа (ст. 601 ГК).[49]

Предметом преступлений против собственности является то имущество, которое похищается, эксплуатируется, уничтожается или подвергается иному противоправному воздействию, нарушающему существующие по поводу данного имущества вещные отношения.

В отличие от гражданского права, в котором имущество принято считать объектом вещных прав, уголовно-правовая доктрина рассматривает его в качестве предмета, по поводу которого и существуют вещные отношения, нарушаемые преступлением. Органичная связь предмета преступного посягательства с его объектом находит выражение в данном случае в том, что таковым не могут быть предметы, воздействие на которые криминальным образом не нарушает отношений собственности или по поводу которых вообще невозможны эти отношения. Поскольку же данные отношения регламентируются гражданским законодательством, образующим бланкетное наполнение норм уголовного права, постольку естественным было бы повторить вслед за некоторыми авторами, что предметом означенных преступлений является «любое имущество, которое в соответствии с гражданским законодательством может быть объектом права собственности»,[50] и обратиться к первоисточнику – Гражданскому кодексу.

Однако термин «имущество» выступает здесь в различных ипостасях. В одних случаях под ним понимаются отдельные вещи или их совокупность (ч. 2 ст. 15, ч. 2 ст. 46), в других – вещи, деньги и ценные бумаги (ч. 1 ст. 302, ч. 1 ст. 307), в третьих – не только перечисленные объекты, но и имущественные права (ст. 18, ч. 1 ст. 56, ст. 128), в четвертых – вся совокупность наличных вещей, денег, ценных бумаг, имущественных прав, а также обязанностей субъекта (ч. 2 ст. 63 ГК).[51] Поэтому в процессе правоприменения требуется всякий раз уяснять значения данного термина.

Исходя из сказанного, все расположенные в главе 21 УК преступления можно подразделить, в зависимости от предмета посягательства, на:

1) преступления, предметом которых являются объекты вещного права, включая деньги и ценные бумаги (кража, мошенничество, присвоение, растрата, грабеж, разбой, хищение предметов, имеющих особую ценность, умышленное уничтожение или повреждение имущества и уничтожение или повреждение имущества по неосторожности);

2) преступления, предметом которых может быть любое имущество, в том числе имущественные права, а также другие объекты гражданских прав, включая работы, услуги, информацию, результаты интеллектуальной деятельности, в том числе исключительные права на них (вымогательство, причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием, неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения).

Оценивая данное построение, можно, с одной стороны, отметить сохраняющееся двоякое значение понятия «имущество» в главе 21 УК: узкое (имущество как вещи, включая деньги и ценные бумаги) и широкое (имущество в целом, включающее в числе прочего и имущественные права), а с другой – констатировать более определенное размежевание по составам вещных и обязательственных имущественных отношений.

Существенное расширение права собственности за счет вовлечения в него все большего количества невещественных объектов во многом продиктовано всевозрастающей их ролью в функционировании экономической системы и, как следствие, заинтересованностью субъектов хозяйственной деятельности в придании операциям с ними характера отношений собственности и получении тем самым той правовой защиты, которой бы они не имели, оставаясь преимущественно обязательственными.

Вместе с тем важной особенностью современной регламентации отношений собственности выступает тенденция к дифференциации регулирования применительно к различным ее объектам и субъектам, в результате которой – в соответствии со спецификой природы, функций и назначения имущества, а также различиями в положении собственников – возникают все более самостоятельные и имеющие все меньше общих признаков формы права собственности. Свое выражение этот процесс специализации правового регулирования находит в том, что собственность все чаще регулируется нормами целого ряда смежных институтов гражданского и административного права, включая финансовое законодательство, законодательство об объектах промышленной собственности и т. д. Важнейшим направлением перестройки законодательства становится, таким образом, «дезинтеграция права собственности – распад на отдельные функционирующие правомочия, распространяемые на неодинаковые объекты и субъекты права», а в гражданско-правовой доктрине «все шире и настойчивее проводится идея об исчезновении единого понятия права собственности, его трансформации, расщепления некогда единого субъективного права собственности на отдельные “права собственности”, характеризующиеся “своим” комплексом собственнических правомочий, характерных для тех или иных объектов».[52]

Сообразно меняется и уголовное законодательство. Уже в УК 1960 г. от составов имущественных преступлений обособилась норма, рассчитанная на защиту прав субъектов интеллектуальной собственности на обладание специфическими (и потому не способными быть предметом хищения) «бестелесными» объектами (ст. 141). В УК 1996 г. появилось немало составов, направленных на защиту самой динамики имущественных отношений между участниками экономического оборота с учетом особого режима приобретения, эксплуатации и отчуждения «некорпоральных» имущественных объектов. Хотя данные составы и сформировались на базе норм об ответственности за преступления против собственности, ход естественных процессов дифференциации привел к тому, что они, не утратив «генетической» связи с исходными имущественными преступлениями, заняли самостоятельное место в системе.

Наличие обособленной совокупности норм о преступлениях в сфере экономической деятельности связано с наличием особого предмета регулирования (т. е. комплекса обособленных общественных отношений), существование которого и побудило выделить соответствующие нормы в особую главу. К обособлению же специфической сферы обязательственных отношений в самостоятельный видовой объект охраны подвела сама логика событий, объективно продиктованная дифференциацией юридического режима регулирования отношений собственности по ее объектам и субъектам. Пытаться в этих условиях собрать воедино преступления против «имущества в целом», равно как и объединить под «крышей» мошенничества посягательства против собственности различных юридических режимов, в значительной степени не совпадающих между собой по объему и содержанию собственнических правомочий и все более отдаляющихся от правил «классического» общецивилистического прототипа, – все равно что плыть против течения.

Наконец, в УК 1996 г. сохранена ответственность за причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 165), «рабочий потенциал» которой в рыночной экономике неизмеримо возрастает. Если и наблюдается неоправданный либерализм в отношении изощренных форм имущественных посягательств, то прежде всего в необъяснимо мягкой санкции упомянутой статьи, тогда как ее диспозиция может стать необъятно универсальной для такого рода посягательств, если исключить из нее слова «собственнику или иному владельцу имущества». Вопрос лишь в том, чтобы показать посредством доктринального толкования всю глубину и богатство предоставляемых данной статьей возможностей противодействовать имущественным обманам в обязательственных отношениях и другим имущественным ущербам.

Объективная сторона преступлений против собственности выражается в уголовно-противоправном воздействии на имущественные предметы, причиняющем ущерб собственнику или иному владельцу данного имущества.

В большинстве случаев это воздействие проявляется в виде активных действий, и лишь причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 165), а также некоторые разновидности уничтожения или повреждения чужого имущества (ст. 167–168 УК) могут совершаться путем бездействия.

В зависимости от особенностей деяния все посягательства против собственности можно подразделить на преступления, связанные с изъятием имущества, чаще именуемые хищениями (ст. 158–162, 164), и преступления, не связанные с хищением, в которых отсутствует один или несколько его признаков (ст. 163, 165–168 УК).

Большинство преступлений против собственности сформулировано по типу материальных составов, включающих в качестве обязательных признаков противоправное деяние, вредные последствия в виде имущественного ущерба, а также причинную связь между ними. Формальный состав имеют лишь разбой (ст. 162), вымогательство (ст. 163) и неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения (ст. 166 УК), которые признаются оконченными с момента совершения указанных в законе действий независимо от наступления вредных последствий.

Имущественный характер последствий обязывает со всей тщательностью подходить к их стоимостной оценке, что имеет немаловажное значение как для квалификации, так и для решения гражданско-правовых вопросов возмещения причиненного вреда. При определении действительной стоимости имущества, ставшего предметом преступления, следует исходить, в зависимости от обстоятельств приобретения его собственником, из его фактической цены на момент совершения преступления, а при отсутствии сведений о цене – определять его стоимость на основании заключения экспертов.[53]

Способ совершения преступлений против собственности (тайный или открытый, обманный или основанный на злоупотреблении доверием, насильственный или безнасильственный) имеет серьезное значение для их квалификации, выступая в качестве конститутивного признака для большинства составов, позволяющего отграничивать их друг от друга, либо в качестве обстоятельства, квалифицирующего, например, грабеж (п. «г» ч. 2 ст. 161 УК).

Место и время являются обязательными признаками преступлений против собственности, как, впрочем, и любых других преступлений, ибо каждое преступление совершается в определенном месте и в определенное время. Во всяком случае, автору неизвестны общественно опасные деяния, существующие вне времени и пространства как всеобщих атрибутов бытия социальной материи.

Впрочем, следует оговориться, что в доктрине уголовного права пространственно-временные признаки принято относить к числу факультативных, т. е. необязательных. И действительно, если обратиться, например, к составу кражи, то в ч. 1 ст. 158 УК, устанавливающей ответственность за это деяние, ничего не говорится ни о месте, ни о времени ее совершения. Означает ли это, что указанные признаки безразличны для квалификации содеянного по данной статье? В некотором смысле «да», но лишь до тех пор, пока мы не столкнемся с кражей, совершенной во время действия прошлого закона, уже утратившего силу к моменту рассмотрения дела, или с кражей, совершенной российским гражданином в иностранном государстве. Вот тогда-то в памяти моментально всплывают соответствующие положения Общей части УК, устанавливающие пределы действия его во времени и пространстве, почему-то до этих пор не ассоциируемые с признаками рассматриваемого состава.

Н а самом деле нет и не может быть составов, в которых время и пространство не включены в число признаков преступления. И прежде всего потому, что нет состава кражи вообще, а есть состав кражи по российскому, французскому, германскому и другим уголовным законам. Но состав кражи как российская модель преступного поведения применим лишь к кражам, совершаемым на российской территории, или к кражам, учиненным вне ее, но российскими гражданами. А. Н. Трайнин в свое время справедливо отмечал, что «и личность, и собственность, и все объекты ограждаются уголовным законом не “вообще”, вне времени и пространства, а всегда и всюду в системе общественных отношений» (уточним: в системе отношений данного конкретного общества).[54]

Например, Воронежским областным судом Ивницкий осужден за хищение огнестрельного оружия и боеприпасов из хранилища воинской части путем разбойного нападения, а также за другие преступления, совершенные им в Эстонии. В кассационной жалобе осужденный просил приговор отменить и дело прекратить, поскольку преступлений на территории России он не совершал.

Верховный Суд РФ оставил квалификацию без изменения, сославшись на то, что в соответствии с ч. 3 ст. 12 УК лица без гражданства (каким является осужденный), не проживающие постоянно в России и совершившие преступление вне ее пределов, подлежат ответственности по российскому УК в случаях, если преступление направлено против интересов Российской Федерации. Из материалов же дела следует, что воинская часть, из хранилища которой было совершено хищение, находилась под российской юрисдикцией.[55]

Субъект преступлений против собственности может быть вычленен из круга субъектов правоотношений собственности, каковыми являются собственник и юридически противопоставленные ему все прочие лица (несобственники), обязанные воздерживаться от нарушения его прав владеть, пользоваться и распоряжаться принадлежащим ему имуществом своей волей и в своем интересе (включая и титульных владельцев имущества, обязанных воздерживаться от превышения переданных им собственником правомочий).

Для уголовного права число пассивно обязанных персон остается хотя и неопределенным, но все же не беспредельным, а ограниченным строго очерченным кругом правосубъектных лиц, которым именно уголовный закон адресует свои запреты, юридически обязывая тем самым воздерживаться от совершения предусмотренных главой 21 УК посягательств. Таковыми признаются лишь физические лица, совершившие преступное деяние во вменяемом состоянии и достигшие ко времени его совершения установленного возраста, а в отдельных случаях обладающие и некоторыми специальными признаками, указанными в соответствующей норме.

За многие преступления против собственности ответственность наступает по общему правилу, т. е. по достижении 16-летнего возраста. Так решается вопрос в отношении мошенничества (ст. 159), присвоения и растраты (ст. 160), хищения предметов, имеющих особую ценность (ст. 164), причинения имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 165), умышленного уничтожения или повреждения имущества без отягчающих обстоятельств (ч. 1 ст. 167) и уничтожения или повреждения имущества по неосторожности (ст. 168 УК).

Вместе с тем с учетом системных связей уголовного права с иными правовыми отраслями, не допускающими осуществления определенных функций лицами, не достигшими совершеннолетия, можно сказать, что фактически ответственность за некоторые преступления против собственности наступает с еще более старшего возраста, хотя уголовный закон и не содержит на этот счет оговорок. К таковым можно отнести мошенничество, присвоение и растрату, совершаемые лицом с использованием своего служебного положения (ч. 3 ст. 159, 160 УК).[56]

Напротив, для некоторых имущественных преступлений[57] возраст субъекта понижен до 14 лет. Исчерпывающий перечень этих деяний закреплен в ч. 2 ст. 20 УК: кража (ст. 158), грабеж (ст. 161), разбой (ст. 162), вымогательство (ст. 163), неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения (ст. 166), умышленные уничтожение или повреждение имущества при отягчающих обстоятельствах (ч. 2 ст. 167 УК).

Установление пониженного возраста ответственности за указанные деяния объясняется не только тем, что их фактический характер и социальный смысл доступны для адекватного понимания 14-летними, но и многими другими факторами, включая: более высокую опасность данных имущественных посягательств, о чем можно судить по санкциям; более опасный способ их совершения;[58] более широкую их распространенность среди преступлений, совершаемых подростками.

Субъективную сторону преобладающего числа преступлений против собственности характеризует вина в виде прямого умысла. И лишь уничтожение или повреждение имущества может быть совершено с любым видом умысла либо по неосторожности (ст. 167, 168 УК).

Обязательным признаком большинства преступлений против собственности является корыстная цель, в зависимости от наличия или отсутствия которой они делятся на корыстные и некорыстные.

Дифференцированный подход к наказуемости корыстных и некорыстных посягательств обнаруживается уже в нормах древнерусского права, в которых корыстное завладение имуществом охватывалось в основном термином «татьба»,[59] а среди последних выделялись уничтожение или повреждение чужого имущества. Примерно такая же градация наблюдается и в действующем законодательстве, где почти все составы (за исключением уничтожения или повреждения чужого имущества) предполагают наличие если не корыстной цели, то корыстной мотивации.

В окончательном виде преступления против собственности, предусмотренные главой 21 УК, могут быть подразделены в зависимости от способа причинения ущерба охраняемым объектам на три группы:

1) хищения: кража, мошенничество, присвоение, растрата, грабеж, разбой, хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 158–162, 164 УК);

2) иные корыстные преступления против собственности, не содержащие признаков хищения: вымогательство, причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием, неправомерное завладение автомобилем или иным транспортным средством без цели хищения (ст. 163, 165, 166 УК);

3) преступления против собственности, не связанные с извлечением имущественной выгоды: умышленное и неосторожное уничтожение или повреждение имущества (ст. 167, 168 УК).

Сообразно основному критерию – важности охраняемого объекта, – положенному в основу систематизации Особенной части, структурируются и соответствующие группы преступлений в рамках ее глав. Подобно тому как в гражданском праве классификация вещных прав в зависимости от полноты их содержания начинается с самого объемного, каковым является право собственности, предоставляющее управомоченному лицу максимально возможное господство над вещью, и далее – по убывающей, так и в праве уголовном основным видом имущественных преступлений являются хищения, посягающие именно на право собственности. Существование же других видов имущественных посягательств основано на юридико-техническом приеме расчленения права собственности, выделения из него тех или иных правомочий и поставления их под специальную защиту уголовного закона.

Ранжирование статей внутри указанных групп подчинено тому же критерию иерархии ценностей. Так, иные способы обогащения за счет чужого имущества, не связанные с его хищением, начинаются с наиболее опасной формы – вымогательства (ст. 163), а преступления против собственности, не связанные с извлечением имущественной выгоды, – с умышленного уничтожения или повреждения имущества (ст. 167). Не столь очевиден этот критерий только в ряду хищений, открывающемся отнюдь не самой опасной формой – кражей, но и здесь он присутствует.

Возможно, данная структура и не совершенна, но в ней есть логика, не заслуживающая столь нелестной оценки, которую ей дал С. М. Кочои, назвав расположение корыстных преступлений против собственности «хаотичным». Считая, что данную главу должны открывать статьи о наиболее опасных посягательствах, как это имеет место в иных главах, он предлагает расположить предусмотренные ею корыстные преступления в следующей последовательности: разбой; хищение предметов, имеющих особую ценность; вымогательство; грабеж; мошенничество; кража; присвоение или растрата; причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием.[60]

На деле существующее расположение статей о хищениях подчинено той же логике последовательного расположения составов от простого ко все более квалифицированным, которая наблюдается в других главах. Ведь кражу, грабеж и другие названные в российском УК формы посягательств в известном смысле можно считать разными способами совершения одного и того же преступления – хищения. И если бы в нашем законодательстве это преступление не было «растащено» по указанным рубрикам, а рассматривалось как нечто единое и называлось соответственно хищением, то естественным было бы начать его изложение в ч. 1 одноименной статьи с простого хищения, а затем перейти к хищению с обманом, насилием, применением оружия и т. д. Разве не так обстоит дело с изложением прочих составов? Так что в логике российскому законодателю все же не откажешь.

§ 3. Понятие и признаки хищения

Понятие хищения как родовое по отношению к целой группе посягательств на собственность – продукт длительного исторического развития. Подобно тому как понятию преступления предшествует формулирование составов конкретных деликтов, а понятию наказания – закрепление конкретных санкций, собирательное понятие хищения не могло сформироваться ранее, чем приобретут значение самостоятельных юридических понятий отдельные способы хищений и сложится более или менее развитый комплекс норм, требующих обобщения неких характерных для всех них признаков.

Определение общего понятия хищения дается в примечании 1 к ст. 158 УК, согласно которой под хищением понимаются совершенные с корыстной целью противоправные безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества.[61]

Изложенное понятие играет роль родового по отношению к видовым понятиям кражи, присвоения и других преступлений против собственности, имеющих ряд общехарактерных объективных и субъективных признаков, объединяющих данную группу имущественных посягательств под рубрикой «хищение».

Объективными признаками хищения можно признать: 1) незаконное и безвозмездное изъятие имущества из владения собственника или иного лица, которое совершается указанными в законе способами; 2) обращение его в пользу виновного или других лиц; 3) причинение тем самым собственнику или владельцу имущества реального ущерба вследствие уменьшения на определенную часть объема материальных ценностей, находящихся в его фондах; 4) причинную связь между изъятием имущества и материальным ущербом. Субъективными же признаками выступают: 1) прямой умысел на безвозмездное изъятие чужого имущества и обращение его в свою пользу или в пользу третьих лиц; 2) корыстная цель такого изъятия.

Эти признаки являются обязательными для всякого хищения, и, стало быть, отсутствие хотя бы одного из них позволяет рассматривать содеянное уже не как хищение, но как иное преступление, а возможно, и как деяние, вообще не имеющее отношения к уголовному праву. А теперь рассмотрим подробнее каждый из названных признаков.

Объектом хищения являются общественные отношения по поводу имущества, юридически выраженные в правомочиях владения, пользования и распоряжения этим имуществом, которыми обладает собственник или иной его владелец, и в обязанности других лиц – не препятствовать осуществлению указанных правомочий.

Специфика некоторых способов завладения чужим имуществом при хищении такова, что они посягают не только на собственность, но и на личность собственника или владельца имущества, т. е. на отношения, связанные с телесной неприкосновенностью, свободой передвижения и действия, здоровьем и жизнью, что позволяет говорить о двуобъектности этих преступлений. К ним относятся насильственный грабеж и разбой.

Кроме того, если изъятие предмета хищения осуществлялось таким образом, что при этом было повреждено или уничтожено иное имущество, то содеянное (при наличии необходимых признаков) квалифицируется по совокупности хищения в отношении одного имущества и уничтожения или повреждения – в отношении другого, поскольку состав хищения не включает в себя выведение из строя не являющегося его предметом имущества. Исключение составляет взлом дверей, запоров, окон, решеток и иных препятствий, совершаемый в ходе проникновения в жилище, помещение или иное хранилище с целью кражи, грабежа или разбоя, который дополнительной квалификации не требует, поскольку умышленное уничтожение или повреждение указанного имущества в этих случаях является способом совершения хищения при отягчающих обстоятельствах, квалифицируемым только по соответствующим пунктам и частям ст. 158, 161 или 162 УК,[62] в которых такого рода способ доступа к похищаемым ценностям уже учтен.

Последующее уничтожение или повреждение изъятого предмета хищения (в том числе для сокрытия следов преступления) есть форма распоряжения похищенным, которая также не требует самостоятельной оценки.

Наглядным в этом отношении является уголовное дело мичмана Н., который извлек из торпеды аккумуляторную батарею, содержащую чистое серебро, и с целью облегчения хищения разобрал ее на части, а в последующем вынес секции батареи за территорию воинской части.

Суд первой инстанции признал Н. виновным в тайном хищении и в умышленном уничтожении военного имущества. Однако Верховный Суд, констатировав, что хищение предполагает распоряжение похищенным, в силу чего дальнейшие действия с похищенным в дополнительной квалификации по другим статьям УК не нуждаются, исключил из обвинения последний состав, поскольку при совершении хищения Н. ни самой торпеде, ни контейнеру, в котором она находилась, ни другому оставшемуся в части оборудованию повреждений не причинил, а разборка похищаемой аккумуляторной батареи охватывается составом ее хищения.[63]

Если же уничтоженное или поврежденное в связи с хищением имущество было предметом отношений, составляющих другой родовой объект, то совокупность с хищением образуют статьи соответствующих глав, предусматривающих посягательства на этот объект. В частности, если хищение имущества на транспорте было сопряжено с разрушением, повреждением или приведением иным способом в негодное для эксплуатации состояние транспортного средства, путей сообщения, средств сигнализации или связи либо другого транспортного оборудования, которые повлекли по неосторожности причинение тяжкого вреда здоровью человека либо крупного ущерба, содеянное должно квалифицироваться также по ст. 267 УК (приведение в негодность транспортных средств или путей сообщения).[64]

Аналогичным образом решается вопрос при хищении из нефтепроводов, нефтепродуктопроводов и газопроводов, вызвавшем их (а также технологически связанных с ними объектов, сооружений, средств связи, автоматики и сигнализации) разрушение, повреждение или приведение в негодное для эксплуатации состояние, которые повлекли или могли повлечь нарушение их нормальной работы. Содеянное квалифицируется в данном случае по п. «б» ч. 3 ст. 158 (или другим статьям о хищении) и ст. 2153 УК.[65]

Имущество, хотя и тесно связано с понятием собственности, является не объектом, а предметом имущественного посягательства. Для определения данного предмета следует выявить его существенные признаки, необходимые для того, чтобы среди множества объектов права собственности, имеющих место в гражданском праве, выделить только те имущественные объекты, которые могут быть предметом хищения.

С позиций классической концепции «вещественной» собственности данный предмет может быть рассмотрен с трех сторон: физической, экономической и юридической.

Со стороны физической имущество как предмет похищения должно быть вещественным (телесным) предметом материального, внешнего по отношению к человеку мира, доступным благодаря своей материальной субстанции чувственному восприятию. При этом безразлично, действию каких именно чувств подвластна та или иная вещь, хотя «обыкновенно она есть предмет осязаемый, который можно взять руками, захватить».[66]

От вещно-имущественных отношений в этом смысле нужно отличать интеллектуальную собственность, под которой понимается совокупность исключительных прав на результаты интеллектуальной (в первую очередь, творческой) деятельности, а также на некоторые иные приравненные к ним объекты (в частности, средства индивидуализации участников гражданского оборота и производимой ими продукции, выполненных работ или услуг), конкретный перечень которых устанавливается законодательством соответствующей страны с учетом принятых ею международных обязательств.

Исходя из того, что авторское право на произведение не связано с правом собственности на материальный объект, в котором произведение выражено, необходимо различать, с одной стороны, произведение как нематериальное благо, существующее в виде комплекса идей и образов, а с другой – вещественную форму его воплощения (рукопись, нотная запись, эскиз, картина, чертеж, фотокадр, скульптура и т. д.). Правовой режим собственности, используемый на протяжении многих веков в отношении вещей, «неприменим к нематериальным достижениям умственной деятельности, а применим лишь для материальных носителей результатов научно-технического и иного творчества».[67] При этом передача права собственности на материальный объект сама по себе не влечет передачи каких-либо авторских прав на произведение, выраженное в этом объекте, за исключением случаев, предусмотренных законом. Как тут не вспомнить пушкинское: «Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать».

Следовательно, о хищении таких неосязаемых и бестелесных «предметов», как научная идея, сюжет художественного произведения и др., можно говорить лишь в фигуральном смысле, помня, что в строго юридическом смысле можно похитить книгу, аудиокассету и прочие материальные носители творческого труда, а также вещественные предметы, изготовленные в силу осуществления этих прав, но не произведение, мелодию и другие подобные продукты человеческого разума как таковые. Деяния же, посягающие на исключительность авторских прав, квалифицируются по ст. 146, 147 и 180 УК.[68] Аналогичным образом должно расцениваться и «компьютерное пиратство», т. е. незаконное завладение программным обеспечением, также являющимся объектом авторских прав.

Информация всевозможного вида, так же как и интеллектуальная собственность, по своей физической природе существенно отличается от материального имущества, что не позволяет признать ее предметом хищения.

Прежде всего информация, под которой понимаются «сведения (сообщения, данные) независимо от формы их представления»,[69] как таковая является благом нематериальным и в этом качестве неосязаемым и не потребляемым (не амортизируемым), т. е. подвергаемым лишь моральному, но не физическому старению.

Другой особенностью информации является возможность ее практически неограниченного дублирования, копирования, тиражирования, распространения, воспроизведения, преобразования форм ее фиксации и многоадресной передачи посредством телекоммуникационных систем без потери своих качественных свойств, а также одновременной доступности множеству субъектов. В отличие от телесных предметов, каждый из которых уникален, информация как бы множественна, обладая способностью существовать одновременно в нескольких местах, у неограниченного круга лиц. Поэтому, в отличие от того, кто завладел вещью, лицо, скопировавшее информацию, не становится ее исключительным обладателем. Точно такая же информация остается и у собственника, чего в принципе не может быть при хищениях, например, денег, которые невозможно похитить, не изъяв их из предыдущего владения.[70]

С тем большим основанием эта логика относится к компьютерной информации, составляющей основу современных информационных ресурсов, одновременный доступ к каждому из которых может иметь множество пользователей (независимо от места их нахождения в пространстве) при том, что сама информация, как правило, сохраняется в первоисточнике.

В связи с этим весьма спорным является суждение Б. В. Волженкина, который, отрицая возможность похищения информации, идей и иных результатов интеллектуальной деятельности, а также коммерческой тайны, товарного знака или знака обслуживания, технологии и т. п., вдруг делает неожиданную оговорку: «Однако если эта информация, идеи и т. д. зафиксированы на каком-либо материальном носителе, он является предметом хищения, стоимость которого следует определять не по цене материального носителя, а с учетом ценности зарегистрированной на нем информации».[71]

Бесспорно, в современном мире информация приобрела товарный характер, выступая в качестве самостоятельного объекта договорных отношений, связанных с ее сбором, хранением, поиском, переработкой, распространением и использованием в различных сферах человеческой деятельности, и обладая в этом качестве, как и всякий обычный товар, потребительской и меновой стоимостью. Однако признание информации особым предметом в уголовном праве обусловлено не только ее коммерческой ценностью, но и государственной значимостью, необходимостью защиты прав личности и т. д. Ведь диапазон сведений, содержащихся на различных носителях, простирается от конфиденциальных личных данных, могущих быть использованными для преступных целей, до государственных секретов.

В зависимости от социальной значимости информационные ресурсы могут быть предметом самых различных посягательств, в том числе не имеющих ничего общего с преступлениями против собственности. Для правильной их квалификации необходимо четкое разграничение информационных объектов с тем, чтобы увязать правовой режим защиты с правовым статусом информации, во многом определяемым уровнем ее доступности.

Изъятие чужих материальных носителей с общедоступной (свободно распространяемой) информацией может квалифицироваться как имущественное посягательство на собственность, если таковые носители имеют товарную ценность и обладают всеми другими признаками предмета хищения. Однако данное изъятие представляет собой не хищение информации как таковой, а хищение вещи, в качестве которой могут выступать не только библиотечные книги, журналы, архивные документы и пр., но и машиночитаемые носители информации.

В остальных случаях изъятие информационных объектов с целью овладения содержащейся в них информацией может квалифицироваться как государственная измена (ст. 275), шпионаж (ст. 276), нарушение неприкосновенности частной жизни (ст. 137), нарушение тайны переписки, телефонных переговоров, почтовых, телеграфных или иных сообщений (ст. 138), нарушение авторских и смежных прав (ст. 146), нарушение изобретательских и патентных прав (ст. 148), разглашение тайны усыновления (ст. 155), незаконное использование товарного знака (ст. 180), незаконное получение сведений, составляющих коммерческую, налоговую или банковскую тайну (ст. 183) и т. д.[72]

Более определенной представляется физическая природа таких «вещей», как вода, газ, тепловая, электрическая и прочие виды энергии, хотя вопрос относительно возможности их хищения весьма неоднозначен.

Возможность хищения жидких и газообразных веществ, замкнутых в какую-либо емкость (бутылку, баллон, кислородную подушку и т. д.), очевидна. Что касается бытовых потребителей воды и газа, уклоняющихся от их оплаты, то в УК РСФСР 1960 г. была включена отдельная ст. 942 (нарушение правил пользования энергией или газом в быту),[73] местоположение которой и текст диспозиции недвусмысленно указывали на то, что данная норма сконструирована как специальная по отношению к общей норме, предусматривающей ответственность за причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием при отсутствии признаков хищения (ст. 94). Соответственно ныне такие действия могут квалифицироваться по ст. 165 УК.

Иное дело – самовольное подключение к нефтепроводам, нефтепродуктопроводам и газопроводам, а также к централизованным системам водоснабжения городских и сельских поселений.

В 2002 г. ст. 158 УК была дополнена примечанием 3, отнесшим к хранилищам, с проникновением в которые может быть совершено хищение, магистральные трубопроводы.[74] Тем самым законодатель признал, что предметом хищения может быть и транспортируемая по ним продукция – нефть, углеводородный природный газ, нефтяной (попутный) газ, стабильный газовый конденсат, широкая фракция легких углеводородов, другие углеводороды, нефтепродукты (бензины, масла, дизельное топливо, керосин, парафин) и иная жидкая и газообразная продукция, подготовленная к транспортировке согласно действующим стандартам и техническим условиям.

В 2006 г. вопрос о газообразных и жидких предметах посягательств получил еще более четкое разрешение: под хранилищем стали пониматься любые (т. е. не только магистральные) трубопроводы, а ч. 3 ст. 158 УК дополнена п. «б», предусматривающим ответственность за кражу, совершенную из нефтепровода, нефтепродуктопровода и газопровода.[75] Этот сигнал адресован более широкому кругу лиц: как внутренним самовольным пользователям трубопроводных сетей, промышлявшим «врезками» в трубопроводы, так и тем представителям стран ближнего зарубежья, которые предпочитают называть хищение газа и нефти из трансграничных (т. е. проходящих по территории двух и более государств) магистральных трубопроводов «несанкционированным отбором».

Следуя этой логике, разбой пора переименовать в «несанкционированный отбор кошелька». Но если называть вещи своими именами, такого рода «отбор» чужих нефти и газа из трубопроводных коммуникаций при наличии других объективных и субъективных признаков является хищением.

Точно так же действия, состоящие в самовольном, т. е. неразрешенном, либо прямо запрещенном подключении с помощью технических средств (устройств) к системам водоснабжения с целью изъятия из них воды для личных либо хозяйственных нужд, в том числе для производственной деятельности, полива сельскохозяйственных растений, мойки автомобилей и т. д., суть хищение этой воды.

Сложнее обстоит дело с электроэнергией. Данный термин используется для определения количества энергии, отдаваемой электростанцией в электрическую сеть или получаемой из сети потребителем, мерой которой служит киловатт-час. При этом потребление электроэнергии неотделимо от процесса ее получения, преобразования и распределения при посредстве соответствующих электротехнических устройств, сетей и прочего энергетического оборудования, отдельно от которого она существовать не может. Поэтому при незаконном пользовании электрической энергией виновный не стремится обратить в свою собственность какое-то электротехническое оборудование, а использует лишь его способность вырабатывать электроэнергию, извлекая из этого материальную выгоду.

Невозможность существования электроэнергии вне энергосистемы, неотторжимость процессов ее получения от соответствующих энергетических мощностей, равно как и неотделимость процессов ее распределения и преобразования от процессов потребления, в котором, собственно, и проявляется существование электроэнергии, предопределяет и то, что электроэнергия, не обладая свойством складироваться и накапливаться, не может быть отражена в фондах (так как, согласно законам классической физики, энергия любой системы меняется непрерывно и может принимать любые значения). Потребление же электроэнергии представляет собой не «изъятие» ее из данного фонда, а преобразование из одной формы в другую, неразрывно связанное с процессом выработки электроэнергии.

В действующем КоАП самовольное подключение к энергосетям, а равно безучетное использование электрической и тепловой энергии (ст. 7.19) также обособлено от административно наказуемого хищения (ст. 7.27). Стало быть, российский законодатель все же не решился на признание энергии предметом хищения. Ввиду этого ее противоправное корыстное использование должно расцениваться как причинение имущественного ущерба путем обмана или злоупотребления доверием (ст. 165 УК).

Со стороны экономической предметом хищения могут быть только такие предметы, которые обладают экономическим свойством стоимости.

Потребительская стоимость в качестве обязательного признака рассматриваемого предмета под сомнение не ставится. «Естественно, если предмет материального мира не способен удовлетворять те или иные человеческие потребности, то он и не будет предметом преступного посягательства ввиду его ненужности, невостребованности».[76] С этой точки зрения не могут быть предметом хищения вещи, практически утратившие хозяйственную ценность, выброшенные собственником за ненадобностью и т. д.

Иное дело – меновая стоимость, вопрос о природе которой криминалистами разных эпох решался по-разному.[77]

По нашему мнению, приложение человеческого труда по-прежнему сохраняет свою актуальность для перехода предметов материального мира из категории природного богатства в категорию созданных человеческим трудом товарно-материальных ценностей.

Однако общее положение, согласно которому природные ресурсы становятся имуществом, лишь овеществив в себе некоторую меру общественно необходимого труда, не является исчерпывающим критерием для их включения в число предметов хищения, поскольку в настоящее время значительная часть материальных компонентов окружающей природной среды так или иначе «профильтрована» предшествующим трудом, например, в виде лесовосстановительных работ, переселения животных, разведения и выращивания на рыбозаводах молоди ценных пород рыб для поддержания их популяции в природной среде и прочих мероприятий, направленных на охрану окружающей среды и рациональное использование природных ресурсов. Но если дальнейшее существование указанных природных объектов, овеществивших собой человеческий труд (искусственные лесополосы, зеленые насаждения в городской черте, выпущенная в открытые водоемы молодь и т. п.), происходит в естественных условиях (в состоянии естественной свободы), считать их предметом хищения нельзя. Ибо целью, которая преследуется в процессе создания объектов так называемой рукотворной природы, является не введение данных объектов в товарный оборот, а восстановление или поддержание благоприятной для жизни и деятельности человека экологической ситуации. Соответственно и преступления, имеющие предметом такие природные объекты, посягают не на собственность, а на «стабильность окружающей среды и природно-ресурсный потенциал, а также гарантированное ст. 42 Конституции… право каждого на благоприятную окружающую среду».[78]

Напротив, незаконное обращение в свою пользу продуктов природы, извлеченных из естественного состояния благодаря приложению труда либо хотя и сохраняющих свою связь с естественной средой обитания, но включенных в производственно-трудовой процесс и в этом качестве являющихся продукцией его незавершенного цикла, т. е. товарной продукцией, образует хищение. Таковым являются, например: завладение отловленными рыбой и водными животными либо выращиваемыми предприятиями в специально устроенных или приспособленных водоемах; завладение дикими животными и птицами, находящимися в питомниках и вольерах;[79] завладение выращенным, но еще не собранным урожаем – плодами, посевами сельскохозяйственных культур, которые, несмотря на их нахождение в естественном состоянии, также обладают стоимостью в силу того, что в них аккумулированы производственные и трудовые затраты (т. е. овеществленный и «живой» труд);[80] завладение деревьями, которые срублены и приготовлены к складированию, сбыту или вывозу другими лицами;[81] завладение собранными ягодами и прочими обретенными трудом дарами природы.

Что касается земли, то хищение не ограниченных в обороте земельных участков возможно постольку, поскольку вообще возможно хищение объектов недвижимости. В отношении же других категорий участков приоритет в охране отдается земле как важнейшему компоненту окружающей среды и средству производства в сельском хозяйстве и лесном хозяйстве перед использованием земли в качестве недвижимого имущества (ст. 1 Земельного кодекса).

В установлении правового режима недр основное значение также имеет не столько гражданское, сколько специальное законодательство, в соответствии с которым основной задачей государственного регулирования отношений недропользования является обеспечение посредством управления, лицензирования, учета и контроля воспроизводства минерально-сырьевой базы, ее рационального использования и охраны недр в интересах нынешнего и будущих поколений народов Российской Федерации.[82]

В связи с этим недра (как часть земной коры в границах территории РФ, расположенная ниже почвенного слоя, а при его отсутствии – ниже земной поверхности и дна водоемов и водотоков, простирающаяся до глубин, доступных для геологического изучения и освоения) и содержащиеся в недрах полезные ископаемые, энергетические и иные ресурсы являются государственной собственностью, а участки недр не могут быть предметом купли, продажи, дарения, наследования, вклада, залога или отчуждаться в иной форме, но могут быть предоставлены лишь в пользование.[83]

Коль скоро пользователями недр могут быть и субъекты предпринимательской деятельности, которые в установленных случаях обязаны иметь разрешения (лицензии) на соответствующие виды деятельности и должны осуществлять их с соблюдением антимонопольных требований, нарушение указанных обязанностей может влечь ответственность по ст. 171 (незаконное предпринимательство) или ст. 178 УК (монополистические действия и ограничение конкуренции). Платность пользования недрами, предполагающая уплату акцизов, налогов, сборов и других предусмотренных платежей, также может быть охвачена соответствующими статьями главы о преступлениях в сфере экономической деятельности, а в случае их недостаточности – ст. 165 УК (причинение имущественного ущерба путем обмана). Распространение Закона о недрах на отношения недропользования не только на территории России, но и на ее континентальном шельфе позволяет в необходимых случаях подключить и ст. 253 УК (нарушение законодательства о континентальном шельфе). Редкие геологические обнажения, минералогические образования, палеонтологические объекты и другие участки недр, представляющие особую научную или культурную ценность, могут быть объявлены в установленном порядке геологическими заповедниками, заказниками либо памятниками природы или культуры со всеми вытекающими отсюда последствиями относительно квалификации нарушающих их сохранность деяний. Словом, самовольное пользование недрами охватывается столь многообразным комплексом норм действующего УК, что отсутствие в нем нормы, аналогичной ст. 167 УК 1960 г. (нарушение правил разработки недр и сдачи государству золота), не означает, вопреки утверждению некоторых авторов, что «преступные посягательства на недра и их содержимое» следует квалифицировать как хищение, а содержимое недр признать предметом хищения.[84]

Вместе с тем, поскольку добытые из недр полезные ископаемые и иные ресурсы по условиям лицензии могут находиться как в государственной или муниципальной, так и в частной собственности,[85] изъятие их у собственника, владельца или пользователя недр (но не из недр!), без сомнения, образует хищение.

Итак, принадлежность основных природных ресурсов государству и вытекающая отсюда их ограниченность в гражданском обороте позволяют констатировать ошибочность встречающихся в литературе утверждений о способности любых природных объектов быть предметом хищения. Земельные участки, обособленные водные объекты и другие природные ресурсы могут считаться предметом хищения лишь в той мере, в какой их оборот допускается законом, предполагающим свободное осуществление их собственником права владения, пользования и распоряжения данными объектами недвижимости. Незаконное же пользование теми объектами природы, которые остаются в собственности государства, хищения не образует. Предоставление указанных объектов хозяйствующим субъектам главным образом на праве пользования (без владения), исключающее возможность возникновения у последних ограниченных вещных прав на указанные ресурсы, почти сводит на нет и возможность применения уголовно-правовых норм, предусматривающих ответственность за посягательства на вещные отношения посредством приобретения права на чужое имущество.[86]

Со стороны юридической имущество как предмет хищения должно быть: 1) объектом вещного права, 2) не изъятым из свободного гражданского оборота и 3) чужим для виновного.

С правовой точки зрения указанное имущество как объект вещного права и как предмет преступлений против собственности можно подразделить на: а) вещи, б) деньги, в) ценные бумаги.

Вещи как объекты материального мира более всего соответствуют представлениям о предмете хищения. Они обладают физическими параметрами (весом, объемом, количеством) и прочими натуральными свойствами. Их эксплуатация связана с физическим господством над этими объектами, легко обособляемыми благодаря своей пространственной ограниченности. Ведь исходным для права собственности является именно правомочие владения (т. е. физического обладания вещью), от которого зависит содержание других правомочий (пользования и распоряжения). Но то, что в состоянии сделать с такого рода предметами собственник, может сделать и несобственник (похититель).

В цивилистике весьма обстоятельно разработана классификация вещей, согласно которой они делятся на: а) средства производства и предметы потребления; б) движимые и недвижимые; в) не ограниченные и ограниченные в обороте; г) потребляемые и непотребляемые; д) индивидуально-определенные и родовые; е) делимые и неделимые; ж) главные и имеющие статус принадлежности; з) плоды, продукцию и доходы; и) одушевленные и неодушевленные (ст. 129, 130, 132–137 ГК).[87] Некоторые из оснований приведенной классификации имеют значение и для уголовного права, предопределяя ограничение способности ряда вещей быть предметом любого хищения или вовсе исключая их из числа таковых. Другие никоим образом не сказываются на решении этого вопроса, но могут помочь определиться с правильной квалификацией.

Затрагивая вопрос о значимости деления имущества на движимое и недвижимое, необходимо отметить, что современное понимание объектов недвижимости отражено в ст. 130 ГК, которая сочетает их перечень с установлением критериев классификации, позволяющих выделить следующие виды данных объектов:

1) объективно неперемещаемые природные объекты, выполняющие основную хозяйственную функцию именно в качестве недвижимых объектов, круг которых исчерпывающим образом изложен в законе (земельные участки, участки недр и обособленные водные объекты);

2) прочно связанные с землей объекты, перемещение которых без их повреждения или утраты хозяйственных свойств невозможно (поскольку в силу оценочного характера данного критерия абсолютно точное и одинаковое для всех случаев решение вопроса о прочности связи с землей невозможно, постольку закон дает лишь иллюстративный их список, указывая на леса, многолетние насаждения, здания, сооружения, но не ограничивая рассматриваемую группу перечисленным);

3) объективно движимые вещи, чье перемещение не только возможно, но и необходимо для достижения их основного экономического назначения, но, тем не менее, также считающиеся недвижимостью (подлежащие государственной регистрации воздушные и морские суда, суда внутреннего плавания, космические объекты);

4) имущественные комплексы, используемые для осуществления предпринимательской деятельности, в качестве составных частей которых ст. 132 ГК называет все виды имущества, предназначенные для их деятельности, включая не только недвижимые (земельные участки, здания, сооружения) и движимые (оборудование, инвентарь, сырье, продукцию) вещи, но и права требования, долги, а также права на обозначения, индивидуализирующие предприятие, его продукцию, работы и услуги (фирменное наименование, товарные знаки, знаки обслуживания), и другие исключительные права, если иное не предусмотрено законом или договором.

Сравнительная легкость перемещения движимых вещей с места на место, их ординарность и заменимость однородными вещами, равно как и вытекающая отсюда простота их оборота, не требующая (за редким исключением) регистрации прав на эти вещи, позволяют презюмировать едва ли не в каждом фактическом владельце данных вещей если не собственника, то добросовестного приобретателя. Напротив, нахождение недвижимых вещей в одном и том же месте, их уникальность и незаменимость, равно как и обладание ими в силу этого осложненной оборотоспособностью, означающей, что никакое вещное право на недвижимое имущество не может прекратиться или возникнуть без осуществления особого публичного акта, требующего обязательной письменной формы, нотариального удостоверения или специальной регистрации, позволяют легко установить собственника недвижимости и восстановить его нарушенные права.

При таких обстоятельствах самовольный захват недвижимости сам по себе ничего не решает. Физические свойства земельного участка и непосредственно связанных с землей и неотделимых от нее объектов таковы, что захватившее их лицо оказывается, по меткому выражению И. А. Клепицкого, «прикованным» к месту правонарушения.[88] Унести с собой то, что по определению непереносимо, «захватчик» не в состоянии. Распорядиться же захваченной недвижимостью посредством продажи и других сделок, связанных с изменением вещных прав, он может не иначе как предварительно вступив публичным образом в права собственника на нее. В результате перед ним возникает дилемма: либо ограничиться временным (пока собственник не прибегнет к защите своих прав) владением и пользованием чужой недвижимостью, либо утвердиться каким-либо образом в статусе ее собственника и обрести тем самым весь спектр присущих последнему правомочий. В этом смысле недвижимость напоминает известный «чемодан без ручки», ставящий пред необходимостью либо бросить его и уйти, либо «приделать ручку» – такую (в случае хищения), которая юридически обеспечивает возможность хозяйственного господства псевдособственника над вещью, не требуя, чтобы он находился с ней в непосредственном соприкосновении.

В литературе также подчеркивается, что посягательство на ряд недвижимых вещей возможно не во всех формах.[89] Физические и юридические свойства, присущие некоторым видам недвижимого имущества, исключают их похищение тайным или насильственным способами, характерными для кражи, грабежа и разбоя. Например, представляется невозможным грабительское или разбойное завладение чужой квартирой в многоквартирном доме. Точно так же нельзя квалифицировать в качестве кражи самовольный захват земельного участка или водоема. Подобные объективно неперемещаемые природные объекты не могут быть предметом столь рутинных способов, поскольку сам по себе захват недвижимости, не сопровождаемый оформлением «прав» на нее, еще не образует хищения. Единственными способами хищнического обращения чужой недвижимости в свою пользу остаются «приобретение права» на нее посредством понуждения потерпевшего к передаче этого права при помощи мошеннического обмана либо принуждения его к тому при посредстве насилия и угроз, характерных для вымогательства. Но последнее только примыкает к хищению, не являясь таковым.[90]

Что касается других объектов недвижимости, перемещение которых без несоразмерного ущерба их назначению невозможно в силу прочной связанности с землей (жилые дома, здания, сооружения производственного характера, растения на корню), то завладение ими путем кражи, грабежа и разбоя в отдельных случаях может быть осуществлено посредством «обращения в движимое» (разборка и перевозка индивидуального жилого дома, снятие металлической ограды дачного участка, демонтаж линии связи и т. п.).

Однако это обстоятельство не ставит под сомнение тезис о несовместимости природы объектов недвижимости с указанными способами хищений. Для такого рода объектов значение имеет не только их связь с землей, но и функциональное назначение, которое невозможно реализовать без наличия этой связи. Прежде всего, многие из указанных вещей относятся к категории неделимых, т. е. утрачивающих в результате раздела прежнее хозяйственное назначение либо несоразмерно теряющих ценность. Следовательно, тайное, грабительское или разбойное завладение какими-то их частями (например, срезание токонесущих проводов линии электропередачи) означает не что иное, как повреждение этого имущества, квалифицируемое по совокупности с хищением изъятой части.

В принципе, многие из объектов недвижимости, сколь бы они ни были сложны и грандиозны, создаются из множества конструктивных элементов, считавшихся до этого движимыми вещами. Именно поэтому то, что построено одним человеком, как правило, может быть разобрано другим. Однако в результате соединения исходных вещей определенным образом в определенном месте и с определенной целью создается нечто качественно иное – недвижимая вещь, которая не может быть сведена к арифметической совокупности движимых вещей. Точно так же и при ее демонтаже происходит не количественное умножение объекта недвижимости, а превращение его в ряд качественно иных, движимых вещей. И даже если указанные вещи будут в дальнейшем использованы для его воссоздания на другим месте – это будет уже другой объект недвижимости.

Самовольное же завладение недвижимым имуществом с намерением лишь фактического пользования им носит характер «временного позаимствования» и потому не может рассматриваться в качестве хищения.

Движимым имуществом признаются все не относящиеся к недвижимости вещи, включая деньги и ценные бумаги.

Деньги как предмет хищения представляют собой российские и иностранные денежные знаки, имеющие хождение, т. е. находящиеся в финансовом обороте на момент совершения преступления.

Понятие «деньги» является синонимом понятия «валюта». В соответствии же с законодательством валюта Российской Федерации – это: а) находящиеся в обращении в качестве законного средства наличного платежа на ее территории, а также изымаемые либо изъятые из обращения, но подлежащие обмену денежные знаки в виде банкнот и монеты Банка России; б) средства на банковских счетах и в банковских вкладах.[91]

К деньгам относится и иностранная валюта, включающая в себя: а) денежные знаки в виде банкнот, казначейских билетов, монеты, находящиеся в обращении и являющиеся законным средством наличного платежа на территории соответствующего иностранного государства или группы иностранных государств, а также изымаемые либо изъятые из обращения, но подлежащие обмену указанные денежные знаки; б) средства на банковских счетах и в банковских вкладах в денежных единицах иностранных государств и международных денежных или расчетных единицах.[92]

Осуществление функции официального средства обращения означает, что деньги могут быть предметом хищения лишь в том случае, если они находятся в финансовом обороте на момент изъятия, являясь законным платежным средством, обязательным к приему по нарицательной стоимости на всей территории России,[93] а если речь идет об иностранной валюте – на территории соответствующего государства. Старинные банкноты и монеты (будь то российские или иностранные), не имеющие хождения в качестве средства платежа, но обладающие нумизматической ценностью, являются в этом смысле не деньгами, а вещами, что (в случае их хищения) приобретает немаловажное значение для определения размера причиненного ущерба.

Завладение поддельными деньгами, внешне содержащее все признаки завершенного хищения, тем не менее, такового не образует, представляя собой покушение на негодный предмет, которое квалифицируется по ч. 3 ст. 30 и соответствующей статье УК о хищении как деяние, непосредственно направленное на его совершение, но не доведенное до конца по не зависящим от виновного обстоятельствам. Если же виновному были известны свойства данного предмета и его умысел был направлен на последующий сбыт изымаемых фальшивых денег, содеянное образует приготовление к их сбыту, ответственность за которое наступает по ч. 1 ст. 30 и ст. 186 УК.

Разногласия существуют относительно природы безналичных денег. Последние, по мнению некоторых правоведов (Л. А. Лунц и др.), являются не вещественными объектами гражданского оборота, а имущественными обязательственными правами. Казалось бы, в пользу этого мнения свидетельствует ст. 128 ГК, из содержания которой вытекает вещная природа наличных денег, и ст. 140 ГК, отводящая безналичности расчетную (платежную) функцию. Однако валютное законодательство более широко пользуется понятием «безналичные денежные средства», что позволяет говорить о существовании как наличных денег, относимых к вещам, так и безналичных денег, которые выполняют свои функции, не являясь вещами. Следовательно, под деньгами логично понимать и средства на счетах. Во всяком случае, ряд специалистов исходит из того, что безналичность – лишь форма существования денег, которые от этого не перестают быть объектами права собственности[94]. Тем более, что в ходе развития оборота безналичные деньги не просто заняли прочное место в современной экономической структуре, но настолько потеснили традиционные деньги, что вполне логичным представляется вывод о том, что «содержанием денежного обязательства наряду с уплатой наличных денег может являться и безналичное перечисление средств»[95].

В связи с этим представляется правильной позиция Верховного Суда РФ, разъяснившего, что в соответствии со ст. 140 ГК платежи на территории России осуществляются путем не только наличных, но и безналичных расчетов, т. е. находящиеся на счетах в банках денежные суммы могут использоваться в качестве платежного средства. Исходя из этого с момента зачисления денег на банковский счет лица оно получает реальную возможность распоряжаться поступившими средствами по своему усмотрению, например осуществлять расчеты от своего имени или от имени третьих лиц, не снимая денежных средств со счета, на который они были перечислены в результате обмана или злоупотребления доверием с его стороны.

Следовательно, представление в банк поддельных платежных поручений или заключение кредитного договора под условием возврата кредита, которое лицо не намерено выполнять, и другое безвозмездное обращение в свою пользу или в пользу других лиц денежных средств, находящихся на счетах в банках, совершенное с корыстной целью, должно квалифицироваться как мошенничество, которое следует считать оконченным с момента зачисления этих средств на счет лица, которое путем обмана или злоупотребления доверием изъяло денежные средства со счета их владельца, либо на счета других лиц, на которые похищенные средства поступили в результате преступных действий виновного[96].

Аналогичным образом решается вопрос, если для обналичивания и снятия с банковского счета денежных средств используются персональные компьютеры, обеспечивающие несанкционированный доступ и манипуляцию данными банка в целях хищения, а также поддельные кредитные карточки на основе магнитного носителя и микропроцессорного документа, позволяющие похищать наличные деньги из уличных банкоматов, и другие инструменты перевода безналичных денежных средств в наличные. Сами же «электронные формы расчетов», если под ними имеются в виду пластиковые кредитные или расчетные карты, которые в условиях рыночной экономики во все больших масштабах используются в товарно-денежном обороте в качестве обезличенных расчетных средств платежа, не могут составлять предмет оконченного хищения.

В случаях, когда указанные деяния сопряжены с неправомерным внедрением в чужую информационную систему или с иным неправомерным доступом к охраняемой законом компьютерной информации кредитных учреждений либо с созданием заведомо вредоносных программ, внесением изменений в существующие программы, использованием или распространением вредоносных программ для ЭВМ, содеянное подлежит квалификации по ст. 159 УК, а также, в зависимости от обстоятельств дела, по ст. 272 или 273 УК, если в результате неправомерного доступа к компьютерной информации произошли уничтожение, блокирование, модификация либо копирование информации, нарушение работы ЭВМ, системы ЭВМ или их сети[97].

Ценные бумаги (оборотные документы – по терминологии, принятой в англо-американском праве) представляют собой документы, удостоверяющие с соблюдением установленной формы и обязательных реквизитов имущественные права, осуществление или передача которых возможны только при их предъявлении (п. 1 ст. 142 ГК).

С передачей ценной бумаги новому обладателю переходят и все удостоверяемые ею права (на получение конкретной денежной суммы, до хода в виде дивидендов или процентов, определенного имущества и т. п.), неразрывно связанные с данным документом. Поэтому, оставаясь платежными документами (чеки, векселя и т. д.), фондовыми ценностями (акции, облигации) и другими долговыми обязательствами, сами они превращаются в особого рода товары, «цена которых имеет особое движение и особым образом устанавливается».[98]

Выполнение ценными бумагами указанных функций, обеспечиваемое совокупностью присущих им свойств (определенная законом форма, необходимые реквизиты, публичная достоверность, возможность их передачи другим лицам), отличает данные документы от долговых расписок, страховых полисов, завещаний и других (также подтверждающих различные субъективные гражданские права) юридических документов. Последние остаются исключительно в сфере обязательственного права, тогда как ценные бумаги, закрепляя права требования, тем не менее, рассматриваются как движимые вещи, признаваемые объектами купли-продажи, хранения, залога и иных имущественных сделок, совершаемых с вещественными объектами.

Подобно деньгам ценные бумаги могут быть как в российской, так и в иностранной валюте. Кроме того, для их классификации используются и другие основания, в зависимости от которых выделяются эмиссионные и неэмиссионные, государственные и частные, денежные и товарные, а также предъявительские, именные и ордерные ценные бумаги.

Предъявительской является такая ценная бумага, из содержания или формы которой следует, что лицом, управомоченным на осуществление выраженного в ней права, признается любой предъявивший ее держатель. При этом должник обязан предоставить исполнение владельцу такой бумаги, не требуя, кроме ее предъявления, какой-то дополнительной легитимации. Для передачи прав, удостоверяемых означенной бумагой, достаточно простого ее вручения другому лицу без выполнения каких-либо формальностей.[99]

Повышенная оборотоспособность предъявительских бумаг, переход прав на которые и осуществление закрепленных ими прав не требуют идентификации их владельца, предопределяет способность такого рода документов быть предметом оконченного хищения. Коль скоро любое лицо, фактически завладевшее этими документами, беспрепятственно может реализовать удостоверенное ею право или переуступить его другому лицу (путем простой передачи бумаги), то преступное завладение «бумажными дубликатами действительного капитала»[100] ничем не отличается от хищения самого капитала.

Иначе обстоит дело с именной бумагой, указывающей на конкретное лицо, которое может осуществить выраженное в ней право.[101] Передача удостоверенных в таком документе прав другим лицам связана с выполнением целого ряда формальностей и специально усложненных процедур, что делает этот вид ценных бумаг малооборотоспособным. Поэтому незаконное завладение именными бумагами (удостоверяющими права, которые могут принадлежать лишь названному в ней лицу) само по себе (без дополнительных усилий по легитимации себя в качестве данного лица или его законного представителя) еще не дает возможности для реализации выраженного в них права.

Особенно важен этот подход в отношении ордерных ценных бумаг (ордерные коносаменты, переводные векселя, чеки и др.), своеобразие которых состоит в том, что должник обязан исполнить обязательство либо указанному в документе лицу, либо по его распоряжению (ордеру, приказу, оформляемому посредством передаточной надписи на оборотной стороне документа) иному лицу. Таким образом, ордерная бумага, с одной стороны, как и именная, выписывается на определенное лицо, а с другой – ее владельцу предоставляется не обремененная особенными формальностями возможность передачи прав по ценной бумаге другому лицу, которое, в свою очередь, вправе посредством аналогичного распоряжения передать документ дальше и т. д., в связи с чем оборотоспособность ордерных бумаг в целом является более или менее высокой.

Определенное значение для квалификации могут иметь также формы эмиссионных ценных бумаг: документарная, при которой владелец устанавливается на основании предъявления оформленного надлежащим образом сертификата ценной бумаги, а в случае его депонирования – на основании записи по счету депо, либо бездокументарная, при которой владелец устанавливается на основании записи в системе ведения реестра владельцев ценных бумаг, а в случае депонирования последних – на основании записи по счету депо.

Поскольку операции с бездокументарными ценными бумагами могут совершаться только при обращении к лицу, которое осуществляет официальную фиксацию прав и правообладателей, неся ответственность за совершение официальных записей о проведенных операциях, обеспечение их сохранности и конфиденциальности, а также за представление правильных данных о таких записях, постольку возможность хищения таких ценных бумаг практически маловероятна.

Помимо «классических» ценных бумаг, прямо названных в ст. 143 ГК,[102] судебная практика признает предметом хищения и некоторые другие предъявительские документы, выполняющие роль денежного эквивалента при расчетах за определенные товары, работы или услуги: талоны на горюче-смазочные материалы, абонементные книжки, единые проездные билеты и проездные талоны на различные виды транспорта, жетоны для оплаты проезда в метро, знаки почтовой оплаты и пр.

С экономической точки зрения названные предметы, как считают некоторые авторы, «по существу являются суррогатом валюты и выполняют в строго ограниченных пределах функцию средства платежа»,[103] имеющего номинальную стоимость, равную цене соответствующего имущества, услуги или работы, т. е. заменяют собой обычные деньги, имея обращение лишь в определенной сфере. С точки же зрения юридической они представляют собой особую разновидность документов, удостоверяющих определенные имущественные права их обладателей, осуществление которых возможно только при их предъявлении. Именно поэтому Верховный Суд разъяснил, что «действия лиц, совершивших хищение талонов на горючие и смазочные материалы, которые непосредственно дают право на получение имущества, а равно хищение абонементных книжек, проездных и единых билетов на право проезда в метро и на других видах городского транспорта, находящихся в обращении как документы, удостоверяющие оплату транспортных услуг, независимо от использования похищенных знаков по назначению или сбыта их другим лицам, должны квалифицироваться как оконченное преступление».[104]

Иначе расценивается завладение бланками билетов для проезда на железнодорожном, воздушном, водном и автомобильном транспорте, которые без соответствующего оформления (или, как говорит ст. 142 ГК, «без обязательных реквизитов») не являются носителями стоимости. Поскольку подобного рода документы могут быть использованы по назначению лишь после внесения в них дополнительных данных (заполнение текста, скрепление печатью, компостирование и т. п.), как таковые они не могут быть предметом хищения. Решение вопроса о квалификации завладения ими во многом зависит от направленности умысла на их дальнейшее использование:

а) изъятие бланков билетов с целью их личного использования по назначению как документов, подтверждающих оплату транспортных услуг, надлежит квалифицировать по ч. 1 ст. 30 и ст. 165 как приготовление к причинению имущественного ущерба путем обмана, а в случаях фактического их использования – по ст. 165 УК;

б) в случаях подделки похищенных бланков билетов и сбыта их гражданам содеянное должно квалифицироваться как подделка документов (ст. 327) и мошенничество (ст. 159 УК);

в) действия лиц, изъявших бланки билетов с целью реализации через уполномоченных на то работников транспорта и присвоения вырученных средств, могут квалифицироваться как приготовление к хищению, а в случаях их частичной или полной реализации – соответственно, как покушение либо оконченное хищение, предметом которого являются не документы как таковые, а деньги, полученные от их продажи;

г) в случаях подделки похищенных билетов и предъявления их транспортной организации для возврата денег под видом отказа от поездки, опоздания к отправлению (вылету) или под другим фиктивным предлогом содеянное должно квалифицироваться как подделка документов (ст. 327) и покушение на мошенничество или оконченное мошенничество в зависимости от стадии преступной деятельности (ст. 159 УК).[105]

Что касается билетов, предназначенных для продажи кассирами трамваев, троллейбусов и других городских транспортных средств, то они не нуждаются в каком-либо дополнительном оформлении, но возможности их личного использования практически ничтожны. Как таковые они могут представлять интерес лишь в целях последующей реализации через уполномоченных на то работников транспорта и присвоения вырученных от продажи денег. Соответственно изъятие данных билетов следует квалифицировать как приготовление к хищению, а в случаях частичной или полной реализации похищенных документов – как покушение либо оконченное хищение денежных средств.

Иные документы, которые, не являясь носителями стоимости, представляют право на получение имущества (доверенности, долговые расписки, страховые полисы, завещания, товарные накладные, сохранные расписки, квитанции, выдаваемые поклажедателю в подтверждение принятия вещи на хранение в камеру хранения, документы, удостоверяющие право клиента на доступ к сейфу и его содержимому, или иные документы, подписанные хранителем и удостоверяющие принятие вещи на хранение ломбардом, банком, и пр.), а также легитимационные знаки (номерные жетоны гардеробов и камер хранения либо иные знаки, удостоверяющие прием вещей на хранение) могут служить лишь средствами совершения хищения.

С тем большим основанием не могут рассматриваться в качестве предмета преступлений против собственности документы неимущественного характера. Ответственность за хищение официальных документов, штампов или печатей, пусть даже совершенное из корыстной заинтересованности, наступает по ст. 325 УК, посягающей на иной объект – порядок управления.

Заметим к тому же, что указанные предметы не участвуют в гражданском обороте, тогда как признак вовлеченности в оборот весьма важен, поскольку вещи, изъятые из обращения или ограниченные в обороте, по общему правилу, не могут рассматриваться в качестве предмета хищений. Хотя они и обладают экономическим свойством стоимости, совершаемые с ними действия нарушают не столько имущественные отношения, сколько специальный правовой режим, установленный относительно указанных вещей.

К ограниченным в гражданском обороте или изъятым из него относятся отдельные предусмотренные международно-правовыми либо внутригосударственными нормативными актами виды имущества, которые по соображениям общественной или государственной безопасности, а также в соответствии с принятыми международными обязательствами не могут быть предметом свободного оборота.

Именно поэтому ответственность за хищение ядерных материалов или радиоактивных веществ (ст. 221), ядерного, химического, биологического или других видов оружия массового поражения, а равно материалов или оборудования, которые могут быть использованы при создании оружия массового поражения (ч. 2 ст. 226), огнестрельного оружия, комплектующих деталей к нему, боеприпасов, взрывчатых веществ или взрывных устройств (ч. 1 ст. 226), наркотических средств или психотропных веществ (ст. 229), официальных документов, штампов или печатей (ч. 1 ст. 325), паспорта или других важных личных документов (ч. 2 ст. 325), а также марок акцизного сбора, специальных марок или знаков соответствия (ч. 3 ст. 325 УК) предусмотрена в других главах. Существо данных деяний заключается не столько в нанесении имущественного ущерба собственнику (хотя он присутствует в каждом из указанных посягательств), сколько в создании угрозы общественной безопасности (при хищении радиоактивных веществ и оружия), здоровью населения (при хищении наркотических средств и психотропных веществ), а также порядку управления (при хищении официальных документов, штампов и печатей).

Велико значение оборотоспособности и для квалификации посягательств на такие природные объекты, как земельные участки, водные объекты, леса, недра и т. п. Последние могут быть предметом хищения лишь в той мере, в какой они вовлечены в гражданский оборот, становясь объектами частной собственности. Незаконная же эксплуатация природных ресурсов, находящихся в государственной и муниципальной собственности, охватывается целым комплексом других норм УК, причем формулирующих не только экологические преступления, но и преступления в сфере экономической деятельности и даже преступления против собственности (ст. 165 УК).

Чужим является такое имущество, которое находится на момент изъятия в фактическом обладании какого-либо физического или юридического лица и не принадлежит похитителю по праву собственности.

Для признания того или иного имущества чужим для виновного не требуется, чтобы оно принадлежало на праве собственности тому лицу, у которого изымается. Имущество, вверенное лицу на определенном правовом основании (например, для целей его ответственного хранения или перевозки), также остается для него чужим, несмотря на то, что он наделяется в отношении данного имущества определенными правомочиями. Незаконное удержание у себя или израсходование такого имущества образует присвоение или растрату. Поэтому представляется некорректным разъяснение Верховного Суда РФ о том, что предметом хищения является «чужое, то есть не находящееся в собственности или законном владении виновного, имущество».[106]

Некоторые авторы допускают возможность совершения преступных действий в отношении своего имущества, приводя в качестве примера акты завладения собственным, но переданным в чужое владение имуществом с целью потребовать возмещения за якобы причиненный ущерб.[107] Однако такого рода случаи не нарушают правила о невозможности похищения собственного имущества, поскольку изъятие такового собственником в рассматриваемых случаях является лишь приготовлением к завладению материальными средствами, призванными возместить причиненный мнимой утратой ущерб. Следовательно, в качестве предмета хищения здесь выступает все же не свое, а изымаемое под видом компенсации имущество другого лица, т. е. опять-таки чужое. Изъятие же своего имущества служит лишь для создания видимости законности выплаты компенсации.[108]

Для признания имущества чужим достаточно, чтобы виновный не имел ни действительного, ни предполагаемого права на обращение с ним как со своим собственным. Поэтому хищение образует изъятие имущества не только у его собственника или титульного владельца, но и у незаконного обладателя, например у лица, ранее похитившего это имущество.

Особую значимость приобретает вопрос о «чужом» и «своем» имуществе в отношении многосубъектной собственности, являющейся объектом гражданско-правовых отношений между сособственниками.

Хищение имущества сособственников, совершенное третьим лицом, ничем (кроме числа потерпевших) не отличается от хищения имущества единоличного собственника, тогда как юридическая оценка незаконного распоряжения совместным имуществом одним из сособственников в ущерб другому не столь однозначна. Во многом она зависит от вида общей собственности – долевой или совместной, которые закрепляет п. 2 ст. 244 ГК.

В совместной собственности доли ее участников заранее не определены, существуя лишь в потенции, реализуемой при разделе общей собственности или выделе из нее. Бездолевой характер данного вида собственности позволяет более категорично отрицать возможность посягательства на нее одним из сособственников. Как в прежней, так и в нынешней литературе практически единодушно утверждается, что предметом рассматриваемых преступлений не может быть имущество, принадлежащее лицу на праве совместной собственности.[109] В ГК закреплено лишь два вида такой собственности – собственность супругов и членов крестьянского (фермерского) хозяйства.

Действующее российское законодательство не содержит специальных положений о пределах уголовной ответственности за имущественные правонарушения в семье.[110] Решающим критерием допустимости ответственности за внутрисемейные хищения продолжает оставаться правовой режим имущественных отношений, регулируемых семейным, а в необходимых случаях и гражданским законодательством (ст. 4 Семейного кодекса). Отсюда необходимо выяснять, является ли имущество, ставшее предметом нарушения, совместной собственностью супругов или индивидуальной собственностью одного из них, и в зависимости от этого решать вопрос о правовых средствах разрешения конфликта.

Установленный в ряде норм СК режим раздельной собственности допускает уголовную ответственность за имущественные правонарушения в семье, поскольку имущество, принадлежащее одному из супругов, является чужим для другого.

На раздельном режиме основаны также имущественные отношения между родителями и детьми, поскольку, согласно ст. 60 СК, ребенок не имеет права собственности на имущество родителей, а родители – на имущество ребенка (например, полученное им в дар или в порядке наследования, а также приобретенное на его средства). Из этого следует, что самовольное изъятие родительского имущества, равно как и детского, при известных условиях может составить признаки хищения.

Ситуация изменится, как только родители и дети перейдут на режим общей собственности, что допускается п. 5 ст. 60 СК. Да и супругам, заключившим брачный договор о режиме долевой или раздельной собственности, также ничто не препятствует в любое время расторгнуть его или изменить, установив режим совместной собственности (ст. 34 СК). Соответственно незаконное распоряжение общим имуществом одним из них станет ненаказуемым, так как предметом правонарушения становится совместное (т. е. собственное), а не чужое имущество.

Завершая характеристику предмета хищения, нельзя не отметить, что особые проблемы с его определением возникают при анализе мошенничества, которое содержит указание не только на хищение имущества, но и на приобретение права на него. Поэтому практически во всех литературных источниках, которые удалось обозреть, в качестве еще одного предмета мошенничества называется право на имущество. Предлагается даже изменить редакцию ч. 1 ст. 159 УК таким образом, чтобы она в полной мере отвечала этим взглядам, а именно: «Хищение чужого имущества или права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием».[111]

Юридическая некорректность данной формулировки очевидна. Ясно, что право собственности ни в субъективном его смысле (как юридически обеспеченная мера возможного поведения собственника по отношению к принадлежащему ему имуществу), ни тем более в объективном (как система правовых норм, регулирующих отношения по владению, пользованию и распоряжению данным имуществом) похищено быть не может. В результате хищения потерпевший лишается не права собственности, а фактической возможности использовать имеющиеся у него правомочия в отношении этого имущества вследствие его изъятия. Поэтому право на имущество не может быть отнесено к числу предметов хищения.

Настаивая на том, что предметом всех хищений могут быть исключительно вещи, причем не только в тех статьях, где говорится об имуществе, но и в тех, где говорится о праве на имущество, считаю возможным обосновать этот тезис тем, что в качестве своего объекта хищения имеют вещные отношения, в которых отношения собственности занимают центральное место, хотя вещные права не ограничиваются только правом собственности. Тезис же о несводимости вещных отношений к отношениям собственности и необходимости в связи с этим различать две разновидности отношений по владению, пользованию и распоряжению вещественными объектами позволяет заключить следующее: любое хищение нарушает отношения собственности, поскольку оно представляет собой незаконное и безвозмездное изъятие чужого имущества, но не любое незаконное и безвозмездное изъятие чужого имущества нарушает отношения собственности, коль скоро оно может быть совершено у лица, владеющего данным имуществом в объеме правомочий субъекта ограниченного вещного права.

Иными словами, в тех случаях, когда похититель ставит себя на место собственника, претендуя на всю полноту его власти, он нарушает отношения собственности, безотносительно к тому, у кого он изымает имущество (у самого ли собственника или иного владеющего им лица). Когда же лицо мошенническим или характерным для вымогательства образом ставит себя только на место субъекта ограниченного вещного права, не претендуя на ту меру власти, которая закрепляется за собственником, отношения собственности ущерба не терпят, поскольку собственником данной вещи остается все тот же «маячивший за спиной» носителя ограниченного вещного права субъект, но отношения ограниченного вещного права, безусловно, от этого страдают. Поэтому в первом случае можно говорить об изъятии имущества из фонда собственника, т. е. о его похищении, предполагающем замену подлинного собственника псевдособственником и потому нарушающем отношения собственности, а во втором – только о приобретении виновным ограниченного вещного права на данное имущество, нарушающем вещные отношения в более широком смысле этого слова, но все же не затрагивающем статус собственника и не ставящем под сомнение отношения собственности как таковые. Думается, на этом и основано различие между понятиями «хищение чужого имущества» и «приобретение права на чужое имущество».

Однако в судебной практике данное право не всегда получает уголовно-правовую защиту. Так, Махмудов был признан виновным в том, что путем мошенничества приобрел право на жилую площадь Авдеевых. Указав на ошибочность его осуждения за хищение, Верховный Суд РФ мотивировал свое решение тем, что Авдеевы не являлись ни собственниками, ни владельцами квартиры, которая находилась в ведении и в собственности департамента муниципального жилья правительства Москвы. Поэтому смена нанимателей квартиры не причинила ущерба собственнику имущества, тогда как ответственность за хищение, одним из видов которого является мошенничество, наступает только при причинении ущерба собственнику или владельцу имущества. Таким образом, между Махмудовым и Авдеевыми имелись гражданско-правовые отношения, регулируемые жилищным законодательством.[112]

Но если право нанимателя жилого помещения в государственном и муниципальном жилищном фонде квалифицировать в качестве ограниченного вещного (а это представляется вполне обоснованным), то оно должно подлежать такой же защите, как и права собственника на приватизированное им жилое помещение.[113]

Суммируя изложенное, можно сказать, что имущество как предмет хищения – это вещи, деньги, ценные бумаги и другие обладающие стоимостью предметы материального мира, по поводу которых существуют отношения собственности или иные вещные права.

С объективной стороны хищение представляет собой противоправные безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества.

Общественно опасное деяние посягательств на вещные отношения выражается в изъятии и (или) обращении чужого имущества в пользу виновного или других лиц либо в приобретении права на чужое имущество.

Говоря о формах незаконного перемещения имущества от собственника к несобственнику, нельзя не заметить, что в одних случаях оно осуществляется посредством примитивного захвата чужой вещи, откровенно попирающего права собственника и не нуждающегося в каком-либо правовом обосновании. Здесь главное – обеспечить себе хозяйственное господство над вещью, т. е. завладеть ею. Отсутствие же претензий со стороны собственника или других лиц обеспечивают анонимность похитителя или неизвестность его местонахождения и презумпция законности фактического владения – предположение о том, что тот, у кого вещь находится, имеет право на владение ею, пока не доказано обратное. Такого рода процесс воздействия на предмет, типичный для кражи, грабежа и разбоя (если нападение завершается завладением предметом), и называется изъятием, трактуемым в узкофизическом смысле – как противоправное извлечение (исключение, удаление, выведение) имущества из владения собственника с одновременным переводом его в фактическое незаконное обладание похитителя или других лиц.

Другой процесс воздействия на предмет, который типичен для присвоения и растраты, совершаемых в отношении вверенного имущества и потому не требующих его физического изъятия, коль скоро оно и так уже находится во владении виновного, называется обращением чужого имущества в свою пользу или в пользу других лиц.

Следовательно, изъятием можно считать не только физическое извлечение и удаление имущества из чьего-либо обладания, но и юридическое обособление имущества, находящегося в обладании виновного на законных основаниях. Например, когда заведующий складом незаконно списывает хранящиеся на складе вещи, изменяется не местоположение их в пространстве, а отношение к ним виновного, который юридически правомерное владение данными вещами трансформирует в противоправное обладание. Такой переход от правомерного владения к неправомерному иногда называют «формальным изъятием».[114] Несмотря на то, что фактически вещи продолжают находиться на тех же стеллажах, юридически их уже не существует для собственника, ибо они числятся как изъятые с места их нахождения и уничтоженные по акту за непригодностью. Следовательно, в присвоении вверенного имущества также можно усмотреть его изъятие у собственника. Отражая внешнюю сторону процесса обретения власти над чужим имуществом при неизменности его местоположения, такого рода «формальные» действия отражают и содержательное существо изъятия – фактическую смену собственника.

Особенно нагляден формально-юридический характер изъятия при мошенническом завладении товарораспорядительными документами (коносаментами, грузовыми накладными, складскими свидетельствами и т. п.), передача которых приравнивается, согласно п. 3 ст. 224 ГК, к передаче вещи, что влечет и переход права собственности на нее, безотносительно к тому, что сами товары продолжают находиться на складе.

Подобное же изъятие (именно изъятие, а не приобретение права на чужое имущество) характерно для мошеннического завладения объектами недвижимости, выведение которых из имущественного фонда собственника невозможно без «юридического сопровождения» – соответствующего оформления перехода права собственности. В отличие от «физического» изъятия, характерного для кражи, грабежа и разбоя, а также от «формального» изъятия, свойственного присвоению и растрате, такую форму можно назвать «юридическим» изъятием, при котором прежний собственник может даже остаться фактическим владельцем имущества (например, продолжать жить в квартире), тогда как юридически «права» владения, пользования и распоряжения данным имуществом уже принадлежат преступнику.

Следовательно, хищение как изъятие чужого имущества не включает в себя с необходимостью фактическое завладение им, юридически опосредствующее презумпцию законности владения. Изъятие имущества может произойти и без его перемещения в пространстве с его постоянного или временного местонахождения (как это происходит при хищении недвижимости).

С этой точки зрения, выделение в понятии хищения «обращения» чужого имущества в пользу виновного или других лиц не столь уж необходимо, так как невозможно обратить чужое имущество в чью-либо пользу, не изъяв его из фонда собственника. Поэтому основой, характеризующей хищение с объективной стороны, в какой бы конкретной форме оно ни осуществлялось, является именно «изъятие», которое не только отражает внешний процесс противоправного воздействия на предмет преступления, но и указывает на механизм причинения вреда его собственнику, поскольку изъятие всегда связано с незаконным переходом имущества от собственника к несобственнику.

Криминалистическое же «приобретение права на чужое имущество» корреспондирует с цивилистическим «правом на чужие вещи», каковым по определению являются ограниченные вещные права. Завладение такого рода «чужими вещами» также предполагает их изъятие, но не у собственника, а у владельца, и не физическое, а «юридическое».

Поскольку для вменения хищения необходимо установить, что преступник завладел чужим имуществом, которое к моменту его изъятия находилось в собственности или во владении другого лица (т. е. уже вошло во владение последнего и еще не выбыло из него), важное значение для квалификации приобретает определение оснований возникновения и прекращения права собственности, а также моментов поступления данного имущества в собственность или владение соответствующего лица и его выбытия.

Признаками изъятия чужого имущества при его хищении являются противоправность и безвозмездность.

Противоправность изъятия, прежде всего, означает, что оно осуществляется способом, прямо запрещенным уголовным законом (объективная противоправность), при отсутствии которого содеянное может квалифицироваться по иным статьям УК или вовсе не составлять преступления. Так, не является хищением завладение чужим имуществом при дозволении закона, например в случаях крайней необходимости, исполнения приказа или наличия других обстоятельств, исключающих противоправность содеянного.

Далее, противоправность заключается в отсутствии у виновного какого-либо права на изымаемое имущество (субъективная противоправность). Когда же такое право есть (например, собственник изымает свое имущество у другого лица), когда имеются фактические основания для получения имущества, а нарушается лишь установленный порядок осуществления этого права, такие действия могут быть расценены как самоуправство.[115]

Наконец, противоправность хищения состоит в нарушении свободы собственника или титульного владельца распоряжаться находящимся у них имуществом, ибо его изъятие осуществляется помимо или против их воли. Отсюда следует, что не является хищением завладение чужим имуществом с согласия его собственника. Однако противоправным будет изъятие имущества не только у ребенка, душевнобольного, а также у иного не способного выразить свою волю лица, но и у лица, выразившего свое «согласие» на изменение отношения к имуществу под влиянием обмана или насилия, коль скоро такое согласие не имеет ничего общего с подлинной волей потерпевшего.

Безвозмездность изъятия наличествует в тех случаях, когда оно производится без соразмерного возмещения стоимости изымаемого деньгами (т. е. бесплатно) либо без предоставления эквивалента в виде труда, равноценного имущества, а также с символическим либо неадекватным возмещением.

Стало быть, получение денежных средств, хотя и по фиктивным или неправильно оформленным документам, но за фактически выполненную работу, не является хищением, поскольку незаконное завладение имуществом не связано в данном случае с причинением имущественного ущерба, тем более, что виновный компенсирует его трудовыми затратами.

Но если оплата труда осуществляется не только с учетом его количества и качества, но и включает в себя различные надбавки (за выслугу лет, продолжительность работы в районах Крайнего Севера, классность, ученую степень и т. п.), то умышленное незаконное получение подобных надбавок лицами, не имеющими на них права, квалифицируется не только как подделка или использование поддельного документа, но и как хищение. Однако размер последнего составляет не вся сумма полученных денежных средств, а только та их часть, которая равна надбавке к окладу или разнице между обычной и повышенной заработной платой.

В этом плане не вполне обоснованным представляется вывод Военной коллегии Верховного Суда РФ о том, что не является хищением получение денежного довольствия незаконно назначенным на капитанскую должность прапорщиком Сбитневым, который добросовестно исполнял свои обязанности.[116]

Не вдаваясь в вопрос, может ли прапорщик российской армии с успехом справляться с должностными обязанностями капитана, заметим лишь, что Военная коллегия почему-то обделила вниманием вопрос о том, а как же быть с денежной суммой, полученной прапорщиком в виде надбавки за капитанское звание. Ведь эта надбавка не зависит напрямую от успешного выполнения должностных обязанностей.[117]

Об отсутствии признака безвозмездности, исключающем обвинение в хищении, можно говорить, во-первых, при предоставлении соответствующего возмещения в надлежащее время (как правило, одновременно с изъятием или непосредственно после изъятия), а не «задним числом» (скажем, после того, как правоохранительным органам стало известно о факте получения имущества), а во-вторых, при адекватности возмещения. В связи с этим важное значение приобретает определение форм, сроков и эквивалентности предоставляемого возмещения, которые устанавливаются на основе анализа конкретных обстоятельств дела, с учетом в необходимых случаях мнения потерпевшего.[118]

Так, С. – директор коммерческой организации «Кама с утра», занимающийся поставками тонизирующего напитка «Кама» для борьбы с похмельем, получив «предоплату» от торговой фирмы «Рассолия», не смог выполнить к установленному в договоре сроку взятые на себя обязательства, потому что грузовик, перевозивший напиток, сгорел по пути в Москву, что было достоверно установлено следствием. В итоге по заявлению руководства «Рассолии» в отношении С. было возбуждено уголовное дело о мошенничестве. Однако он взял кредит в банке и вернул полученные деньги. Суд учел это и дело прекратил.

Данное решение обосновывается тем, что для признания завладения имуществом хищением это завладение должно характеризоваться как заведомо (с точки зрения берущего кредит) безвозмездное. Поскольку С., получив «предоплату» за товар, затем вернул эти средства, а не сам товар, и не доказано его желание не возвращать полученные средства, то, несмотря на нарушение условий договора, говорить о безвозмездном завладении им чужим имуществом в виде денежных средств не приходится.[119]

Не столь однозначна оценка ситуаций, в которых происходит частичное возмещение стоимости изъятого. В свое время Верховный Суд СССР указал, что изъятие вверенного имущества путем замены его на менее ценное должно квалифицироваться как хищение «в размере стоимости изъятого имущества».[120] Верховный Суд РФ остается верен этой позиции, разъясняя, что при установлении размера, в котором совершены мошенничество, присвоение или растрата, надлежит иметь в виду, что хищение имущества с одновременной заменой его менее ценным квалифицируется как «хищение в размере стоимости изъятого имущества».[121]

Данное положение воспроизводится и в некоторых современных учебных пособиях, вольно или невольно ставя под сомнение позицию законодателя, включившего признак безвозмездности в понятие хищения. На самом же деле при наличии соответствующих доказательств стоимость похищенного должна определяться разницей между реальной стоимостью присвоенного имущества и суммой его компенсации. Таким образом, частичное возмещение стоимости изъятого не исключает состава хищения, но может быть учтено при его квалификации и определении размера причиненного ущерба. Такая возможность, как представляется, во многом зависит от формы возмещения и понимания того, что замену имущества на менее ценное, осуществляемую одновременно с его изъятием, не следует путать с последующим частичным возмещением ущерба, которое само по себе не свидетельствует об отсутствии умысла на хищение в размере стоимости изъятого.

Материальный ущерб является непременным элементом объективной стороны всех хищений, составы которых сформулированы как материальные, за исключением разбоя.

Существо хищения (как деяния, выражающегося в изъятии имущества) предопределяет, что в содержание наступившего от этого ущерба включаются только реальные имущественные потери, понесенные собственником. Убытки иного характера (например, в виде упущенных доходов от использования имущества) в содержание ущерба от хищения не входят.

При хищении, каким бы способом оно ни было совершено, всегда происходит причинение реального урона собственнику в виде уменьшения объема его наличного имущества и, соответственно, незаконное обогащение преступника в размере стоимости изъятого имущества. Реальный ущерб на одной стороне и имущественная прибыль – на другой – непременные признаки деяния, связанные с безвозмездным переходом имущества от собственника к несобственнику.

В сущности, также должен решаться вопрос и относительно убытков, причиняемых субъекту ограниченного вещного права, с той лишь разницей, что уменьшение объема того имущества, которым он владеет, не сказывается на размере имущественного фонда собственника. Отсюда в качестве преступления против собственности может рассматриваться и незаконное безвозмездное перемещение имущества из хозяйственного ведения или оперативного управления одного функционирующего на началах имущественной обособленности юридического лица в ведение или управление другого, хотя и не связанное с нарушением права собственности, но посягающее на вещные права титульного владельца.

Таким образом, с объективной стороны хищение представляет собой противоправное безвозмездное изъятие чужого имущества из фонда собственника, сопряженное с его обращением в пользу виновного или других лиц, причинившим ущерб собственнику, а приобретение права на чужое имущество – противоправное безвозмездное изъятие данного имущества из владения субъекта ограниченного вещного права, сопряженное с его обращением в пользу виновного или других лиц, причинившим ущерб владельцу этого имущества.

Материальный характер составов хищения предполагает установление не только факта ущерба, но и правильное исчисление его размера, который определяется общественно значимой ценностью изъятого имущества. Последняя непосредственно определяется его номинальной денежной стоимостью (если речь идет о деньгах как особом товаре, выражающем цену любых других видов имущества) либо стоимостью в денежном выражении, хотя в отдельных случаях могут учитываться и другие показатели, например, историческая или культурная ценность, которая, впрочем, также имеет свой денежный эквивалент.

Несмотря на то, что УК не ограничивает ответственность за хищение каким-либо пределом, сопоставление его с КоАП позволяет заключить, что суммой, минимально необходимой для уголовной ответственности за кражу, мошенничество, присвоение и растрату, является 100 рублей.[122] На квалифицированные виды указанных хищений, а также на грабеж и разбой этот критерий не распространяется.

Значение действительной стоимости похищенного объясняется также необходимостью установления степени общественной опасности криминального хищения. Чем больше стоимость изъятого имущества, выраженная в денежной сумме, чем больший материальный ущерб причиняется, тем выше степень опасности совершенного преступления. Во многих составах хищений это обстоятельство приобретает квалификационное значение в силу того, что размер причиненного материального ущерба предусмотрен в качестве квалифицирующего и особо квалифицирующего признака.

В связи с этим хищения подразделяются на: мелкое (ст. 7.27 КоАП), в значительных размерах или причинившее значительный ущерб гражданину (ч. 2 ст. 158–160 УК), крупное (ч. 3 ст. 158–160, п. «д» ч. 2 ст. 161, ч. 3 ст. 162), особо крупное (ч. 4 ст. 158–160, п. «б» ч. 3 ст. 161) и хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164 УК). Что касается разбоя, то по причине усеченности его состава речь идет не о реальном, а о потенциальном причинении материального ущерба, в силу чего выделяется разбой, совершенный в целях завладения имуществом в особо крупном размере (п. «б» ч. 3 ст. 162 УК).

Вменение материального ущерба от хищения предполагает установление причинной связи между изъятием имущества и наступившими вредными последствиями – образованием имущественной недостачи в фондах собственника, за счет которой и происходит приращение фонда расхитителя. Для того чтобы вменить хищение, необходимо установить, что эта недостача является следствием именно изъятия имущества, имея в виду, что не всякая утрата материальных ценностей является следствием их изъятия.

Способы изъятия исчерпывающим образом определены в УК: кража, мошенничество, присвоение, растрата, грабеж, разбой (ст. 158–162). Только этими способами может быть совершено и хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164).

К средствам совершения хищений можно отнести различного рода документы, специальную одежду, маски, приспособления, облегчающие совершение преступления, и т. д. Таковыми могут быть фальшивые бланки, необходимые для мошеннического обмана, снотворное для усыпления жертвы, лестница для проникновения в хранилище, транспортные средства, необходимые для вывоза похищенного, и многое другое.

К орудиям совершения хищений относятся любые предметы, которые используются для непосредственного осуществления задуманного преступления: оружие, предметы, используемые в качестве оружия, отмычки и прочие орудия взлома, яды и др.

От объективной стороны состава преступления зависит момент окончания преступления.

Сопряженность изъятия чужого имущества с обращением последнего в пользу виновного или других лиц предопределяет и логику определения момента окончания хищения. Если признаком объективной стороны хищения является причинение ущерба собственнику или иному владельцу имущества, оно считается оконченным с момента изъятия имущества и получения виновным реальной возможности пользоваться или распоряжаться им по своему усмотрению.[123]

Вопрос о том, с какого момента у похитителя появляется реальная возможность пользоваться или распоряжаться изъятым имуществом, – вопрос факта, решаемый с учетом обстоятельств конкретного дела. Вот несколько примеров, иллюстрирующих ошибки в его решении.

Е. признан виновным в том, что открыто завладел норковой шапкой Д., сорвав ее с головы потерпевшей, и осужден за грабеж. Между тем по делу установлено, что Е., сорвав с головы Д. шапку, стал убегать. Однако потерпевшая и проходивший мимо мужчина тут же догнали его, и Е. вынужден был выбросить шапку, которая возвращена потерпевшей.

Таким образом, умысел виновного на завладение чужим имуществом не был доведен до конца по не зависящим от его воли обстоятельствам. При таком положении содеянное содержит состав неоконченного преступления, и его надлежит квалифицировать как покушение на грабеж. Стало быть, если лицо после грабежа сразу было задержано и не имело возможности распорядиться имуществом, преступление не может быть признано оконченным.[124]

По другому делу кассационная инстанция, переквалифицировав действия Скосырева, осужденного за оконченное хищение, на покушение, указала, что в момент завладения деньгами в магазине он был замечен гражданами, которые задержали его при выходе из магазина. Следовательно, Скосырев не мог реально распорядится изъятыми в магазине деньгами.[125]

Более определенные критерии на этот счет выработаны в отношении хищений с охраняемых объектов и территорий (складов, баз, предприятий), связанных с системой проходных, пропусков и т. п. Решение вопроса о моменте окончания хищения в данном случае зависит от характера изымаемого имущества и намерений виновного. Если предмет таков, что им можно распорядиться (в частности, употребить) без выноса с территории, и виновный имел такое намерение, то хищение считается оконченным с момента завладения этим предметом и появления возможности распорядиться им на месте; в остальных случаях – с момента выноса имущества за пределы охраняемой территории.

Так, работник торгового морского порта, похитивший в расположенном на его территории магазине пальто и задержанный на территории порта, был осужден за оконченное хищение, поскольку предмет преступления не являлся имуществом порта, охраняемым соответствующей службой, и виновный имел реальную возможность распорядиться им как на территории порта, так и вне ее по своему усмотрению.

Группа работников тепличного комбината похитила со склада товарной продукции 23 ящика огурцов и, погрузив их на автомашину, пыталась вывезти с территории, но была задержана на проходной. Верховный Суд признал неправильной квалификацию этого преступления как оконченного хищения и переквалифицировал его на покушение на кражу, поскольку виновные не имели реальной возможности распорядиться данным имуществом по своему усмотрению.

Изъятие из склада и погрузка в автомашину на охраняемой территории предприятия нескольких десятков ящиков с минеральной водой или нескольких бидонов с молоком не признаны оконченной кражей, а изъятие из цеха бидона спирта и сокрытие его на охраняемой территории с целью потребления признаны оконченным преступлением.

Действия лица, задержанного в проходной мясокомбината с мясом, квалифицированы как покушение на преступление, тогда как содеянное лицом, задержанным за пределами овощной базы с картофелем, оценено в качестве оконченной кражи.

Следовательно, хищение не может считаться оконченным, пока имущество не вынесено с территории охраняемого объекта, даже если оно было изъято из места его постоянного хранения, обособлено и подготовлено для последующего выноса. Более того, в одном из постановлений Верховного Суда по конкретному делу даже перебрасывание похищаемого имущества через забор соучастнику, который тут же был задержан, также расценено как неоконченное хищение, поскольку виновные не получили возможности распоряжаться данным имуществом.

Такое решение вопроса о моменте окончания хищений имеет немаловажное значение и для ответственности лиц, осуществляющих охрану объекта, с которого совершается хищение. Ведь если таковое считать оконченным в тот момент, когда имущество изъято из места его постоянного хранения (например, из цеха, склада) и погружено в машину, спрятано в одежде или иным образом подготовлено к вывозу (выносу) за пределы охраняемой территории в целом, то последующий сговор с работником охраны не позволяет считать последнего соучастником хищения, ибо нельзя принять участия в том, что уже завершилось. В действительности хищение еще продолжается, и работник охраны успевает принять участие в нем. Поэтому действия лица, задержанного с похищаемым имуществом на проходной, должны квалифицироваться как покушение на хищение, а действия работника охраны, умышленно содействовавшего в выносе имущества или иным способом устраняющего препятствия для хищения, – как соучастие в хищении.[126]

В зависимости от этого определяются и временные пределы добровольного отказа от доведения хищения до конца. Лицо, изъявшее имущество и спрятавшее его на охраняемой территории с целью последующего выноса или вывоза, не подлежит уголовной ответственности на основании ст. 31 УК, если оно добровольно и окончательно отказалось от доведения этого преступления до конца и возвратило имущество.

Необходимость обретения виновным реальной возможности по своему усмотрению пользоваться и распоряжаться имуществом, которым он завладел, важна для признания оконченными и хищений, совершаемых из жилищ, помещений либо иных хранилищ. Вот несколько примеров, иллюстрирующих позицию судов по этому вопросу.

По делу Б., осужденного за оконченную кражу, Верховный Суд признал правильной переквалификацию его действий на покушение на кражу, поскольку виновный, отжав с помощью «фомки» дверь, выбил ее ногой и проник в квартиру, из которой попытался изъять имущество, но распорядиться им не успел, поскольку был задержан сотрудниками милиции при выходе из квартиры.

Задержание лица сразу же за воротами дома с изъятым имуществом до получения им возможности распорядиться этим имуществом также было признано покушением на совершение кражи.

Ж. был признан виновным в совершении тайного хищения из секции универмага «Детский мир» и осужден за кражу. В протесте был поставлен вопрос о переквалификации его действий на покушение на кражу, так как из материалов дела видно, что Ж. вышел из секции универмага с похищенным и был задержан сотрудниками милиции на четвертом этаже у лестницы. Следовательно, хотя Ж. и завладел чужим имуществом, реальной возможности распорядиться им у него не было. Он не осознавал того, что в момент совершения преступления за его действиями наблюдал сотрудник милиции, проконтролировавший его поведение вплоть до момента задержания. За пределы здания универмага Ж. не вышел, даже не покинул 4-го этажа, где расположена секция, в которой он совершил преступление. Он был задержан практически сразу после выхода из нее, в связи с чем предпринять какие-либо действия, направленные на реализацию изъятого, он не мог. При таких обстоятельствах действия Ж. подлежат квалификации как покушение на совершение тайного хищения (кражи), поскольку они были непосредственно направлены на совершение преступления, которое не было доведено до конца по причинам, не зависящим от его воли (задержание сотрудниками милиции).[127]

Итак, отсутствие у субъекта реальной возможности распоряжаться или пользоваться изъятым имуществом исключает состав оконченного хищения. В подобных случаях содеянное надлежит квалифицировать как покушение на хищение.

Фактическое пользование и распоряжение похищенным лежит за пределами состава хищения и дополнительной квалификации не требует. Уголовно-правовой оценке подлежат лишь совершение финансовых операций и других сделок с денежными средствами или иным имуществом, приобретенными лицом в результате совершения им хищения (ст. 1741),[128] а также действия прикосновенных к хищению лиц, которые участвуют в легализации (отмывании) имущества, похищенного другими лицами (ст. 174), либо приобретают или сбывают заведомо похищенные предметы (ст. 175 УК). При этом в случаях, когда приобретение указанных предметов было связано с подстрекательством к хищению, действия виновных подлежат квалификации как соучастие в этом преступлении. Равным образом следует квалифицировать заранее обещанное приобретение или реализацию похищенного, а также систематическое приобретение от одного и того же расхитителя похищенного имущества лицом, сознававшим, что это дает возможность расхитителю рассчитывать на содействие в сбыте данного имущества.[129]

Важным моментом для признания хищения оконченным является осуществление умысла на изъятие имущества в определенном размере. Если умысел виновного был направлен на завладение таковым в крупном размере, но не был реализован по не зависящим от него обстоятельствам, содеянное надлежит квалифицировать как покушение на хищение в крупном размере, независимо от количества фактически похищенного. Это правило действует и в отношении хищений с охраняемых объектов: нельзя считать оконченным хищение, если за пределы охраняемой территории вынесена часть имущества при наличии умысла на хищение целого.[130]

Губанов, Филинский и Кузин признаны виновными в краже медного кабеля с комбината «Сельстройдеталь». Изменяя квалификацию действий осужденных на покушение на кражу, кассационная инстанция мотивировала свое решение следующим.

Ночью указанные лица проникли на территорию комбината и с огороженной площадки выкатили бухту кабеля. Губанов стал рубить кабель и перебрасывать его через забор, а Филинский и Кузин складывали куски кабеля. После обнаружения их сторожем все трое скрылись. Часть кабеля была обнаружена на территории комбината, а часть – за его пределами. Таким образом, кабель, на хищение которого осужденные имели умысел, не был полностью изъят ими, и у них не было реальной возможности распорядиться им. Поэтому у суда не было оснований считать преступление оконченным.[131]

Исключение из общего положения о времени окончания хищения составляет разбой, который в соответствии с конструкцией его усеченного состава должен считаться оконченным с момента нападения, безотносительно к его результативности, т. е. независимо от достижения виновным поставленной цели завладения имуществом.[132]

Разногласия вызывает лишь момент окончания мошенничества, поскольку оно включает в себя не только хищение чужого имущества, но и приобретение права на него. Имея в виду это обстоятельство, одни полагают, что в последней части его объективная сторона оказывается сконструированной по типу формального состава,[133] другие называют его хищением с усеченным составом.[134]

В действительности, несмотря на своеобразие объективной стороны мошенничества, оно не выбивается из общего ряда хищений, оставаясь подчиненным требованиям признания его оконченным с момента получения возможности пользоваться или распоряжаться чужим имуществом. Изюминка состоит лишь в том, что при хищении путем обмана или злоупотребления доверием эту возможность обеспечивает не только фактическое завладение данным имуществом, опосредствующее презумпцию законности владения, но и юридическое завладение, приобретающее вид юридически обеспеченной возможности владения и распоряжения данным имуществом.

Юридическое завладение характерно, прежде всего, для хищения объектов недвижимости, осуществляемого посредством обманного приобретения полномочий псевдособственника на таковые. Немаловажное значение для признания такого мошенничества оконченным имеют положения цивилистики относительно момента возникновения права собственности на то или иное имущество при его переходе от одного субъекта к другому. Так, хищение объектов недвижимости должно считаться оконченным в момент государственной регистрации «права» на них, что прямо вытекает из гражданского законодательства.[135]

При определении момента окончания посягательств, предметом которых являются ценные бумаги, следует иметь в виду, что распространение на них норм, обеспечивающих защиту объектов вещного права, предопределяет способность такого рода документов быть предметом оконченного хищения.

Так, не образует мошенничества тайное хищение ценных бумаг на предъявителя, т. е. таких, по которым удостоверенное ими право может осуществить любой их держатель (облигация, вексель, акция, банковская сберегательная книжка на предъявителя и иные документы, отнесенные законом к числу ценных бумаг). Содеянное в данных случаях надлежит квалифицировать как кражу. Последующая реализация прав, удостоверенных тайно похищенными ценными бумагами на предъявителя (т. е. получение денежных средств или иного имущества), представляет собой распоряжение похищенным имуществом и не требует дополнительной квалификации как кража или мошенничество.[136]

Иначе решается этот вопрос с именными ценными бумагами, т. е. такими, по которым удостоверенное ими право могут осуществить лишь названные в них лица. Изъятие таких документов с целью последующего получения имущественных ценностей путем выдачи себя за поименованных лиц образует лишь приготовление к хищению. Оконченным же оно станет лишь тогда, когда данное имущество будет изъято.

Например, действия, состоящие в противоправном получении банковских вкладов или другого имущества на основании банковской сберегательной книжки, в которой указано имя ее владельца, или другой именной ценной бумаги, подлежат квалификации по ст. 159 УК как мошенничество путем обмана.[137]

Противоправное завладение иными документами, не являющимися носителями стоимости, но представляющими право на получение имущества (доверенности, долговые расписки, страховые полисы, завещания и т. п.), а также легитимационными знаками (номерные жетоны гардеробов и камер хранения и т. п.) с целью последующего получения с их помощью имущества путем выдачи себя за его законного владельца образует приготовление к хищению. Преступление в этом случае не будет носить законченный характер до тех пор, пока владельцу изъятого документа или знака не будет причинен реальный имущественный ущерб посредством изъятия удостоверяемого ими имущества.

В частности, поскольку билеты денежно-вещевой и иной лотереи не являются ценными бумагами, то их подделка с целью сбыта или незаконного получения выигрыша может быть квалифицирована как приготовление к мошенничеству при наличии в действиях лица признаков преступления, предусмотренного ч. 3 или 4 ст. 159 УК. В случае сбыта фальшивого лотерейного билета либо получения по нему выигрыша содеянное следует квалифицировать как мошенничество.[138]

Если же речь идет о мошенническом приобретении права на чужое имущество путем обмана или злоупотребления доверием, нарушающем ограниченные вещные права, то последнее следует считать оконченным с момента обретения такого права. Так, незаконное приобретение прав землевладельца, владеющего и пользующегося земельным участком на праве пожизненного наследуемого владения, посредством, например, фальсификации свидетельства о праве на наследство, может быть квалифицировано по ст. 159 УК с момента государственной регистрации перехода данного права по наследству на основании указанного свидетельства, безотносительно к намерениям и дальнейшим действиям субъекта относительно реализации им права на бесплатное приобретение в собственность оказавшегося в его владении участка.[139]

Субъектом хищений могут быть любые вменяемые лица, достигшие установленного законом возраста, который дифференцирован в ст. 20 УК применительно к различным способам хищений: в отношении кражи, грабежа и разбоя он равняется 14, а в отношении мошенничества, присвоения и растраты – 16 годам.

Снижение возраста ответственности за кражу, грабеж и разбой объясняется не только повышенной опасностью этих посягательств, обусловленной опасностью способов их совершения,[140] но и широкой их распространенностью среди совершаемых подростками преступлений, обусловленной уровнем их социализации, предопределяющим как интеллектуальную, так и исполнительскую доступность данных способов хищения для 14-летних.

Что касается хищения предметов, имеющих особую ценность (ст. 164 УК), то, несмотря на то, что оно может совершаться любым из перечисленных способов, в том числе и теми, ответственность за которые наступает не с 16, а с 14 лет, способность в указанном возрастном диапазоне определить реальную значимость предметов (а тем более – документов) с точки зрения их исторической, научной, художественной или культурной ценности вызывает серьезные сомнения. Поэтому в случаях совершения подростками хищений таких предметов целесообразнее квалифицировать содеянное в соответствии с их представлениями как кражу, грабеж или разбой, за которые ответственность наступает с 14 лет.[141]

Указанием на возраст и вменяемость обычно исчерпывается характеристика субъекта хищения. Лишь в отношении присвоения и растраты добавляется, что они могут совершаться только специальными субъектами – лицами, которым имущество вверено. Подобный подход страдает некоторым упрощением сути дела.

Любое хищение по определению (коль скоро речь идет о завладении чужим имуществом) предполагает специального субъекта – несобственника, юридически противостоящего собственнику обязанностью воздерживаться от нарушения его имущественных прав. Правда, этот признак носит не положительный, а отрицательный характер, указывая на отсутствующие свойства, но от этого он не перестает быть дополнительным признаком субъекта, ибо с юридической стороны он характеризует лицо, обязанное относиться к имуществу, по поводу которого существует данное имущественное отношение, как к чужому.

Указанный специальный признак позволяет, в свою очередь, подразделить субъектов хищения на несобственников, которые не обладают никакими правомочиями в отношении изымаемого имущества, и владеющих несобственников, которые обладают определенными правомочиями в отношении похищаемого имущества. В итоге иерархия дополнительных (к возрасту и вменяемости) признаков, характеризующих специального субъекта хищения, выстраивается следующим образом:

а) признаки несобственника, характерные для субъектов всех форм хищения;

б) признаки несобственника, характеризующие субъектов кражи, грабежа, разбоя и мошеннического обмана как лиц, не обладающих никакими правомочиями в отношении изымаемого имущества;

в) признаки владеющего несобственника, характеризующие субъектов присвоения и растраты как лиц, наделенных определенными правомочиями в отношении похищаемого ими имущества;

г) признаки служебного положения лица, характеризующие субъектов мошенничества, присвоения и растраты, совершающих завладение чужим имуществом посредством использования данного положения (ч. 3 ст. 159, ч. 3 ст. 160 УК).

С субъективной стороны хищение является преступлением, совершаемым только с прямым умыслом и корыстной целью.

Неосторожный захват чужого имущества, конечно, возможен, но он не составляет хищения. Преднамеренный характер хищения следует из его понятия, указывающего на целенаправленность завладения чужим имуществом. Как считается в теории, указание в составе на цель всегда является показателем прямого умысла.

Применительно к хищению данный вид умысла означает: а) осознание лицом того, что в результате его действий чужое имущество незаконным и безвозмездным образом переходит в его обладание; б) предвидение, что тем самым будет причинен материальный ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества; в) желание наступления таких последствий либо осознание неизбежности их наступления.

При установлении направленности умысла необходимо также иметь в виду, что вина – сложный психический процесс, имеющий свою динамику. Поэтому следует обращать внимание не только на первоначальные намерения похитителя, но и на их возможное изменение под влиянием различных обстоятельств объективного и субъективного свойства (сопротивление собственника, вмешательство третьих лиц и т. д.).

Одним из проявлений трансформации умысла являются случаи, когда в ходе реализации первоначально возникшего намерения на совершение менее тяжкого хищения (например, кражи) содержание и направленность его изменяются, перерастая в умысел на совершение более тяжкого хищения (грабежа или разбоя). Точно так же умысел на мелкое хищение может перерасти (следуя правилу: «аппетит приходит во время еды») в умысел на хищение в значительном или крупном размере. В таких случаях содеянное следует квалифицировать в соответствии не с первоначально возникшими намерениями, а с фактически совершенным деянием, в котором был реализован новый умысел.

Естественно, что в умышленно совершаемом преступлении сознанием субъекта должны охватываться и обстоятельства, квалифицирующие хищение (совершение его в составе группы, с насилием соответствующей интенсивности, с проникновением в помещение или жилище и т. д.), если таковые объективно имеют место.

В содержание умысла на хищение входит также понимание виновным принадлежности похищаемого имущества другому лицу и отсутствие своего права на это имущество. При этом похититель может заблуждаться относительно принадлежности данного имущества тому или иному собственнику, однако ошибочное представление о личности собственника не влияет на квалификацию, ибо никоим образом не изменяет социального существа хищения. Лицо стремится удовлетворить материальные потребности за чужой счет и достигает этого, деформируя отношения собственности.

Другое дело – заблуждение, выразившееся в том, что, изымая фактически чужое имущество, лицо действовало в целях осуществления своего действительного или предполагаемого права на это имущество (например, в целях обеспечения долгового обязательства, не исполненного собственником имущества). Такого рода ошибка, изменяя само существо изъятия, не может не сказаться на оценке содеянного, которое в соответствии с направленностью умысла и при наличии необходимых признаков может быть квалифицировано в качестве самоуправства (ст. 330 УК).

Социальная сущность хищения как паразитического способа материального обогащения за счет чужого труда чужих средств столь же сообразно предполагает намерение извлечения материальной выгоды без затрат своего труда, без вложения своих средств.

В связи с этим не признается хищением так называемое временное позаимствование чужого имущества, т. е. завладение им с намерением в дальнейшем вернуть или погасить задолженность, так как в данных случаях отсутствует умысел на безвозмездное изъятие как необходимый элемент субъективной стороны хищения.[142] Именно это обстоятельство позволяет отграничить, например, хищение транспортных средств от их угона без цели хищения, хищение товаров и денежных средств от незаконного получения их в кредит, хотя с объективной стороны во всех случаях такого рода изъятие оказывается на определенный момент незаконным и безвозмездным. Однако поскольку субъект имел в виду лишь временно попользоваться чужим имуществом и вернуть его в натуре или погасить долг, то умысел на его безвозмездное изъятие отсутствует и оценка этих действий как хищения было бы ошибочной. Особое внимание в подобных случаях следует обращать на то, было ли у субъекта в самом начале, уже в тот момент, когда он изымал имущество, намерение возместить стоимость изъятого или нет.

Кроме того, заметим, что в понятии хищения говорится не о корыстном мотиве, а о корыстной цели, предполагающей стремление к извлечению материальной выгоды за счет изъятия чужого имущества, но не за счет неосновательного сбережения своего. Этим хищение отличается от других посягательств против собственности, корыстных по своей мотивации, но влекущих ущерб в виде упущенной выгоды (ст. 165 УК), от корыстного злоупотребления управленческими и должностными полномочиями (ст. 201 и 285 УК) и некоторых других деяний, включая самоуправное изъятие своего имущества и временное пользование чужим имуществом без намерения обратить его в собственное[143].

Помимо прямого умысла на завладение чужим имуществом субъективная сторона хищения включает в себя корыстную цель, прямо названную среди конститутивных его признаков в законодательном определении[144].

Определение корыстной цели как намерения вобрать чужое имущество в сферу своего хозяйственного господства, навсегда поставить его в исключительную зависимость от себя и тем самым получить прибыль сообразуется с описанием объективной стороны хищения как безвозмездного изъятия чужого имущества. Субъективным отражением безвозмездности является корыстная цель, заключающаяся в стремлении безвозвратно обратить чужое имущество в свою пользу или в пользу других лиц и тем самым причинить ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества.

Отсутствие подобного намерения исключает возможность признания содеянного хищением, даже если результатом совершения таких действий явилось причинение имущественного ущерба. В частности, не образуют хищения противоправные действия, направленные на завладение чужим имуществом не с корыстной целью, а, например, с целью его временного использования с последующим возвращением собственнику либо в связи с предполагаемым правом на это имущество.[145] Нельзя считать хищением незаконное завладение имуществом с целью его уничтожения или повреждения по мотивам мести, зависти и т. д., если, конечно, субъект не завладел имуществом, чтобы обратить его в свою пользу, а затем вынужден был уничтожить его под давлением каких-либо обстоятельств, например, под угрозой опасности изобличения. Отсутствует корыстная цель и там, где имущество изымается для того, чтобы «подшутить» над потерпевшим, понудить его таким способом к выполнению каких-либо обязательств или действий и т. д.

Следовательно, когда незаконное изъятие имущества совершено при хулиганстве, изнасиловании или других преступных действиях, необходимо устанавливать, с какой целью лицо изъяло это имущество, и только в том случае, если оно преследовало корыстную цель, содеянное в зависимости от способа завладения имуществом должно квалифицироваться по совокупности как соответствующее преступление против собственности и хулиганство, изнасилование или иное преступление.[146]

Таким образом, корыстная цель, представляющая собой намерение извлечь имущественную выгоду из чужого имущества, является обязательным признаком субъективной стороны хищения, при недоказанности наличия которого на момент совершения деяния безвозмездное изъятие имущества не может квалифицироваться как хищение.

Содержательно корыстная цель заключается в стремлении виновного к обогащению: а) лично себя; б) близких для него физических лиц, в улучшении материального положения которых он заинтересован; в) юридических лиц, с функционированием которых напрямую связано его материальное благополучие; г) любых других лиц, действующих с ним в соучастии.

§ 4. Формы хищения

Под формами хищения понимаются те юридически значимые способы (приемы), посредством которых изымается имущество. В этом отношении все составы преступлений, объединенные понятием «хищение», отличаются друг от друга прежде всего по способу изъятия имущества.

Действующий УК различает шесть конкретных форм хищения: кража (ст. 158), мошенничество (ст. 159), присвоение, растрата (ст. 160), грабеж (ст. 161) и разбой (ст. 162). Этими способами ограничено и хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164).

Указанные формы хищения можно подразделить на те, в которых изъятие имущества происходит помимо воли собственника, и те, в которых оно осуществляется против его воли. К первой группе относятся кража, мошенничество, присвоение и растрата,[147] а ко второй – грабеж и разбой.

На них и остановимся далее. Но прежде заметим, что в определениях каждой из перечисленных форм, содержащихся в ст. 158–162 УК, фигурирует термин «хищение». Тем самым подчеркивается, что кража, грабеж и все остальные способы изъятия имущества являются формами хищения и в качестве таковых несут в себе все его рассмотренные выше признаки. Поэтому сосредоточимся лишь на том, что специфично для каждой из указанных форм и что позволяет отграничивать их друг от друга. На практике установление этой специфики можно проиллюстрировать следующими данными (см. табл.).


Таблица


А. Кража

Кража есть тайное хищение чужого имущества (ч. 1 ст. 158 УК). Ее характеристический признак лежит в скрытном способе деятельности. Именно это обстоятельство дает основание считать кражу наименее опасной из всех форм хищения.[148]

Хищение является тайным, если оно совершено: 1) в отсутствие кого бы то ни было; 2) в присутствии потерпевшего или посторонних лиц, но незаметно для них; 3) в присутствии указанных лиц, наблюдающих изъятие имущества, но не понимающих характера совершаемых действий; 4) в присутствии каких-либо лиц, наблюдающих действия похитителя, понимающих и правильно оценивающих их характер, но не обнаруживающих себя, благодаря чему последний остается в убеждении, что действует тайно; 5) в присутствии каких-либо лиц, наблюдающих действия преступника, понимающих и правильно оценивающих их характер и не скрывающих своего присутствия, но не являющихся посторонними в том смысле, который позволял бы говорить об открытости действий.[149]

Полное отсутствие очевидцев наиболее ярко характеризует существо кражи как тайного хищения, при котором вор стремится в процессе изъятия имущества избежать визуального контакта с кем бы то ни было, включая не только собственника или иного владельца имущества, но и посторонних лиц, могущих воспрепятствовать преступлению или изобличить преступника в качестве очевидцев содеянного.

При этом посторонними считаются не все лица, оказавшиеся на месте преступления, а лишь те, от которых преступник не может ожидать не только содействия, но хотя бы пассивного попустительства хищению. В этом смысле к числу посторонних нельзя отнести соучастников похитителя (иначе любое групповое хищение было бы открытым), а также тех лиц, с которыми он связан такими родственными, приятельскими и другими близкими либо доверительными отношениями, которые дают ему реальное основание полагать, что эти лица не будут по меньшей мере противодействовать изъятию имущества, а по большому счету – способствовать изобличению его впоследствии. С этой точки зрения хищение не перестает быть тайным, когда виновный действует на глазах родственников или знакомых, рассчитывая на их молчаливое согласие или даже одобрение. Если же перечисленные лица принимали меры к пресечению хищения (например, требовали прекратить эти противоправные действия), то ответственность виновного за содеянное наступает по ст. 161 УК.[150]

Примером обоснованной переквалификации содеянного с грабежа на кражу является дело Захарищева, который был признан виновным в том, что вместе со своей знакомой Макеевой пришел в комнату, где ранее бывал с разрешения знакомой Ляпиной, и похитил стереомагнитолу с четырьмя кассетами, принадлежащими матери Ляпиной. Исходя из того, что он совершил указанные действия в присутствии Макеевой, органы следствия и суд квалифицировали их как открытое хищение.

Удовлетворяя протест о переквалификации, Верховный Суд исходил из того, что Макеева – знакомая Захарищева. Договорившись между собой, они пришли в комнату, где раньше бывал Захарищев, с целью распить спиртное и остались там ночевать. Захарищев, увидев под кроватью магнитолу, предложил Макеевой совершить кражу, но она отказалась и впоследствии безразлично отнеслась к его преступным действиям. Таким образом, к свидетелю Макеевой не относится понятие «постороннего или другого лица», в присутствии которого совершена кража. Захарищев сознавал, что Макеева для него близкий человек, и был уверен в сохранении тайны похищения.[151]

Второй вариант тайности, связанный с похищением хотя и в присутствии каких-либо лиц, но скрытно от них, объективно требует от вора больших усилий, поскольку лишение присутствующих возможности наблюдать изъятие имущества, находящегося при них или в месте их присутствия, нередко достижимо лишь благодаря особому мастерству, каковым обладают, например, карманные воры, умеющие незаметно извлекать бумажники, снимать наручные часы, опустошать содержимое сумок, ручной клади и т. п. В определенных случаях помимо «ловкости рук» от такого вора требуется еще и умение неслышно подойти и удалиться с захваченным имуществом.

Третий вариант имеет место тогда, когда какие-либо лица наблюдают изъятие имущества, но не осознают его неправомерности, в силу чего тайной является не физическая сторона этих действий (как это имеет место в предыдущих вариантах), а их подлинный смысл. При этом в одних случаях преступник просто пользуется тем, что по причине малолетства, умственной неполноценности, опьянения или иных обстоятельств присутствующие объективно не способны понимать значение происходящего; в других – неосведомленностью окружающих о принадлежности имущества (например, при хищении вещей на вокзалах); в третьих – похитителю приходится создавать иллюзию правомерности изъятия имущества, прибегая к различного рода обманным уловкам и даже разыгрывая талантливо поставленные инсценировки, благодаря которым у окружающих складывается впечатление, что он является владельцем этог о имущества либо лицом, действующим по ег о поручению. Наблюдая изъятие предмета хищения, присутствующие при этом лица не осознают противоправного характера поведения виновного, полагая, что данное имущество завладевается лицом, обладающим на то соответствующими правомочиями.

Наконец, еще одной причиной, в силу которой изъятие имущества остается тайным, может стать бессознательное состояние или смерть потерпевшего – как естественная, так и насильственная. В последнем случае содеянное (образно, но некорректно называемое иногда «ограблением трупа») может квалифицироваться как кража лишь тогда, когда корыстное намерение воспользоваться смертью потерпевшего для завладения находящимся при нем имуществом возникло после наступления смерти, причиненной по иным (некорыстным) мотивам.

Таким образом, тайность хищения оценивается, исходя из двух критериев: объективного, т. е. внешнего по отношению к преступнику (отсутствие очевидцев или наличие обстоятельств, при которых присутствующие не осознают либо заведомо не имеют возможности осознавать преступный характер действий, на что похититель и рассчитывает), и субъективного, т. е. внутреннего, основанного на определенных объективных предпосылках убеждения лица в том, что совершаемое им незаметно или непонятно для окружающих. При этом решающим для установления тайности является субъективный критерий – представление виновного о том, что имущество изымается им незаметно. Отсюда стремление лица завладеть имуществом тайно, даже если его действия оказались заметными для других, не дает оснований квалифицировать содеянное как открытое хищение, если похититель, исходя из окружающей обстановки, не осознавал факта его обнаружения, считая, что действует скрытно.[152] И наоборот, тайное похищение отсутствует тогда, когда преступник был убежден, что его действия очевидны для владельца имущества или посторонних лиц, хотя в действительности они остались незамеченными.

Вместе с тем приоритетность субъективного критерия не означает, что объективный критерий не представляет никакого интереса. Ведь субъективная убежденность виновного в тайном характере своих действий должна основываться на определенных объективных предпосылках. Следовательно, вывод о наличии субъективного критерия должен основываться на установлении этих предпосылок, а не на голословном заявлении преступника. В связи с этим немаловажно знать, что тайность изъятия либо возникает в силу объективно сложившейся обстановки, либо создается и обеспечивается усилиями самого субъекта преступления или его соучастников. Поскольку же тайный способ является обязательным признаком объективной стороны состава кражи, постольку лица, обеспечивающие тайность изъятия (например, стоящие на страже), должны признаваться соисполнителями совершенного преступления.

На практике возможны и такие ситуации, когда лицо, пытавшееся тайно совершить хищение, оказывается застигнутым на месте преступления, не успев завершить изъятие имущества. Причиной тому может быть неожиданное появление посторонних или хозяев, которые возвратились за чем-то забытым, а обнаружили в квартире вора, и т. д. Как квалифицировать содеянное в таком случае?

Поясним ответ на примере. Предположим, некто, воспользовавшись временным отсутствием гардеробщицы, проник в гардероб с тем, чтобы завладеть меховой шубой, но не успел выйти с ней, как вернулась гардеробщица. Квалификация его действий будет зависеть от того, как он поведет себя в дальнейшем. А дальнейшее развитие событий может развиваться по нескольким сценариям:

1) действия преступника, который, осознав, что он обнаружен, прекращает хищение и пытается скрыться, бросив имущество, образуют покушение на кражу;

2) в том же случае, когда преступник, будучи замеченным, несмотря на это продолжает действия по изъятию имущества, похищение, начавшееся как тайное, перерастает в открытое, т. е. в грабеж (ч. 1 ст. 161 УК);

3) если же виновный, столкнувшись с сопротивлением, применяет еще и насилие к лицу, пытавшемуся воспрепятствовать окончательному завладению имуществом или его удержанию непосредственно после изъятия, то его действия должны квалифицироваться, в зависимости от характера примененного насилия, как насильственный грабеж (ч. 2 ст. 161) или разбой (ст. 162 УК);[153]

4) напротив, насильственные действия, совершенные с целью скрыться или избежать задержания, не могут рассматриваться как грабеж или разбой и подлежат самостоятельной оценке по соответствующей статье УК в зависимости от характера насилия и наступивших последствий.

Таким образом, учиненное лицом насилие может быть связано с совершенной им кражей или покушением на нее, но никоим образом не может являться средством завладения имуществом. В этом отношении В. А. Владимиров правильно отмечает, что «не может изменить способа похищения применение к потерпевшему насилия, если оно не выступало как средство изъятия имущества».[154]

Б. Мошенничество

Мошенничество есть завладение чужим имуществом или приобретение права на него путем обмана или злоупотребления доверием (ч. 1 ст. 159 УК).

Данное определение во-первых, позволяет выделить две разновидности мошенничества по объекту (именно по объекту, а не по предмету!) – завладение чужим имуществом, посягающее на отношения собственности, и приобретение права на чужое имущество, посягающее на иные вещные отношения (ограниченные вещные права), а во-вторых, содержит указание на два конкретных способа такого завладения – обман и злоупотребление доверием. Начнем с объекта.

Различие между мошенническими посягательствами на указанные объекты состоит в том, что хищение путем обмана может осуществляться и посредством фактического завладения чужим имуществом, обеспечивающего возможность пользоваться и распоряжаться им, юридически опосредуемую презумпцией законности владения, тогда как получение права на чужое имущество по определению может быть осуществлено лишь посредством юридического завладения этим имуществом, т. е. за счет склонения потерпевшего посредством обмана к совершению определенных юридически значимых действий, в результате которых виновный утверждается в статусе субъекта ограниченного вещного праваобеспечивающего легальную возможность владеть чужим имуществом, но не распоряжаться им.

Так, отмечая, что особенностью мошенничества является возможность завладеть не только имуществом, но и правом на него, П. С. Яни апеллирует к следующему примеру.

С. предложил страдающему алкоголизмом Ю., зарегистрированному (прописанному) в двухкомнатной неприватизированной квартире, обменять ее на такую же квартиру за городом с доплатой. Воспользовавшись тем, что Ю. постоянно находился в нетрезвом состоянии, С. оформил обмен не на квартиру, а на комнату в старой коммунальной квартире, получив таким образом возможность обладания квартирой на праве найма.

Считая правильным осуждение С. за совершение мошенничества в виде получения права пользования жилым помещением, П. С. Яни обосновывает это тем, что в данном случае городские власти, которым принадлежит квартира, не понесли ущерба, а потерпевшим стал Ю., у которого путем обмана отобрано право пользования указанной квартирой.

Мошенническое же завладение государственным имуществом усматривается в обманной приватизации квартиры ненадлежащим лицом. Так, К. после смерти Г. с помощью сотрудников жилищного органа подделал ряд необходимых документов и незаконно получил право на приватизацию жилища, приватизировал его, а затем продал.

В ходе судебного заседания адвокат заявил ходатайство о прекращении дела, мотивировав просьбу тем, что раз государство принципиально выразило свою волю об отторжении квартиры в собственность какого-либо лица, то, стало быть, ущерба оно не понесло.

Однако суд отклонил ходатайство, приняв во внимание, что государство безвозмездно отдает квартиру не всякому желающему, а при условии, что она достанется тому, кто в ней законно проживает. Под другим условием передача не состоялась бы. Поэтому завладение квартирой в ходе приватизации не имеющим на это права лицом является противоправным, безвозмездным, корыстным изъятием имущества, совершенным путем обмана собственника квартиры – местных властей. Ущерб же в данном случае рассчитывается исходя из фактической стоимости квартиры[155].

Таким образом, предметом мошенничества может быть как имущество, принадлежащее потерпевшему на праве собственности, так и имущество, которым потерпевший владеет в качестве субъекта ограниченного вещного права.

Что касается иных объектов гражданских прав, то включение в число предметов мошенничества работ, услуг, обязательственных и любых иных имущественных прав возможно лишь при широкой трактовке мошенничества. Но действующее законодательство не дает оснований для такой трактовки. С тех пор как состав мошенничества встал в общий ряд с хищениями его объектом могут признаваться только вещные отношения, а предметом – вещи.

Объективную сторону данного состава образуют два взаимосвязанных акта: изъятие имущества или приобретение права на него (основное действие) и обман или злоупотребление доверием (вспомогательное действие, обеспечивающее выполнение основного).

Прибегая к обману или злоупотреблению доверием с целью безвозмездного обращения в свою пользу чужого имущества, мошенник фальсифицирует сознание и волю его владельца таким образом, что тот, будучи введенным в заблуждение, как бы «добровольно» отчуждает в пользу преступника собственное имущество либо передает имеющееся у него ограниченное вещное право на чужое имущество. Причем акт внешне добровольной передачи имущества означает не просто фактический переход его в руки виновного, но и получение им определенных возможностей по использованию имущества или распоряжению им, ибо мошенник действует так, как если бы правообладание на имущество перешло к нему на законных основаниях.

В этом и заключается своеобразие мошенничества. В отличие от вора, надеющегося, что его действия останутся незамеченными, а также в отличие от грабителя или разбойника, полагающихся на внезапность, дерзость и угрожающий характер своих действий, мошенник делает ставку на то, что под влиянием дезинформации потерпевший сам отдаст свое имущество. На это обстоятельство специально обращал внимание Верховный Суд СССР, подчеркивая, что «признаком мошенничества является добровольная передача потерпевшим имущества или права на имущество виновному под влиянием обмана или злоупотребления доверием».[156]

Другой разновидностью мошенничества служат случаи, когда под воздействием обмана или злоупотребления доверием владелец имущества или иное лицо либо уполномоченный орган власти «не препятствуют изъятию этого имущества или приобретению права на него другими лицами».[157]

Таким образом, специфичность развития причинной связи при мошенничестве состоит в том, что в акте перехода имущества принимает непосредственное участие сам потерпевший, действующий (или бездействующий) под влиянием заблуждения. При этом в любом случае должно быть установлено, что заблуждение имело место в результате предшествующего по времени обмана со стороны виновного или хотя и возникло вначале помимо действий виновного (при пассивном обмане), но было использовано им. Поскольку обман при мошенничестве служит получению чужого имущества или прав на него, постольку полученная имущественная выгода должна быть следствием именно обмана потерпевшего, посредством которого формируется (или хотя бы укрепляется) намерение последнего на передачу имущества. Следовательно, причинная связь имеет место лишь при условии, когда обман произошел до передачи имущества.

Если же причина неадекватного восприятия потерпевшим соответствующей ситуации кроется в его болезненном состоянии, чем пользуется похититель, содеянное более соответствует краже. При мошенничестве имущество должно передавать дееспособное лицо, чьи действия по распоряжению им являются юридически значимыми. «Если путем обмана или злоупотребления доверием завладевают имуществом недееспособного в силу возраста или психического расстройства лица, то поведение преступника образует кражу, а не мошенничество, поскольку воля таких лиц юридически ничтожна».[158]

Различные обманные приемы или доверительные отношения могут использоваться и при воровстве, в связи с чем мошенничество (как хищение путем обмана или злоупотребления доверием) необходимо отличать от кражи (как тайного похищения с элементами обмана или злоупотребления доверием). При совершении кражи обман используется для облегчения доступа к имуществу (например, для проникновения в помещение или жилище), который является лишь условием его дальнейшего изъятия не только без участия потерпевшего, но и помимо его воли. Совершенно иную роль играет обман при совершении мошенничества, где он служит непосредственной причиной перехода имущества к преступнику от владельца, который под влиянием обмана «по своей воле» расстается с имуществом.

Итак, при краже обман – всего лишь средство получения доступа к имуществу, которым еще предстоит завладеть, а при мошенничестве – средство завладения имуществом с получением соответствующих «правомочий» на него. Поэтому ухищрения, направленные не на то, чтобы склонить потерпевшего к внешне добровольной передаче имущества, а лишь на создание условий для последующего его тайного изъятия, не могут составить признаков мошенничества. В частности, не содержит признаков мошенничества проникновение в квартиру потерпевшего под видом работника газовых сетей, сотрудника милиции или под иным вымышленным предлогом, чтобы затем, воспользовавшись оплошностью хозяина, в удобный момент незаметно завладеть его имуществом.

Так О., придя к В. домой, представился сантехником и попросил впустить в квартиру с целью проверки водопроводной системы. Войдя в квартиру, он начал осматривать трубы в ванной, а затем сказал, что для проверки нужно, чтобы соседи сверху включили воду в ванной. Когда потерпевшая ушла к соседям, О. похитил деньги из секретера и скрылся. В данном случае хотя и присутствовал обман, но он не был причиной передачи имущества, а лишь облегчил доступ к имуществу.

Отграничение мошенничества от кражи следует проводить с учетом того, что мошенничество включает в себя взаимодействие преступника и потерпевшего, без которого обман невозможен. Именно манипуляции виновного по вовлечению потерпевшего в передачу имущества составляют центральное звено механизма совершения мошенничества. Отсюда задача мошенника заключается в том, чтобы привлечь внимание потенциальной жертвы к возможности распорядиться своим имуществом, тогда как при краже, совершаемой в присутствии потерпевшего, задача вора состоит в том, чтобы отвлечь его внимание, дабы обеспечить тайность завладения имуществом.

Не является мошенничеством хищение имущества, которое было не передано, а доверено виновному, например для временного присмотра. Так действуют вокзальные воры, которые, войдя в доверие к ожидающим пассажирам, соглашаются «присмотреть» за их вещами и во время отлучки хозяев скрываются с ними. Кражей являются также завладение предметами одежды и обуви в магазине, выданными лицу не в пользование или в собственность, а для примерки.

Признание мошенничества оконченным во многом определяется признаком подвижности имущества, а также нормативно установленным моментом перехода права собственности на него. Если при хищении движимого имущества вполне применим старый и незатейливый способ – получить его в свои руки и скрыться, – то при мошеннических операциях с недвижимостью он вряд ли будет эффективным, так как право собственности и другие вещные права на недвижимые вещи, их возникновение, переход подлежат на основании п. 1 ст. 131 и п. 2 ст. 223 ГК государственной регистрации, с момента каковой указанные права возникают и у приобретателя.

По особенностям способа закон выделяет две разновидности мошенничества – завладение имуществом путем обмана и путем злоупотребления доверием, не раскрывая эти понятия.

Первое легальное определение обмана содержалось в УК РСФСР 1922 г., где говорилось: «Обманом считается как сообщение ложных сведений, так и заведомое сокрытие обстоятельств, сообщение о которых было обязательно» (прим. к ст. 187).

В последующих УК данная формулировка не воспроизводилась, но практика продолжала придерживаться приведенного определения. Так, Президиум Куйбышевского (ныне – Самарского) областного суда в постановлении по делу Ч. сформулировал: обман есть умышленное искажение или сокрытие истины с целью ввести в заблуждение лицо, в ведении которого находится имущество, и таким образом добиться от него добровольной передачи имущества, а также сообщение с этой целью заведомо ложных сведений.[159]

В науке обман также связывается с посягательством на истину, определяемым как «всякое искажение истины или умолчание об истине, где под истиной понимается правильное отражение действительности в мысли, сознании человека»,[160] «сокрытие фактов или обстоятельств, которые лицо обязано было сообщить контрагенту»,[161] «сознательное искажение истины или умолчание о ней»,[162] «умышленное искажение или сокрытие истины с целью введения в заблуждение»,[163] «сообщение ложных сведений либо сокрытие, умолчание о тех или иных обстоятельствах, сообщение о которых обязательно».[164]

Однако, памятуя об относительности истины, нельзя не согласиться с мнением, что более удачным представляется определение обмана как особого вида информационного воздействия на человеческую психику, которое состоит во введении в заблуждение другого лица или поддержании уже имеющегося заблуждения путем сообщения ложных сведений либо несообщения о сведениях, которые лицо должно было сообщить, с целью побуждения потерпевшего к соответствующему распоряжению имуществом.[165]

Итак, обман – это сообщение заведомо ложных сведений либо несообщение о сведениях, которые лицо должно было сообщить, с целью введения в заблуждение лица, в собственности или владении которого находится имущество, чтобы побудить его к «добровольной» передаче имущества в пользу обманщика или других лиц.

Все эти определения, подчеркивая наиболее важные признаки обмана, характеризуют его лишь в общем. Для уяснения же социально-психологической природы обмана как способа совершения мошенничества необходимо рассмотреть его объективные и субъективные признаки. Объективные признаки обмана анализируются при посредстве таких категорий, как «содержание», «формы» «приемы» и «средства обмана».

Содержание обмана составляют разнообразные обстоятельства, относительно которых преступник вводит в заблуждение потерпевшего, либо факты, сообщение о которых удержало бы лицо от передачи имущества.

Ответственность за мошенничество наступает независимо от того, обманывается ли потерпевший в отношении фактических обстоятельств или юридической стороны дела. Главное в том, что, по крайней мере, одно из обстоятельств, в отношении которых лжет виновный, служит основанием (разумеется, мнимым) для передачи ему имущества.

В связи с этим нельзя не заметить, что с криминологических позиций само существование обмана, равно как и качество конкретных его разновидностей, во многом связаны со степенью критичности потерпевшего, объективно способствующего своим поведением преступнику.

Вопрос об оценке действий обманщиков и предосудительности поведения их жертв долгое время был предметом теоретических дискуссий и неоднозначных практических решений в отношении лжепосредников и несостоявшихся по их вине взяткодателей. Сомнения вызывала сама возможность признания жертв преступления одновременно преступниками, хотя и не доведшими преступление до конца. Еще большие разногласия существовали относительно оценки поведения лиц, по вине которых они не только не завершили преступление, но сами оказались его жертвами.

В последнее время и в литературе, и в судебной практике высказываются рекомендации оценивать подобные действия в качестве мошенничества. Так, в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 10 февраля 2000 г. (в ред. от 6 февраля 2007 г.) «О судебной практике по делам о взяточничестве и коммерческом подкупе» четко зафиксировано: «Если лицо получает от кого-либо деньги или иные ценности якобы для передачи должностному лицу или лицу, выполняющему управленческие функции в коммерческой или иной организации, в качестве взятки либо предмета коммерческого подкупа и, не намереваясь этого делать, присваивает их, содеянное им следует квалифицировать как мошенничество. Действия владельца ценностей в таких случаях подлежат квалификации как покушение на дачу взятки или коммерческий подкуп» (п. 21)[166]. При этом, как подчеркивает Б. В. Волженкин, признание в действиях мнимого посредника состава мошенничества не означает, что субъект, пытавшийся с его помощью передать взятку, должен быть освобожден от ответственности как жертва обмана, а материальные ценности возвращены ему как потерпевшему от мошенничества. Независимо от намерений мнимого посредника по умыслу взяткодателя они являлись предметом взятки, который в случаях как оконченного, так и неоконченного преступления подлежит обращению в доход государства[167].

Соглашаясь с этим, стоит все же подчеркнуть, что лицо, пытавшееся дать взятку через посредника, но обманутое им, действительно становится жертвой обмана, т. е. потерпевшим от мошенничества. В противном случае придется согласиться с В. В. Векленко, который, также заметив парадоксальность того, что виновный, пытавшийся направить принадлежащее ему имущество на совершение преступления, одновременно становится потерпевшим и попадает под защиту государства, приходит к выводу, что в данном контексте «достаточно спорным выглядит утверждение, что уголовный закон здесь становится на защиту собственности. Считаем, – заключает автор, – что закон лишь пресекает неправомерное завладение имуществом со стороны ложного посредника в виде дачи взятки и не берет под охрану интересы собственника».[168]

При такой постановке вопроса придется вернуться к прежней формуле квалификации мнимого посредничества, в которой не было места мошенничеству. И не только мнимого посредничества. Поскольку, задаваясь вопросом о том, до какой степени собственник или обладатель имущества может рассчитывать на уголовно-правовую защиту своих имущественных прав, В. В. Векленко ставит под сомнение приведенную выше оценку действий ложного посредника не только во взяточничестве, но и в коммерческом подкупе (ст. 184, 204), торговле несовершеннолетними (ст. 152), сбыте имущества, добытого заведомо преступным путем (ст. 175), сбыте оружия, наркотических средств (ст. 222, 228 УК) и т. д. Принимая во внимание особые нравственно-правовые вопросы оценки поведения «недобросовестных лиц», возникающие при совершении ими действий, связанных с получением вознаграждения в качестве оплаты за тяжкие и особо тяжкие преступления, автор задается вопросом: «Насколько правомерно и целесообразно привлечение к ответственности за хищение лица, присвоившего деньги, полученные в оплату за убийство, но не выполнившего взятого на себя “обязательства”»?

На наш взгляд, то обстоятельство, что лицо, намереваясь совершить преступление, не доводит его до конца, оказываясь жертвой другого преступника, не исключает его ответственности за покушение, коль скоро оно не просто обнаруживает намерение, но и совершают определенные действия, непосредственно направленные на совершение преступления. Однако это обстоятельство не лишает это лицо статуса потерпевшего от действий того преступника, жертвой которого оно оказалось.

Как всякое явление обман характеризуется не только содержанием, но и формами его выражения. В зависимости от способов манипулирования информацией, в результате которого у потерпевшего создается ложная модель окружающей действительности, принято выделять активный (искажение истины) и пассивный (умолчание об истине) обман, соответствующие двум основным видам человеческой деятельности – активному (действие) и пассивному (бездействие). Кроме того, искажение истины может быть выражено посредством либо слова, либо дела (в форме определенных действий), в связи с чем можно выделить словесный обман и обман действием.

Активный обман состоит в преднамеренном введении в заблуждение собственника или иного владельца имущества посредством сообщения заведомо ложных сведений, предоставления подложных документов или совершения иных действий, создающих у потерпевшего ошибочное представление об основаниях перехода имущества во владение виновного и порождающих иллюзию законности передачи этого имущества.

В качестве примера такового можно привести совершение различного рода фиктивных сделок, направленных на завладение чужими деньгами под видом купли-продажи, найма или залога недвижимости.

С точки зрения формы активный обман может выражаться в виде вербального сообщения либо заключаться в совершении различных жестов, телодвижений и действий (фальсификация предмета сделки, применение шулерских приемов при игре в карты или в «наперсток», подмена отсчитанной суммы фальсифицированным предметом, напоминающим пачку денег, – так называемой «куклой», внесение искажений в программу ЭВМ и т. п.).

Самый распространенный обман – словесный, который может быть совершен в устной или письменной форме. Последняя выражается в предоставлении виновным подложных либо чужих или недействительных документов. Так, при совершении фиктивных сделок используются поддельные документы, удостоверяющие личность (паспорт и др.), различного рода правоустанавливающие документы (нотариально заверенная справка о праве собственности на недвижимость), а также документы, сопровождающие сделку (выписки из домовой книги, финансово-лицевые счета, справки из проектно-инвентаризационного бюро, разрешение на совершение сделки из органов опеки и попечительства при наличии у владельцев недвижимости детей и др.).

Обман в форме действий составляют, в частности, симуляция болезни, шулерство, знахарство, различного рода жесты, условные знаки и т. д. Практика показывает, что чаще мошенники прибегают к обманным действиям в тех случаях, когда для достижения результата недостаточно словесного обмана. Ведь действия обладают большей убедительной силой, чем слова. Это объясняется тем, что они содержат в себе не только утверждение, но и определенное «доказательство» этого утверждения.

Пассивный обман есть умолчание о юридически значимых фактических обстоятельствах, сообщить о которых виновный был обязан, в результате чего лицо, передающее имущество, заблуждается относительно наличия законных оснований для передачи виновному этого имущества или права на него.

В данном случае виновный сознательно пользуется для достижения преступных целей заблуждением собственника или владельца имущества, возникшим независимо от виновного. Тем не менее умолчание о тех или иных обстоятельствах, которые следовало им сообщить, находится в причинной связи с завладением имуществом, если оно предшествует либо сопутствует его передаче. Если же субъект умалчивает о такого рода обстоятельствах после получения имущества, то ввиду отсутствия причинной связи между умолчанием об истине и переходом имущества здесь нет состава мошенничества.

По своему содержанию мошенническое умолчание об истине может касаться любых сведений, сообщение о которых удержало бы потерпевшего от передачи имущества.

Указанные формы обмана зачастую используются при совершении мошенничества в совокупности другс другом, образуя некий симбиоз искажения и умолчания, передергивания и селекции информации, переворачивания (инверсии) и подталкивания.

Хорошей иллюстрацией к тому служит анализ специфики обмана при проведении якобы беспроигрышной лотереи, получившей название «лохотрон» и, по сути, представляющей собой вовлечение граждан к участию в мошеннической азартной игре с целью завладения их денежными средствами.[169]

Селекция в данном случае выражается в избирательном пропуске к потенциальной жертве только выгодной мошеннику информации. Так, ведущий сообщает о беспроигрышности лотереи, бесплатности билетов, наличии обязательного выигрыша, но умалчивает о необходимости дальнейшего аукциона. В результате утаивания этой информации решение о вступлении в игру принимается под влиянием неправильного представления о ее правилах.

Так, приговором Московского городского суда от 21 февраля 2002 г. Х., К., С., З. и Б. признаны виновными в совершении мошенничества и покушении на мошенничество, совершенными организованной группой лиц и с причинением значительного ущерба клиентам «лохотрона».

Указанная деятельность проводилась возле станции метро «Водный стадион» следующим образом: проходящему мимо гражданину вручался рекламный проспект, после чего ему сообщали о том, что в рамках проводимой рекламной акции он выиграл приз. Другим претендентам на получение приза являлся соучастник, выполнявший отведенную роль. Поскольку на заведомо несуществующий приз было, таким образом, два претендента, соучастник предлагал вовлеченному гражданину разыграть этот приз. За получение приза граждане вносили денежные суммы, после чего их объявляли проигравшими и скрывались с похищенными деньгами[170].

Обманные приемы в своих конкретных проявлениях всегда отличались таким многообразием и изощренностью, что еще в Руководстве по расследованию преступлений 1912 г. признавалась невозможность «привести все то, что необходимо знать для исследования обмана»[171]. Отсюда делался вывод, что мошеннические способы «совершенно не поддаются какой-либо классификации, поскольку обман так же разнообразен, как и человеческая изобретательность»[172].

Усложнение экономической жизни нашего общества, глобализация международных экономических отношений, появление новых технологий ведут к возникновению содержательно новых разновидностей мошенничества. В настоящее время насчитывается более 40 видов «уголовно наказуемого обмана», каждый из которых содержит значительное число подвидов[173]. Так, среди мошенников, посягающих на имущество физических лиц, распространенными остаются такие специализации, как: шулера – карточные мошенники, в состав которых входят «катранщики» (игроки с богатыми людьми), «гусары» (играющие в общественных местах), «гонщики» (играющие в такси и другом транспорте), «паковщики» (играющие в одиночку и маскирующие свою преступную деятельность путем предоставления потерпевшему возможности отыграть часть проигранных денег), «подводчики» (вовлекающие граждан в игру), «сгонщики» (оказывающие психологическое воздействие); наперсточники – в том числе собственно «крутящие» (манипулирующие наперстком); кукольники – мошенники, занимающиеся подменой вещей или денегспециально изготовленным муляжом («куклой»); разгонщики – лица, занимающиеся обманом при купле-продаже автомашин и др.[174]

В целом специализация мошенников более разнообразна, чем воровская. И все же, несмотря на то, что Остап Бендер знал 400 «сравнительно честных» способов избавления граждан от заработанных ими денег, а современные жулики владеют еще большим арсеналом приемов, в систематизированном виде все разновидности обмана могут быть сгруппированы следующим образом: 1) обман в отношении личности получателя имущества, 2) обман относительно предметов, 3) обман по поводу различных событий и действий, 4) обман в намерениях.[175]

Обман в отношении личности получателя имущества или третьих лиц есть введение в заблуждение относительно их существования, тождества, правового статуса, особых свойств и личных качеств.

Обман в существовании личности имеет классический литературный прототип в виде попрошайничества «сынов» лейтенанта Шмидта, у которого, как известно, детей не было вообще.

Обманы в тождестве имеют место в случае, когда субъект выдает себя не за то лицо, каковым он в действительности является. Так Г., работавшая уборщицей на фабрике, в день выдачи заработной платы, воспользовавшись тем, что бухгалтер не знала всех работников в лицо, подошла к ней, представилась В. и, расписавшись за нее в ведомости, получила таким образом из кассы фабрики причитавшуюся последней зарплату.

Обман, совершаемый путем присвоения чужого или вымышленного имени и фамилии, становится способом совершении мошенничества лишь тогда, когда он используется для получения чужого имущества или права на нег о.

Примерами такого рода обмана могут служить получение товаров в кредит по подложным или чужим (чаще всего похищенным) документам, удостоверяющим личность, противоправное получение социальных выплат и пособий, денежных переводов, банковских вкладов или другого имущества на основании чужих личных или иных документов (например, пенсионного удостоверения, свидетельства о рождении ребенка, банковской сберегательной книжки, в которой указано имя ее владельца, или другой именной ценной бумаги).

Обман в социальном статусе есть введение в заблуждение относительно должностного или общественного положения лица. В данном случае субъект приписывает себе или своему соучастнику социальные роли, которые он в действительности играть не может.

Обман в должностном положении имеет место в случаях, когда мошенник, представляясь представителем власти или социальным работником, завладевает имуществом путем осуществления якобы имеющихся у него полномочий на проведение обыска или взимание штрафа, на оказание содействия в приобретении по льготной цене товаров для пенсионеров и т. п. Например, субъект выдает себя за работника торговой инспекции и на основании этого берет с администрации магазина «вознаграждение», обещая избавить от неприятностей, грозящих за отсутствие сертификатов качества на продаваемые товары.

Обман в общественном положении сопровождает завладение чужим имуществом под видом общественных взносов под различными предлогами (на гуманитарную помощь, пожертвование в пользу церкви и т. п.), когда мошенник выступает в роли лица, уполномоченного на сбор соответствующих средств.

Обман в личных качествах есть введение в заблуждение относительно профессии, квалификации и т. п. В данном случае субъект приписывает себе или своему соучастнику свойства, которыми он в действительности не обладает. Сюда можно отнести обман в отношении состояния здоровья, знаний, образования, специальности, когда на основе этого лицо получает заработную плату, надбавки к ней и другие выплаты.

Обман относительно предметов есть введение в заблуждение относительно их существования, тождества, качества, количества, размера, ценности и т. п.

Обман в отношении существования предмета предполагает совершение мошеннических операций с несуществующим имуществом (например, продажа квартиры, ложно выдаваемой за построенную или находящуюся в собственности продавца на момент заключения сделки, тогда как такого объекта либо вовсе не существует, либо он находится во временном пользовании виновного). Мошенничество следует в этих случаях отличать от ситуаций, когда субъект продает имущество, рассчитывая на то, что к моменту исполнения договора оно будет существовать или поступит в его распоряжение.

Обман в тождестве чаще всего имеет место, когда мошенником под видом одной вещи передается контрагенту другая, разнящаяся от обусловленной родовыми признаками. Диапазон такого рода обманов весьма широк, простираясь от продажи так называемого «цыганского золота» (начищенной бронзы или меди) и вручения «фармазонами» и «кукольниками» вещевой или денежной куклы до поставок ненадлежащей продукции производственно-технического назначения. Причем сбыт фальшивых изделий из цветных металлов или стекла под видом благородных металлов или драгоценностей, а также вручение денежной «куклы» вместо причитающейся суммы денег либо вещевой «куклы» вместо соответствующего товара известны издавна, тогда как поставка юридическим лицом одного товара вместо другого – явление относительно новое для нашей экономики.

Обман в тождестве происходит и при сбыте поддельных денегили ценных бумаг, если иметь в виду, что таковые, как и любой предмет, могут быть тождественны только сами себе. Данное обстоятельство порождает проблему отграничения мошенничества от сбыта поддельных денег или ценных бумаг, отнесенного к преступлениям в сфере экономической деятельности (ст. 186 УК). Возникает же эта проблема постольку, поскольку фальшивомонетничество с известной долей условности можно рассматривать в качестве разновидности мошенничества, а ст. 186 УК– в роли lex specialis по отношению к ст. 159 УК,[176] если на время забыть, что социальный смысл фальшивомонетничества и порождаемые им последствия достаточно специфичны.

Изготовление и сбыт денежных знаков и ценных бумаг, изъятых из обращения (монет старой чеканки отмененных реформами денеги т. п.), не подлежащих обмену и имеющих лишь нумизматическую ценность, должны, при наличии к тому оснований, квалифицироваться как мошенничество, ибо такого рода действия не в состоянии нанести ущерб кредитно-денежной системе, но могут нанести ущерб отношениям собственности, если, например, подделка старинной монеты производится с целью продажи ее в музей или коллекционерам. Тем более, не образует состава преступления, предусмотренного ст. 186 УК, подделка с целью сбыта или сбыт документов, по формальным признакам похожих на ценные бумаги, но не отнесенных к таковым действующим законодательством. Так, подделка билета денежно-вещевой лотереи с целью сбыта или незаконного получения выигрыша квалифицируется как мошенничество, а сбыт либо получение по нему выигрыша – как оконченное мошенничество.[177]

В случае подделки денежных знаков и ценных бумаг, находящихся в обращении, разграничение фальшивомонетничества и мошенничества проводится по таким критериям, как качество изготовления указанных предметов, предопределяющее возможность введения их в обращение, и направленность умысла виновного. Содеянное квалифицируется как фальшивомонетничество, когда предмет преступления обладает высоким качеством изготовления и умыслом виновного охватывается высокая степень вероятности нераспознавания подделки любым получателем. Лишь в этом случае они могут поступить в обращение, более или менее продолжительное время там находиться и причинить тем самым ущерб функционирующей кредитно-денежной системе.

Вот почему Верховный Суд РФ разъяснил, что при решении вопроса о наличии либо отсутствии в действиях лица состава преступления, предусмотренного ст. 186 УК, необходимо установить, имеют ли денежные купюры, монеты или ценные бумаги «существенное сходство по форме, размеру, цвету и другим основным реквизитам с находящимися в обращении подлинными денежными знаками или ценными бумагами», и в тех случаях, «когда явное несоответствие фальшивой купюры подлинной, исключающее ее участие в денежном обращении, а также иные обстоятельства дела свидетельствуют о направленности умысла виновного на грубый обман ограниченного числа лиц, такие действия могут быть квалифицированы как мошенничество».[178]

Так, А. было предъявлено обвинение в сбыте поддельных денег. Однако суд, исходя из того, что имевшиеся у А. купюры значительно отличались по внешнему виду от подлинных денег, в силу чего обнаружение подделки не было затруднительным или невозможным для потерпевших, признал его виновным в совершении мошенничества, т. е. завладении чужим имуществом, выразившемся в том, что он дважды расплатился за покупки поддельными купюрами, получив при этом сдачу.

Президиум Верховного Суда РФ, удовлетворив протест по данному делу, обратил внимание на то, что, согласно заключению эксперта-криминалиста, имевшиеся у А. купюры были детально исследованы с использованием микроскопа и было установлено совпадение по наличию и размещению фрагментов изображения и их цвету с оригиналом, а путем исследования купюр в ультрафиолетовых лучах установлено их различие с оригиналом. Однако вывода о том, что указанные купюры значительно отличались по внешнему виду от подлинных денег и обнаружение подделки не было затруднительным или невозможным для потерпевших, заключение эксперта-криминалиста не содержит. Тем не менее последний не был допрошен судом, и по существу не выяснено, какие же конкретно совпадения и различия с оригиналом имели указанные купюры, и не установлено, имелось ли явное несоответствие фальшивых купюр подлинным. Кроме того, потерпевшие показали, что А. расплатился за купленные у них продукты питания купюрами, которые «походили на настоящие», что также не было принято во внимание.[179]

Напротив, встречающиеся в практике случаи изготовления поддельных денег на простой бумаге с грубым и упрощенным исполнением рисунков, обилием грамматических ошибок в надписях квалифицируются как мошенничество.

Примером может служить дело О., который был признан виновным в сбыте поддельных денег, выразившемся в том, что он приобрел у неустановленного лица 50 тыс. поддельных денежных знаков достоинством по 1000 рублей, изготовленных на черно-белом ксероксе, а затем заплатил за приобретенные товары 8 поддельных купюр по 1000 рублей каждая.

Верховный Суд, указав на ошибочность вменения О. сбыта поддельных денежных знаков, разъяснил, что данное преступление, объектом посягательства которого является государственная денежная система, предполагает наличие у виновного умысла, направленного на изготовление и сбыт фальшивых денежных знаков или ценных бумаг, имеющих близкое сходство с действительными, что делает возможным пустить поддельный знак в денежное обращение. Из этого следует, что для обвинения лица в фальшивомонетничестве необходимо установить, что им были изготовлены или сбывались такие фальшивые денежные знаки, обнаружение подделки которых в обычных условиях реализации денег по замыслу виновного было бы затруднительным либо вовсе исключалось.

Однако в данном случае все изъятые денежные знаки соответствовали подлинным образцам лишь по размеру формата и относительному размещению деталей. Изображение же их лицевой и оборотной сторон было выполнено в одну краску черного цвета, фон белого поля в мелких деталях изображения забит полностью или частично черным красителем, весь формат билетов как на лицевой стороне, так и на оборотной заполнен микропятнами черного цвета произвольной формы, не относящимися к деталям изображения. Не случайно, как это явствует из показаний потерпевших, О. рассчитывался с ними за купленные товары на улице вечером, когда было темно. Деньги они внимательно не рассматривали, но, тем не менее, обнаружили подделку спустя незначительное время при пересчете выручки.

Таким образом, заключение судебного эксперта и показания потерпевших указывают на то, что денежные знаки, которые реализовал О., существенно отличаясь по внешнему виду от настоящих, не могли поступить в обращение и причинить ущерб денежной системе. С учетом изложенного Суд пришел к выводу, что данные поддельные денежные знаки предназначались для совершения мошеннических действий и соответствующим образом переквалифицировал содеянное.[180]

Как видим, Верховный Суд РФ довольно четко «разводит» составы мошенничества и фальшивомонетничества, указывая, что незаконное приобретение лицом чужого имущества в результате проделанных им операций с фальшивыми деньгами охватывается составом ст. 186 УК и дополнительной квалификации по статьям, предусматривающим ответственность за хищение, не требует.[181]

Несколько иначе решается вопрос относительно таких предметов фальсификации, как кредитные либо расчетные карты, а также иные платежные документы, не являющиеся ценными бумагами. Ожидаемый бум пластиковых карточек поставил законодателя перед необходимостью совершенствования защиты безналичных расчетов, ориентированных на указанные средства платежа, в связи с чем в УК 1996 г. появилась отдельная статья, предусматривающая ответственность за их подделку в целях сбыта или сбыт (ст. 187).

Сбыт указанных предметов образует состав мошенничества лишь в случае их заведомой непригодности к использованию. Когда же лицо изготовило их с целью сбыта, однако по не зависящим от него обстоятельствам не смогло сбыть, содеянное должно быть квалифицировано в соответствии с ч. 1 ст. 30 как приготовление к мошенничеству, если обстоятельства дела свидетельствуют о том, что эти действия были направлены на совершение преступлений, предусмотренных ч. 3 или 4 ст. 159 УК.[182]

Обман в тождестве билетов для проезда на железнодорожном, водном, воздушном и автомобильном транспорте в случаях их подделки (заполнение текста, скрепление печатью, компостирование и т. п.) также образует мошенничество, если использование поддельных бланков указанных билетов направлено на завладение чужим имуществом. Так, в случаях подделки билетов и предъявления их транспортной организации для оплаты под видом отказа от поездки, опоздания к отправлению (вылету) либо сбыт таких билетов гражданам должны квалифицироваться как подделка документов и мошенничество. Напротив, использование поддельных билетов по назначению надлежит квалифицировать как причинение имущественного ущерба путем обмана (ст. 165 УК).

Обман в качестве можно рассматривать как частный случай обмана в тождестве предмета, когда вместо обусловленной вещи контрагенту передается другая, неравноценная. Разница между этими видами обмана лишь в том, что о нарушении тождества можно говорить, когда обман касается наиболее существенных свойств предметов.

Например, Т. был признан виновным в совершении мошенничества при следующих обстоятельствах. Будучи учредителем семейного предприятия, он составил заведомо ложные счет-фактуру о продаже химзаводу 180 т парафиновой смеси, а также акт на оприходование химзаводом данной парафиновой смеси, которую указанное малое предприятие не производило и не имело в наличии. Далее, с целью завладения денежными средствами химзавода, Т., используя его трудное положение с сырьем, предложил заместителю директора завода Ю. приобрести не существующую в наличии парафиновую смесь.

Ю. согласился, завизировал счет-фактуру резолюцией на оплату, и химзаводом была произведена предоплата. Однако Т. вопреки договору поставил химзаводу один из компонентов парафиновой смеси – кубовые остатки спиртов ВЖС в количестве 178 т. Общая сумма приобретенного заводом компонента составила 89 303 рубля В результате обмана Т. получил от химзавода 8 982 696 рублей, которые потратил в личных целях и на нужды своего предприятия.[183]

Примером же обмана в качестве служит введение в заблуждение относительно потребительских свойств товара или услуги (предоставление ложной информации, указывающей на более высокие качества по сравнению с действительными, продажа товаров низшего сорта по цене высшего, завышение сложности и объема фактически выполненных работ или услуг, оформление обычного заказа как срочного и т. п.).

Наиболее наглядна разница между указанными разновидностями обмана на примере продажи фальсифицированных потребительских товаров. Если виновный продает под видом алкогольной продукции непитьевой спирт или воду – это обман в тождестве, а если продает спиртсодержащий напиток, обманывая относительно качества и иных характеристик данного товара, влияющих на его стоимость, – это обман в качестве. Аналогичным образом устанавливается разница и при продаже под видом подлинных лекарств, которые могут быть фальсифицированы либо полностью (представляя собой мел и/или иные нейтральные наполнители), либо частично.

Необходимость различать данные разновидности обмана предопределяется тем, что в случаях, когда указанные действия связаны с производством, хранением или перевозкой в целях сбыта либо сбытом фальсифицированных товаров, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей, содеянное образует совокупность преступлений, предусмотренных ст. 159 и 238 УК.[184]

Обман в количестве имеет место в случаях, когда виновный передает потерпевшему имущество обусловленного качества, но в меньшем количестве, получая от потерпевшего оплату или иное имущество, обусловленное за полное количество.

Наиболее очевиден такой обман при неэквивалентном обмене денежных купюр, происходящем обычно при купле-продаже валюты вне обменного пункта, в ходе которой мошенники применяют специальный прием сворачивания денег– «ломки», отдавая потерпевшим значительно меньшую сумму.

Неотличимы от этого ситуации, когда виновный, сообщая ложные сведения о предмете сделки, получает плату, не соответствующую его действительной стоимости. В получении неравноценного вознаграждения и заключается имущественный характер данного посягательства. Получение же возмещения, соответствующего стоимости передаваемой вещи, не является мошенничеством даже при наличии обмана в предмете.[185]

Примером такого рода может быть и обман покупателя, заказчика или иного потребителя услуг в той части, в какой он выражается в совершении таких действий, как обмеривание (отпуск товара не полной мерой, т. е. в количестве меньшем оплаченного), обвешивание (отпуск товаров неполным весом), обсчет (вручение сдачи в размере меньшем положенного, в результате чего потерпевший недополучает при расчете определенную часть денежных средств), а также иной обман потребителей (иные действия, направленные на введение в заблуждение и получение от граждан сумм, превышающих истинную цену приобретенного товара или стоимость оказанной услуги, в том числе завышение установленной цены или стоимости услуги, продажа уцененных товаров по ценам, существовавшим до их уценки, и т. п.).[186]

В связи с этим нельзя не заметить, что торговый обман оказал огромное влияние на формирование общего понятия мошенничества, став в известном смысле его «прародителем». По всей видимости, нормы, первоначально регулировавшие только ответственность за торговые обманы, постепенно приобрели характер общих положений для формулирования мошенничества, в котором введение покупателя в заблуждение относительно цены, качества, размера и количества товара или количества денег, полученных от покупателя за этот товар, было несколько потеснено, но все же сохраняло свое значение до недавних пор.

Сегодня, когда ст. 200 исключена из УК, мы должны понимать, что, в чем бы ни выражалось предусматриваемое ею введение потребителя в заблуждение, во всех своих проявлениях оно продолжает оставаться обманом, специфичным лишь сферой своего бытия, т. е. потребительским обманом, который по отношению к мошенничеству выступал в роли lex specialis в той мере, в какой содержал в себе необходимые признаки хищения. Когда же данный обман перестал быть самостоятельным составом, он вернулся в лоно общей нормы, став обычным мошенничеством, влекущим ответственность на общих основаниях, в том числе и с точки зрения минимально необходимого для его криминализации размера.

С тем большим основанием должны квалифицироваться как мошенничество действия лиц, совершающих обман при производстве денежных расчетов с гражданами в учреждениях и организациях, не осуществляющих деятельность в сфере торговли и услуг. Аналогичной является квалификация действий индивидуальных предпринимателей хотя и зарегистрированных в установленном порядке, но обманывающих граждан при заключении разовых гражданско-правовых сделок, не относящихся к предпринимательской деятельности в сфере торговли или оказания услуг.[187]

Обман по поводу различных событий и действий – это введение в заблуждение в отношении событий и действий, служащих основанием для передачи имущества.

Для введения жертвы в заблуждение таким образом соответствующее событие приходится порой инсценировать. Например, в практике встречается такой прием, как подстроенное дорожно-транспортное происшествие, заключающееся в умышленном создании аварийной обстановки с последующим требованием возмещения якобы причиненного в результате ДТП ущерба, «виновником» которого стал потерпевший.

Примером рассматриваемого обмана является также незаконное получение денежных средств в качестве пенсий, пособий, социальных или других денежных выплат (например, предусмотренных законом компенсаций, страховых премий) путем предоставления в органы исполнительной власти, учреждения или организации, уполномоченные принимать соответствующие решения, заведомо ложных сведений о наличии обстоятельств, наступление которых согласно закону, подзаконному акту или договору является условием для получения соответствующих выплат (в частности, о наличии иждивенцев, участии в боевых действиях, отсутствии возможности трудоустройства, наступлении страхового случая), либо фиктивных документов с заведомо неправильными сведениями о трудовом стаже, профессии, условиях труда, заработке, инвалидности, многодетности и других фактах, предопределяющих основания или размер выплаты, а также путем умолчания о прекращении оснований для получения указанных выплат.

Поскольку в такого рода обмане могут принимать участие и лица, выдающие документы, необходимые для назначения пенсии, то, принимая во внимание данное в свое время разъяснение относительно публичных служащих[188] и с учетом вновь установленной ответственности лиц, осуществляющих управленческие функции в частной сфере, можно сделать следующие выводы:

а) заведомо незаконное назначение или выплата должностным лицом государственной пенсии в целях обращения в свою пользу полностью или частично выплаченных в виде пенсии денежных средств должны квалифицироваться как мошенничество, совершенное лицом с использованием своего служебного положения (ч. 3 ст. 159 УК);

б) заведомо незаконное назначение или выплата государственной пенсии, совершенные должностным лицом за взятку, подлежат квалификации по совокупности ст. 33, 159 и ст. 290 УК (получение взятки);

в) совершение тех же действий при отсутствии у должностного лица корыстной заинтересованности, но с целью содействия в незаконном получении пенсии надлежит рассматривать как пособничество в хищении и квалифицировать по ст. 33 и 159 УК;

г) лица, выдавшие заведомо подложные документы, дающие право на получение государственной пенсии, в целях обращения в свою пользу полностью или частично полученных на основании этих документов денежных средств, должны нести ответственность по совокупности ч. 3 ст. 159 и ст. 292 УК (служебный подлог);

д) должностные лица, выдавшие по халатности документы о трудовом стаже и заработке, содержащие не соответствующие действительности сведения, а также допустившие по той же причине незаконное назначение и выплату пенсий, если это повлекло причинение крупного ущерба, должны нести ответственность по ст. 293 УК;

ж) незаконное получение пенсии лицами, выполняющими управленческие функции в коммерческой или иной организации, путем использования своих полномочий должно влечь ответственность по ч. 3 ст. 159 УК;

з) в тех случаях, когда выдача необходимых для назначения пенсии документов, содержащих заведомо неправильные сведения, совершается за незаконное вознаграждение лицом, выполняющим управленческие функции в коммерческой или иной организации, такие действия надлежит квалифицировать по совокупности ст. 33, 159 и 204 УК (коммерческий подкуп);

е) выдача заведомо подложных документов, дающих право на получение государственной пенсии, с целью содействия в незаконном получении пенсии при отсутствии у лица, выполняющего управленческие функции в коммерческой или иной организации, корыстной заинтересованности, должна квалифицироваться по ст. 33 и 159 УК.

Обман в намерениях есть введение потерпевшего в заблуждение относительно обещаемых при получении имущества действий, принятых на себя обязательств и т. п.

Обычно получение имущества в данном случае происходит под условием выполнения какого-либо обязательства, которое в действительности лицо не намерено выполнять. Например, лицо получает деньги, обещая оказать определенную услугу или выполнить работу, либо получает имущество по договору бытового проката, заверяя, что вернет в условленное время, хотя фактически изначально не имеет намерения ни выполнить работу, ни оказать услугу, ни возвратить взятое напрокат имущество.

Так, некто К. представлялся директором вымышленной фирмы, заключал устные договоры с гражданами на выполнение работ по остеклению лоджий, брал задаток и скрывался.

Е., являющийся директором строительной фирмы, пользуясь доверчивостью граждан, посещал их квартиры, делал замеры окон с целью якобы замены их на стеклопакеты, а далее, используя печать и бланки своей фирмы, оформлял заказ на мнимое изготовление необходимого оборудования и получал задаток, не собираясь выполнять взятые обязательства.

Таким образом, невыполнение работы, невозвращение долга или иного полученного по договору имущества сами по себе мошенничества не образуют. Такие действия могут влечь ответственность по ст. 159 УК лишь в случаях, когда виновный изначально намеревался путем ложных обещаний безвозмездно завладеть чужим имуществом.

Мошенничеством данного вида можно считать и завладение квартирой под видом договора пожизненного содержания с правом наследования жилплощади, совершенное лицом, не намеревающимся выполнять свои обязательства по содержанию.[189]

Примером обмана в намерениях служат также случаи уничтожения собственником своего застрахованного имущества с целью получения страхового возмещения, поскольку предметом преступления является в данном случае все же чужое имущество, получаемое страхователем от страховой организации (страховщика) в виде страхового возмещения, а не его собственное имущество, служащее в данном случае лишь средством для создания видимости законности получения чужого.[190]

Еще одной разновидностью обмана в намерениях может служить деятельность преступных групп, скрывающихся под личиной культурно-просветительских общественных организаций, межрегиональных фондов взаимной поддержки, бизнес-клубов и т. п. Порой они маскируют свою деятельность под оказание образовательных услуг(например, по сетевому маркетингу), которые, по экспертным оценкам, не представляют ни теоретической, ни практической, ни коммерческой, ни какой-либо иной ценности, позволяющей говорить о наличии услуги. Фактически их деятельность заключается в вовлечении граждан в организацию и последующем распределении полученных от них так называемых «вступительных» или «благотворительных» взносов среди членов организации при условии привлечения ими лиц, внесших новые денежные средства, необходимые для их дальнейшего распределения по иерархической цепочке.

Таким образом, если некоммерческие организации, будучи созданными для осуществления указанных в их учредительских документах задач, фактически ограничивают свою деятельность сбором и распределением денежных средств, то их существование можно рассматривать как форму прикрытия для мошеннического завладения чужим имуществом, а заключаемые ими договоры с гражданами, желающими стать членами данных организаций, можно считать ничтожными и направленными на прикрытие незаконного перераспределения денежных средств, получаемых от новых членов в качестве вступительных взносов.

Как показывает практика, формой прикрытия мошенничества могут стать не только общественные, но и коммерческие организации. Типичным примером является создание инвестиционных фондов лицами, организующими привлечение денежных средств населения во вклады по пирамидальному принципу, в связи с чем возникает проблема соотношения мошенничества с составом лжепредпринимательства, впервые появившимся в УК 1996 г. и определенным им как создание коммерческой организации без намерения осуществлять предпринимательскую или банковскую деятельность, имеющее целью получение кредитов, освобождение от налогов, извлечение иной имущественной выгоды или прикрытие запрещенной деятельности (ст. 173 УК).

Одна из мошеннических комбинаций, совершаемых с использованием лжепредпринимательской структуры, состоит в следующем: 1) регистрируется организация, руководители которой фактически не собираются заниматься коммерческой деятельностью; 2) объявляется о возможности продажи ею тех или иных товаров с приемлемыми сроками поставки, по более низким ценам и на других заманчивых условиях; 3) с откликнувшимися на объявление фирмами заключается договор купли-продажи с предоплатой; 4) поступившие денежные средства снимаются, после чего преступники скрываются.[191]

Создание и реальное функционирование псевдокоммерческой организации, предназначенной для достижения упречных целей путем обмана контрагентов на рынке, в сочетании с материальным ущербом, причиненным подобной деятельностью, порождает вопрос о конкуренции лжепредпринимательства с мошенничеством.

По этому поводу Верховный Суд РФ разъяснил, что в случаях создания коммерческой организации без намерения фактически осуществлять предпринимательскую или банковскую деятельность, имеющего целью хищение или приобретение права на чужое имущество, содеянное полностью охватывается составом мошенничества. В силу этого указанные деяния следует дополнительно квалифицировать как лжепредпринимательство только в случаях реальной совокупности, когда лицо получает также иную, не связанную с хищением имущественную выгоду (например, когда лжепредприятие создано лицом не только для совершения хищений, но и в целях освобождения от налогов или прикрытия запрещенной деятельности, если в результате указанных действий, не связанных с хищением, был причинен крупный ущерб гражданам, организациям или государству, предусмотренный ст. 173, а таковым, исходя из примечания к ст. 169 УК, признается ущерб, превышающий 250 тыс. рублей.[192]

На наш взгляд, содеянное образует состав мошенничества, не требуя дополнительной квалификации, лишь в случаях, когда субъект в целях безвозмездного завладения чужим имуществом или получения права на него выдает себя за представителя какой-либо организации, хотя в действительности либо не имеет никакого отношения к реально существующей организации, интересы которой он якобы представляет, либо названной им организации вовсе не существует, а все документы, призванные подтвердить ее реальность, являются фальсифицированными. Создание же мнимой коммерческой организации предполагает не изготовление каких-либо поддельных документов и не выполнение иных действий, направленных на то, чтобы убедить клиентов в ее подлинности (соответствующее оборудование офиса и пр.), а выполнение всех действий, которые необходимы для формального признания существования такой организации: проведение собрания учредителей, принятие устава или учредительного договора, подготовка пакета документов для регистрации, получение в необходимых случаях лицензии, открытие расчетного и текущего счетов для проведения соответствующих банковских операций и др. Поэтому, если имущественный обман совершается лицом, выступающим от имени фактически действующей, но юридически не зарегистрированной организации, содеянное не выходит за рамки мошенничества и квалифицируется только по ст. 159 УК, тогда как обман в лжепредпринимательстве всегда основывается на юридическом акте – действии соответствующего органа государства по регистрации субъектов предпринимательской деятельности.

В связи с этим правильным представляется другое разъяснение Верховного Суда РФ: если лицо осуществляет незаконную предпринимательскую деятельность путем изготовления и реализации фальсифицированных товаров, например, спиртсодержащих напитков, лекарств, под видом подлинных, обманывая потребителей данной продукции относительно качества и иных характеристик товара, влияющих на его стоимость, содеянное образует состав мошенничества и дополнительной квалификации по ст. 171 УК не требует. Однако в тех случаях, когда указанные действия связаны с производством, хранением или перевозкой в целях сбыта либо сбытом фальсифицированных товаров, не отвечающих требованиям безопасности жизни или здоровья потребителей, содеянное образует совокупность преступлений, предусмотренных ст. 159 и 238 УК.[193]

Средствами мошеннического обмана служат предметы, процессы или явления, используемые для совершения задуманного преступления. Их арсенал столь же многообразен, как и арсенал обманных приемов. В качестве таковых могут использоваться денежная или вещевая «кукла», фальшивые документы и драгоценности, игровое оборудование, специальная одежда и прочие атрибуты принадлежности к определенной социальной группе или роли, фальсифицированные приборы и измерительные инструменты, применяемые при обмеривании или обвешивании, подложные документы, удостоверяющие «право» на чужое имущество, поддельные пластиковые карты, иные платежные документы, не являющиеся ценными бумагами, и т. д.

Для квалификации содеянного в качестве мошенничества важно установить, что указанные средства использовались именно для обманного изъятия чужого имущества, а не для облегчения доступа к нему и похищения его иным способом.

Так, В. по поддельному паспорту и трудовой книжке устроилась на работу продавцом в АООТ «Кит», получила для реализации продукты питания, а затем часть продуктов и выручки похитила.

Органами предварительного следствия действия В. были квалифицированы как мошенничество. Однако суд обоснованно не усмотрел в ее действиях этого состава, констатировав, что подделка В. паспорта и трудовой книжки преследовала цель трудоустройства. Когда же она трудоустроилась, то как продавец выполняла возложенные на нее обязанности: получала соответствующие ценности и продавала их. Затем часть вверенного ей имущества похитила, совершив растрату.[194]

Мошенническое использование перечисленных средств может иметь свои особенности в квалификации, если закон криминализирует само их изготовление и/или использование, предусматривая для такого рода действий самостоятельные составы. Например, наличие ст. 327 УК об ответственности за изготовление и использование поддельных документов вызывает вопрос о возможности совокупности данного преступления с мошенничеством, совершаемым при посредстве указанных документов.

Незаконное получение имущества в результате использования мошенником документа, подделанного другим лицом, квалифицируется только по ст. 159 УК, так как предоставление такого документа является разновидностью обмана, т. е. признаком мошенничества.[195] Что же касается изготовления такого документа самим мошенником, то имущественный обман, состоявшийся с использованием указанного средства, не поглощает собой подготовительные действия по его изготовлению, поскольку не включает в себя указание на другой поражаемый тем самым объект – порядок управления.[196]

Следовательно, собственноручная фальсификация документов, являясь в известном смысле составной частью мошенничества, в то же время содержит признаки самостоятельного преступления (ч. 1 ст. 327 УК), образующего либо идеальную совокупность с приготовлением к мошенничеству (ч. 1 ст. 30 и ч. 3 или 4 ст. 159), если лицо подделало документ, однако по не зависящим от него обстоятельствам фактически не воспользовалось им, а обстоятельства дела свидетельствуют о том, что его умыслом охватывалось использование данного документа для совершения указанных преступлений, либо реальную совокупность с оконченным мошенничеством[197] или покушением на него (ч. 3 ст. 30 и соответствующая часть ст. 159 в зависимости от обстоятельств конкретного дела) в том случае, если лицо использовало изготовленный им самим поддельный документ в целях хищения путем обмана или злоупотребления доверием, однако по не зависящим от него обстоятельствам не смогло изъять имущество потерпевшего либо приобрести право на чужое имущество.[198]

Точно так же незаконное приобретение официальных документов, предоставляющих право на имущество (ст. 324), или их похищение из корыстной заинтересованности (ч. 1 ст. 325), а также похищение паспорта или иного важного личного документа (ч. 2 ст. 325 УК) не поглощается фактом их дальнейшего использования в процессе мошенничества, а составляет с последним совокупность преступлений, хотя и взаимосвязанных, частично пересекающихся, но все же поражающих разные объекты.

Иначе решается вопрос относительно таких средств, как поддельные, найденные или похищенные кредитные либо расчетные карты и иные платежные документы, не являющиеся ценными бумагами. Приобретение товаров либо получение наличных денежных средств при посредстве поддельной карты, изготовленной другим лицом, также образуют только мошенничество.[199] Использование же ее в этих целях самим изготовителем не образует совокупности мошенничества со ст. 187 УК, поскольку последняя говорит только о цели сбыта изготовленной подделки.

Следовательно, изготовление поддельной банковской карты для ее последующего использования этим же лицом либо лицом, с которым подделыватель вступил в сговор для совершения мошенничества, предусмотренного ч. 3 или 4 ст. 159, следует квалифицировать как приготовление к данному преступлению в виде изготовления средств его совершения, а использование поддельной карты для завладения чужим имуществом представляет собой покушение на мошенничество, если лицу по не зависящим от него обстоятельствам не удалось обратить в свою пользу или в пользу других лиц чужие денежные средства (ч. 3 ст. 30 и соответствующая часть ст. 159 УК), или оконченное мошенничество, если завладение его предметом фактически состоялось.[200]

Действия же лица, подделавшего и сбывшего мошеннику банковскую карту или иной платежный документ, не являющийся ценной бумагой, могут квалифицироваться не только по ст. 187, но и в качестве пособничества мошенничеству, если указанные предметы подделки были заведомо пригодны для использования в качестве средств совершения мошенничества. Очевидно, что в данном случае осуществляется посягательство на два объекта, что предполагает квалификацию по совокупности преступлений, в одном из которых данная карта или соответствующий документ выступают в качестве предмета, а в другом – в качестве средства действия. Первый характеризует то, на что непосредственно воздействует субъект преступления, а второе – то, чем преступник воздействует на объект преступления.

В связи с повсеместной компьютеризацией все больший удельный вес в числе используемых для мошеннических посягательств средств начинают занимать средства компьютерной техники и компьютерно-сетевые технологии, в ходе использования которых осуществляются манипуляции с компьютерными программами, компьютерными данными или аппаратной частью ЭВМ.

В основном компьютерное мошенничество совершается путем введения в ЭВМ неправильных данных (манипуляции по входу), фальсификации программ (программные манипуляции), изменения первоначально правильных выходных данных (манипуляции по выходу), а также создания несанкционированных файлов.[201]

Подобные действия встречаются в самых разнообразных сферах. Например, при совершении покупок или операций, связанных с кредитованием, имеют место манипуляции с расчетами и платежами или направление товаров по ложным адресам; при организации работы по сбыту товаров и со счетами дебиторов – подделка или уничтожение счетов и иных документов, содержащих условия сделок; при расчете заработной платы – изменение отдельных статей исчисления платежей, приписка сверхурочных часов работы или занесение в платежную ведомость фиктивных лиц; при обслуживании туристов – надпечатки на используемых в системах обработки информации их карточках, позволяющие получать комиссионные фирмам, не имевшим отношения к обслуживанию посетителей гостиниц; при вторжении в банковскую или межбанковскую систему управления денежными операциями – подделка паролей клиентов с целью выдать себя за владельца того или иного счета, модификация данных в автоматизированной системе банковских операций, приводящая к появлению сумм, которые реально на данный счет не зачислялись с последующим их переводом на другие счета или в другие банки и получением переведенных сумм лично или через посредников и т. д.[202]

Хрестоматийным примером мошеннического завладения чужими денежными средствами при посредстве компьютерного моделирования служит дело бухгалтера теплоходной компании в Калифорнии (США), специализировавшейся на перевозке овощей и фруктов. Обнаружив пробелы в деятельности ревизионной службы компании и решив воспользоваться этим обстоятельством, он смоделировал на компьютере всю бухгалтерскую систему компании, введя в нее реальные исходные данные и учитывая планируемые действия по изъятию денежных средств. «Прокрутив» модель вперед и назад и установив таким образом, какое искажение данных учета не будет замечено при имеющихся ревизионных недостатках, какие манипуляции с входными-выходными данными нужно совершить, чтобы достичь желаемого результата, он установил, сколько фальшивых счетов необходимо открыть и какие бухгалтерские операции следует осуществить при минимально возможном риске «провала». Такое реверсивное моделирование оказалось настолько успешным, что в первый год им было похищено 250 тыс. долларов, а к тому времени, когда увеличившиеся выплаты вызвали подозрение у руководства банка, обслуживающего компанию, сумма хищения составила 1 млн долларов.[203]

Особенно привлекательные перспективы для совершения актов телекоммуникационного мошенничества открывает Интернет.[204] Анонимность, которую он предоставляет пользователям, возможность охвата большой аудитории, высокая скорость и низкая стоимость распространения информации по сравнению с традиционными средствами делают эту сеть инструментом для таких, например, мошеннических операций, как оплата товаров и услугв сети электронных магазинов по фиктивным пластиковым карточкам, когда, скажем, заказав продукцию или услугу на сайте компании, мошенник сообщает магазину для оплаты номер чужой карты;[205] взламывание локальной сети и получение доступа к номерам пластиковых карт, используемым в дальнейшем для заказов на покупку товаров от чужого имени и оплаты их денежными средствами, размещенными на чужих пластиковых картах; получение с той же целью доступа к программам, контролирующим доставку товаров и услуги отвечающим за взаиморасчеты, производимые между магазинами электронной торговли и держателями пластиковых карт при заказе и приобретении товаров при помощи сети, и т. д.

Благодаря новым информационным технологиям современную модификацию приобретают и различного рода мошеннические схемы, используемые на рынках капиталов, включая незаконные операции с ценными бумагами, в форме оказания влияния на биржевые операции с использованием таких, например, приемов, как:

а) Pump&dump (схема «увеличить и сбросить») – вид рыночной манипуляции, заключающийся в извлечении прибыли за счет продажи ценных бумаг, повышенный спрос на которые искусственно формируется за счет распространения инсайдером ложной информации об эмитенте, приводя к завышению их цены на рынке, после возвращения которой к исходному уровню рядовые инвесторы оказываются в убытке;

б) Pyramid Schemes (схема финансовой пирамиды), используемая при инвестировании денежных средств с использованием Интернет-технологии и практически повторяющая классическую финансовую пирамиду, при которой инвестор получает прибыль исключительно за счет вовлечения в игру новых инвесторов;

в) The “Risk-free” Fraud (схема «надежного» вложения капитала), заключающаяся в распространении через Интернет инвестиционных предложений с низким уровнем риска и высоким уровнем прибыли, касающихся вложения капитала в якобы высоколиквидные ценные бумаги (как правило, несуществующих, но привлекательных проектов) в сочетании с безусловными гарантиями возврата вложенного капитала и высокими прибылями;

г) Prime Bank Fraud (мошенничество с использованием банков), заключающееся в том, что мошенники, прикрываясь именами и гарантиями известных и респектабельных финансовых учреждений, предлагают вложение денегв ничем не обеспеченные обязательства с нереальными размерами доходности;

д) Touting (навязывание информации) – распространение самыми разнообразными способами недостоверной информации среди широкого круга пользователей сети (размещение ее на информационных сайтах, электронных досках объявлений, в инвестиционных форумах, рассылка электронной почтой по конкретным адресам и т. д.) с целью введения инвесторов в заблуждение относительно эмитентов, перспектив роста компаний, ценные бумаги которых предлагаются, и прочие различного рода «заманчивые» предложения, обещающие высокие гарантированные прибыли, но не имеющие под собой реальных оснований.[206]

Отвечая на вопрос о квалификации подобных действий по отечественному закону, прежде всего, следует отметить, что все криминальные деяния, связанные с использованием ЭВМ, можно разделить на две категории: преступления, совершенные с использованием компьютеров, которые при этом являются техническими средствами посягательства на традиционные объекты защиты (в том числе имущественные отношения), и собственно компьютерные преступления, объектом которых является информационная безопасность в сфере использования компьютерной техники.

Необходимость обеспечения информационной безопасности обусловила появление и обособление в главе 28 УК таких норм, как неправомерный доступ к компьютерной информации (ст. 272), создание, использование и распространение вредоносных программ для ЭВМ (ст. 273) и нарушение правил эксплуатации ЭВМ, системы ЭВМ или их сети (ст. 274). Очевидно, что случаи, когда виновный вводит в компьютер заведомо ложную информацию с целью корыстного завладения чужим имуществом или приобретения права на него, остаются за рамками названных составов.

Что же касается традиционных преступлений, совершаемых с использованием нетрадиционных средств, то по мере внедрения компьютерных технологий в различные сферы жизни все меньше места остается для посягательств, которые не могут быть совершены при посредстве компьютера (во всяком случае, в странах с развитой компьютерной инфраструктурой), так что «скоро мы уже будем не в состоянии выделить преступления, которые в какой-либо мере не связаны с использованием компьютера».[207]

Но во всех этих преступлениях компьютер можно рассматривать в ряду с такими средствами, как оружие, транспорт и любое другое техническое приспособление. В этом смысле его использование имеет сугубо прикладное значение, например для хищения, подлога и пр. Для такого рода действий представляется целесообразным не конструирование новых составов, а их квалификация по имеющимся статьям УК.

Правда, компьютерные технологии обладают таким свойством, что даже ординарные деяния, совершаемые при посредстве компьютера, приобретают столь специфические особенности, что порождают сомнения в возможности их соотнесения с известными составами. Если традиционное мошенничество отличает то, что потерпевший, будучи введенным в заблуждение, как бы «сам» передает имущество виновному, то компьютерное мошенничество не предполагает «физического контакта» виновного с потерпевшим. Так, И. Клепицкий утверждает, что нет обмана «при неправомерном злоупотреблении с автоматизированными системами обработки данных (например, лицо оплачивает в магазине покупку по чужой, незаконно позаимствованной кредитной карте). Компьютер, как и замок у сейфа, нельзя обмануть, поскольку технические устройства лишены психики».[208]

Однако вопрос о том, что или кто является обманутым при манипуляции с автоматизированными системами обработки данных, непрост.

Например, в 2004 г. в Москве выявлена группа лиц, специализирующихся на хищениях с использованием поддельных пластиковых карт. Они отслеживали у банкоматов людей, пользующихся данным видом хранения наличности, а затем узнавали их полные анкетные данные через жилищные конторы. Далее будущим потерпевшим отсылалось на подлинном или поддельном бланке соответствующего банка письмо, содержащее сведения о необходимости усовершенствования защиты от неправомерного доступа к счетам клиентов. В письме указывался номер телефона, по которому клиенту необходимо позвонить. Позвонив по данному номеру, гражданин сообщал по просьбе абонента все реквизиты и коды своей пластиковой карты, пользуясь которыми преступники снимали с его счета наличные деньги.

Этот пример служит подтверждением того, что, прежде чем «обмануть» компьютер, иногда бывает необходимо обмануть человека. Криминалисты, исповедующие полноструктурный способ совершения преступления, т. е. содержащий его подготовку, исполнение и сокрытие, без колебаний называют данный случай примером мошенничества.[209]

Пленум Верховного Суда РФ также пришел к выводу, что хищение денежных средств, находящихся на счетах в банках, путем использования похищенной или поддельной кредитной либо расчетной карты следует квалифицировать как мошенничество, но лишь в тех случаях, когда лицо путем обмана или злоупотребления доверием ввело в заблуждение уполномоченного работника кредитной, торговой или сервисной организации (например, в случаях, когда, используя банковскую карту для оплаты товаров или услугв торговом или сервисном центре, лицо ставит подпись в чеке на покупку вместо законного владельца карты либо предъявляет поддельный паспорт на его имя). Хищение же денежных средств путем использования заранее похищенной или поддельной кредитной (расчетной) карты, если выдача наличных осуществляется посредством банкомата без участия уполномоченного работника кредитной организации, не образует состава мошенничества. В этом случае содеянное следует квалифицировать как кражу по соответствующей части ст. 158 УК.[210]

На наш взгляд, в силу абстрактно сформулированной нормы о мошенничестве особой нужды в выделении хищения с использованием компьютерных технологий в отдельный состав не существует. Достаточным было бы дополнить ст. 159 УК новым квалифицирующим признаком – мошенничеством, совершенным с неправомерным (несанкционированным) доступом к компьютерной информации.[211]

Дело в том, что «взлом» компьютерных сетей в мошеннических целях в чем-то схож со взломом жилища с целью совершения кражи. Ведь «кража со взломом» (а точнее, кража, совершенная с незаконным проникновением в жилище) посягает одновременно на отношения по поводу не только имущества, но и такой социальной ценности, как неприкосновенность жилища. Точно так же «мошенничество со взломом» (т. е. мошенничество, сопряженное с незаконным проникновением в «информационное хранилище» при посредстве «электронной отмычки» с целью использования хранящихся там данных в корыстных целях) посягает, кроме отношений собственности, еще на один объект – информационную безопасность. Стало быть, введение указанного признака не только будет отражать увеличение степени опасности такого рода мошенничества, но и избавит от необходимости в каждом случае его совершения квалифицировать содеянное по совокупности ст. 159 и 272 УК (неправомерный доступ к компьютерной информации).

Злоупотребление доверием как способ мошеннического завладения чужим имуществом заключается в использовании лицом доверительных отношений, которые сложились у него с потерпевшим, во вред последнему, т. е. использование уверенности доверителя в его добросовестности для использования своих полномочий в целях удовлетворения своекорыстных интересов.

Практически всеми исследователями отмечается тесная связь злоупотребления доверием с обманом: одни мошенники прибегают к обману для завоевания доверия потерпевшего, другие используют доверительные отношения с ним, чтобы обман был более убедительным. Некоторые вообще полагают, что злоупотребление доверием – это разновидность обмана (обман доверия). И все же в каждом из указанных способах мошенничества присутствует своя специфика.

С объективной стороны данная разновидность мошенничества характеризуется наличием специфической социальной связи между потерпевшим и лицом, совершающим преступление, которая выражается в отношениях доверия. В основе же отношений доверия могут лежать как фактические, так и юридические обстоятельства.

Фактические обстоятельства – это личные отношения, знакомство виновного и потерпевшего, чрезмерная доверчивость последнего, проистекающая из черт его характера, воспитания, понимания отношений между людьми. Взятие за основу такого рода отношений приводит к подмене понятия «злоупотребление доверием» сходным по звучанию, но содержательно другим понятием «злоупотребление доверчивостью». «Злоупотребление доверием, – пишет, например, М. И. Якубович, – это использование доверчивости людей, благодаря чему виновному удается завладеть… имуществом».[212]

Исходя из сказанного, использование доверчивости можно усмотреть и в таких случаях, как оставление вещей на попечение незнакомых лиц, найм домработницы без рекомендаций, оставление на время отъезда ключей от своей квартиры для ухода за животными, установление контактов с малознакомыми или совершенно незнакомыми лицами, пользующимися подвернувшейся ситуацией для завладения чужим имуществом. Однако несмотря на то, что неоправданная беспечность потерпевших в подобных случаях и облегчает доступ к имуществу, она все же не служит непосредственной причиной его перехода к преступнику. Чаще всего подобные хищения остаются в рамках кражи (совершаемой, например, способом «подсидки» на вокзалах), при которой виновный тайно, в отсутствие собственника, завладевает его имуществом.

Против отождествления доверия и доверчивости решительно выступил Б. С. Никифоров, справедливо заметивший, что отождествление двух «злоупотреблений» – доверием и доверчивостью – не только не основано на законе, но и неправильно по существу. «Доверие, по общему правилу, предполагает существование отношений между людьми, доверие – это всегда доверие к кому-либо или к чему-либо. Доверчивость – одно из свойств человеческого характера».[213]

Например, М., получив от своего знакомого Ч. долг в сумме 2 тыс. долларов США, не вернул ему долговой расписки, а Ч. постеснялся напомнить о ней, посчитав это неудобным в отношениях между близкими знакомыми. Через месяц М. вторично потребовал от Ч. возврата денег, ссылаясь на расписку. Несмотря на то, что грань между «злоупотреблением доверием» и «злоупотреблением доверчивостью» в данном случае трудноразличима, она все же существует: если здесь и присутствуют элементы злоупотребления, то злоупотребления именно доверчивостью.

Действительно, доверие и доверчивость – совсем не одно и то же. Хотя попытки заложить в основу доверительных отношений между потерпевшим и мошенником родственные или дружеские отношения, длительное знакомство или сотрудничество, рекомендации или положительные характеристики встречаются и в современной литературе. Разделяя эти взгляды, Б. В. Волженкин заключает: «Важно лишь, чтобы виновный уже при получении имущества, в результате доверительного к нему отношения, имел намерение совершить хищение этого имущества, пользуясь оказываемым доверием».[214]

Безусловно, семейные, родственные и другие близкие отношения между индивидами сами по себе не исключают злоупотребления доверием, но лишь в той мере, в какой допускают принятие одним из них обязанности по распоряжению имуществом другого, равно как и превратное пользование вытекающими из этой обязанности правами, причиняющее вред имущественному интересу, охрана которого лежала на виновном. Ибо при мошенническом злоупотреблении преступник использует особые доверительные отношения, сложившиеся между ним и потерпевшим, не на личной почве, а на определенном юридическом основании. Отсюда и доверие вытекает не из субъективной уверенности в чьей-то порядочности, честности, искренности, а из закона, гражданско-правового договора, трудового соглашения, инструкций, приказов, положений, служебного или должностного положения виновного и т. п. При этом отношения доверия выражаются в предоставлении доверителем определенных полномочий поверенному и возложении на него обязанности по совершению в его (доверителя) интересах определенных действий.[215] Вопрос лишь в том, каковы эти полномочия?

Наиболее распространенными разновидностями мошеннического злоупотребления доверием в литературе называются: а) оказание посреднических услугпо приобретению товаров без намерения выполнить свои обязательства; б) заключение договора займа без намерения отдать долг; в) получение денежных авансов без намерения исполнить обязательства, взятые по договору подряда или трудовому соглашению; г) получение предоплаты по договорам купли-продажи или поставки без намерения их исполнить; д) получение имущества, взятого по договору проката, без намерения его вернуть; д) получение кредитов в банках или иных финансовых учреждениях без намерения их возврата; е) страховое мошенничество, при котором оформляется договор накопительного страхования без намерения выплачивать страховую сумму; ж) финансовое мошенничество, при котором заключаются договоры так называемого «имущественного найма» денегбез намерения их возврата; з) мошенничество на рынке ценных бумаг, когда выпускаются заведомо не обеспеченные акции, облигации и иные ценные бумаги; и) мошенничество с использованием трастовых операций (доверительного управления имуществом), когда преступник заведомо не намерен вернуть имущество собственнику.[216]

При желании к перечисленным видам хищения можно добавить и многие другие формы получения имущества под условием выполнения каких-либо обязательств (предоставления товаров, производства работ или оказания услуг), если виновный еще в момент завладения им не намеревался выполнять принятое обязательство, а имел лишь цель присвоения полученного под него имущества, включая и получение имущества под предлогом принятия на себя каких-либо противозаконных обязательств, к числу которых можно отнести и фиктивное (мнимое) посредничество во взяточничестве, которое состоит в том, что лицо, располагающее сведениями об обстоятельствах какого-либо дела и зная о наметившейся тенденции в его разрешении, предлагает заинтересованным лицам передать через него взятку должностному лицу для решения вопроса в пользу взяткодателя с намерением обратить в свою пользу полученные таким образом деньги.

Возможно, перевод хищения путем злоупотребления доверием в сферу обязательственных отношений и оправдан. Напомним в связи с этим, что обязательство – это относительное правоотношение, опосредующее товарное перемещение материальных благ, в котором одно лицо (должник) по требованию другого лица (кредитора) обязано совершить действия по предоставлению ему определенных материальных благ.[217] Кредитные же отношения в целом характеризуются доверием (credo) управомоченного лица к должнику, проявляющимся в передаче ценностей при отсутствии немедленного встречного предоставления. Именно здесь и возникает почва для злоупотребления доверием, обеспечивающего завладение чужим имуществом.

При такой постановке вопроса проблема отграничения мошеннического хищения от преступлений в сфере обязательственных имущественных отношений решается довольно просто. При всех перечисленных выше обстоятельствах содеянное может быть квалифицировано как мошенничество лишь тогда, когда будет доказано, что умысел на хищение возник до заключения договора, выступавшего в данном случае в качестве средства придания завладению чужим имуществом видимости законности. Злоупотребление доверием здесь заключается в обещании исполнить свои обязательства при отсутствии намерения, а иногда и реальной возможности для этого. Если же лицо намеревалось выполнять свои обязательства, но сложившиеся обстоятельства помешали этому, его действия образуют либо гражданско-правовой деликт, либо преступление в сфере экономической деятельности, например незаконное получение кредита путем представления кредитору заведомо ложных сведений о своем хозяйственном положении либо финансовом состоянии (ст. 176 УК).

В отличие от мошенничества при получении кредита путем обмана виновный не преследует цели безвозмездного завладения имуществом кредитора. Бесспорно, мошенническое завладение чужим имуществом может быть осуществлено под видом получения кредита. Но столь же бесспорно и другое: получение кредита может быть квалифицировано как мошенничество лишь в том случае, если будет доказано, что кредитополучатель уже на момент введения кредитора в заблуждение не имел намерения возвращать заемные средства, а руководствовался желанием противоправного безвозмездного изъятия этих средств. Только в этом случае содеянное отвечает признакам хищения, разновидностью которого является мошенничество.

Введение же в заблуждение относительно реального финансового и хозяйственного положения при заключении кредитного договора, т. е. обман относительно обеспеченности выполнения должником принятых обязательств (при том, что он все же предполагает рассчитаться с кредиторами, хотя и идет при этом на определенный риск), не может рассматриваться как мошеннический обман.

Не образует хищения также использование полученных денежных средств не по целевому назначению, если заемщик собирался вернуть эти средства, но не смогэтого сделать в результате неудачной коммерческой операции. Ведь в этом случае должник хотел обманно завладеть чужим имуществом лишь на некоторое время, определенное в договоре. В связи с этим вменение хищения по фактам невозвращения в срок кредитов либо авансовых платежей, сопряженных с неисполнением договорных обязательств (например, о передаче товара по договору купли-продажи), даже при явно нецелевом характере их использования, исключается, если не удается доказать заведомость для получателя кредита невозможности возврата денег.

Следовательно, при том, что способами совершения как мошенничества, так и незаконного получения кредита служат обман (предоставление кредитору заведомо ложных сведений) или злоупотребление доверием, функциональное назначение и содержательное наполнение этих приемов разное: если при незаконном получении кредита кредитор вводится в заблуждение заемщиком относительно гарантий обеспеченности своевременности и полноты возврата кредита, то при мошенничестве он вводится в заблуждение относительно наличия самого намерения возвратить кредит.

Так, Щ. предъявлено обвинение в том, что он, являясь руководителем и владельцем частных предприятий в г. Кургане и одновременно акционером Московского банка «Агропромстройбанк», с целью завладения чужим имуществом путем обмана и злоупотребления доверием систематически получал в Курганском филиале «Агропромстройбанка» кредиты, заранее зная о невозможности возвратить и погасить начисленные по ним проценты. Однако Курганским городским судом Щ. был оправдан за отсутствием в деянии состава преступления.

Заместитель Генерального прокурора поставил вопрос об отмене приговора. Как указано в протесте, суд оправдал Щ., мотивируя это тем, что не установлен его умысел на заведомое невозвращение полученных кредитов, а образовавшийся долгперед «Агропромстройбанком» возник из-за политики самого банка, связанной с риском. По мнению прокурора, этот вывод ошибочен, так как органы предварительного следствия не сделали полного объективного исследования финансовой деятельности предприятий Щ., что служит основанием для направления дела на дополнительное расследование.

Верховный Суд РФ оставил протест без удовлетворения, указав следующее. Щ. получал кредиты на законных основаниях, при этом нет никаких доказательств, свидетельствующих о том, что он не собирался их возвращать. Напротив, согласно материалам дела, Щ. из полученных им кредитов и долга по процентам возвратил банку более половины всей суммы. Кроме того, как усматривается из показаний Щ., он вернул бы и оставшуюся сумму кредитов, если бы банк в одностороннем порядке не прекратил финансирование его предприятий.

При таких данных Курганский городской суд правильно пришел к выводу об отсутствии у Щ. умысла на заведомое невозвращение полученных кредитов, которые ему предоставлялись с разрешения управляющего Курганского филиала «Агропромстройбанка» Найманова и его заместителя Есьмана. Предварительного сговора на хищение между Наймановым, Есьманом и Щ. органами следствия не установлено. В отношении Найманова и Есьмана уголовные дела прекращены за отсутствием в их действиях состава преступления. Судя по документам ревизии в банке, кредиты выдавались без проверки обоснований возвратности не только Щ., но и многим другим руководителям предприятий.

Довод же протеста о том, что органами следствия не проведено полного объективного исследования финансовой деятельности предприятий Щ., признан неубедительным. Как установлено, при проведении ревизии исследовались 50 договоров, хотя в акте ревизии отражены только те из них, по которым получены деньги, истраченные Щ. на приобретение товарно-материальных ценностей. К материалам дела приобщены также оформленные в соответствии с требованиями закона договоры залога, согласно которым право проверять залоговое имущество предоставлено банку. При этом Есьман показал, что он лично проводил проверку залогового имущества предприятий Щ., где количество товарно-материальных ценностей всегда превышало сумму кредита. С учетом изложенного оправдание Щ. за отсутствием в его действиях состава преступления признано правильным.[218]

Так же решается вопрос в случаях, когда намерение обратить в свою пользу полученное по договору имущество возникло в процессе исполнения обязательства. Если будет установлено желание лица не исполнять договорные обязательства и не возвращать полученные средства (причем желание, предшествующее получению средств), то его действия могут расцениваться как изъятие чужого имущества. Однако если достоверных данных об этом нет, а известно лишь, что после получения от банка денеглицо решило их не возвращать, то не может быть и речи о наличии признаков мошеннического завладения средствами банка, ибо в последнем случае правомерное получение денежных средств по договору займа не может считаться «изъятием» в том смысле, который вкладывается в этот термин примечанием к ст. 158 УК.[219] Следовательно, необходимо отличать получение имущества как действие гражданско-правовое от его изъятия как действия уголовно-правового характера.

Завершая тему, трудно удержаться от того, чтобы не высказать сомнение в «привязке» мошеннического хищения путем злоупотребления доверием к обязательственным отношениям, возникающим в экономическом обороте, ибо изъятие чужого имущества под видом его правомерного получения по договору все же чаще осуществляется посредством обмана (в намерениях), но не злоупотребления доверием. Быть может, поэтому в литературе встречаются утверждения, что злоупотребление доверием тесно примыкает к обману, значительно реже выступая в роли самостоятельного способа мошенничества.[220] Возможно, имеет смысл поискать собственное содержание мошеннического злоупотребления доверием в отношениях, складывающихся между доверителем и поверенным в тех сферах, которые некогда охранялись дореволюционным русским правом и продолжают охраняться уголовным законодательством ряда указанных выше зарубежных стран, и попытаться все же отделить эти составы от присвоения и растраты.

В этом смысле злоупотребление доверием может выглядеть как противоправное умышленное использование поверенным своих прав и возможностей, причинившее имущественный ущерб доверителю.

В. Присвоение

Присвоение – это хищение вверенного имущества путем установления над ним незаконного владения (ст. 160 УК).

Определяющим признаком предмета присвоения является его особый статус, предполагающий, что таковым может быть лишь вверенное имущество.

Имущество считается вверенным, если оно находилось в правомерном владении либо ведении лица, которое в силу должностного или иного служебного положения, договора либо специального поручения было наделено в отношении данного имущества полномочиями по распоряжению, управлению, доставке, пользованию или хранению (при этом не требуется всего набора полномочий, достаточно любого из них).

Передача имущества в правомерное владение с наделением владельца соответствующими полномочиями означает, что имущество принято им под отчет. Как правило, это находит отражение в соответствующих документах (договор, товарно-транспортная накладная, доверенность, квитанция, расписка) с указанием наименования, ассортимента, количества (веса) или стоимости имущества. Но в отдельных случаях вверение может осуществляться и на основе устного соглашения или распоряжения компетентного лица.

Вверенным следует считать также имущество, полученное на законном основании уполномоченным на то представителем какого-либо учреждения или организации в качестве налога, штрафа, членских взносов, оплаты за отпущенный товар, выполненную работу, транспортную, зрелищную или иную услугу и т. п.

При известных обстоятельствах вверенным можно считать и найденное имущество, хотя многим этот вывод не покажется бесспорным ввиду отсутствия в действующем УК специальной нормы о присвоении найденного или случайно оказавшегося у виновного чужого имущества.

Между тем ст. 227 ГК, предоставляя нашедшему вещь право хранить ее у себя, возлагает на него обязанность немедленно уведомить об этом лицо, потерявшее ее, или собственника вещи или кого-либо другого из известных ему лиц, имеющих право получить ее, а в случаях, когда лицо, имеющее право потребовать возврата найденной вещи, или место его пребывания неизвестны, – заявить о находке в милицию или в орган местного самоуправления. Аналогичным образом решается вопрос относительно пригульных или других безнадзорных домашних животных, поскольку права и обязанности задержавших их лиц во многом совпадают с теми, которые возлагаются на лицо, нашедшее утерянную вещь (ст. 230–232 ГК).[221] В отношении же бесхозяйных недвижимых вещей ГК обязывает органы, осуществляющие государственную регистрацию права на недвижимое имущество, принять их на учет по заявлению органа местного самоуправления, на территории которого они находятся (ч. 3 ст. 225 ГК).

Таким образом, в отношении найденных движимых вещей (включая безнадзорных животных) ГК предоставляет нашедшему их лицу право хранить их у себя в течение шести месяцев с момента заявления о находке, пользоваться ими и даже распорядиться путем реализации (если найденная вещь является скоропортящейся или издержки по ее хранению несоизмеримо велики по сравнению с ее стоимостью), которому корреспондирует обязанность отвечать за утрату или повреждение найденной вещи либо возврат денег, вырученных от ее продажи (ст. 227, 230).

Чем же описанная ситуация отличается от вверения под отчет чужого имущества с наделением в его отношении определенными полномочиями, как минимум, по хранению? Пожалуй, только двумя обстоятельствами: способом переноса полномочий, каковым является traditio brevi manu,[222] и отсутствием уверенности в возможности обнаружения собственника. Поэтому цивилистическая доктрина с полным основанием относит сохранение находки и безнадзорных животных к разновидностям хранения,[223] специфичного лишь тем, что оно не возникает из договора, а существует в силу зак она, вследствие чего к данному обязательству применяются правила, относящиеся ко всем видам хранения (глава 47 ГК), если только законом не установлено иное (ст. 906 ГК).

С принятием УК 1996 г. состав присвоения находки вновь оказался «за бортом». Однако в свете того, что сказано выше, случившееся можно расценить не как его исключение, а как поглощение общим составом присвоения.

Будь иначе, возникла бы парадоксальная ситуация. Тот, кто сразу вознамерился обратить в свою пользу утерянное имущество и потому не заявил о находке, не может быть уголовно ответственным за присвоение, поскольку не проявил своей воли к принятию этого имущества под отчет, а кто, руководствуясь первоначально лучшими побуждениями, тотчас же заявил о находке и тем самым принял на себя обязательство по хранению чужого имущества, а затем, не удержавшись до окончания срока хранения, употребил его всвою пользу, оказывается виновным в растрате.

Конечно, можно на это возразить, что второго «за язык никто не тянул» и никто не лишал его свободы выбора, а свобода всегда сопряжена с ответственностью. Поэтому, свободно приняв решение о хранении чужого имущества, он взвалил и бремя ответственности за его сохранность. Но справедлив ли закон, искусственно подталкивающий к выбору безответственного варианта поведения? Очевидно, что нет, а выход из состояния неравенства перед законом указанных персонажей к «уравнивающей справедливости» лежит через следующую альтернативу: либо особо установить уголовную ответственность за необъявление о находке для первого и ему подобных, либо считать любое лицо, нашедшее утерянную вещь, обязанным в силу закона к ее хранению и потому уголовно ответственным за ее присвоение или растрату. В свою очередь на каждом из указанных путей также возможны «развилки».

С одной стороны, порядок, в соответствии с которым право собственности на потерянную вещь признается за нашедшим ее лицом при совершении последним определенных действий по уведомлению о находке, существует постольку, поскольку предполагается возможность обнаружения ее собственника. Лишь после истечения отведенного для этого времени появляются юридические и моральные основания считать эту вещь своей. И все же далеко не всякое необъявление о находке может быть продиктовано соображениями воспрепятствования обнаружению собственника потерянного и целями обращения его в свою пользу, в связи с чем ответственность за неисполнение лицом обязанности по уведомлению о находке также придется дифференцировать.

С другой стороны, несмотря на упования на то, что собственник утерянного найдется, всегда присутствует и неуверенность в том, что это произойдет, в связи с чем психологическая окраска поведения лица, присвоившего бесхозяйное имущество, все же иная, нежели у того, кто присвоил имущество, хозяин которого ему известен и от имени которого он владеет имуществом и перед которым он принял на себя определенные обязательства. Поэтому в уголовном законодательстве многих стран присвоение находки хотя и соседствует с присвоением иного имущества, но все же не сливается с ним.

Таким образом, теоретические выкладки убеждают в том, что при отсутствии специальной нормы об ответственности за присвоение найденного содеянное должно квалифицироваться по общей норме, устанавливающей ответственность за присвоение вверенного, несмотря на то, что степень опасности присвоения находки ниже присвоения иного имущества. Однако практика, скорее всего, не воспримет эти выводы, расценивая исключение данной нормы в качестве декриминализации предусматриваемых ею деяний, несмотря на то, что опасность присвоения вверенного по закону (сколь бы она ни уступала опасности присвоения вверенного по договору) продолжает считаться во многих странах достаточной для криминализации. Разрешение этого противоречия видится в восстановлении нормы об ответственности за присвоение находки.

Специфику объективной стороны присвоения определяет изъятие и незаконное удержание у себя имущества, находившегося в правомерном владении или ведении виновного, совершенное с использованием имеющихся у него правомочий на это имущество.

Данное изъятие осуществляется помимо воли собственника, что роднит присвоение с кражей и мошенничеством. Однако тайное хищение, совершенное лицом, не обладающим правомочиями по распоряжению, управлению, доставке, пользованию или хранению имущества, но имеющим к нему доступ в связи с порученной работой, выполнением служебных обязанностей, учебным процессом, в связи с близкими отношениями с потерпевшим или иными обстоятельствами, подлежит квалификации как кража.

К слову сказать, едва ли не до 50 % квартирных краж совершается лицами, знающими потерпевших: соседями, родственниками и их знакомыми, сослуживцами, приятелями, случайно встреченными земляками, сожителями, временными квартиросъемщиками, женщинами, оставленными на ночлег, домработницами, репетиторами.[224] Одним из условий, способствующих их совершению, называется неразборчивость в связях, что облегчает доступ к имуществу, но не превращает его изъятие в присвоение.

Точно так же действия лиц, которые завладевают имуществом учреждений или предприятий, где они работают, не будучи законными распорядителями этого имущества, содержат признаки кражи (например, действия служащих аэропорта, похищающих перевозимые грузы). В качестве таковой подлежат квалификации и действия сторожей либо лиц, находящихся в составе караула, и прочих подобных субъектов, обеспечивающих сохранность имущества по договору на осуществление сторожевой охраны, но не наделенных полномочиями по обеспечению оборота охраняемого имущества. Ибо с точки зрения гражданско-правовой хранение имущества не тождественно его охране.

Определенное сходство имеет присвоение и с мошенничеством, коль скоро и в том, и в другом случае потерпевший сам передает преступнику имущество, похищая которое последний злоупотребляет оказанным ему доверием. Критерии же их отграничения сводятся к следующему.

При мошенничестве потерпевший передает имущество под влиянием обмана или злоупотребления доверием, тогда как при присвоении оно передается виновному на законных основаниях, вытекающих из его служебного положения, договора и пр. Это означает, что при мошенничестве передача только внешне кажется законной, оставаясь противоправной по существу, поскольку сделка, оформляющая указанную передачу, является ничтожной по причине того, что она страдает пороком воли, тогда как при присвоении передача имущества (а стало быть, и само владение им) носит законный характер не только по форме, но и по содержанию.

Примером того, как правомерное получение должностным лицом под отчет денежных средств и последующее их присвоение ошибочно признано мошенничеством, служит следующее дело.

Командир войсковой части Н. издал приказ о выплате подчиненным ему военнослужащим дополнительного единовременного вознаграждения за год, после чего, с целью хищения денег, получил в финансовой службе довольствующей воинской части 6566 рублей и раздаточную ведомость. Указанную сумму Н. присвоил, а в раздаточной ведомости сфальсифицировал подписи военнослужащих, якобы получивших эти деньги, после чего сдал ее в финансовый орган.

Гарнизонный военный суд расценил эти действия как мошенничество, совершенное путем злоупотребления доверием с использованием служебного положения.

Между тем Н., являясь командиром части и издавая приказ о выплате денежного вознаграждения военнослужащим части по итогам работы за год, действовал в соответствии с приказом МО РФ № 025-1995 г., т. е. в пределах своей компетенции, не прибегая к обману либо злоупотреблению доверием.

Кроме того, в соответствии со ст. 79 Устава внутренней службы Вооруженных Сил РФ, на него как командира части возлагалась обязанность обеспечивать доведение до личного состава положенного денежного довольствия. Следовательно, определение порядка получения этого довольствия и иных дополнительных выплат возлагалось на Н., а поэтому получение им лично в довольствующем органе под отчет денежных средств для выплаты военнослужащим части нельзя признать неправомерным и совершенным путем обмана или злоупотребления доверием ответственных за правильностью расходования этих средств лиц.

Таким образом, Н. получил денежные средства в финансовом органе на законных основаниях, однако безвозмездно обратил их в свою пользу, т. е. присвоил вверенные ему деньги с использованием своего служебного положения. В связи с этим окружной военный суд, рассмотрев дело в кассационном порядке, переквалифицировал содеянное Н. со ст. 159 на ст. 160 УК.[225]

Кроме того, при мошенничестве имущество может передаваться и в собственность, а при присвоении передача права собственности на имущество материально ответственному лицу в принципе невозможна, коль скоро вверение имущества предполагает его передачу исключительно для оперативного управления, доставки, хранения и т. п.

Наконец, при мошенничестве умысел на завладение чужим имуществом возникает до его передачи, а при присвоении – после того, как имущество передано на законных основаниях.

Например, некая фирма, возглавляемая Б., заключала с гражданами договоры о продаже им автомашин на условиях «предоплаты». Однако, получив деньги, Б. решил купить на них себе «домик» в Лондоне.

Поскольку было доказано, что уже в момент получения денег. не собирался исполнять договорные обязательства, его действия правильно расценены в качестве мошеннического изъятия средств граждан, переданных ему в качестве «предоплаты» за машины.

Если же по делу не собрано доказательств того, что деньги граждан Б. изначально собирался тратить на себя, но установлено, что лишь после их получения он решил распорядиться «предоплатой» таким образом, его действия образуют присвоение или растрату имущества своей фирмы, которая будет нести гражданско-правовую ответственность перед потерпевшими гражданами.

Иными словами, мошенник – тот, кто заранее знал, что обратит полученное имущество в свою пользу, не выполнив принятых обязательств, подтверждением чему служит их заведомая необоснованность. Присвоение же предполагает, что умысел на хищение возникает у виновного на стадии фактического распоряжения полученным имуществом, т. е. после того, как ему были вверены материальные ценности и он хотя бы некоторое время владел ими на законном основании, не имея намерения распорядиться ими противозаконным образом.[226]

Соответственно с моментом перехода от правомерного владения к неправомерному и получением виновным возможности пользоваться и распоряжаться чужим имуществом как своим связывается и окончание хищения в данной форме.

Присвоение считается оконченным с того момента, когда законное владение вверенным лицу имуществом стало противоправным и это лицо начало совершать действия, направленные на обращение указанного имущества в свою пользу (например, с момента, когда лицо путем подлога скрывает наличие у него вверенного имущества, или с момента неисполнения обязанности лица поместить на банковский счет собственника вверенные этому лицу денежные средства).[227]

Особенности предмета и объективной стороны присвоения неразрывно связаны со специальными признаками его субъекта, каковым является лицо, которому чужое имущество было вверено юридическим или физическим лицом на законном основании с определенной целью либо для определенной деятельности.

В число такого рода субъектов включаются: а) лица, владеющие вверенным имуществом, и б) лица, ведающие таковым.[228]

К первой группе можно отнести лиц, осуществляющих административно-хозяйственные функции в различных учреждениях и организациях (экспедиторы, заведующие складами, продавцы, кассиры и другие материально ответственные лица), в фактическом держании и подотчете которых находится похищаемое имущество.

Так, действия водителя, совершившего хищение зерна либо иной сельскохозяйственной продукции, вверенной ему для транспортировки (доставки) на основании товарно-транспортной накладной либо иного документа, с указанием количества (веса) продукции, надлежит квалифицировать как присвоение либо растрату.

Ко второй категории относятся лица, выполняющие организационно-распорядительные обязанности в соответствующих учреждениях и организациях, которые используют предоставленные им управленческие (должностные или служебные) полномочия для похищения имущества, находящегося в их хозяйственном ведении. К таковым относятся в первую очередь руководители и главные бухгалтеры, которые могут, например, отдать незаконное распоряжение о списании имущества, находящегося в держании и подотчете подчиненных, с последующим удержанием его у себя.

Включение последней категории в число субъектов присвоения расширяет объем этого понятия по сравнению с прежней трактовкой, когда таковыми считались только работники, несущие материальную ответственность за данное имущество. Действия же руководителей, способных (благодаря наличию у них соответствующих полномочий и возможностей) воздействовать на материально ответственных лиц таким образом, чтобы последние распорядились вверенным им имуществом в пользу воздействующих, квалифицировались по ст. 92 УК 1960 г. (хищение путем злоупотребления служебным положением). Теперь их следует квалифицировать по ч. 3 ст. 160 УК (присвоение, совершенное лицом с использованием своего служебного положения).[229]

Что же касается отграничения данного присвоения от мошенничества, совершенного с использованием служебного положения, то в ч. 3 ст. 159 УК речь идет о субъекте, использующем предоставленные ему управленческие или властные полномочия либо другие должностные возможности для злоупотребления доверием подчиненных, в держании и подотчете которых находится имущество, или для введения их в заблуждение с целью побудить их таким образом к переводу данного имущества в собственное обладание.

Г. Растрата

Растрата – это издержание вверенного виновному имущества путем его потребления, израсходования или отчуждения (ст. 160 УК).

Растрата имеет много общего с присвоением, поэтому все сказанное выше об объекте последнего, вверении его предмета и использовании имеющихся у виновного правомочий для завладения им относится и к данной форме хищения. Общим для этих форм является и то, что они осуществляются специальным субъектом как некий хозяйственный акт утилитарного распоряжения чужим имуществом, лишающий потерпевшего этого имущества навсегда.

Однако способы, посредством которых решается задача изъятия вверенного имущества, остаются разными: в случае присвоения лицо совершает действия, обеспечивающие незаконное удержание его у себя, а растрату образуют действия, обеспечивающие незаконное издержание данного имущества посредством его потребления, израсходования или отчуждения (продажа или передача третьим лицам, дарение и т. п.).

Таким образом, растрата реализуется посредством действий, нарушающих субстанцию вещи (потребление, расходование), либо посредством ее отчуждения, а присвоение предполагает держание ее за собой, внесение в состав своего имущества. Следовательно, в случае присвоения правомерное владение вверенным имуществом с момента удержания его у себя переходит в неправомерное, а в случае растраты правомерное владение, минуя незаконное владение, переходит в незаконное распоряжение.

Если субъект, присвоивший имущество, затем так или иначе распоряжается им или использует согласно потребительскому назначению, содеянное остается все же присвоением, поскольку с момента обособления имущества и установления над ним незаконного владения хищение окончено. Поэтому последующее распоряжение присвоенным находится за пределами состава присвоения, так же как распоряжение украденным лежит за пределами состава кражи.

В отличие от присвоения при растрате между правомерным владением и незаконным распоряжением вверенным имуществом отсутствует какой-либо промежуток времени, в течение которого виновный незаконно владеет чужим имуществом как своим собственным. Здесь виновный непосредственно, сразу же отчуждает, расходует, потребляет его. Если же согласиться с довольно распространенным заблуждением, что прежде, чем растратить имущество, его надо присвоить, то можно прийти к выводу, что в данном случае совершаются два хищения.

Но совершенно невозможно, чтобы одно оконченное хищение (присвоение) превращалось при реализации присвоенного в другое (растрату). Если имущество уже присвоено, то нечего растрачивать, ибо последующее распоряжение похищенным, равно как и заранее не обещанное содействие этому распоряжению, находятся за пределами состава хищения. Если же имущество растрачено, то оно не может быть присвоено, так как в результате отчуждения исчезает предмет для присвоения. Вот почему выражение «виновный присвоил и растратил имущество», если оно относится к одному и тому же имуществу, является нонсенсом. В одном эпизоде данное имущество может быть либо присвоено, либо растрачено. Таким образом, растрата как самостоятельная форма хищения не связана с присвоением и не является последующим после него этапом преступной деятельности.[230]

Разграничение присвоения и растраты имеет важное значение для определения момента окончания хищения и круга лиц, имеющих к нему отношение, как соучастников или только как прикосновенных субъектов. Ибо присвоение и растрата, отличаясь по способу изъятия имущества (в первом случае – это удержание вверенного имущества, а во втором – его издержание), предполагают и различие в объективной стороне (в присвоении израсходование имущества лежит за пределами состава, а в растрате оно образует его конститутивный признак), а стало быть, и различие в моментах их окончания (присвоение окончено в момент установления над имуществом незаконного обладания, а растрата – с момента его незаконного потребления, израсходования или отчуждения), что определяет и различие в оценке поведения лиц, связанного с действиями исполнителя (оказание содействия в распоряжении уже присвоенным имуществом является прикосновенностью к хищению, а аналогичное содействие при растрате – соучастием в хищении).

Отграничение растраты от кражи и мошенничества производится по тем же критериям, которые изложены выше применительно к отграничению указанных составов от присвоения.

Д. Грабеж

Грабеж – это открытое хищение, совершенное без насилия либо соединенное с насилием, не опасным для жизни или здоровья потерпевшего (ст. 161 УК).

Основным признаком грабежа, отличающим его от кражи, является открытый характер действий виновного или (что то же самое) – отсутствие признака тайности.

Открытым является такое хищение, которое осуществляется в присутствии собственника или иного владельца имущества либо на виду у посторонних, когда похититель сознает, что присутствующие при этом лица понимают противоправный характер его действий независимо от того, принимали ли они меры к пресечению этих действий или нет.[231]

Как и кража, открытое хищение характеризуется двумя критериями: объективным (присутствие на месте преступления очевидцев, наблюдающих совершаемые виновным действия и адекватно воспринимающих их социальный смысл) и субъективным (основанное на объективных предпосылках понимание виновным того, что он действует заметно для этих лиц, понимающих характер его действий).

Относительно объективного признака заметим, что по УК 1926 г. под грабежом понималось открытое похищение «в присутствии лица, обладающего, пользующегося или ведающегося им» (ст. 165). Ни в последующем УК 1960 г., ни в нынешнем об обязательном присутствии указанных лиц не говорится. Из этого следует, что грабежом признается такое хищение, которое совершается в присутствии кого бы то ни было, в том числе посторонних по отношению к изымаемому имуществу лиц (за исключением, конечно, соучастников грабителя, лиц, заранее обещавших не донести о преступлении, либо родственников или близких, со стороны которых виновный не ожидает противодействия). Главное, что виновный, похищая имущество на виду у кого-либо, понимает, что это осознается или может быть осознано ими.

На это обстоятельство обращалось внимание еще в п. 3 постановления Пленума Верховного Суда РСФСР от 22 марта 1966 г., разъяснившем, что открытым «является такое похищение, которое совершается в присутствии потерпевшего, лиц, в ведении или под охраной которых находится имущество, либо на виду у посторонних, когда лицо, совершающее хищение, сознает, что присутствующие при этом лица понимают характер его действий, но игнорирует данное обстоятельство».

Однако многие задавались вопросами о том, кого следует относить к упомянутым в данном пункте «посторонним лицам» и как трактовать фразу «лицо, совершающее хищение, сознает, что присутствующие при этом лица понимают характер его действий, но игнорирует это обстоятельство». Как отмечалось в некоторых обзорах, если виновный сознает, что окружающие понимают характер его действий, то тайным изъятие имущества быть не может, независимо от того, происходит ли оно в присутствии родственников или посторонних лиц. Это порождало разнобой в судебной практике в тех случаях, когда виновный, действуя открыто, не опасался, что присутствующие при этом лица предпримут какие-либо меры к пресечению посягательства.

В подобных случаях при квалификации содеянного необходимо учитывать все обстоятельства дела в их совокупности, выясняя, как не участвовавшие в хищении лица реагировали на незаконные действия похитителя, предпринимали ли они какие-либо меры для прекращения противоправного посягательства. На это специально обращено внимание в п. 4 постановления Пленума Верховного Суда РФ от 27 декабря 2002 г.

Заметим, однако, что последнее постановление дает ограничительную интерпретацию «посторонних», указывая, что содеянное следует квалифицировать как кражу, если присутствующее при изъятии лицо «является близким родственником виновного, который рассчитывает в связи с этим на то, что в ходе изъятия имущества он не встретит противодействия со стороны указанного лица».[232]

Между тем в судебной практике немало дел, когда изъятие чужого имущества не признается грабежом, если оно совершается в присутствии не только близких, но иных родственников и даже знакомых.

Так, Неманов обвинялся в том, что на автобусной остановке в присутствии трех свидетелей открыто похитил у гражданки Житник хозяйственную сумку с находившимся в ней имуществом. Суд изменил квалификацию, указав, что присутствовавшие при похищении были друзьями подсудимого и он не воспринял их как посторонних, в связи с чем его действия следует квалифицировать как тайное хищение.

Другой пример. Шмельков, находясь в магазине «Охотник-рыболов» и воспользовавшись отсутствием продавца в торговом зале, в присутствии М. просунул руку под стекло прилавка, откуда похитил газовый пистолет. Изменяя приговор, президиум областного суда отметил, что указание районного суда на то, что юридическое положение М. как постороннего по отношению к факту хищения Шмельковым не основано на законе. Шмельков в судебном заседании пояснил, что зашел в магазин вместе со знакомым М. Купив все, что ему нужно, он увидел под стеклом витрины пистолет и решил его похитить. Он предложил это сделать., но тот отказался. Воспользовавшись отсутствием продавца, он похитил пистолет и вместе с М. вышел из магазина, в котором, кроме них, никого не было. Как видно из материалов уголовного дела, М. – друг Шмелькова, а их родители – знакомые.[233]

Таким образом, ограничительное толкование «посторонних лиц» может привести к судебным ошибкам, особенно если рассматривать эту проблему сквозь призму установления административной ответственности за мелкое хищение, совершенное путем кражи, но не грабежа. В результате лицо, совершившее административно наказуемую кражу, может быть незаконно осуждено за криминальный грабеж.

Игнорирование грабителем того обстоятельства, что присутствующие при хищении лица понимают характер его действий, наиболее ярко характеризует существо открытого хищения, при котором виновный не боится в процессе изъятия имущества визуального контакта с кем бы то ни было, включая собственника или иного владельца имущества, могущих воспрепятствовать преступлению или изобличить преступника в качестве очевидцев содеянного. Говорить же о пренебрежении присутствием лиц, посторонних по отношению к похищаемому имуществу, но не к похитителю, в силу чего последний мог рассчитывать на их непротивление или даже одобрение, не приходится.

Что касается коллизии между объективным и субъективным критериями при грабеже, то И. Я. Фойницкий, утверждая в свое время, что «в условиях тайны наибольшую важность имеет субъективная сторона, т. е. чтобы виновный предполагал свою деятельность незаметною для других и не сознаваемую ими», в силу чего содеянное «остается кражею, хотя бы на самом деле потерпевший или иные лица за ним незаметно для него наблюдали», в то же время подчеркивал: «Но одно лишь мнение похитителя, что учиненное им похищение видят и сознают другие, между тем как на самом деле этого не было, не превращает его похищения из тайного в открытое».[234]

Однако с точки зрения субъективного вменения убежденность виновного в открытом характере своих действий должна иметь такое же значение для квалификации, как и его стремление завладеть имуществом тайно. Поэтому более логичной представляется позиция З. А. Незнамовой, считающей, что при конфликте объективного и субъективного критериев предпочтение должно отдаваться субъективному.[235] Но вывод, который она делает, следуя данному правилу разрешения коллизии, представляется неправильным. «Если преступник полагал, что он действует открыто, – пишет она, – а фактически процесс изъятия имущества никем не наблюдался либо наблюдался, но свидетели не осознавали противоправного характера действий виновного, они квалифицируются по направленности умысла как грабеж».[236] В соответствии же с учением об ошибках в уголовном праве (в данном случае – в способе совершения хищения) содеянное должно квалифицироваться в такого рода ситуациях как покушение на грабеж.

Чаще всего изъятие имущества при грабеже от начала до конца носит открытый характер. Но возможны случаи, когда процесс изъятия начинается тайно, но в последующем преступник обнаруживается потерпевшим или посторонними лицами. Если при этом он продолжает изъятие либо применяет насилие с целью удержания тайно изъятого имущества, налицо перерастание кражи в грабеж. Следовательно, похищение следует считать открытым и тогда, когда, начавшись тайно, оно заканчивается так, что виновный, будучи обнаруженным, осознает явность своих дальнейших действий по изъятию или удержанию имущества.[237] Однако «перерастание» кражи в грабеж при изложенных обстоятельствах возможно лишь до полного завладения имуществом и получения возможности им распорядиться, так как с этого момента кража считается оконченной.

Если же лицо, пытавшееся тайно завладеть имуществом, будучи застигнутым с поличным, бросает его, спасаясь от преследования, содеянное квалифицируется как покушение на кражу.[238] Но если имуществом не удалось завладеть в силу того, что оно было отобрано до завершения изъятия (во время борьбы за удержание вещи), содеянное квалифицируется как покушение на грабеж.

В случаях, когда обман используется лицом для облегчения доступа к чужому имуществу, в ходе изъятия которого его действия обнаруживаются собственником или иным владельцем этого имущества либо другими лицами, однако лицо, сознавая это, продолжает совершать незаконное изъятие имущества или его удержание против воли владельца имущества, содеянное следует квалифицировать как грабеж (например, когда лицо просит у владельца мобильный телефон для временного использования, а затем скрывается с похищенным телефоном).[239]

Открытый способ изъятия имущества не только объективно повышает опасность хищения, но и свидетельствует о большей опасности его субъекта как лица, игнорирующего присутствие собственника или иных лиц и потому пренебрегающего опасностью быть узнанным, изобличенным и взятым с поличным. В отличие от вора, грабитель полагается не на отсутствие или неведение очевидцев преступления, а на иные обстоятельства – внезапность и дерзость своих действий, быстрое исчезновение с места преступления, растерянность и замешательство очевидцев или их нерешительность, вызванную опасением перед вероятным насилием.

Опасения перед возможным насилием со стороны грабителя не всегда беспочвенны. Преступник, который изымает имущество на виду у лиц, ведающих этим имуществом или охраняющих его, отнюдь не может рассчитывать на их безучастность и непротивление. Поэтому открытое действие нередко таит в себе готовность к насилию как средству подавления предполагаемого противодействия. В других случаях грабитель сразу прибегает к силе для завладения имуществом.

К числу насильственных относятся преступления, в которых:

1) механизм нарушения общественного отношения включает в себя противоправное общественно опасное воздействие на телесную или психическую неприкосновенность его субъекта, осуществляемое помимо или против его воли;

2) способ совершения заключается в энергетическом воздействии на биологическую подструктуру человека (физическое насилие) или в информационном воздействии на его психическую подструктуру (психическое насилие);

3) целью осуществляемых действий является устранение лица из сферы общественных отношений (физическое уничтожение или уничтожение личностной индивидуальности) либо принуждение его к желательному для виновного поведению (активному или пассивному).

По характеру воздействия на человека насилие подразделяется на физическое и психическое, характеризуя не только способ действия, но и направленность или сферу его непосредственного приложения.

Действующий УК предусматривает угрозу применения физического насилия не только в составе разбоя, но и грабежа. Несмотря на то, что угрозы, применяемые при имущественных нападениях, выражаются, как правило, в весьма интенсивных (можно даже сказать, крайних) формах устрашения, возможность применения угрозы насилием, явно не представляющим опасности не только для жизни потерпевшего, но и для его здоровья, все же не исключена, что оправдывает эту новацию. Но дело в том, что законодатель(а вслед за ним и доктрина), проводя четкую грань между насилием и угрозой его применения, по-прежнему сводит действительное насилие к физическому воздействию, а психическое воздействие рассматривает лишь в качестве потенциально возможного физического насилия.

Конечно, угроза, как правило, менее опасна, чем ее исполнение, однако степень воздействия ее на человека бывает и такова, что она сама по себе может считаться самостоятельной разновидностью насилия (психическим насилием), а не в качестве «обнаружения умысла» на физическое насилие.[240]

Симптоматично также то, что, несмотря на субсидиарный характер психического насилия, придаваемый ему некоторыми законодательными и доктринальными построениями, Правила судебно-медицинской экспертизы тяжести вреда здоровью понимают под вредом здоровью телесные повреждения, заболевания или патологические состояния, возникшие в результате воздействия различных факторов внешней среды: механических, физических, химических, биологических и психических, объединяя тем самым в единое целое все многообразие форм насильственного поведения.[241]

В соответствии с этим энергетическое воздействие на органы и ткани человека, нарушающее их анатомическую целость или физиологические функции, может быть классифицировано, в зависимости от применяемых средств, на механическое, физическое, химическое и биологическое.

Правильное определение факторов, повлекших причинение физического вреда в конкретном случае, имеет значение не только для установления причинной связи между насильственным воздействием и последствиями, но и для идентификации вида насилия. Наиболее дискуссионным в этом отношении остается вопрос о химическом воздействии, а точнее – о правовой оценке приведения потерпевшего в бессознательное состояние посредством «угощения» наркотическими, психотропными, отравляющими, ядовитыми или одурманивающими веществами, если оно применено для последующего завладения имуществом, принадлежащим впавшему в беспамятство лицу.

Такого рода «угощение» зачастую маскируется под совместное распитие различных напитков с железнодорожными попутчиками, гостиничными постояльцами, посетителями кафе и т. п. При этом львиная доля отравлений приходится на интоксикацию клофелином путем умышленного подмешивания его в алкогольные напитки, чай и пр.[242]

В советском законодательстве прямое указание на применение химических препаратов отсутствовало, следствием чего явилось отсутствие на протяжении многих лет единой позиции в толковании норм о корыстно-насильственных преступлениях. В силу этого дискуссия о признании физическим насилием тайного или обманного введения в организм потерпевшего препаратов отравляющего или седативного действия вышла на новый виток.

Одни предлагали квалифицировать такие действия как насильственный грабеж или разбой.[243] Оппоненты оперировали аргументами, продиктованными «узким» пониманием физического насилия. Последнее, по их мнению, может выражаться в непосредственном применении виновным своей мускульной силы к телу потерпевшего (нанесение ударов руками, ногами и др.), либо в применении физической силы посредством использования различных предметов (оружия, иных предметов, в том числе жидких и сыпучих ядовитых или сильнодействующих веществ), или же в использовании силы других лиц (душевнобольных, лиц, не достигших возраста уголовной ответственности), а также животных, которые служат «орудием» в руках виновного, тогда как тайное или обманное воздействие на внутренние органы, не сопряженное с применением физической силы, не связано с посягательством на телесную неприкосновенность человека.[244]

В такой интерпретации физическим насилием признавалось только такое введение сильнодействующих или одурманивающих средств, которое достигалось силовым воздействием на потерпевшего против его воли (вливание жидкостей, вталкивание таблеток в рот или введение инъекций при удержании потерпевшего, опыление газом и т. п.). Завладение же чужим имуществом, которому предшествовало приведение потерпевшего в бессознательное состояние с помощью веществ, тайным или обманным образом введенных в его организм, предлагалось квалифицировать как кражу и преступление против личности, соответствующее характеру причиненного здоровью потерпевшего вреда.

Думается, здесь допускается смешение понятий, при котором физическое насилие отождествляется с применением физической силы, точнее с силовым воздействием на человеческое тело. Между тем с точки зрения юридической физическое воздействие на внешнюю оболочку человека ничем по существу не отличается от химического, биологического воздействия на его внутренние органы и ткани организма (головной мозг, кровеносную, нервную системы и т. д.), которые не могут быть исключены из сферы телесной неприкосновенности. Ее нарушение имеет место при противоправном воздействии не только на внешние покровы тела, но и на внутренние органы и ткани без повреждения кожного покрова, что имеет место, например, при отравлении. Природа указанного воздействия и в том и в другом случае остается одинаковой – химико-энергетической, – при которой опасные последствия достигаются путем попадания соответствующих веществ в организм и происходящих там химических реакций патогенного характера.

Введение в организм потерпевшего одурманивающих веществ может привести в зависимости от их активности и количества к физическим и психическим последствиям весьма широкого диапазона: от комплекса седативных эффектов различной выраженности (вялость, сонливость, заторможенность мышления и речи) до полного нарушения сознания и впадения в бессознательное состояние, от мышечной слабости и незначительных изменений в сердечно-сосудистой системе до обширных патологий органов и тканей. Не исключено и причинение смерти в результате криминальных отравлений. Используемые же преступником обман или доверительные отношения с потерпевшим являются лишь средствами, облегчающими химическое воздействие, не лишая преступления статуса насильственного. Применение физической силы к человеку (удержание, нанесение ударов, связывание и т. п.) при введении ему химических средств также выполняет роль средства. Однако, несмотря на то, что такой способ действия более опасен, чем обман и злоупотребление доверием, тайное введение одурманивающих веществ также является исключительно физическим насилием, поскольку для достижения результата субъект не задействует никаких информационных средств, используя поведение самого потерпевшего, пребывающего в неведении. Последний, не осознавая факта вредоносного воздействия на его организм указанных веществ, своим поведением объективно способствует причинению себе вреда, например, пьет кофе, в который предварительно была добавлена смертельная доза безвкусного яда.

Стержень физического насилия составляет процесс энергетического воздействия на человека помимо или против его воли, нацеленный на подавление его свободы. В наглядном виде процесс такого воздействия можно наблюдать, например, при нанесении удара кулаком. Однако физическое насилие не исчерпывается только применением физической силы к внешним покровам тела потерпевшего. Его функции могут быть успешно реализованы и посредством других средств и приемов энергетического воздействия на организм человека. И от того, что причинение вреда энергетическим путем осуществляется тайно или с помощью обмана, насилие остается таковым. Как справедливо заметил А. X. Юнусов, «внезапное насильственное воздействие на потерпевшего с ножом на улице ничем не отличается от внезапного для потерпевшего воздействия ядом за столом».[245]

Таким образом, дело не в том, под воздействием каких средств потерпевший оказывается в беспомощном состоянии, а в том, принимает ли он указанные средства по своей воле либо их воздействие реализуется помимо (при тайном или обманном введении) или против его воли (при силовом введении).[246] И в том и в другом случае физическое насилие направлено на ограничение волеизъявления потерпевшего, т. е. либо на подавление его воли к противодействию, либо на полное исключение его возможности к сопротивлению. «Как насильственное, так и обманное применение одурманивающих веществ, – констатирует А. И. Санталов, – направлено прежде всего на то, чтобы лишить потерпевшего возможности сопротивляться похищению имущества, т. е. преследует те же цели и является таким же средством их достижения, что и применение физического насилия».[247]

Но прежде позиция, не связывающая жестко насилие со способом дачи ядовитых и одурманивающих средств, находит подтверждение в решениях по ряду конкретных дел, рассмотренных Верховным Судом РСФСР.[248] Впоследствии эта практика, став предметом обобщения, нашла отражение в разъяснениях о том, что введение в организм потерпевшего «опасных для жизни и здоровья сильнодействующих, ядовитых или одурманивающих веществ с целью приведения его таким способом в беспомощное состояние и завладения… имуществом должно квалифицироваться как разбой. В случае, если с той же целью в организм потерпевшего введены вещества, не представлявшие опасности для его жизни и здоровья, содеянное надлежит квалифицировать в зависимости от последствий как грабеж, соединенный с насилием, либо покушение на это преступление».[249]

Примером применения изложенных разъяснений может служить дело К. и М., признанных виновными в разбойном нападении на С, исходя из того, что они применили баллончик с газом иностранного производства, а когда потерпевший потерял способность к сопротивлению, завладели его вещами и скрылись.

Однако кассационная инстанция отметила, что в материалах дела отсутствуют данные об опасности для жизни и здоровья потерпевшего примененного газа, так как не установлены его свойства. Баллончик с газом не обнаружен, судебно-медицинская экспертиза в отношении С. не проводилась. Между тем потерпевший сознание не терял, после случившегося пошел сдавать экзамены. При изложенных обстоятельствах кассационная инстанция пришла к выводу об отсутствии доказательств, свидетельствующих о применении осужденными насилия, опасного для жизни и здоровья потерпевшего, переквалифицировав содеянное на грабеж.[250]

Психическое насилие в преступлениях против собственности представляет собой воздействие, оказываемое при посредстве такого информационного фактора, как угроза применения физического насилия. В целях его описания представляется необходимым использование таких характеристик угрозы, как ее адресаты, формы и содержание, а также ее наличность, конкретность и реальность.

Адресатом угрозы может быть как собственник, так и другие лица, во владении, ведении или под охраной которых находится имущество. Более того, несмотря на то, что ст. 161 УК, в отличие от ст. 131 УК, прямо говорящей о применении насилия или угрозы его применения не только к потерпевшей, но и к другим лицам, подобной оговорки не содержит, угроза при грабеже может иметь своей целью запугивание любых лиц, пытавшихся воспрепятствовать хищению, либо поставление потерпевшего в такое положение, при котором он вынужден уступить виновному имущество, дабы спасти, скажем, избиваемую на его глазах жертву, или лишить возможности это «другое лицо» вступиться за потерпевшего и оказать ему помощь в сопротивлении.

Таким образом, ответственность за насильственный грабеж наступает не только тогда, когда угроза насилием являлась средством преодоления сопротивления потерпевшего, но и тогда, когда она являлась средством преодоления препятствий к завладению имуществом в виде противодействия со стороны какого бы то ни было лица. Это обстоятельство особенно важно иметь в виду, так как потерпевший, имуществом которого намеревается завладеть виновный, мог находиться в таком состоянии, что для осуществления задуманного не требовалось применения к нему никакого насилия. Однако если надобность в таковом возникает в связи с попыткой другого лица воспрепятствовать этому, то учиненное в отношении него насилие обязывает квалифицировать содеянное как хищение с применением насилия.

Для признания угрозы наличной необходимо, чтобы она была проявлена вовне в любой понятной потерпевшему и другим лицам форме, однако с учетом специфики грабежа используемая при его совершении угроза с точки зрения формы, как правило, все же выражается устно, а также при помощи соответствующих жестов, мимики или демонстрации каких-либо не отнесенных к оружию предметов и доводится до сведения потерпевшего непосредственно.

В содержательном плане угроза при грабеже обычно выражается в запугивании потерпевшего такими высказываниями или действиями, которые выражали намерение немедленно применить физическое насилие, не опасное для жизни и здоровья потерпевшего (т. е. нанести побои, связать, применить пытки или истязания и т. п.). Конкретность угрозы как раз и означает, что из ее содержания должно быть достаточно ясно, кому угрожал виновный (адресная конкретика), а также чем именно (содержательная конкретика) и каким образом он был намерен привести эту угрозу в исполнение.

Реальность угрозы предопределяет то, что ответственность за ее высказывание наступает только в том случае, когда имелись достаточные основания опасаться приведения этой угрозы в исполнение. Об этом могут свидетельствовать мотив, в связи с которым она была доведена до сведения потерпевшего, данные о личности угрожающего, место, время и обстановка, в которой угроза была проявлена. Для определения реальности угрозы имеет также значение, как воспринимал угрозу потерпевший. При этом вовсе не требуется доказывать, что виновный намеревался реализовать свою угрозу. Важно лишь, что она, выступая как средство изъятия имущества, по своему характеру должна быть такой, чтобы создать у потерпевшего убеждение в ее реальности, в способности и решимости виновного немедленно ее реализовать, если он встретит какое-либо противодействие изъятию либо удержанию только что изъятого имущества.

Таким образом, угроза как средство принуждения потерпевшего к немедленной передаче имущества должна отвечать ряду требований, а именно: а) по своему характеру быть равнозначной физическому насилию; б) по содержанию быть серьезной; в) по внешнему выражению не должна оставлять сомнения в осуществлении.

В зависимости от интенсивности насилие можно подразделить на опасное и не опасное для жизни или здоровья.

Специфика насильственного грабежа состоит в том, что в качестве средства изъятия имущества или удержания только что изъятого имущества по отношению к лицам, пытающимся воспрепятствовать этому, используется насилие, не опасное для жизни или здоровья либо угроза применения такого насилия.

Анализ указанных составов, дающих представление о качественно-количественной характеристике физического вреда человеку, показывает, что к насилию, не опасному для жизни или здоровья, не относятся такие действия, которые влекут смерть (ст. 105), а также причинение тяжкого (ст. 111), средней тяжести (ст. 112) и легкого вреда здоровью (ст. 115). Последний, определяя нижнюю границу уголовно наказуемого ущерба здоровью человека, выражается в кратковременном его расстройстве, каковым считается временная утрата трудоспособности продолжительностью не свыше 3 недель (до 21 дня), или в незначительной стойкой утрате общей трудоспособности, под которой подразумевается стойкая утрата общей трудоспособности, равная 5 %.

Стало быть, небольшие и немногочисленные повреждения (ссадины, кровоподтеки, поверхностные раны), не влекущие кратковременного расстройства здоровья или незначительной стойкой утраты общей трудоспособности, либо повреждения, имеющие незначительные, скоропреходящие последствия, не расцениваются как опасные для здоровья.[251]

Вместе с тем при оценке меры опасности примененного насилия необходимо не только исходить из фактически наступивших последствий, характерных для той или иной его разновидности, но и учитывать интенсивность, продолжительность и локализацию насильственного воздействия, его силу и длительность, характер и свойства используемых при этом орудий, индивидуальные особенности потерпевшего (например, старческий или малолетний возраст, болезненное состояние), обстановку и место преступления, количество нападавших и другие включенные в механизм насильственного посягательства обстоятельства, которые позволяют судить о наличии или отсутствии реальной угрозы для безопасности жизни или здоровья.

Таким образом, под насилием, не опасным для жизни или здоровья потерпевшего, следует понимать нанесение побоев (ст. 116) или совершение иных насильственных действий, причинивших физическую боль, но не повлекших последствий, характерных для легкого вреда здоровью (ст. 115), а также сбивание с ног, выкручивание или заламывание рук и иное насильственное лишение или ограничение свободы передвижения и действия, если это не создавало реальной опасности для жизни или здоровья потерпевшего. Любое же насилие, выходящее за рамки побоев, предусмотренных ст. 116 УК, уже связано с причинением вреда, опасного для здоровья или жизни человека.

В качестве примеров действий, выражающихся в насильственном лишении или ограничении свободы передвижения и действия, могут фигурировать связывание потерпевшего с тем, чтобы он не мог оказать сопротивление преступнику, удерживание его руками, применение наручников, вталкивание в помещение и запирание, затыкание рта кляпом или заклеивание его скотчем, чтобы лишить возможности позвать на помощь, и т. п.

Например, Ж. необоснованно признан виновным в совершении разбойного нападения на Д. при следующих обстоятельствах. С целью завладения имуществом Д. он обманным путем (под видом осмотра продающейся видеоаппаратуры) привел его в свою квартиру, где напал на потерпевшего, сбил его с ног, связал электрошнуром и отобрал деньги, после чего из стоящей во дворе дома автомашины Д. похитил видео- и аудиокассеты.[252]

Безопасность указанных выше действий для жизни или здоровья должна оцениваться с учетом окружающей обстановки и иных конкретных обстоятельств дела. Пленум Верховного Суда РФ обоснованно указал, что если в ходе хищения в отношении потерпевшего применяется насильственное ограничение свободы, вопрос о признании в действиях лица грабежа или разбоя должен решаться с учетом характера и степени опасности этих действий для жизни или здоровья, а также последствий, которые наступили или могли наступить (например, оставление связанного потерпевшего в холодном помещении, лишение его возможности обратиться за помощью).[253]

Так, Ярцев А. и Ярцев В. признаны виновными в нападении на 75-летнюю женщину с целью грабежа. Они связали потерпевшей руки за спиной, надели на голову нейлоновую сумку, которую обмотали бечевкой, сверху завязали шерстяной кофтой и в таком виде в зимнее время оставили ее в неотапливаемом доме. Через несколько дней женщина была обнаружена мертвой. Суд ошибочно квалифицировал эти действия виновных как грабеж, мотивируя это в приговоре тем, что сумка была надета на голову потерпевшей только для того, чтобы она их не узнала.

По другому делу суд признал Б. и Г. виновными в том, что они во время хищения связали потерпевшей руки, обмотали ее голову лейкопластырем и в таком состоянии оставили в закрытом извне помещении. Подобные действия суд правильно квалифицировал как создание реальной опасности для жизни и здоровья потерпевшей (а значит, не как грабеж, а как разбой).[254]

Весьма проблематичным остается в практической деятельности установление интенсивности психического насилия, поскольку оценивать приходится не реально причиненный вред, а вред предполагаемый, вероятный. На решении этого вопроса имеет смысл остановиться подробнее при характеристике отграничения грабежа от разбоя.

Как и в мошенничестве, в котором обман призван обеспечить основное действие – завладение чужим имуществом, насилие при совершении грабежа функционально подчинено достижению той же задачи – облегчить совершение основного действия. Однако с учетом открытости данного действия основная задача насилия состоит в устранении препятствий к его совершению, каковыми могут стать предполагаемое или действительное противодействие потерпевшего. В одних случаях она решается посредством упреждения возможного противодействия, в других – посредством подавления или преодоления уже начавшегося противодействия. Причем противодействие потерпевшего, как правильно отмечает Р. Д. Шарапов, может выражаться не только в виде активного физического сопротивления (например, в рамках необходимой обороны), но и в других действиях (бездействии), направленных к тому, чтобы помешать преступнику довести задуманное до конца (крики о помощи, вызов милиции по телефону, удержание имущества или отказ передать его преступнику, бегство от преступника и т. п.).[255]

Таким образом, для констатации насильственного грабежа необходимо установить, что противодействие потерпевшего было направлено на воспрепятствование завладению имуществом (объективный критерий), а примененное к нему насилие имело целью устранить это противодействие (субъективный критерий). Отсюда следует, что насилие при грабеже обычно предваряет завладение имуществом, применяясь в качестве средства его изъятия, но в ряде случаев может следовать и за изъятием имущества, используясь для удержания только что изъятого имущества. Последнее может иметь место как в случаях, когда преступник, намереваясь совершить кражу, оказывается застигнутым на месте преступления и применяет насилие для удержания похищаемого имущества, так и в случаях, когда противодействие преступнику, открыто завладевающему имуществом, оказывается после того, как это имущество окажется у него в руках. Следовательно, не имеет значения, когда было применено насилие – до изъятия имущества, одновременно с ним или непосредственно после его изъятия. Важно лишь, чтобы оно являлось средством завладения этим имуществом либо средством удержания похищенного.

Насилие в ответ на заявление потерпевшего после открытого завладения его имуществом сообщить о случившемся в правоохранительные органы или другим лицам, равно как и в ответ на предпринятые им после фактического окончания преступления действия (задержание преступника, сообщение в милицию и пр.), не являются конститутивным признаком насильственного грабежа, так как функциональное назначение насилия в этих случаях состоит не в том, чтобы облегчить изъятие имущества, а в том, чтобы скрыться с места хищения либо скрыть факт его совершения. Поэтому насильственные действия, связанные с совершенным грабежом, но примененные не для завладения имуществом, а с целью скрыться или избежать задержания, не могут рассматриваться в качестве признаков грабежа или разбоя и подлежат самостоятельной квалификации.

Так, Ю., находясь в увольнении, после употребления спиртных напитков предложил сослуживцам Н. и М. съездить к его знакомому О., чтобы продать имевшуюся у него золотую цепочку. Прибыв к нему домой, Ю. стал уговаривать О. приобрести цепочку, на что тот не соглашался, объясняя это отсутствием денег. Тогда Ю. совместно с указанными лицами осмотрел дом и завладел имуществом О. на общую сумму 13 977 рублей.

С похищенным указанные лица скрылись, но перед уходом Ю. в угрожающей форме предупредил супругов О., чтобы они не обращались в милицию, в противном случае он расправится с ними и убьет их дочь. Восприняв данную угрозу как реальную, семья О. переехала к родственникам, и лишь через несколько дней О. заявил о случившемся в милицию. Действия Ю. были квалифицированы по ст. 161 и 119 УК.

По тем же причинам не может рассматриваться в качестве конститутивного признака грабежа насилие, хотя бы и совершенное до того, как процесс изъятия имущества полностью завершен, но продиктованное иными мотивами и целями (например, местью за то, что потерпевший не показал сразу местонахождение имущества). Причинение даже тяжкого вреда здоровью в данном случае означает не перерастание грабежа в разбой, а образует самостоятельный состав преступления, выступая элементом реальной совокупности наряду с другим посягательством.

Правильная интерпретация функционального назначения насилия в корыстных посягательствах позволяет найти верное решение и вопроса о квалификации случаев хищения способом, получившим название «рывка», т. е. посредством внезапного захвата чужого имущества, при котором виновный, не столько намереваясь оказать насильственное воздействие на потерпевшего, сколько рассчитывая на неожиданность своих действий для потерпевшего и окружающих, на их запоздалую реакцию, растерянность и испуг, выхватывает, например, из рук дамскую сумочку или портфель, срывает с потерпевшего меховую шапку или завладевает подобным образом другими вещами и скрывается.

В такого рода случаях потерпевшему могут быть по неосторожности причинены физическая боль, какие-то незначительные повреждения (например, царапина на руке, нанесенная металлическими деталями вырванной сумки) и даже более серьезный вред здоровью (повреждение пальцев или кисти в результате срывания часов, браслета, физическая травма от падения потерпевшего в результате выхватывания сумки из рук и т. п.). Но это обстоятельство не превращает содеянное в насильственный грабеж, поскольку такого рода воздействие направлено на захват имущества, а не на личность потерпевшего, причинение вреда здоровью которого по неосторожности выступает побочным результатом изъятия этого имущества. На сегодняшний день практически никем не оспаривается наличие в этом случае идеальной совокупности простого грабежа и преступления против здоровья (в зависимости от характера и тяжести вреда здоровью).

В одном из судебных прецедентов разъясняется, что «насилие при грабеже служит средством для завладения имуществом и применяется умышленно, чтобы лишить потерпевшего либо возможности, либо желания противодействовать похищению. Поэтому не являются насильственным грабежом случаи похищения имущества так называемым «рывком», когда виновный не применяет и не желает применить насилие».[256]

Другое дело, когда усилия виновного направлены на срывание с ушей каких-либо украшений, повлекшее разрыв мочки уха, на стаскивание с пальца перстня, вызвавшее повреждение фаланги, и т. д. Если при «рывке» действия виновного рассчитаны на неожиданность с целью исключения применения насилия, то в описанных ситуациях виновный явно осознает насильственный характер своих действий и, стало быть, если и не желает, то во всяком случае допускает возможность причинения потерпевшему вреда здоровью.

Итак, открытое хищение может быть признано насильственным грабежом лишь при условиях, если примененное грабителем насилие:

а) не создавало опасности для жизни или здоровья потерпевшего и

б) было средством изъятия имущества или удержания только что изъятого имущества.

Е. Разбой

Разбой определяется как нападение в целях хищения чужого имущества, совершенное с применением насилия, опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия (ч. 1 ст. 162 УК).

По способу совершения разбой – наиболее опасное хищение, ибо изъятие имущества в данном случае осуществляется через насилие над личностью, чреватое причинением вреда ее здоровью либо даже смерти. Этим обстоятельством объясняется и усеченность его состава, коренящуюся в том историческом прошлом, когда запреты, налагаемые с течением времени на набеги дружин (а позднее – шаек лихих людей) и образовавшие понятие разбоя, были направлены в основном на ограждение страдавших от них народов, т. е. носили не столько преимущественный, сколько антинасильственный характер.

Современное место разбоя в системе Особенной части определяется направленностью его против собственности, чем подчеркивается, что доминирующей целью разбойника является завладение имуществом, а посягательство на личность служит лишь средством для достижения этой цели. При этом помещение состава разбоя в главе о преступлениях против собственности ни в коей мере не умаляет уголовно-правовой охраны личности. Об этом свидетельствует отнесение разбоя к числу тяжких преступлений и признание его оконченным с момента нападения, а не с момента завладения имуществом, как это требуется по отношению к другим хищениям.

В качестве основных признаков разбоя закон называет: 1) нападение, 2) применение физического насилия, опасного для жизни и здоровья лица, подвергшегося нападению, или угрозы применения такого насилия и 3) цель завладения чужим имуществом.

Характеристика объективной стороны разбоя связана с вопросом о соотношении понятий «нападение» и «насилие».

Нападение – отглагольное существительное, производное от глагола «напасть», т. е. внезапно броситься на кого-либо с целью нанесения ущерба, наброситься с целью произвести насилие, атаковать с враждебными намерениями.[257] Анализ данного термина указывает, во-первых, на его происхождение от глаголов, обозначающих активные действия по перемещению в пространстве, связанные со стремительным угрожающим приближением к какому-либо объекту с целью нанесения ему урона, а во-вторых, на его несомненную связь с насилием или, во всяком случае, опасностью такового.

Уголовно-правовое содержание слова «нападение» менее ясно, поскольку при описании объективной стороны разбоя в традицию вошло употребление терминов «нападение» и «насилие» не в качестве равнозначных, а в качестве рядоположенных, что не может не вызывать вопроса о соотношении объема указанных понятий.

Постановление Пленума Верховного Суда РСФСР «О судебной практике по делам о грабеже и разбое», неоднократно изменявшееся и дополнявшееся с 1966 г., никаких разъяснений на этот счет так и не дало. Лишь постановление Пленума от 21 декабря 1993 г. «О судебной практике по делам о бандитизме» впервые разъяснило, что под нападением следует понимать «действия, направленные на достижение преступного результата путем применения насилия над потерпевшим либо создания реальной угрозы его немедленного применения» (п. 8).[258] Однако и здесь достаточно определенно выражено насильственное содержание, таящееся в нападении, но ничего не сказано об образующей его форме, т. е. о самом нападении.

В науке на этот счет существуют различные суждения, одно из которых заключается в том, что о нападении как самостоятельном признаке разбоя «можно говорить весьма условно, имея в виду, что вне насилия или угрозы применения насилия оно теряет уголовно-правовое значение. Нападение, не соединенное с агрессивным насильственным поведением виновного, лишается всякого смысла…».[259] С этой точки зрения нападение и насилие суть одно и то же, поскольку нападение как раз и выражается в применении насилия.

Но при такой постановке вопроса законодательная формулировка «нападение, совершенное с применением насилия» тавтологична. Быть может, поэтому многие криминалисты, отрицательно относящиеся к отождествлению нападения и насилия, склонны рассматривать взаимодействие указанных понятий сквозь призму соотношения части и целого. Так, Б. В. Волженкин считает, что «насилие или угроза применения насилия в составе разбоя – лишь один из элементов нападения, включающего в себя и другие действия».[260]

Самостоятельность нападения видится в том, что оно представляет собой определенные действия, предшествующие насилию. Например, В. И. Симонов и В. Г. Шумихин считают нападение первым этапом разбоя, заключающимся в быстрых, агрессивных, стремительных действиях, направленных против потерпевшего, а применение насилия – вторым его этапом, на котором нападение органически соединяется с насилием, не теряя, впрочем, от этого своей самостоятельности.[261]

Другие считают нападение самостоятельным признаком объективной стороны разбоя, имеющим собственное содержание, которое выражается в действиях, совершаемых наряду с насилием. Показательно в этом отношении мнение В. А. Владимирова, определяющего нападение как «агрессивное противоправное действие, совершаемое с какой-либо преступной целью и создающее реальную и непосредственную опасность немедленного применения насилия как средства достижения этой цели».[262]

Еще далее идут в своих рассуждениях те авторы, которые, констатируя возможность применения насилия в отсутствии предшествующего ему нападения, настолько отрывают одно от другого, что приходят к выводу о необязательности нападения в составе разбоя, для которого достаточно установить лишь факт применения насилия.[263]

С формально-юридической точки зрения подобные рассуждения противоречат описанию разбоя в ч. 1 ст. 162 УК, где нападение закреплено в качестве обязательного признака объективной стороны, в силу чего разбой образует не всякое насилие, а лишь такое, которое связано с нападением, совершается в виде нападения. Однако по существу нельзя не заметить, что ограничение насильственного поведения при разбое формой нападения необоснованно сужает уголовно-правовую характеристику преступления.

Существующая законодательная формула разбоя, сформировавшаяся на почве узкого понимания физического насилия, выражающегося лишь в активных, стремительных действиях виновного, ассоциируемых с символами насилия в более ранних культурах, не в полной мере отражает современную криминогенную ситуацию. Со временем это признал и Верховный Суд РСФСР, разъяснив, что введение в организм потерпевшего «опасных для жизни и здоровья сильнодействующих, ядовитых или одурманивающих веществ с целью приведения его таким способом в беспомощное состояние и завладения… имуществом должно квалифицироваться как разбой». Тем самым Верховный Суд вывел объективную сторону состава разбоя за рамки нападения, дав основание для заключения, что «разбой фактически перешагнул границу нападения»[264].

Многие авторы (Е. В. Болдырев, В. П. Петрунев, Ю. И. Ляпунов и др.) считают столь широкую формулировку данного разъяснения необоснованной, исходя из того, что тайное или обманное введение потерпевшему химических средств с целью приведения его в беспомощное состояние не является нападением. Ибо всякое нападение предполагает насилие, но не всякое насилие выражается в нападении. Из этого вытекает, что тайное или обманное воздействие на внутренние органы потерпевшего в целях хищения не может квалифицироваться как разбой, даже если химические препараты представляли опасность для жизни или здоровья. Поэтому данная формулировка упомянутого разъяснения Пленума формально противоречит тексту закона, где четко указан способ физического насилия – нападение.

На наш взгляд, воздействие на человека против или помимо его воли наркотическими, ядовитыми или одурманивающими веществами, безусловно, следует рассматривать в качестве разновидности насилия, каким бы способом указанные вещества ни вводились в его организм (тайно или открыто, с помощью обмана или применения физической силы).[265]

Вместе с тем это обстоятельство не предрешает вопросов квалификации насильственных хищений. В данном случае содеянное не может быть квалифицировано как разбой не ввиду отсутствия признака насилия, а в связи с отсутствием другого, предусмотренного составом разбоя признака – нападения. Поэтому исключение квалификации такого рода деяний как корыстно-насильственного посягательства отнюдь не исключает квалификации содеянного как насильственного преступления против личности и тайного ненасильственного завладения чужим имуществом.

Выход из создавшегося положения видится в исключении из дефиниции разбоя признака нападения, с заменой его указанием на применение насилия, опасного для жизни или здоровья, либо угрозу применения такого насилия в целях хищения чужого имущества, которых, по мнению Р. Д. Шарапова, будет достаточно для описания корыстно-насильственного характера действий в объективной стороне данного состава[266]. В итоге решающее значения для квалификации действий виновного в разбое приобрел бы только характер насилия, применяемого для завладения чужим имуществом.

Насилие может применяться как в отношении лица, в ведении или под охраной которого находится имущество, так и в отношении других лиц, которые могут воспрепятствовать завладению имуществом. Обычно оно предшествует завладению имуществом или применяется в процессе его изъятия, выступая как средство предупреждения или преодоления сопротивления потерпевшего, принуждения владельца имущества к его выдаче или совершению иных действий, способствующих изъятию, но может осуществляться и непосредственно после изъятия с целью его удержания немедленно после изъятия. Словом, наличие состава разбоя, соединенного с насилием, следует признавать в случаях, когда насилие являлось средством завладения имуществом либо средством его удержания. Насилие, применяемое по другим мотивам (например, хулиганским) и в других целях (например, с целью избежать задержания в связи с совершенным преступлением), не образует признака разбоя и требует самостоятельной оценки.

Иллюстрацией к тому, как насильственные хулиганские действия и последующее открытое похищение имущества были необоснованно квалифицированы как разбой, может служить следующее дело.

Р. признана виновной в разбойном нападении, совершенном при следующих обстоятельствах. Она, ее муж и их знакомые М. и Ч. вечером распивали спиртные напитки. После того, как М. рассказала о своих ссорах с Г., Р. предложила заступиться за М. Около 23 часов Ч. и М. привезли супругов Р. к дому, где проживала потерпевшая. Р. позвонила в ее квартиру, а когда та открыла дверь, стала избивать Г. и ее мать. Муж Р. также нанес им удары руками и металлической цепью. Затем по требованию Р. мать и дочь Г. отдали ей серьги и кольцо.

Квалифицируя действия Р. в качестве разбоя, суд указал, что она применила насилие к потерпевшим с целью завладения их имуществом, основывая свой вывод о направленности умысла на завладение имуществом Г. лишь на том, что после нанесения им ударов она забрала у них золотые украшения. В то же время при оценке ее действий не учтены другие обстоятельства дела, в частности предшествующие события и поведение Р. Как видно из материалов дела, она направилась в квартиру Г. с целью заступиться за М. Это обстоятельство признал и суд, исключив квалифицирующий признак «проникновение в жилище» и указав, что умысел на завладение имуществом возник у Р. уже в квартире потерпевшей.

Из дела также видно, что Р. ворвалась в квартиру потерпевших, накинулась на Г., стала драться с ней, выражалась при этом нецензурно. Причем в этот момент она, согласно показаниям потерпевших, никаких действий, направленных на завладение их имуществом, не совершала. Сама Р. также показала, что она нанесла удары матери и дочери Г. в связи с выяснением отношений между ними и М. Эти данные свидетельствуют о том, что, нанося потерпевшим удары, Р. действовала из хулиганских побуждений.

Вместе с тем из дела видно, что после избиения потерпевших у Р. возникло намерение завладеть их золотыми украшениями, что и было ею сделано, после чего с похищенным она с места происшествия скрылась. При таких обстоятельствах Верховный Суд признал, что Р. совершила хулиганство, выразившееся в причинении потерпевшим телесных повреждений, и открыто похитила принадлежащее им имущество, т. е. совершила грабеж[267].

Применение насилия, опасного для жизни или здоровья, может выразиться в причинении потерпевшему тяжкого, среднего или легкого вреда здоровью (ст. 111, 112, 115 УК), а также в ином воздействии, которое хотя и не причинило указанного вреда, однако в момент применения создало реальную опасность для жизни или здоровья потерпевшего.[268]

Для определения характера насилия необходимо учитывать не только вызванное им последствие, но и характер самого действия, которое может и не повлечь смерть или расстройство здоровья, но, тем не менее, создает реальную угрозу для безопасности жизни или здоровья.[269] Так, попадание ножа в металлическую пряжку ремня или промах при выстреле из пистолета, несмотря на отсутствие вреда здоровью, бесспорно, свидетельствуют о применении насилия, опасного для жизни или здоровья. Сбрасывание потерпевшего с высоты или выталкивание из движущегося транспортного средства при благоприятном стечении обстоятельств также могут оказаться безвредными в физическом отношении, но по своему характеру они, безусловно, относятся к опасному насилию. В качестве такового можно расценивать и душение человека шнуром, длительное удержание под водой, надевание на голову воздухонепроницаемого пакета, запирание в холодную камеру либо перегретое или наполненное газами помещение.

Правильная оценка опасности насилия возможна только на основе всей совокупности обстоятельств преступления, включая его способ, орудия совершения и т. д. Даже применение оружия или предметов, используемых в качестве оружия, вопреки расхожему мнению, не всегда является столь уж однозначным показателем того, что имело место насилие, опасное для жизни или здоровья. Поскольку указанные орудия по своим объективным свойствам создают возможность причинения физических последствий самого широкого спектра, каждый отдельный случай требует тщательного исследования характера их поражающих свойств. Во всяком случае, не каждый вид оружия способен при его применении создавать реальную возможность причинения смерти или значительного вреда для здоровья. С большой долей уверенности можно сказать, что такая возможность всегда создается при применении большинства видов огнестрельного и холодного оружия, взрывных устройств и т. п. Напротив, применение пневматического оружия, некоторых видов газового оружия, особенно механических распылителей и аэрозольных упаковок, электрошоковых устройств может и не грозить наступлением последствий, свойственных насилию, опасному для жизни или здоровья, поскольку данные виды оружия ориентированы на причинение минимального вреда противнику с целью лишь кратковременного выведения его из строя.

Впрочем, установление потенциальных поражающих свойств примененных орудий также не гарантирует правильное решение вопроса об интенсивности насилия, так как их реальное использование часто непредсказуемо по тяжести последствий. Например, использование газового оружия с близкого расстояния может повлечь настолько широкий спектр последствий – слезотечение, жжение в глазах и дыхательных путях, рвота, ожоги слизистой оболочки полости рта, поражение роговицы глаз, ожог кожи, отек легких и смерть, – что предварительное соотнесение данной разновидности насилия с названными видами оружия может утратить всякий смысл. Поэтому суды не признают достаточным основанием для признания разбоем фактов применения виновным газового оружия в виде аэрозольной упаковки (баллончика). В прецедентах по данным делам указывается, что для правильного решения необходимо проведение судебно-медицинской экспертизы о характере и степени тяжести фактического вреда здоровью, полученного в результате применения газового баллончика, о воздействии его содержимого на организм человека и его потенциальной опасности для жизни или здоровья человека.[270]

Например, Ф. осужден за разбой, выразившийся в том, что он попросил Н., владельца автомашины, отвезти его на кладбище, после посещения которого с целью завладения автомашиной напал на Н., применив баллончик со слезоточивым газом.

Не согласившись с квалификацией указанных действий в качестве нападения, соединенного с насилием, опасным для жизни и здоровья, кассационная инстанция указала на то, что оценку содеянного суд дал, основываясь только на показаниях потерпевшего. Последний пояснил, что, садясь к нему в машину, Ф. несколько раз брызнул ему в лицо газом из баллончика и пытался завладеть ключом зажигания. Он (Н.), отворачиваясь от струй газа и не дыша, сумел забрать ключ зажигания и выскочить из машины.

Ф. подтвердил, что применил газовый баллончик, который купил в коммерческом магазине в Москве. Однако розыскные действия для его обнаружения результатов не дали, в связи с чем провести экспертизу не представилось возможным. Из заключения же судебно-медицинского эксперта следует, что отравление Н. неизвестным газом объективными данными не подтверждено. При таких обстоятельствах действия Ф. должны быть квалифицированы как покушение на открытое хищение, соединенное с насилием, не опасным для жизни и здоровья потерпевшего.[271]

Что касается квалификации, то насилие, выразившееся в причинении вреда здоровью, какой бы степени он ни достигал, всегда охватывается составом разбоя и не требует дополнительного вменения ст. 115, 112 или 111 УК (умышленное причинение легкого, средней тяжести или тяжкого вреда здоровью). Дифференциация ответственности осуществляется в данном случае за счет квалификации либо по ч. 1 ст. 162 (если в нападении, в результате которого умышленно причинен легкий или средней тяжести вред здоровью, отсутствуют отягчающие обстоятельства, предусмотренные ч. 2–4 этой статьи), либо по п. «в» ч. 4 ст. 162 (разбой, совершенный с причинением тяжкого вреда здоровью).

И лишь в случае, когда причинение в ходе нападения тяжкого вреда здоровью влечет по неосторожности смерть потерпевшего, содеянное следует квалифицировать по совокупности ч. 4 ст. 111 УК и соответствующей части ст. 162 (за исключением п. «в» ч. 4), поскольку лишение жизни не охватывается составом разбоя.[272]

По этой же причине убийство, учиненное в процессе разбойного нападения, квалифицируется по совокупности п. «в» ч. 4 ст. 162 и п. «з» ч. 2 ст. 105, а в случае, если оно совершено с целью скрыть преступление или облегчить его совершение, – также и по п. «к» ч. 2 ст. 105 УК,[273] поскольку состав убийства не охватывает собой посягательство на собственность, а состав разбоя не предусматривает такое последствие, как смерть.

Имея в виду возможную конкуренцию в подобных ситуациях между п. «з» (убийство из корыстных побуждений или сопряженное с разбоем) и п. «к» ч. 2 ст. 105 (убийство с целью скрыть другое преступление или облегчить его совершение), равно как и коллизию между квалифицирующими признаками, предусмотренными п. «з» ч. 2 ст. 105, необходимо отметить, что действия лица, напавшего с целью завладения имуществом на потерпевшего, убившего его и после этого похитившего данное имущество квалифицируются только по совокупности преступлений, предусмотренных п. «в» ч. 3 ст. 162 и п. «з» ч. 2 ст. 105. Дополнительная квалификация этих действий по п. «к» ч. 2 ст. 105 является излишней, так как убийство было совершено при разбойном нападении.[274] При квалификации же убийства необходимо указывать лишь один признак п. «з» ч. 2 ст. 105 УК – «сопряженное с разбоем» и дополнительно приводить квалифицирующий признак «из корыстных побуждений» не требуется.

Например, Ч. с целью завладения деньгами убил знакомого предпринимателя и его водителя. Содеянное было квалифицировано как разбой, совершенный с причинением тяжкого вреда здоровью потерпевших, и как убийство двух лиц, совершенное из корыстных побуждений и сопряженное с разбоем.

Однако Военная коллегия изменила приговор, указав, что квалифицирующий признак убийства, содержащийся в п. «з» ч. 2 ст. 105 УК, – «сопряженное с разбоем» – предполагает корыстный мотив совершения данного преступления, в силу чего признак убийства «из корыстных побуждений», предусмотренный тем же пунктом названной статьи, в этом случае является излишним.[275]

Вместе с тем для признания убийства совершенным из корыстных побуждений необходимо установить, что намерение извлечь материальную выгоду из убийства возникло у виновного до его совершения. Поэтому не может квалифицироваться содеянное по п. «з» в случае убийства по иным (некорыстным) мотивам с последующим «ограблением трупа» или завладением имуществом убитого, если мысль воспользоваться имуществом потерпевшего возникла после лишения его жизни.[276] Особое значение в связи с этим приобретает также отграничение признаков деяний, одни из которых квалифицируются только как корыстное убийство, а другие – по совокупности разбоя с убийством из корыстных побуждений. Критериями их отграничения служат:

1) характер мотивации, в соответствии с которым вопрос о совокупности с разбоем возникает лишь тогда, когда преступник стремился в результате насилия над личностью завладеть его имуществом путем изъятия, а не получить какие-либо иные материальные блага (например, уклониться от передачи долга, что совершенно не свойственно для разбоя как разновидности хищения);

2) способ убийства, с учетом которого при совокупности необходимо доказать, что имело место нападение с целью завладения имуществом либо с целью удержания имущества непосредственно после завладения им, т. е. причинение смерти в процессе нападения, поскольку именно так характеризует разбой диспозиция ст. 162 УК, тогда как «чистое» убийство из корыстных побуждений (например, путем бездействия), не будучи связанным с нападением, охватывает иные способы лишения жизни;

3) момент, когда убийца рассчитывал завладеть имуществом, в зависимости от которого совокупность возникает лишь тогда, когда виновный рассчитывал завладеть имуществом в момент убийства или непосредственно после него (с незначительным разрывом во времени), т. е. когда содеянное (лишение жизни и завладение имуществом) охватывается единым умыслом и представляет собой непрерывную цепь преступных действий, тогда как стремление завладеть имуществом не сразу, а через определенный промежуток времени полностью охватывается составом корыстного убийства.

Однако в последнем случае убийство из корыстных побуждений может быть квалифицировано по совокупности с кражей (ст. 158), поскольку п. «з» ст. 105 предусматривает только корыстный мотив убийства, но не сам факт незаконного завладения имуществом, для которого убийца совершает затем иные требующие отдельной оценки преступные действия. Причем в таких случаях убийство необходимо квалифицировать и по п. «к» ст. 105 УК как совершенное с целью облегчения другого преступления – последующей кражи. Такая квалификация возможна в двух случаях:

а) виновный лишает жизни потерпевшего с целью завладения его имуществом, но не сразу после убийства, а с разрывом во времени и приложением дополнительных преступных усилий для завладения имуществом, например для тайного изъятия его из жилища убитого;

б) завладение имуществом осуществляется сразу же после убийства, но причинение смерти не было связано с нападением.

В частности, Верховный Суд не признал состава разбоя в действиях осужденных, которые договорились завладеть путем обмана квартирой потерпевшего, а в случае, если им это не удастся, – убить хозяина квартиры. Для осуществления задуманного виновные предложили потерпевшему продать им квартиру, но последний ответил отказом. Тогда, действуя по намеченному плану, они приехали вместе с потерпевшим на берег реки, где распивали спиртное. Когда потерпевший уснул, осужденные нанесли ему удары камнями по голове, отчего он умер. После этого осужденные завладели ключами от квартиры потерпевшего и впоследствии пытались продать эту квартиру различным лицам.

Исключая из приговора осуждение за разбой, совершенный по предварительному сговору группой лиц, с применением предметов, используемых в качестве оружия, Суд указал, что их умысел был направлен исключительно на лишение потерпевшего жизни с целью завладения его квартирой, но не путем разбойного нападения. Кроме того, осужденные заранее предполагали распорядиться квартирой потерпевшего путем мошенничества.[277]

Психическое насилие при разбойном нападении выражается в угрозе немедленного применения физического насилия, опасного для жизни и здоровья. За исключением большей интенсивности насилия, которым угрожает виновный, во всем остальном данный признак не несет в себе никакой новой информации. Поэтому та характеристика, которая давалась выше в отношении угрозы в составе насильственного грабежа, полностью применима и к рассматриваемому виду угроз. Остается лишь определить опознавательные признаки угрозы опасным для жизни или здоровья насилием, характерным для разбоя, при котором:

а) нападающий должен угрожать применением именно физического насилия, а не уничтожением или повреждением его имущества и не распространением сведений, позорящих потерпевшего, что может иметь место при вымогательстве;

б) угроза должна быть действительной, т. е. способной, по мнению потерпевшего, быть реализованной и воспринимаемой им в качестве равнозначной физическому насилию;

в) угроза должна быть наличной, т. е. представляющей опасность в данный момент, а не в будущем, что характерно для вымогательства.

Содержание, характер и степень интенсивности угрозы следует оценивать с учетом всех обстоятельств дела (места и времени совершения нападения, числа нападавших, характера предметов, которыми они угрожали, субъективного восприятия потерпевшим характера угрозы и т. п.), позволяющих в совокупности сделать правильный вывод о субъективном отношении к угрозе самого нападающего, в сознании которого продемонстрированная им угроза должна играть роль такого средства устрашения, которое реально способно парализовать возможное противодействие завладению имуществом.

Так же решается вопрос и в тех случаях, когда угроза носит не ярко выраженный, а неопределенный характер, который не позволяет идентифицировать ее с опасностью насилия, характерной для грабежа или разбоя. Конкретизация неопределенной угрозы, когда из слов или действий не ясно, что именно намерен был предпринять преступник в случае неудовлетворения его требований, осуществляется с учетом конкретной обстановки совершения преступления, поведения преступника, совершения им каких-либо конкретных демонстративных действий, свидетельствовавших о намерении применить физическое насилие, восприятия потерпевшего и других обстоятельств дела.[278]

Так, П. организовал преступную группу для завладения имуществом К. Они пришли к нему домой. Там К-н приставил к виску К. некий предмет, после чего все участники преступления избили потерпевшего, причинив легкие телесные повреждения без расстройства здоровья, и забрали его имущество. Районным судом П., К-н и другие признаны виновными в разбое.

Признавая такую квалификацию ошибочной, Судебная коллегия Верховного Суда РФ исходила из следующего. Как видно из показаний потерпевшего, он не мог рассмотреть предмет, находившийся в руках К-на, воспринимая происшедшее лишь как ограбление и считая, что нет опасности для его жизни и здоровья. Жена К. как очевидец преступления также показала, что оружия в руках К-на она не видела. Все обвиняемые на следствии и в суде категорически отрицали наличие у них каких-либо предметов или оружия. Не обнаружен этот предмет и в ходе предварительного следствия.

Таким образом, не установлено, что при завладении имуществом К. К-н использовал в качестве оружия какой-либо предмет. Нет ссылки на это и в описательной части приговора. Более того, суд исключил из обвинения осужденных применение оружия или предмета, используемого в качестве оружия, при завладении имуществом потерпевшего, признав этот факт недоказанным.

При этом суд, считая, что в действиях виновных содержится состав разбоя, не мотивировал в приговоре, почему насилие, примененное к К., он признает опасным для его жизни и здоровья и была ли угроза такого насилия. При таких обстоятельствах действия П., К-на и других должны быть переквалифицированы на грабеж, соединенный с насилием, не опасным для жизни и здоровья потерпевшего[279].

Разбой, совершаемый посредством психического насилия, считается оконченным с момента произнесения угрозы в присутствии потерпевшего или других лиц. Такая угроза полностью охватывается диспозицией ч. 1 ст. 162 и дополнительной квалификации по ст. 119 УК, предусматривающей ответственность за угрозу убийством или причинением тяжкого вреда здоровью в «чистом», так сказать, ее виде, не требует, поскольку угроза насилием, опасным для жизни или здоровья, представляет собой один из предусмотренных законом способов посягательства на собственность, т. е. является конструктивным элементом состава разбоя.

Однако, если указанная угроза имела место после совершения разбоя и была направлена на его сокрытие, например, преследовала цель запугать потерпевшего с тем, чтобы он не сообщил о случившемся, она требует самостоятельной оценки по совокупности с данным преступлением, в силу чего действия виновного, при отсутствии других квалифицирующих обстоятельств, подлежат квалификации как разбой (ч. 1 ст. 162 УК), а также дополнительно как угроза убийством или причинением тяжкого вреда здоровью (ст. 119), если имелись достаточные основания опасаться ее реализации.

В целом же различия между насильственным грабежом и разбоем содержатся: в характере насилия (для грабежа оно является не опасным, а для разбоя – опасным для жизни и здоровья); в особенностях конструкции состава (грабеж имеет материальный, а разбой – усеченный состав); в юридическом моменте окончания (грабеж признается оконченным с момента завладения имуществом, а разбой – с момента нападения с целью завладения имуществом, соединенного с насилием, опасным для жизни и здоровья потерпевшего, или с угрозой применения такого насилия); в способе изъятия имущества (при грабеже оно всегда является открытым, при разбое же само изъятие имущества может быть совершено не только открыто, но и тайно, что имеет место при вероломном нападении в отсутствии очевидцев на спящего или любого другого лица, не успевшего осознать факт нападения в результате оглушающего удара сзади, выстрела из засады и т. п.).

§ 5. Виды хищений

Размер ущерба, причиненного хищением, являясь существенным обстоятельством, определяющим степень его вредоносности, служит одним из оснований дифференциации ответственности за хищения посредством закрепления его видов, выделяемых в зависимости от ценности похищенного имущества.

Своеобразие видовой градации хищений в УК 1996 г. первоначально также заключалось в дифференциации критериев размера хищений применительно к различным формам собственности. Тем самым допускалось определенное отступление от принципа равной их охраны. Свое выражение это нашло, во-первых, в восстановлении в соответствующих статьях УК признака значительного ущерба гражданину, а во-вторых, в сохранении ст. 49 КоАП, предусматривающей исключительно административную ответственность за мелкое хищение государственного или общественного имущества. В результате причудливого сочетания столь разнородных критериев выстроилась весьма неоднородная иерархия разновидностей хищений, образовавших следующие ряды:

а) хищения имущества граждан, не причинившие им значительного ущерба (ч. 1 ст. 158–161 УК); причинившие значительный ущерб (ч. 2 ст. 158–161 УК); в крупном размере (ч. 3 ст. 158–162 УК); хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164 УК);

б) хищения государственного или общественного имущества в мелком размере (ст. 49 КоАП); в значительном размере (ч. 1 ст. 158–161 и ч. 1 и 2 ст. 162 УК); в крупном размере (ч. 3 ст. 158–162 УК) и хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164);

в) хищения имущества коммерческих организаций в значительном размере (ч. 1 ст. 158–161 и ч. 1,2 ст. 162 УК); в крупном размере (ч. 3 ст. 158–162 УК); хищение предметов, имеющих особую ценность (ст. 164).

Таким образом, несмотря на провозглашенное Конституцией (ст. 8) и ГК (ст. 212) положение о равной защите частной, государственной и иных форм собственности, законодатель все же сохранил их «неравенство», переместив приоритет с государственной на частную собственность за счет неоднозначной дифференциации хищений по видам.

Однако это положение существовало недолго. Федеральный закон от 30 января 1999 г. нивелировал ответственность за малозначительные посягательства на собственность, изложив ст. 49 КоАП в редакции, предусматривающей ответственность за мелкое хищение любого имущества.[280] Благодаря исключению из названной статьи указания на принадлежность имущества, число критериев, определяющих мелкое хищение, сократилось до двух: 1) стоимость похищенного, которая не должна превышать одного МРОТ, и 2) способы завладения имуществом, каковыми могут быть только кража, мошенничество, присвоение и растрата. Тем самым (согласно закону обратного отношения между содержанием и объемом понятия, по которому уменьшение совокупности мыслимых в данном понятии признаков предмета ведет к увеличению совокупности мыслимых в нем предметов) объем понятия «административно-противоправное хищение» увеличился, а объем соотносимого с ним понятия «уголовно наказуемое хищение» уменьшился.

Увеличение объема мелкого хищения повлекло декриминализацию соотносимых с ним деяний в уголовном праве со всеми вытекающими отсюда последствиями относительно обратимости уголовного закона, устраняющего преступность деяния. И если раньше Верховный Суд отменял решения нижестоящих инстанций о прекращении дел за отсутствием состава преступления, выносимые на основании принадлежности похищенного имущества гражданам, что влекло уголовную ответственность независимо от размера похищенного (в отличие от хищения государственного или общественного имущества), то после вступления в силу новой редакции ст. 49 КоАП, напротив, стали отменяться решения о привлечении такого рода лиц к уголовной ответственности.

Что же касается причинения значительного ущерба, то этот признак продолжает существовать, символизируя преемственность нынешнего законодательства с УК РСФСР 1960 г. Только если в прежней редакции он имел отношение главным образом к посягательствам на личную собственность граждан (если не считать собственности объединений, не являющихся социалистическими организациями), а после слияния составов преступлений против социалистической и личной собственности – ко всем субъектам собственности (включая коммерческие организации), то в новом УК опять говорится о причинении значительного ущерба исключительно гражданину.

Таким образом, существующая на сегодняшний день иерархия видов хищений состоит из двух рядов, отражающих посягательства на:

а) собственность физических лиц – мелкое; не причинившие значительного ущерба; причинившие значительный ущерб; в крупном размере; в особо крупном размере; хищение предметов, имеющих особую ценность;

б) собственность юридических лиц – мелкое; в значительном размере; в крупном размере; в особо крупном размере; хищение предметов, имеющих особую ценность.

Принципиальное различие между данными классификационными рядами состоит в том, что признак значительного ущерба имеет отношение только к посягательствам против частной собственности граждан. При этом для установления размера хищения имущества юридических лиц закон не допускает применения каких-либо других критериев, кроме стоимостного, тогда как размер хищения имущества граждан определяется не только его стоимостью, но и иными показателями (значимостью этого имущества для конкретного потерпевшего, материальным положением последнего, определяемым, в свою очередь, размерами его доходов, наличием иждивенцев и т. п.), нарушающими правило единства классификационного критерия. Поэтому в целом представляется возможным рассмотрение указанных видов хищения безотносительно к формам собственности, особо оговорив лишь хищение, причинившее значительный ущерб, демаркация которого от сопредельных видов хищений представляет определенную сложность.

Мелкое (малозначительное) хищение – это совершенные с корыстной целью противоправное безвозмездное изъятие и (или) обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц путем кражи, мошенничества, присвоения или растраты, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества, не превышающий 100 рублей, и не отягощенные иными квалифицирующими обстоятельствами.

Данное понятие представляет собой результат синтеза положений, изложенных в примечании 1 к ст. 158 УК и в ст. 7.27 КоАП,[281] поскольку первое содержит определение хищения, но не дает критериев его малозначительности, а вторая не определяет хищения, но содержит критерии для признания его мелким.

Признаками, выделяющими мелкое хищение из общего ряда, служат стоимость похищенного, которая не должна превышать 100 рублей, в сочетании лишь с такими способами его совершения, как кража, мошенничество, присвоение и растрата, и отсутствием квалифицирующих и особо квалифицирующих признаков указанных преступлений.

В случае, если будет установлено, что обвиняемому инкриминируется хищение имущества на сумму, не превышающую указанной на момент совершения преступления, уголовное дело в этой части подлежит прекращению за отсутствием в действиях состава преступления.

Вместе с тем хищение не признается мелким, если при совершении кражи, мошенничества, присвоения или растраты имеются квалифицирующие или особо квалифицирующие признаки деяний, предусмотренныхч. 2–4 ст. 158–160 УК. Данное условие введено Федеральным законом от 31 октября 2002 г.[282]

Поскольку ответственность по ст. 7.27 КоАП наступает за мелкое хищение, совершенное лишь указанными в ней способами, изъятие имущества, стоимость которого не превышает 100 рублей, путем грабежа или разбойного нападения надлежит квалифицировать в зависимости от обстоятельств дела по соответствующим частям и пунктам ст. 161 или 162 УК. Вполне оправданное исключение, допускаемое в отношении грабежа и разбоя, которые ни при каких обстоятельствах не могут быть признаны мелким хищением, объясняется тем, что их опасность в значительной степени обусловливается не только (а порой – и не столько) стоимостью изъятого, сколько способом изъятия, связанным с посягательством на телесную неприкосновенность и здоровье личности (при насильственном грабеже и разбое) или особой дерзостью преступника (при открытом завладении имуществом без насилия). Вот почему понятие мелкого хищения имеет отношение только к безнасильственным и внепубличным способам завладения имущества.[283]

Хищение в значительном размере, являющееся отправным для квалификации посягательств против собственности юридических лиц по ч. 1 ст. 158–162 УК, располагается в диапазоне между мелким административно наказуемым (100 руб.) и крупным (250 тыс. руб.) хищением. Условно его можно назвать некрупным или хищением в значительном размере, хотя законодатель и отказался от употребления этого термина по отношению к иным категориям потерпевших, кроме гражданина.

Что же касается размера хищения имущества физических лиц, необходимого для квалификации по ч. 1 ст. 158–162 УК, то ему трудно подобрать название. Во всяком случае, этот размер должен превышать 100 рублей, в связи с чем он не может быть назван малозначительным, т. е. таким, чтобы, согласно ч. 2 ст. 14 УК, не считаться преступным и влечь ответственность по ст. 7.27 КоАП. В то же время для отдельных потерпевших он должен быть менее 2,5 тыс. рублей, чтобы не квалифицироваться по признаку причинения им значительного ущерба (прим. 2 ст. 158 УК). Назовем его условно простым, или неквалифицированным.

Таким образом, простым (неквалифицированным по размеру) может быть признано хищение, которое не повлекло значительного ущерба гражданину или не является крупным.

Хищение, причинившее значительный ущерб гражданину, квалифицируемое по п. «в» ч. 2 ст. 158, ч. 2 ст. 159 и ч. 2 ст. 160 УК, предполагает в качестве потерпевшего исключительно физическое лицо, притом, конечно же, являющееся гражданином не только России, но и любого государства, равно как и не имеющее доказательств принадлежности к гражданству какого-либо государства.

Сужение круга потерпевших от хищения, причинившего значительный ущерб, давно вызывает серьезные нарекания со стороны ряда криминалистов, главным образом в силу его противоречия концепции равенства всех форм собственности. Одним выход видится в изменении субъективной направленности рассматриваемого признака и переводе его на объективную стоимостную базу, другим – в отказе от фиксированных (в законе или судебной практике) показателей для его определения и полной его субъективизации.

Значительность ущерба, причиненного гражданину при краже, мошенничестве, присвоении и растрате,[284] определяется при посредстве комбинированного критерия, который содержит в себе как формально-определенные моменты (в виде денежного эквивалента похищенного имущества), так и оценочные (в виде имущественного положения конкретного потерпевшего).

Что касается формально-определенного законодателем стоимостного критерия, то нижняя планка значительности ущерба равна 2,5 тыс. рублей, что вытекает из примечания 2 к ст. 158 УК,[285] а высота верхней планки предопределяется тем, что хищение признается причинившим значительный ущерб лишь при условии, что стоимость похищенного не достигает суммы, установленной для хищения в крупном размере, коль скоро данный особо квалифицированный вид хищения «перекрывает» квалифицированный признак значительного ущерба. Усугубляющее значение первого из них больше, чем у второго.

Следовательно, «значительный» ущерб для физического лица в любом случае не может составлять менее 2,5 тыс. и в то же время более 250 тыс. рублей В противном случае содеянное надлежит квалифицировать по ч. 1 (простое хищение) или 3 (особо квалифицированное хищение) ст. 158–160 УК.

Однако причинение ущерба в указанном диапазоне само по себе недостаточно для признания его значительным, поскольку изъятие имущества на сумму, превышающую 2,5 тыс. рублей, не столь существенно сказываясь на финансовом положении одних граждан, существенным образом может повлиять на положение других. Для этого необходимо еще учесть имущественное положение конкретного потерпевшего.

Последнее определяется такими показателями, как наличие источника доходов, размер заработной платы, пенсии или иных доходов, периодичность их поступления, наличие иждивенцев и их число, значимость похищенного имущества для данного потерпевшего, степень его нуждаемости в той или иной вещи в конкретных условиях, совокупный доход членов семьи, с которыми он ведет совместное хозяйство, и другими обстоятельствами, свидетельствующими о том, что изъятие данного имущества именно у этого гражданина значительно ухудшает его финансовое положение.[286]

Так, Ш. признан виновным в том, что из квартиры С. тайно похитил часы, причинив ей тем самым значительный ущерб. Удовлетворяя протест, в котором был поставлен вопрос о переквалификации содеянного ввиду непризнания причиненного ущерба значительным, Президиум областного суда указал следующее.

Обосновывая свой вывод, суд сослался на показания потерпевшей о том, что похищенные часы она оценивает в 3000 рублей и такой ущерб для нее значителен. Однако эти показания не могут служить достаточным основанием для признания ущерба таковым. Решая вопрос о наличии в действиях виновного признака причинения значительного ущерба владельцу имущества, следует исходить не только из его стоимости, но и из других существенных обстоятельств, каковыми, в частности, могут быть материальное положение лица и значимость утраченного имущества для потерпевшего. С учетом же материального положения потерпевшей, работающей главным бухгалтером телеателье, не имеющей иждивенцев и муж которой также работает, нет оснований для вывода, что ей причинен значительный ущерб.[287]

Итак, для демаркации данного хищения от сопредельных ему видов необходимо иметь в виду, что ущерб, причиненный физическому лицу на сумму от 2,5 до 250 тыс. рублей, может быть признан значительным лишь с учетом его имущественного положения и, соответственно, инкриминирован виновному лишь в случае, когда в результате преступления потерпевшему реально причинен значительный для него материальный ущерб.

Установление этого обстоятельства входит в обязанность правоприменительных органов. Будучи обязанными выяснять мнение потерпевшего на этот счет, они, тем не менее, не связаны его позицией. Субъективная оценка пострадавшего – лишь один из факторов, который должен приниматься во внимание при оценке значительности или незначительности ущерба, причиненного ему в результате хищения, которая должна даваться в совокупности с материалами дела, подтверждающими стоимость похищенного имущества и имущественное положение потерпевшего.

Рассматривая одно из дел, Конституционный Суд РФ специально подчеркнул: «Публичный характер уголовного права и складывающихся на его основе отношений не исключает, что при установлении общественной опасности и, соответственно, преступности деяния, посягающего на права и законные интересы конкретного лица… следует учитывать как существенность нарушения этих прав и законных интересов для самого потерпевшего, так и оценку им самим тяжести причиненного ему вреда и адекватности подлежащих применению к виновному мер правового воздействия. Определяя в рамках своих дискреционных полномочий, применительно к каким предусмотренным уголовным законом деяниям и в какой степени при решении вопроса о возбуждении и последующем осуществлении уголовного преследования подлежит учету позиция лица, в отношении которого такое деяние совершено, федеральный законодатель не должен, однако, придавать этой позиции решающее значение применительно к деяниям, которые хотя и совершаются в отношении конкретных лиц, но по своему характеру не могут не причинять вред обществу в целом, а также правам и интересам других граждан и юридических лиц. Иное означало бы безосновательный отказ государства от выполнения возложенных на него функций по обеспечению законности и правопорядка, общественной безопасности, защите прав и свобод человека и гражданина… и переложение этих функций на граждан».[288]

В связи с этим необходимо обратить внимание на содержащееся в постановлении Пленума Верховного Суда РФ от 25 апреля 1996 г. «О судебном приговоре» разъяснение о том, что, признавая подсудимого виновным в совершении преступления по признакам, относящимся к оценочным категориям, суд не должен ограничиваться ссылкой на соответствующий признак, а обязан привести в описательной части приговора обстоятельства, послужившие основанием для вывода о наличии в содеянном указанного признака. При этом следует неукоснительно соблюдать конституционное положение (ст. 49 Конституции), согласно которому неустранимые сомнения в виновности подсудимого толкуются в его пользу.[289]

Крупный размер хищения, предусмотренный в виде квалифицирующего признака в ч. 3 ст. 158–160 УК, а также в п. «д» ч. 2 ст. 161 и ч. 3 ст. 162 УК, одинаков для всех его способов, имея место в случаях, когда стоимость похищенного имущества превышает 250 тыс. рублей (прим. 4 кет. 158 УК).[290]

Несмотря на отмеченную неоднородность признаков «значительный ущерб гражданину» и «крупный размер», отягчающее значение первого из них меньше, чем у второго. Поэтому ущерб, расцененный как «значительный» для данного потерпевшего, в любом случае не может быть по своим количественным параметрам большим, чем «крупный размер». В противном случае действия виновного надлежит квалифицировать не по ч. 2 ст. 158–162 УК (квалифицированное хищение), а по ч. 3 указанных статей (особо квалифицированное хищение).

Особо крупный размер хищения также унифицирован для всех его способов, составляя стоимость похищенного имущества, превышающую 1 млн рублей (прим. 4 к ст. 158 УК).[291]

Данный вид хищения предусмотрен п. «б» ч. 4 ст. 158, ч. 4 ст. 159 и 160, п. «б» ч. 3 ст. 161, п. «б» ч. 4 ст. 162 УК.

Хищение предметов, имеющих особую ценность, предусмотренное ст. 164 УК, специфично в первую очередь статусом предмета посягательства на момент завладения им – его особой ценностью, и лишь во вторую очередь – универсальностью способов его совершения.

Предметом данного посягательства являются движимые культурные ценности, которые, являясь выражением или свидетельством творчества человека или эволюции природы, имеют большое значение с археологической, исторической, художественной, научной или технической точек зрения.

Являясь одним из основных элементов цивилизации и культуры народов, данные имущественные объекты приобретают свою подлинную ценность только в том случае, если точно известны их происхождение, история и окружающая среда. Поэтому каждое государство обязано охранять достояние, состоящее из находящихся на его территории культурных ценностей, от опасностей кражи, тайных раскопок и незаконного вывоза, являющегося одной из главных причин обеднения культурного наследия стран происхождения этих ценностей. В целях обеспечения такой охраны во многих странах предпринимаются усилия по созданию национальных служб охраны культурного наследия, принятию законодательных актов, обеспечивающих его защиту, составлению и обновлению на базе национального охранного реестра перечня важных культурных ценностей.

Каждое государство вправе установить критерии, наиболее подходящие, по его мнению, для определения находящихся на его территории культурных ценностей, которые имеют большое значение для культурного достояния данной страны. Вместе с тем движимые культурные ценности, характерные для различных культур, являются частью общего достояния человечества, в силу чего каждое государство несет моральную ответственность за их охрану и сохранение перед всем международным сообществом.

При решении вопроса о принадлежности похищенного предмета к числу имеющих особую ценность следует руководствоваться целым рядом нормативных актов как национального, так и международно-правового характера. Несмотря на то, что УК не делит культурные ценности на «наши» и «не наши», для установления должной юрисдикции это подразделение может приобретать известное значение.

Российские культурные ценности – это имущественные ценности религиозного или светского характера, имеющие историческое, художественное, научное или иное культурное значение: произведения искусства, книги, рукописи, инкунабулы, архивные материалы, составные части и фрагменты архитектурных, исторических, художественных памятников, а также памятников монументального искусства и другие категории предметов, определенные ст. 7 Закона РФ от 15 апреля 1993 г. «О вывозе и ввозе культурных ценностей» (с изменениями на 2 ноября 2004 г.).[292]

Согласно ст. 6 указанного Закона таковыми являются находящиеся на территории Российской Федерации движимые предметы материального мира, которые: а) созданы ее гражданами либо иностранными гражданами или лицами без гражданства, проживающими на ее территории; б) обнаружены на национальной территории; в) приобретены археологическими, этнологическими и естественнонаучными экспедициями с согласия компетентных властей страны, откуда они происходят; г) приобретены в результате добровольных обменов; д) получены в качестве дара или законно приобретены с согласия компетентных властей страны происхождения.

Достоянием России являются также перемещенные в Союз ССР в результате Второй мировой войны и находящиеся на ее территории культурные ценности, являвшиеся собственностью бывших неприятельских государств.[293]

К числу международно-правовых актов, направленных на охрану культурных ценностей, относятся: Конвенция о защите культурных ценностей в случае вооруженного конфликта (1954 г.), Рекомендация, определяющая принципы международной регламентации археологических раскопок (1956 г.), Рекомендация, касающаяся наиболее эффективных мер обеспечения общедоступности музеев (1960 г.), Рекомендация о мерах, направленных на запрещение и предупреждение незаконного вывоза, ввоза и передачи права собственности на культурные ценности (1964 г.), Конвенция ЮНЕСКО о мерах, направленных на запрещение и предотвращение незаконного ввоза, вывоза и передачи права собственности на культурные ценности (1970 г.), Рекомендация об охране в национальном плане культурного и природного наследия (1972 г.), Конвенция по охране всемирного культурного и природного наследия (1972 г.), Рекомендация о международном обмене культурными ценностями (1976 г.), Рекомендация об охране движимых культурных ценностей (1978 г.), Соглашение о сотрудничестве и взаимной помощи по вопросам задержания и возврата культурных ценностей, незаконно провозимых через государственные границы (1986 г.), Конвенция ЮНИДРУА о похищенных или незаконно вывезенных культурных ценностях (1995 г.), Типовой договор о предупреждении преступлений, связанных с посягательством на культурное наследие народов в форме движимых ценностей, принятый на Восьмом Конгрессе ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями.

Обобщение указанных документов позволяет считать предметом их охраны ценности религиозного или светского характера, которые рассматриваются каждым государством как представляющие важное значение для археологии, предыстории (антропологии), истории, литературы, искусства или науки, а именно:

a) редкие коллекции и образцы флоры и фауны, минералов, анатомических экспонатов и предметы, представляющие интерес для палеонтологии;

b) исторические ценности, в том числе связанные с развитием общества и государства, науки и техники, с военной историей и событиями национальной важности, а также с жизнью выдающихся личностей (государственных, политических и общественных деятелей, мыслителей, ученых, деятелей литературы, искусства);

c) предметы и их фрагменты, найденные на суше и под водой в результате археологических исследований и раскопок (обычных или нелегальных);

d) составные части и элементы разобранных архитектурных, исторических и художественных памятников, а также памятников монументального искусства или археологических заповедников, которые были заново открыты;

e) предметы древности, включая орудия труда, гончарные изделия, керамику, разного рода надписи, монеты, чеканные печати, драгоценности, оружие, предметы из погребений и останки в захоронениях, в частности мумии;

f) материалы, представляющие антропологический и этнографический интерес, включая изделия традиционных народных промыслов;

g) художественные ценности, в том числе: полотна, картины и рисунки целиком ручной работы на любой основе и из любых материалов (за исключением чертежей и промышленных изделий, украшенных вручную); оригинальные скульптурные произведения, включая рельефы, из любых материалов; гравюры, эстампы, литографии и их оригинальные печатные формы; оригинальные художественные композиции и монтажи из любых материалов; художественно оформленные предметы культового назначения, в частности иконы; произведения декоративно-прикладного искусства, включая художественные изделия из стекла, керамики, дерева, металла, кости, ткани и других материалов; оригинальные эстампы, афиши и фотографии как виды оригинального творчества;

h) редкие рукописи и инкунабулы, кодексы, старинные книги, документы и издания, представляющие особый интерес (исторический, художественный, научный и литературный), в отдельности или в коллекциях;

i) почтовые марки и иные предметы, представляющие интерес с точки зрения филателии, налоговые и аналогичные им марки (одинарные или в коллекциях), старинные монеты, ордена, медали и другие предметы коллекционирования;

j) архивные документы, включая записи текстов, карты и другие картографические материалы, фото-, фоно-, кино-, видеоархивы;

к) старинные, уникальные и редкие музыкальные инструменты;

1) предметы мебели и обстановки, гобелены, ковры, костюмы более чем 100-летней давности.

Для привлечения к ответственности за хищение перечисленных предметов недостаточно указания только на их высокую стоимость. Закон говорит не просто о ценности, а об особой ценности похищаемых предметов или документов. В соответствии же с разъяснением Верховного Суда особая историческая, научная, художественная или культурная ценность похищенных предметов или документов определяется на основании экспертного заключения «с учетом не только их стоимости в денежном выражении, но и значимости для истории, науки, искусства или культуры».[294]

Так, Л. обвинялся в совершении хищения предметов, имеющих особую историческую и культурную ценность. Рассматривая протест по данному делу, Верховный Суд указал следующее.

В описательной части обвинительного заключения указано, что иконы, похищенные у К., имеют историческую и художественную ценность, а икона, похищенная у Б., имеет историко-культурную ценность.

В резолютивной же части обвинительного заключения говорится о хищении предметов, имеющих особую ценность, что не соответствует ссылке на экспертное заключение, где сказано, что похищенные иконы имеют историко-культурную и художественную ценность, а не особую историко-культурную и художественную ценность, тогда как закон предусматривает ответственность за хищение предметов, имеющих особую историческую, научную или культурную ценность.[295]

Прямое указание в ч. 1 ст. 164 УК на то, что предусмотренное в ней деяние влечет ответственность «независимо от способа хищения», не означает, что оно может быть совершено любыми, не предусмотренными законом способами. Во-первых, это противоречило бы принципу законности, а во-вторых, систематическое толкование, предполагающее уяснение смысла данной нормы путем установления ее связей с другими нормами уголовного права, ограничивающими понятие хищения определенными способами, приводит к выводу, что это преступление может быть совершено лишь теми способами, которые указаны в уголовном законе применительно к хищению обычного имущества.

И все же, во избежание сомнений и споров на этот счет было бы целесообразным дополнить рассматриваемую норму указанием на соответствующие способы совершения предусматриваемого ею преступления в таком его виде, в каком это было сделано в ст. 931 УК 1960 г., предусматривающей ответственность за хищение «независимо от способа» его совершения. Но после этих слов законодатель не ставил точку, а в скобках указывал номера статей, где раскрывались эти способы. Будь принято это предложение, ч. 1 ст. 164 УК 1996 г. выглядела бы следующим образом: «Хищение предметов или документов, имеющих особую историческую, научную, художественную или культурную ценность, независимо от способа хищения (статьи 158–162), – наказывается…».

Впрочем, эта проблема может быть решена и иначе. Достаточно дополнить понятие хищения, изложенное в примечании 1 к ст. 158 УК, несколькими словами, чтобы также устранить всякую почву для споров относительно способов совершения любого хищения, в том числе и предусмотренного ч. 1 ст. 164: «Под хищением в статьях настоящего Кодекса понимаются совершенные с корыстной целью противоправные безвозмездное изъятие указанными в законе способами и обращение чужого имущества в пользу виновного или других лиц, причинившие ущерб собственнику или иному владельцу этого имущества».

Определение стоимости похищенного. Из изложенного следует необходимость обязательной денежной оценки любого предмета хищения. В то же время цена – понятие достаточно многозначное. И хотя уголовный закон и не определяет конкретный вид цены, подлежащей применению для установления размера причиненного хищением ущерба, очевидно, что доминирующий прежде порядок определения стоимости похищенного совершенно непригоден в условиях рыночной экономики, при которой нет и не может быть жестко фиксированных государством розничных цен по всей номенклатуре товаров, сырья и материалов. Определяющим критерием для установления размера хищения в новых экономических условиях становится стоимость похищенного, основным показателем которой (если не сказать – единственным и единым для всех форм собственности) в условиях свободного ценообразования служат цены, складывающиеся на рынке, т. е. цены, установленные для реализации товаров, курсы ценных бумаг, реальные котировки акций и т. д.

О необходимости применения для установления действительной стоимости имущества именно рыночных цен говорится в Федеральном законе от 29 июля 1998 г. «Об оценочной деятельности в Российской Федерации».

В случаях хищения вновь изготовленных или переработанных вещей, а также хищения другого имущества, основания возникновения права собственности на которое относятся к числу первоначальных, его стоимость определяется не на основании имеющихся в материалах уголовного дела сведений о фактически понесенных затратах на его производство, как утверждается в некоторых источниках,[296] а на основании его рыночной цены.

Под рыночной стоимостью объекта оценки понимается наиболее вероятная цена, по которой он может быть отчужден на открытом рынке в условиях конкуренции, когда стороны сделки действуют разумно, располагая всей необходимой информацией, а на величине цены сделки не отражаются какие-либо чрезвычайные обстоятельства, т. е. когда: а) одна из сторон сделки не обязана отчуждать объект оценки, а другая сторона не обязана принимать исполнение; б) стороны сделки хорошо осведомлены о ее предмете и действуют в своих интересах; в) объект оценки представлен на открытый рынок в форме публичной оферты; г) цена сделки представляет собой разумное вознаграждение за объект оценки, и принуждения к совершению сделки в отношении сторон сделки с чьей-либо стороны не было; д) платеж за объект оценки выражен в денежной форме.

Оптовые и отпускные цены на импортную продукцию также являются свободными, т. е. устанавливаются поставщиками по согласованию с потребителями, исходя из ее качества и потребительских свойств, а также конъюнктуры рынка, в связи с чем порядок определения цен на импортные товары, закупаемые за счет централизованных средств или кредитных ресурсов, а также за счет собственных валютных средств или по товарообмену, зависит лишь от применяемого валютного курса.

В случаях хищения предметов, право собственности на которые возникло у потерпевшего в порядке правопреемства (т. е. по договору), стоимость имущества определяется на основании имеющихся в материалах уголовного дела сведений о фактически понесенных расходах на его приобретение, поскольку цена договора, как правило, согласуется самими сторонами, т. е. является свободной (договорной). При этом она может быть установлена как путем указания на определенную денежную сумму (в российских рублях или иностранной валюте), так и без указания конкретной величины (посредством «привязки» цены к уровню биржевых котировок соответствующего товара или средневзвешенных цен на аналогичный товар за определенный период в месте исполнения договора и т. п.).

Для определения рыночной цены последовательно выбирается один из следующих четырех методов ее определения:

1) по цене идентичных товаров, имеющих одинаковые характерные для них основные признаки, в частности, физические характеристики, качество, репутация на рынке, страна происхождения, производитель;

2) по цене однородных товаров, которые, не являясь идентичными, имеют сходные характеристики и состоят из схожих компонентов, что позволяет им выполнять одни и те же функции и (или) быть коммерчески взаимозаменяемыми (п. 7 ст. 40 НК);

3) по цене последующей реализации, при которой рыночная цена товаров, реализуемых продавцом, определяется как разность цены, по которой они реализованы покупателем при последующей их реализации (перепродаже), и обычных в подобных случаях затрат, понесенных покупателем при перепродаже, а также обычной для данной сферы деятельности прибыли покупателя;

4) по затратному методу, при котором рыночная цена товаров, реализуемых продавцом, определяется как сумма произведенных затрат и обычной для данной сферы деятельности прибыли. При этом учитываются обычные в подобных случаях прямые и косвенные затраты на подобных случаях затраты на транспортировку, хранение, страхование и иные подобные затраты.

Таким образом, стоимость похищенного имущества по данным методам должна определяться на основании среднерыночной цены на тот или иной вид имущества, сложившейся на момент совершения преступления в соответствующем регионе страны, т. е. в сфере обращения продукции в данной местности, которая определяется, исходя из экономической возможности покупателя приобрести товар на ближайшей по отношению к нему территории. При этом можно руководствоваться прайс-листами коммерческих фирм-продавцов соответствующих товаров, каталогами и т. п.[297]

Едва ли не единственным оправданием отступления от определения рыночной стоимости предмета оценки остается существование регулируемых государством цен (тарифов), применяемых на внутреннем рынке всеми предприятиями и организациями независимо от их организационно-правовых форм собственности, если иное не установлено законодательством.

Так, стоимость драгоценных металлов, похищенных после 1 июля 1997 г., определяется, исходя из складывающейся мировой цены, пересчитываемой из долларов США в рубли по официальному курсу, установленному на день совершения преступления. Для детального уяснения такого расчета можно обратиться к нормативным актам, устанавливающим порядок определения в учреждениях Банка России и иных кредитных организациях массы драгоценных металлов и исчисления их стоимости по отпускным ценам Роскомдрагмета и по ценам международного рынка[298].

Стоимость драгоценных камней определяется по действующим прейскурантам на драгоценные камни, утверждаемым в установленном порядке, которые составлены предметно, с указанием конкретной цены в рублях или долларах США за карат на каждую категорию кристаллов. В случае необходимости эти прейскуранты можно запросить у Комитета РФ по драгоценным металлам и драгоценным камням.

Помимо прямого установления цен на алмазное сырье и драгоценные камни государство сохраняет за собой определенные функции регулирования цен (в том числе путем установления фиксированных цен) и на некоторые другие группы товаров, включая продукцию хозяйствующих субъектов, занимающих доминирующее положение на рынке и включенных в специальный Государственный реестр предприятий-монополистов, продукцию оборонного назначения, ядерно-топливного цикла и др.[299] Поскольку при реализации указанных товаров в соответствии с п. 1 ст. 424 ГК применяются цены (тарифы, расценки, ставки и т. п.), устанавливаемые или регулируемые уполномоченными на то государственными органами, постольку эти же цены должны приниматься во внимание и для целей уголовного права, для чего необходимо выяснять, кто уполномочен определять тарифы и льготы на те или иные товары (работы, услуги), в каком порядке они устанавливаются и на каких условиях применяются.

В уголовно-правовой доктрине и судебной практике давно считается необходимым отличать стоимость имущества, ставшего предметом преступления, от размера наступившего в результате преступного посягательства материального ущерба, возмещаемого потерпевшему по гражданскому иску или по инициативе суда. Первый показатель имеет значение для уголовно-правовой квалификации содеянного виновным, а второй – для удовлетворения гражданского иска в уголовном процессе.

Это означает, что стоимость имущества, значимая для квалификации преступления (т. е. размер хищения), определяется, в зависимости от обстоятельств приобретения его собственником, исходя из оптовых, рыночных, комиссионных, государственных розничных или экспертно установленных цен, действующих на момент совершения преступления, тогда как размер материального ущерба, возмещаемого потерпевшему, устанавливается, исходя из цен (в случае их изменения), действующих на день принятия решения о его возмещении с последующей индексацией исчисленной суммы на. момент исполнения приговора, т. е. приведения этих сумм в соответствие с реальной покупательной способностью денег на момент их возврата, благодаря которому в условиях высоких темпов инфляции обеспечивается право граждан на равноценное возмещение причиненного материального ущерба его рублевым эквивалентом.

Симптоматичным в связи с этим является постановление Судебной коллегии по гражданским делам Верховного Суда РФ от 19 июля 1999 г., в котором говорится, что поскольку ответственность за нарушение гражданско-правового обязательства предполагает реальное возмещение убытков, эти суммы должны были быть возвращены истцам с сохранением их покупательной способности, т. е. с учетом индекса роста потребительских цен применительно к правилам, установленным Законом РСФСР от 24 октября 1991 г. «Об индексации денежных доходов и сбережений граждан в РСФСР». При рассмотрении же требований об индексации своевременно не выплаченных по гражданско-правовым обязательствам сумм, как подчеркивается в данном постановлении, следует иметь в виду, что «индексация – не самостоятельный вид гражданско-правовой ответственности, при которой учитывается вина должника, а способ определения действительного размера имеющегося обязательства на день его исполнения (на день рассмотрения спора в суде)»[300].

Таким образом, несмотря на то, что уголовное и гражданское законодательство устанавливают разные временные моменты, имеющие юридическое значение по делам о хищениях, в сущности, они преследуют одну цель – защитить потерпевшего. Исходя из указанной цели, каждый закон устанавливает свою юридически значимую точку отсчета: УК принимает во внимание, что значила данная сумма денег для потерпевшего на тот момент, когда он ее лишился, а ГК говорит о том, какой должна быть эта сумма с учетом инфляции на момент возмещения ущерба. Следовательно, введение того или иного порядка определения размера хищения, основанного на кратном исчислении МРОТ либо на момент совершения преступления, либо на момент постановления приговора, влияет и на обеспечение уголовно-правовых и гражданско-правовых интересов потерпевшего от преступления.

Особенности квалификации. Хищение – преступление умышленное, поэтому все элементы его объективной стороны, в том числе и размер, должны осознаваться виновным. Не требуя установить знание преступником абсолютно точной стоимости изымаемого имущества, закон лишь обязывает доказать осознание им совершения хищения в пределах того или иного вида. Например, если виновный имел конкретизированный умысел на завладение имуществом в крупном размере, но не смог осуществить его по не зависящим от него причинам, содеянное квалифицируется как покушение на хищение в крупном размере, независимо от фактически похищенного.[301] При этом фактическое завладение имуществом в размере меньшем, чем предполагал преступник, самостоятельной правовой оценки в качестве оконченного хищения не требует.

Напротив, при так называемом неопределенном (неконкретизированном по размеру) умысле, предполагающем намерение «взять все, что удастся», преступнику вменяется та сумма, которой он фактически завладел. При этом не имеет значения, совершено ли хищение одним лицом или группой лиц. В последнем случае в основу квалификации должен быть положен не размер доли, доставшейся при дележе тому или иному соучастнику, а общая сумма похищенного группой. Иными словами, при хищении группой каждому из ее участников вменяется вся сумма похищенного.[302]

В случае совершения продолжаемого хищения вменяется в вину итоговая сумма похищенного. Содеянное не образует совокупности, если оно осуществлено в несколько приемов, каждый из которых не подлежит самостоятельной юридической оценке, так как составляет часть единого преступления, в котором ущерб является результирующей многоактного деяния, совершенного одним способом и при обстоятельствах, свидетельствующих об умысле совершить хищение именно в таком размере.

Примером того, как хищение, объединенное общим умыслом, но совершенное в несколько приемов, ошибочно квалифицировано по совокупности, является дело Фроленко, осужденного за оконченную кражу и покушение на кражу.

Установлено, что он с целью хищения проник в квартиру К., приготовил для выноса ее личные вещи на общую сумму 7920 рублей, а затем вынес магнитофон и положил в салон автомобиля, водитель которого ему не был знаком. После этого он вернулся в квартиру за другими вещами, взял норковую шапку, три флакона туалетной воды и вновь направился к машине, но был задержан в подъезде работниками милиции. Увидев, что Фроленко задержан, водитель с оставленным в его автомобиле магнитофоном скрылся.

Приведенные обстоятельства свидетельствуют о намерении виновного похитить определенное количество вещей из одного источника в несколько приемов и без значительного промежутка во времени, а следовательно, о единстве умысла на завладение чужим имуществом.

Поскольку же Фроленко совершено единое преступное деяние (продолжаемое хищение), а все приготовленное им к изъятию из квартиры имущество вынесено не было и возможности распорядиться им, в том числе и вынесенным в первую очередь магнитофоном, по своему усмотрению он не смог, содеянное нельзя рассматривать как оконченное преступление. С учетом изложенного действия Фроленко переквалифицированы на покушение на кражу.[303]

Продолжаемое хищение характеризуется: а) юридической тождественностью действий – прежде всего способа изъятия;[304] б) единством источника, а по существу – объекта посягательства; в) объединением указанных действий единым умыслом виновного и корыстной целью.

В литературе выделяются два «классических» варианта продолжаемых хищений, которые квалифицируются как единое преступление, независимо от того, какая сумма в итоге похищена, как она изъята и как долго эти изъятия продолжались:

1) субъект единожды совершает какое-либо действие, например, предъявляет подделанный документ (справку об инвалидности и т. п.), в результате чего получает возможность систематически на протяжении значительного времени, без дополнительных усилий совершать изъятия имущества (ежемесячно получать пенсию и т. п.), которые ввиду неконкретизированности умысла квалифицируются как единое продолжаемое хищение в зависимости от размера фактически изъятого имущества;

2) лицо действует с конкретизированным умыслом на хищение определенного объема материальных ценностей, но технически реализует свое намерение не одномоментно, а по частям, благодаря чему разоблачение его до полного осуществления задуманного дает основание квалифицировать содеянное как покушение на хищение в намеченном объеме.

Отличие продолжаемых хищений от их множества приобретает особое значение в случаях «качественного» скачка, когда необходимо определить, имеем ли мы дело с неоднократными мелкими хищениями или продолжаемым хищением в значительном размере, с совокупными хищениями в значительном размере или с продолжаемым хищением в крупном размере.

Если неоднократные, тождественные, связанные единым намерением эпизоды изъятий, вместе взятые, образуют новый, более тяжкий вид хищения, содеянное оценивается в размере, качественно большем, чем каждый из входящих в него эпизодов. Например, когда имеется несколько изъятий имущества в мелком размере, а в целом размер похищенного окажется значительным, то квалифицировать содеянное следует как единое продолжаемое хищение в значительном размере, несмотря на то, что стоимость похищенного в каждом отдельном эпизоде не достигает указанного размера.

Аналогичным образом решается вопрос в случае, когда в результате неоднократных изъятий имущества в значительном размере суммарная стоимость похищенного окажется в пределах крупного размера. Известное количество однородных актов и здесь дает новое качество: действия лица, совершившего несколько изъятий имущества, общая стоимость которого превышает 250 тыс. рублей, должны квалифицироваться по статьям об ответственности за хищение в крупном размере, если они совершены одним способом и при обстоятельствах, свидетельствующих об умысле совершить хищение в крупном размере.[305]

Наконец, как хищение в крупном размере должно квалифицироваться совершение нескольких актов изъятия чужого имущества, общая стоимость которого превышает 1 млн рублей, если эти изъятия совершены одним способом и при обстоятельствах, свидетельствующих об умысле совершить хищение в особо крупном размере.

Таким образом, тот или иной размер хищения может быть вменен при совершении как единичного, так и нескольких эпизодов изъятия имущества, когда они признаны продолжаемым хищением. В случае отсутствия единого умысла суммирование похищенного не допускается, но тогда появляется другое усугубляющее обстоятельство – совокупность хищений.

Особое значение приобретает представление виновного о стоимости похищаемого предмета по отношению к разбойным нападениям, в котором размер имущества – это вопрос не объективного, а субъективного признака, поскольку в п. «б» ч. 4 ст. 162 УК говорится о разбое, совершенном «в целях завладения имуществом в особо крупном размере», а не о фактическом завладении указанным объемом имущества. Следовательно, для квалификации данного разбоя в качестве оконченного преступления имеет значение наличие указанной цели, а не ее достижение.

В ч. 3 ст. 162 говорится о разбое «в крупном размере», однако отсылочный характер этой диспозиции, требующий обращения к ч. 1 данной статьи, позволяет сделать вывод, что и в данном случае речь идет о нападении в целях хищения имущества в крупном размере, т. е. опять-таки не о факте, а о цели. Поэтому действия лица, совершившего разбойное нападение, имевшего цель завладеть имуществом в крупном размере, но фактически не завладевшего им либо завладевшего имуществом, стоимость которого не превышает 250 тыс. рублей, нужно квалифицировать как оконченный разбой по ч. 3 без ссылки на ч. 3 ст. 30 УК (покушение на преступление).[306]

§ 6. Квалифицированные и особо квалифицированные составы хищений

Кража считается квалифицированной (ч. 2 ст. 158), если она совершена: а) группой лиц по предварительному сговору; б) с незаконным проникновением в помещение либо иное хранилище; в) с причинением значительного ущерба гражданину; г) из одежды, сумки или другой ручной клади, находившихся при потерпевшем.

Применительно к мошенничеству, присвоению и растрате указывается лишь на два признака: группу лиц, действующую по предварительному сговору, и причинение значительного ущерба гражданину (ч. 2 ст. 159 ич. 2 ст. 160).

Относительно грабежа (ч. 2 ст. 161) перечень квалифицированных признаков включает в себя его совершение: а) группой лиц по предварительному сговору; в) с незаконным проникновением в жилище, помещение либо иное хранилище; г) с применением насилия, не опасного для жизни или здоровья, либо с угрозой применения такого насилия; д) в крупном размере.

Состав разбоя становится квалифицированным, если он отягощен группой предварительно сговорившихся лиц, а равно применением оружия или предметов, используемых в качестве оружия (ч. 2 ст. 162).

Наконец, квалифицированное хищение предметов, имеющих особую ценность (ч. 2 ст. 164), предполагает его совершение: а) группой лиц по предварительному сговору или организованной группой; в) повлекшее уничтожение, порчу или разрушение похищаемых предметов.

Кроме того, в ч. 3 ст. 158–160 и ч. 3 ст. 162 общим квалифицирующим признаком является крупный размер хищения, а специфическими для отдельных способов хищения служат: незаконное проникновение в жилище или в такое специфическое хранилище, как трубопроводы, – при краже;[307] использование лицом своего служебного положения – при мошенничестве, присвоении и растрате; незаконное проникновение в жилище, помещение либо иное хранилище – при разбое.

Данную группу признаков, несмотря на возрастание порядкового номера предусматривающих их частей, нет необходимости относить к числу особо квалифицирующих. По значимости они ближе к предыдущей группе признаков, нежели к следующей за ними. Так, в ст. 158 проникновение в помещение или хранилище предусмотрено в ч. 2, а проникновение в жилище – в ч. 3, тогда как в ст. 162 эти признаки изложены в одной части.

Ввиду того, что квалифицированные признаки различного рода хищений во многом совпадают, представляется целесообразным, во избежание дублирования, рассмотреть их в целом, с указанием в необходимых случаях их специфики применительно к тем или иным формам хищения.[308]

А. Хищение группой лиц по предварительному сговору

Хищение по предварительному сговору группой лиц – это такое изъятие имущества, в котором участвовали двое или более исполнителей, заранее договорившихся о совместном его совершении.

Данное квалифицирующее обстоятельство сопровождает все формы хищения, обоснованность чего подтверждается тем, что в группе совершается более половины кражи грабежей, три четверти разбойных нападений.[309]

Его опознавательные признаки, которые должны быть одинаково понимаемыми в указанных выше статьях, сводятся к следующему: 1) наличие двух или более лиц, могущих быть признанными субъектами хищения; 2) предварительный сговор между ними; 3) совместное совершение данного преступления.

Уяснение количественного признака рассматриваемого хищения – группы лиц – приобретает особое значение в тех случаях, когда среди участников совместного изъятия имущества только один оказывается надлежащим лицом.

В отсутствие указаний закона на этот счет, практика восполнила этот пробел не лучшим образом. Например, в одном из постановлений Пленума Верховного Суда РСФСР говорилось, что действия участника разбойного нападения или грабежа, совершенные по предварительному сговору с другими лицами, подлежат квалификации по соответствующим частям, предусматривающим ответственность за групповой грабеж или разбой, независимо от того, что остальные участники преступления в силу недостижения возраста «или по другим предусмотренным законом основаниям не были привлечены к уголовной ответственности».[310]

Очевидно, что «другим» основанием, в силу которого участники хищения не привлекались к ответственности, могла быть и невменяемость. Позиция Верховного Суда РФ была поддержана рядом криминалистов[311].

Между тем формулировка ч. 1 ст. 35 УК РФ не оставляет места для сомнений в том, что под группой соучастников должны пониматься лица, обладающие всеми необходимыми для соответствующего состава преступления признаками субъекта: как общими (возраст и вменяемость), так и специальными (материально ответственное или служебное положение и т. п.). Следовательно, недопустима квалификация преступления в качестве совершенного группой лиц при наличии только одного исполнителя, совершающего преступление с использованием других лиц, не подлежащих уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или других предусмотренных УК обстоятельств.

В пользу такого вывода говорит и ч. 2 ст. 33 УК, согласно которой исполнителем признается «лицо, непосредственно совершившее преступление либо непосредственно участвующее в его совершении совместно с другими лицами (соисполнителями), а также лицо, совершившее преступление посредством использования других лиц, не подлежащих уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или других обстоятельств, предусмотренных настоящим Кодексом». Из приведенной формулировки однозначно следует, что лица, не подлежащие ответственности в силу указанных обстоятельств, не могут быть ни исполнителями, ни соисполнителями преступления, а выступают лишь в роли орудия для исполнителя (соисполнителей). С равным успехом можно рассматривать в качестве «предварительного сговора группы лиц» союз разбойника и кистеня или соглашение вора и отмычки.

Это обстоятельство признал и Верховный Суд РФ, разъяснив, что совершение преступления с использованием лица, не подлежащего ответственности в силу возраста или невменяемости, «не создает соучастия». При совершении общественно опасного деяния несовершеннолетним, не подлежащим ответственности по основаниям, указанным в ст. 20 УК, лицо, вовлекшее его в совершение этого деяния, несет ответственность в силу ч. 2 ст. 33 УК как «исполнитель путем посредственного причинения».[312]

Дальнейшее подтверждение эта позиция получила в постановлении Пленума Верховного Суда от 27 декабря 2002 г., где разъясняется, что в случае совершения хищения несколькими лицами их действия следует квалифицировать по признаку группы, если в совершении этого преступления совместно участвовало два и более исполнителя, которые в силу ст. 19 УК подлежат уголовной ответственности за содеянное. Внимание судов обращается также на необходимость руководствоваться ч. 2 ст. 33 УК в тех случаях, когда лицо совершило хищение посредством использования других лиц, не подлежащих ответственности в силу возраста, невменяемости или других обстоятельств. В таких случаях его действия следует квалифицировать по ч. 1 ст. 158, ч. 1 ст. 161 или ч. 1 ст. 162 УК как непосредственного исполнителя преступления.[313]

На той же норме (ч. 2 ст. 33 УК) основаны рекомендации Пленума о правовой оценке действий лица, организовавшего совершение хищения с участием лиц, которые не подлежат уголовной ответственности в силу возраста, невменяемости или других предусмотренных УК обстоятельств, либо склонившего таких лиц к совершению данных преступлений. В подобных случаях указанное лицо признается исполнителем содеянного, а при наличии к тому оснований его действия должны дополнительно квалифицироваться и по ст. 150 УК.[314]

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Учебники и учебные пособия (Юридический Центр Пресс)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Полный курс уголовного права. Том III. Преступления в сфере экономики ( Коллектив авторов, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я