Новые идеи в философии. Сборник номер 4 ( Коллектив авторов, 2014)

Серия «Новые идеи в философии» под редакцией Н.О. Лосского и Э.Л. Радлова впервые вышла в Санкт-Петербурге в издательстве «Образование» ровно сто лет назад – в 1912—1914 гг. За три неполных года свет увидело семнадцать сборников. Среди авторов статей такие известные русские и иностранные ученые как А. Бергсон, Ф. Брентано, В. Вундт, Э. Гартман, У. Джемс, В. Дильтей и др. До настоящего времени сборники являются большой библиографической редкостью и представляют собой огромную познавательную и историческую ценность прежде всего в силу своего содержания. К тому же за сто прошедших лет ни по отдельности, ни, тем более, вместе сборники не публиковались повторно.

Оглавление

Из серии: Новые идеи в философии

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Новые идеи в философии. Сборник номер 4 ( Коллектив авторов, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

В. Шуппе.

Понятие психологии и ее границы 1

Было бы нецелесообразно спорить о понятии и границах отдельных наук, если бы этот спор не содействовал выяснению какого-либо положения, которое само по себе имеет ценность научного познания и ясно показывает, что спор вообще был возможен лишь, поскольку оно оставалось неизвестным или незамеченным, вследствие чего каждая сторона, по-видимому, приводила одинаково годные и негодные основания.

Готовясь изложить положение, которое, как мне кажется, способно разрешить окончательно спор о понятии и границах психологии, о ее положении и значении в человеческом знании в его целом, я должен попросить, у известного класса философов в особенности, разрешения расчленить факты, доставляемые ежедневным опытом, на их различимые составные части, элементы и моменты. При этом естественно получатся абстракции, и их-то я хочу охранить от ошибочных толкований. Современное мышление в большинстве случаев в сильной степени направлено только на конкретно-ощутимое; оно не умеет находить абстрактных моментов понятия в конкретном и выделять их из него; они представляются ему, как нечто совершенно чуждое или как надуманные метафизические сущности; если же анализ настолько удается, что различные составные части явно обнаруживают свою взаимную связь, то последнюю считают априорною конструкцией или «только дедукцией из понятий»; и эти обозначения сейчас же освобождают от обязанности проверить изложенные мысли и обоснования и серьезно вникнуть в них.

Известно, что за догматизмом и его понятием истины с естественной необходимостью должен следовать скептицизм. Как известно, скептицизм, считающий недоступною действительность, с которою должно согласоваться истинное мышление, в конце концов привел к исследованию самих понятий истины и действительности. Результат этого исследования и есть вся теория познания в логике. И если истинное познание есть познание действительности, то это исследование есть в то же время и онтология.

Первое абсолютно несомненное бытие или действительное есть, как известно, бытие мышления или сознания. Но этим самым мы отказываемся от старого понятия истины. Действительность, которой должно соответствовать истинное мышление, нужно искать, исходя из этого мышления, т. е. через это мышление. То, что мы при этом найдем, очевидно, будет зависеть от ясности самого понятия мышления. Неясность происходит от смешения его с принятым без критики понятием субстанции и души; эта неясность определяла долгое время направление философии и вызвала ряд заблуждений, чреватых серьезными последствиями.

Для его выяснения необходимо прежде всего выдвинуть одну противоположность, которая долго оставалась совершенно незамеченною.

Говоря о первом несомненном бытии, именно о бытии сознания или мышления, всякий разумел и разумеет также и теперь под этими словами прежде всего свое собственное сознание или мышление, т. е. свое индивидуальное сознание.

Кто объявляет психологию всеобъемлющей и господствующей основной наукой, должен мыслить душу, как индивидуальное сознание. Пусть дальнейшее размышление выведет его за пределы этого воззрения, но вначале во всяком случае мир, который он знает, ему дан и существует только, поскольку он имеет отношение к нему. Многие, отрицая субъективный идеализм, тем не менее выдвигают в интересах основной науки психологии то положение, что весь мир есть результат восприятия, мышления, умозаключения и переживания, и что все то, что не есть восприятие, мышление, заключение, переживание, не принадлежит к миру, т. е. к тому миру, который каждый из нас знает; что, следовательно, необходимо исходить из этого переживания и его прежде всего иметь в виду.

Я настаиваю на том, чтобы понятие души и психологии было развито отчетливо. Для того, кто понимает душу, как нематериальную субстанцию, в которой возникают и заключены сознание и мышление и по отношению к которой мир телесный существует вовне, т. е. пространственно от нее обособлен, психология не может быть основною наукою. В самом деле, тот, кто придерживается такого взгляда, будет, по крайней мере, знать, что предпосылкой ему служит учение о субстанции.

Но кто действительно мыслит душу только как индивидуальное сознание и притом имеет в виду не абстракцию, должен выяснить себе, что конкретное сознание не может существовать без знакомого нам воспринимаемого мира вещей.

Тогда к психологии относятся не только течение мыслей, настроения, пожелания, принуждение вывода, которые каждый может испытать только в себе, не только так называемая субъективная деятельность или определенность ощущения, но к ней также относится, например, и то, что мы видим в каждом данном случае, так как зрение без объекта – ничто, и при отвлечении от объекта ничего не остается, что можно было бы признать субъективной деятельностью сознания.

Тогда прежде всего следовало бы выяснить отношение этой души к наполняющим пространство содержаниям ощущения или, другими словами, к телесному миру. Если последний не принадлежит к предметам психологии, то уже отсюда следует, что эта наука должна иметь более узкие границы. В самому деле, если мы находим совокупность всего бытия, как объект нашего собственного индивидуального сознания, и тем не менее признаем, что не все может и должно быть отнесено к психологии, то мы должны отыскать границы психологии.

В каждой отдельной вещи можно отличить то, что составляет ее индивидуальность, от абстрактных основных свойств, которые в своей внутренней связи образуют видовое или родовое понятие; подобно этому, если только верно логическое учение, что нет индивида, которого нельзя было бы подвести под видовое или родовое понятие2, и в индивидуальном сознании в его целом или в сознающем индивидууме можно различить то, что составляет его индивидуальную особенность, иными словами, то, в чем это индивидуальное состоит, от того, что есть видовое или родовое начало. Последнее я называю сознанием вообще и обозначаю его как «подлинный» род, к которому принадлежит каждое индивидуальное сознание; взятое само по себе, сознание вообще есть, конечно, абстракция. Краткая ссылка на учение логики о «подлинных» родовых понятиях и об абстракции будет полезна для понимания последующего.

Если я в каком-нибудь восприятии различаю составные части, то последние могут иногда еще сами по себе быть восприняты и представлены; абстрактной же будет такая выделенная мысленно из пережитого восприятия составная часть, которая абсолютно не может быть сама по себе представлена или воспринята, но всегда только вместе с другой составной частью3, например, чувственное качество нельзя себе представить без пространственной или временной определенности, или родовое понятие чувственного качества – без видового признака.

Здесь прежде всего нужно подчеркнуть и не излишне с настойчивостью несколько раз повторить, что указанные моменты – родовое свойство, видовая особенность, пространственная и временная определенность – не суть создания умозрения, а получаются путем простого расчленения действительности и, можно сказать, навязываются каждому беспристрастному и непредубежденному мыслителю.

Эти составные части в их своеобразии и взаимной зависимости суть просто факты, которые нужно признать, не считаясь с существующими предубеждениями.

Связь различных составных частей не поддается ни описанию, ни определению; она принадлежит именно к структуре бытия. Ее можно узнать только из опыта при попытке мыслить видовой признак, например, красноту или круглость отдельно или в отвлечении от того, что составляет родовое начало, например, отдельно от цвета или формы. Видовой признак при этом делается абсолютно немыслимым. Выражение «родовое заключается в видовом» неизбежно, но, очевидно, неудовлетворительно. Слова «родовое лежит в основании видового» выражают больше и лучше, но это все же только образ. Под ним подразумевается зависимость понятий. От самого характера родового понятия зависит, что оно приобретает для нас действительность восприятия только при тех, а не иных видовых определениях, так, например, от самого характера родовых понятий цвета и формы зависит, что они не могут быть определены, как восприятия, через те или иные звуки. В родовом понятии, таким образом, заключается вся возможность его определений; поэтому оно есть господствующая точка зрения для последних, и если известное число явлений может быть путем подведения под одно абстрактное общее понятие координировано в указанной зависимости от него, то этим достигается одно из важнейших научных завоеваний. Что родовое понятие «действует», этого нельзя сказать в собственном, более узком значении слова4, но зато это можно сказать в более широком смысле, именно в смысле причинной зависимости или необходимости.

Общее родовое, поскольку я его мыслю само по себе, есть единое. Если же оно «содержится», как выше было сказано, во многих видах, то оно кажется столько раз существующим, сколько есть видов. Но вид сам по себе – еще абстрактное понятие, и если я считаю виды5, например, «красный и зеленый – два цвета», «есть много цветов», то этим не исключается, что родовое, мыслимое и обозначаемое каждый раз как цвет, есть одно и то же. Форма множественного числа «цвета» не должна вводить в заблуждение; так как считать можно только однородные предметы, то множественное обозначается всегда словом, указывающим тождественную сторону предметов; однако, самый факт присутствия цвета есть в них всех одно и то же. Правда, когда я представляю себе оба цвета, красный и зеленый, или когда я их вижу глазами перед собой, они занимают в отношении друг друга разные места в пространстве, и если в воспринятом красном или зеленом имеется нечто общее родовое, то кажется, что и это последнее имеется два или относительно большее число раз. И это относится не только к роду, но и ко всякому абстрактному моменту; так, абстрактное в видовом признаке, красное, кажется многократно существующим во многих красных точках. Трудность состоит, с одной стороны, в склонности всегда мыслить, незаметно для себя, абстрактное, как конкретное, или ставить требования, которым может удовлетворять только конкретное и которые от него только и могут быть заимствованы; с другой стороны, трудность состоит в склонности упускать из виду природу пространственного воззрения. Если воспринятую в трех местах красность или цвет принимать за три красности или три цвета, то это значит рассматривать абстрактное, красность или цвет, как конкретное. Если мое объяснение, что это есть одна и та же красность или одна и та же цветность, вызывает сомнение; если кажется непонятным или внутренне противоречивым, что одно и то же может существовать или быть воспринято в трех местах, оставаясь в то же время одним, то это опять объясняется тем, что абстрактная красность или цветность принимается как конкретное. При этом прежде всего затемняется понятие действительности. Я только произвожу анализ (крайне необходимый во всех областях), когда я, не прибегая ни к каким объяснениям, основанным на каком-либо сомнительном принципе, принимаю за составные части действительности, по крайней мере, одно чувственное качество и вместе с ним пространственную и временную определенность, и каждую из этих составных частей самое по себе обозначаю, как абстрактное.

Абстрактные моменты в своей неопределимой совокупности составляют конкретно действительное, т. е. качественно определенную часть времени или пространства. Тут опять может и должно возникнуть сомнение, каким образом абстракция, качество, может наполнять пространство. Это невозможно; для этого оно должно было бы стать протяженным, следовательно, не быть абстракцией. Высказывать такие сомнения – это значить превращать то, что я нахожу, анализируя действительность, в реальный процесс, как будто бы абстрактное качество существовало прежде само по себе (как конкретное), а затем очутилось передо задачею стать протяженным. Ничего подобного не совершается в действительности; на деле пространственно определенное качество или качественно определенная часть пространства, т. е. неопределимая совокупность есть конкретная действительность, а каждая составная часть сама по себе есть абстракция. Если освоиться с этим простым положением, то не будет казаться противоречием, что «красность» или «цветность» в трех местах есть не тройное, а одно и то же, хотя и существуют три красных или три цветных места.

Цветность и красность есть конкретно действительное только в данном красном месте и в данное время; если же я противопоставляю ее данному месту (с целью представить также и этот абстрактный момент численно-множественным), она тотчас становится одною6.

Это напоминание о сущности подлинного родового понятия поможет нам понять, что такое сознание вообще и его отношение к индивидуальному сознанию.

Я указал на собственное сознание, как на первое единственно действительное бытие, и назвал его индивидуальным сознанием. «Индивидуальным» я прежде всего объявляю все то, что каждый думает, когда, говоря о себе, употребляет словечко Я, например, когда рассказывает о своем детстве: «Я был шаловливым мальчиком»; или говорит о своем будущем: «Я покину место своего жительства, Я изберу себе другую профессию», или когда рассказывают: «Я видел, заметил это, думал при этом о том-то, имел такое-то намерение, Я такого-то мнения, Я решился и т. д.

Вследствие своей самодостоверности и самосозерцания, это Я не чувствует потребности в определении самого себя. Оно вполне уверено, что оно есть нечто иное, чем мир вещей, в котором оно находится; хотя я неопределимым образом бесконечно ближе к «собственному телу», чем ко всем другим вещам в пространстве, оно все-таки отличает себя от тела, как обладатель ео ipso – от вещи («собственного» тела), которою он обладает; оно совершенно уверено, что в окружающем мире существуют другие человеческие тела, в каждом из которых тоже находится другое Я точно так же, как в его собственном теле; и это Я так легко и верно отличает себя от всего остального, что возможность ошибки совершенно исключается. Я сознает себя заполняющим своею жизнью вполне определенную часть времени, в которое оно вступило в совершенно определенный момент; оно сознает себя заполняющим своим телом вполне определенную часть пространства; то же самое оно знает и о каждом другом Я. И пока Я живет, имеет переживания и эти переживания в своем целом составляют его жизнь, оно сознает себя субъектом, переживающим носителем этих определений, одним и тем же Я среди всех изменений. Измениться, стать чем-то другим и все же остаться тем же самым, – все это не является проблемой для непосредственного сознания. Каким образом изменяющиеся определения согласуются с тем, что в них всех есть одно и то же и принадлежат именно этому одному, – не может стать вопросом, так как сами эти определения не могут существовать и даже немыслимы без Я, которое ими определяется и которое их сознает как свои определения; и с другой стороны это Я в такой же мере немыслимо без них. Но Я все-таки отличается от них, как носитель, как нечто, обладающее определениями, – от самого определения, как определяемое, как то, что есть всегда одно и то же.

Теория спрашивает, что бы это могло быть такое. Жизнь предшествует теории, ее факты подлежат исследованию и составляют предпосылку и предмет теории; и вот в жизни Я знает себя только как определенное, только со своими переживаниями, которые именно и образуют целое его жизни. Оно отожествляет себя с этою своею жизнью, и потому вполне понятно и в этом смысле совершенно справедливо суждение, что это конкретное Я постепенно возникло из бесчисленных факторов и сделалось тем, чем оно себя сознает в каждый момент. Но все эти факторы по своему смыслу суть уже определения Я. Сущность действительного Я заключается в том, что оно есть и чем оно стало, в том, чем оно себя сознает и находит, во всех тех определениях, которые оно, как таковое, все же может отличать от себя, как от их носителя; и если мы можем мыслить эти факторы, составляющие каждое отдельное я все-таки только как определения какого-либо Я, то наша рефлексия неизбежно должна обратиться также и к этому моменту, т. е. к Я. Оно исчезает без следа, если его мыслить совершенно без определения; при определениях же оно неустранимо, как определяемое, и дается в мышлении одновременно с определением. Поскольку удается мыслить этот момент в абстракции от всех его определений, как всегда тожественного их носителя, как Idem, постоянно в них пребывающий, он оказывается абсолютно неделимым, это есть абсолютное единство, абсолютная точка совпадения и единства, благодаря которой только и возможна жизнь человека, жизнь того или другого Я. И это абсолютное единство и неделимость Я, находимые им в рефлексии по поводу самого себя, предполагается, само собой и о всяком другом Я, от которого (согласно сказанному выше) данное Я отличает себя.

Насколько различение субъекта и объекта не означает множества составных частей, было указано подробнее в другом месте. Здесь только нужно подчеркнуть, что Я может иметь и сознавать самого себя, или, как было уже выше сказано, что оно вообще возможно только, когда оно находит себя определенным каким-нибудь образом; и что, следовательно, и объект абсолютно немыслим без определений. Если отвлечься абсолютно от всех определений, которые Я знает о себе или находит в себе, то абстракция может еще удержать только точку единства, которая может быть обозначена тогда как субъект ϰατέξοχήν (по преимуществу) или par excellence. Это есть самая бедная и бессодержательная вещь в мире, как уже было сказано в «Erkenntnisstheoretische Logik», и мы понимаем, что этот субъект вообще мыслим только в отношении к миру сознания, от которого мы все-таки вынуждены его отличать. Моя рефлексия направилась прежде всего на абстрактный момент, который может быть назван субъектом ϰατέξοχήν или также чистым субъектом. Если мы собственно можем мыслить этот субъект, как выше было сказано, только присоединивши общее представление о каком-нибудь определении, в котором оно может находиться и следовательно вообще быть Я, то это и есть понятие «сознания вообще». Начнем обобщать весь мир объектов, в котором находится собственное Я и могут находиться другие Я, будем отвлекаться прежде всего от их индивидуальной (пространственной и временной) определенности, а затем также и от каждой специальной определенности, так чтобы получилось только абстрактное понятие какой-либо, какой угодно определенности; в таком случае и субъект такого сознания будет самым абстрактным моментом субъектности; в него входит, конечно, также абстрактный момент абсолютного единства (указанного выше) и неделимости; но в него не может входить индивидуум, то или другое определенное Я. Таким образом, фактически совпадают оба понятия: «сознание вообще» и чистый субъект или субъект ϰατέξοχήν, хотя мы и получили их двумя различными путями.

Теперь важно выяснить отношение абстрактного момента чистого субъекта или сознания вообще к тому, что мы назвали индивидуальным или конкретным сознанием, или Я, каким каждый себя сознает.

Сознание вообще есть «подлинное» родовое понятие по отношению к каждому индивидуальному сознанию; но все то, что может определить это абстрактное родовое и сделать его специальным или индивидуальным, должно всегда сознаваться этим Я (чистым субъектом), т. е. быть объектом сознания или определением, в котором Я находит и имеет самого себя. Следовательно7, это сознание (т. е. сознание вообще) – несмотря на только что указанное различие – лежит в основе всякого индивидуального сознания и так содержится в нем, как цветность в красном, например, в этом красном цвете, как фигура в данном круге, как величина в этом большом, как твердость в данном твердом. Все то, что можно сказать об отношении этих подлинных родовых понятий к подчиненным им видам, можно повторить и об отношении сознания вообще ко всем индивидуальным сознаниям или отдельным Я.

Нужно в особенности признать и по отношению к сознанию вообще, что оно есть всегда одно и то же в каждом единичном сознании, и что оно не существует в стольких экземплярах, сколько есть отдельных Я, – потому что с вопросом об «экземплярах» будет опять-таки связана проблема единичности; с другой же стороны, «экземпляры» предполагают точно таким же образом общее им всем родовое понятие. Соответственно этому все то, что к нему, т. е. к сознанию вообще, относится, из него следует, от него происходит, есть одно и то же для всех индивидуальных сознаний. Но с другой стороны, не следует упускать из виду, что и этот родовой момент сознания вообще, чтобы можно было мыслить его в описанном выше отвлечении, предполагает индивидуальное сознание, индивидуума, который его сознает или мыслит. Мы знаем его только как объект сознания, когда мы, индивидуумы, находим его в себе, и предполагаем его существующим также во всех других индивидуумах, которые его фактически не мыслят и никогда не совершают этой абстракции; мы знаем его, как нечто общее с нашей сущностью, и это познание есть действительный, т. е. конкретный акт мышления всегда только как объект индивидуального сознания.

Здесь, наконец, открывается возможность разрешить нашу проблему, почему всегда кажется, как будто все – если понимать душу в смысле всего индивидуального сознания – относится к психологии, и почему все же это неверно и даже невозможно. Если кто-нибудь может еще допустить, что теория познания и логика, этика и эстетика относятся к психологии, так как все это переживается только в индивидуальном сознании, то никто, однако, не может уже отнести к ней один и тот же для всех индивидуумов телесный мир. Между тем не следует забывать, что и для этого допущения имеется основание, потому что, как известно, и телесный мир всегда переживается только индивидуумами, – что ведет к известной, мною всегда отвергаемой идеалистической теории познания. И если мы теперь находим основание, почему один и тот же для всех индивидуумов мир восприятий не есть предмет психологии, то это же основание поможет нам понять, почему и теория познания, логика, этика и эстетика не относятся к психологии.

В том, что всякий находит в себе и знает только как свое восприятие, свою мысль, свое переживание, некоторые стороны могут принадлежать сознанию вообще, которое индивидуум также находит только в себе, а другие стороны получают если не существование вообще, то все же свой особый вид и окраску из индивидуальности и принадлежат к ее сфере. Последняя сторона никогда не может быть одною и тою же для всех, но имеется всегда даже и при одинаковом содержании в стольких экземплярах, сколько есть индивидуумов, находящих ее в себе. Это и есть собственно индивидуальное или субъективное. Даже в одном и том же восприятии8, мысли или чувстве могут быть совмещены в неподдающейся описанию форме две составные части, из которых одна относится к сознанию вообще как к своему источнику, как им обусловленная, другая же принадлежит индивидуальности, как особенное определение, образование, модификация, или видоизменение сознания.

Нужно установить, что из всего находимого в себе индивидуальным сознанием принадлежит сознанию вообще и что принадлежит индивидуальности и из нее вытекает. Путем дедукции до этого нельзя дойти, нужно только искать в собственном сознании, а в нем всегда выступают вместе обе стороны: лежащее в основе общее и специальная индивидуальная окраска и форма; при этом каждый элемент определяется противоположностью другого.

Здесь, очевидно, разделяются две области; по своему понятию они ясно различаются, хотя фактически, т. е. в содержании нашего собственного сознания, они теснейшим образом связаны и составляют одно целое; поэтому они не могут быть чисто и совершенно разграничены в изложении, но разграничиваются только так, что одна всегда указывает на другую, как на свою предпосылку. Из этого соотношения становится понятным, что вопрос о границах и значении психологии мог быть источником споров.

Познание и мышление, принудительность умозаключения каждый знает только из себя. Но если мы расчленим эти факты, мы найдем понятие одной и той же действительности, независимо от всего того, что принадлежит индивидуумам как таковым, – действительности, принадлежащей одному и тому же сознанию вообще, которое лежит в основе всех индивидуумов сообща, как подлинное родовое понятие их. Эта действительность есть поэтому независимый от всех индивидуумов, общий им объективный мир. Ей самой принадлежат те определения, которые мы на основании анализа признаем логическими и нашли связанными с сознанием вообще; этими определениями должно быть снабжено все то, что есть или должно стать объектом сознания, каково бы ни было то данное, к которому они принадлежат, и которое должно вплестись в нить, как утóк в основу. Это данное есть множество, которое ео ipso предполагает различение и, следовательно, также положительные определения различного; и это множество есть целое, благодаря многообразным связям бесчисленных частей.

Эта мысль о данном, которое есть содержание сознания, и о логических определениях тожества и причинности, т. е. мысль о единой действительности и истине, об истинном познании, которая именно в том и состоит, что эта действительность есть сознаваемая, – эта мысль, говорю я, возможна в такой неясной общности и тогда, когда мы совершенно упускаем из виду, какими свойствами обладает данное, какие оно обнаруживает различия и какие связи.

Так выделяются теория познания и логика из содержания индивидуального сознания в его целом, другими словами, так отличается это содержание со- знания, выводящее за пределы индивидуальности, от остального содержания, которое приписывается индивидуальности, как таковой.

Но мы получили и выработали это общее понятие истины и действительности только из знакомого нам данного, из пространственно-временного, видимого и осязаемого и только путем абстракции от этих определений. И если бы мы действительно упорно придерживались этой абстракции, то понятие истины и действительности было бы лишено значения, так как множество разнообразных причинных связей, в которых и заключается вся суть, например, зависимость между подлинным родом и видом, связи при перемене места и т. п. исчезли бы при этом. Следовательно, имеющая ценность теория познания и логика должна обрисовать действительно или объективно данное в отличие от субъективно данного, т. е. не может обойтись без упоминания и рассмотрения всего содержания индивидуального сознания, в котором нужно обособить объективно данное от субъективного. Мало того, она при этом не может игнорировать процесс воспринимания и мышления. Понятие истинного познания всегда сохраняет связь с процессом своего образования; всегда появляются и исчезают только единичные восприятия, возникают единичные воспоминания то об одном, то о другом, возникают отдельные образы фантазии, понемногу доходят до сознания в разнообразной постепенности тожества и различия, которые сначала совершенно упускаются из виду, а затем устанавливаются все в большем и большем количестве; тоже повторяется и с причинными зависимостями, как потому, что обнаруживаются новые виды связи, так и потому, что все больше и больше элементов данного подводится нами под знакомые виды связи.

Нет никого, кто бы не относил этих факторов временного процесса мышления и познания каждого отдельного человека к психологии, никто не сомневается, что они относятся к индивидуальности, составляют именно то, чем отличаются друг от друга отдельные Я, и все-таки понятие истины и действительности, логические определения, принудительность, с которой навязываются умозаключения, все это вытекает не из индивидуального, как такового, не из того, чем индивидуумы отличаются друг от друга, но из того, в чем они совпадают, т. е. все это вытекает из лежащего в основании их всех подлинного родового начала, одного и того же для всех сознания вообще; и только благодаря этому сознанию вообще эта истина и действительность есть одна и та же для всех. Это разделение в понятии ясно и неизбежно, и если психология есть наука не о содержании индивидуального сознания в его целом, а только о том, что в этом сознании относится к индивидуальности и ее составляет, к чему подходит и традиционное значение термина, то из нее, т. е. из психологии никогда нельзя развить нормы мышления и понятия объективной истины и действительности. Но, конечно, из условий развития индивидуального сознания должно или должно было бы быть ясным, чтó и почему каждый должен думать так, как он думает. Психологический характер имеет та закономерность, на основании которой становится понятным, почему у ребенка сформировывается такое, а не иное представление о мире и его процессах, если доставлять ему те, а не иные впечатления, если у него появляются при определенных обстоятельствах те, а не другие воспоминания и продукты фантазии, и сообразно с этим его внимание привлекается теми, а не другими вещами. Как известно, можно было бы привести еще больше факторов, чем мы только что указали, но их перечисление было бы здесь неуместно. Но каковы бы ни были эти факторы и сколько бы их ни было, из них всех с очевидностью вытекает, что законы индивидуального развития помогают нам понять, почему картина мира каждого отдельного человека представляет всегда различную, индивидуально ограниченную часть объективной действительности, почему человек видит в вещах всегда одни стороны и никогда не видит других, почему он одно удерживает в сознании и поддается его влиянию, другое же совершенно упускает из виду или тотчас забывает, почему, дальше, его мнения и взгляды на вещи, на людей и, наконец, на самого себя всегда не вполне соответствуют действительности, окрашивают, преобразовывают, изменяют и искажают ее индивидуально различным образом.

Из только что сказанного теперь также ясно видно, что всякое изложение психологии предполагает объективную истину и действительность, понятие которой устанавливают теория познания и логика. Чтобы установить законы воздействия и реагирования, требуется уже объективное нечто, которое впервые вызывает в субъекте впечатление; следовательно, для установления этих влияний это нечто должно мыслиться, как независимое от индивидуумов. Вещи с их качествами, события, тождественные и различные, соединенные бесчисленными причинными связями и сознавание их в суждении – вот те естественные рамки, внутри которых совершаются эти психологические явления. Из ассоциации и апперцепции никогда не получается такое образование, как вещь с качествами, тожество иди причинность.

Если избрать не бесплодные буквенные символы, то примеры к учениям об ассоциации и воспроизведении, фантазии и апперцепции могут быть заимствованы только из знакомого нам мира вещей с качествами и мира событий; только эти примеры могут быть понятны. Психология не есть учение о своеобразном единстве понятия, суждения, умозаключения; она не учит тому, что такое субъект или предикат; психология только указывает, о каком из возможных предикатов, пригодных для отнесения к субъекту, думает отдельный человек, какое из одинаково возможных суждений приходит ему в голову, какие тожества и различия привлекают его внимание и принуждают к соединению в умозаключения.

Средствами психологии не только нельзя установить, что такое субъект, так как это дело теории познания и логики, но и то, что такое объект, действие, способность, задаток.

Итак, предмет исследования психологии всегда есть какое-либо определение общего родового начала, лежащего в основании. Трудности, которые вследствие этого могут возникнуть для изложения, не так велики, как это может показаться после сказанного, так как факты психологии, как известно, настолько знакомы и обыденному сознанию до всякой философской теории, что они могут быть предполагаемы в теории познания и логике. Их психологического объяснения или точного определения здесь и не требуется, нужно только знакомство с ними.

И наоборот, для изложения психологии нужно только знакомство с фактами известными из индивидуального сознания, именно с тем, что мы мыслим, рассуждаем, делаем умозаключения, и при этом предполагаем единую истину и действительность. Этой предпосылкой в большинстве случаев можно удовлетвориться в известных пределах, если даже логическая теория еще незнакома нам. Конечно, научное рассмотрение этих предпосылок сообщит и психологической теории большую точность и устойчивость; прежде всего оно выяснит такие понятия, как субъект и объект, действие, способность, задаток и т. п. Таким образом, согласно prima philosophia, которая находит единственно подлинное бытие в индивидуальном сознании, теория познания и логика должны предшествовать психологии.

В подобном же отношении находится психология к этике и философии права. Обе предполагают в известной мере знание душевной жизни с ее законами, и предмет, с которым обе науки имеют дело, существует только в собственном нашем внутреннем мире. Это тысячи чувств, настроений, склонностей, пожеланий, влечений, волевых движений, которые могут быть только пережиты. Кто в себе не испытывал, как чувства «волнуют душу», как подавляют нас влечения, тот ничего не знает об этом. Но если, несмотря на признанную субъективность и индивидуальное различие реакции чувствования, одновременно удерживается взгляд, что способы чувствования одного человека вполне понятны, естественны, чувствования же другого непонятны, неестественны, отвратительны, то этим самым уже предполагается, все равно, высказано ли это открыто или нет, что с природой человека связан известный способ чувствования. Но что же другое может обозначать «природа человека», если не общую родовую сущность? Если и считается возможным, чтобы один и тот же внешний повод, например, вид скалы, в одном человеке вызывал чувство сантиментальной влюбленности, а в другом живое чувство патриотического воодушевления, то все же индивидуальным различиям, как велики бы они ни были, предоставляется простор только внутри известных основных черт, принадлежащих общей сущности. Закономерность реакции чувствования, которая тут предполагается, может вытекать только из этой общей сущности. Если суждения оценки претендуют на объективное значение, то это значение может основываться только на общей сущности. От значения и положения подлинного родового начала, которое я пытался представить выше и в другом месте, зависит то, что все представляющееся или инстинктивно чувствующееся, как ему принадлежащее или из него вытекающее, не может быть утеряно или упущено ив виду; между тем каждое более специальное или индивидуальное определение только возможно для этого родового начала, одно определение в такой же мере, как и другое. Родовое начало нуждается только в одном из них, чтобы существовать как воспринимаемое; но для этого годится всякое определение; необходимость, которую кто-нибудь захотел бы приписать и всем этим определениям, имеет другой характер. Она могла бы казаться вытекающею только из умозрения по поводу мирового плана. Но такое умозрение здесь неуместно и вообще не мое дело. В логическом отношении родовое начало есть абсолютное условие существования и мыслимости определения, каждое же отдельное определение безразлично для родового начала. Отсюда вытекает следующее: если – возможность этого явления еще должна быть объяснена – в индивидууме проявляется нечто такое, что противоречит родовой сущности, и если этот резкий диссонанс, это непримиримое противоречие, это, так сказать, отпадение от самого себя невыносимо, так что его необходимо устранить, то это возможно только путем устранения противоречивого определения. Родовое ведь не поддается удалению без одновременного устранения определения; это последнее таким образом и есть то, чего не должно быть, если не должно быть противоречия. Возможность возникновения такого противоречия создается из условий развития индивидуального сознания во времени и пространстве. Здесь не место для разъяснения этих условий. «Основы Этики» («Grundzüge der Ethik») усердно потрудились над этим вопросом; согласно этому моему сочинению в мыслимой неустранимости родовой сущности и в устранимости противоречащих ей индивидуальных черт заключается характер обязанности и закона.

То, что в этике составляет содержание нравственного закона, т. е. имеет объективное значение или носит характер нормы, основывается на общей родовой сущности; но для того, чтобы эта мысль была возможна и понятна, необходимы только что рассмотренные выше психологические предпосылки. Чувство нравственного одобрения или порицания, противоречащие друг другу влечения, невыносимость противоречия и при этом укоряющий голос совести, – все это каждый человек может пережить только в самом себе, и кто этого не пережил, не знает, что означают эти слова; но психология не имеет своим предметом всего индивидуального сознания, а именно только то, благодаря чему сознание становится индивидуальным, и все то, что с этой индивидуальностью связано и из нее вытекает; поэтому на основании психологии можно объяснить, как это может случиться, что кто-нибудь действует вопреки закону, что содержание закона меняется в зависимости от места и времени, но на основании ее никогда нельзя объяснить долг и обязанность сами по себе и понять этику, как нормативную науку.

Мы знаем много чувствований, склонностей, потребностей, которые, по-видимому, не имеют ничего общего с нравственностью и кажутся безразличными в этом отношении; вместе с тем нам кажется, что они не могут рассматриваться как определения оценки, заложенной в общей сущности, хотя выше и требовалось, чтобы в основе определений всего индивидуального и специального лежала общая сущность.

Чисто чувственные различия вкуса считаются всегда нравственно безразличными. Они несомненно зависят от телесных условий, a последние не могут – как мы скоро увидим ниже – считаться прямыми определениями сознания вообще. Их можно оставить в стороне, а остановиться на том, например, что один человек общителен, другой замкнут, один возбуждается легко, другой с трудом, один любит путешествия, другой, наоборот, предпочитает домашний покой. Все то, что называют темпераментом и натурой, считается нравственно безразличным и относится к индивидуальности, как таковой. Все же и это не вполне безразлично в нравственном отношении. Широко распространенное, совершенно независимое от школьной философии мнение находит в каждом из этих бесчисленных различий «доброе зерно», нечто правильное. То, что при этом каждый ценит, есть действительно с точки зрения объективной оценки нечто хорошее, но тут может быть и что-нибудь дурное, чего субъект не отличает от хорошего. Все эти своеобразные свойства имеют хорошие и дурные стороны. Во всем можно усмотреть что-нибудь чрезмерное или недостаточное, все односторонне, ни в чем нет золотой середины. Главное же, что мы не можем даже мыслить совершенного человеческого индивидуума. При зависимости от тела и его потребностей, при ограниченности во времени и пространстве немыслимо иметь одинаково живое чувство ценности всего того, что есть, невозможно даже мысленно соединить все моральные достоинства в одном индивидууме.

Индивидуальность по самой сущности своей не может сохранить верной середины во всех своих частях, и она всегда имеет односторонний характер; мы даже не можем вообразить себе этой абсолютной середины. Человеческая индивидуальность требует всегда преобладания известных достоинств с соответствующим неизбежным дефектом с другой стороны.

Если говорят о безразличии в нравственном отношении, то под этим собственно разумеют, что все эти относительные достоинства, которые не могут принадлежать все вместе одному человеку, по отношению к добру почти равноценны; следовательно, носители их в виду того, что они могут сделать, как люди, представляются все одинаково достойными уважения; с другой стороны, все связанные с ними недостатки, как свойственные человеческому несовершенству, никому из их носителей не могут быть вменены в особую вину, как заслуживающие осуждения, презрения или даже наказания.

Более тщательное рассмотрение учит таким образом, что все более специальные и индивидуальные черты чувствования и оценки, желания и хотения суть все-таки определения, образования того, что в абстрактной общности должно быть отнесено к общей сущности, вытекая из нее, т. е. из сознания вообще, с логической последовательностью.

Если после всего сказанного настоящая проблема практической философии, т. е. объективное значение или правильность, сообразность с долгом чувствования и желания, не может быть разрешена путем психологии, т. е. науки, которая имеет своим предметом индивидуальное сознание как таковое, то все-таки явления, с которыми имеет дело практическая философия, именно явления человеческого чувствования и хотения, приводят нас к психологии. Мы знаем чувствования и хотения только как внутренние движения, которые сознаются отдельными людьми сообразно с условиями и обстоятельствами; и мы можем постигнуть и охватить то, чему учит о них нормативная наука, только в их индивидуализации и вплетении в общую закономерность жизни человеческого чувства. Мы должны распознать их среди бесчисленных сплетений, искажений и ограничений, и таким образом задача практической философии неразрешима без психологических знаний или без знакомства с психологическими фактами; моя система этики зачастую и обращается к ним. С другой стороны, едва ли возможно говорить о жизни человеческого чувства в чисто психологическом смысле, не полагая в основу принадлежащих родовой сущности оценок, которые повсюду являются многообразно измененными и искаженными индивидуальностью, и в то же время эти фактические движения чувства в их переходах и сочетаниях все же необходимо понимать, как определения того общего.

Теперь вполне понятно, почему и с каким правом можно и должно думать найти этику, философию права и эстетику в психологии; понятно, как они действительно тесно связаны с ней; но все-таки, если психология не есть наука обо всем индивидуальном Я с его глубочайшей основой, с общим, которое лежит в основании его, то, следовательно, в ней не может быть найдена объективная обязательность. Общеобязательность можно вывести только из основного учения о сознании вообще, только оно дает право на объективное значение, но не психология, если она именно имеет своим предметом индивидуальное сознание, как индивидуальное, или другими словами, самое индивидуальность, к которой прежде всего относится развитие во времени и пространстве.

Теперь нужно обратить внимание на то, что до сих пор предполагалось известным из обыденного сознания, а именно на то, что такое индивидуальное в собственном смысле этого слова; вместе с этим выяснится важнейшее обстоятельство, для теории самое трудное: его отношение к пространственно-временному миру, т. е. отношение последнего к психологии.

Если индивидуальное сознание есть нечто, находящееся во времени и пространстве, если оно своим телом и своей жизнью заполняет часть пространства и времени, то все, что составляет его содержание или, другими словами, все, что оно может сознавать, должно быть определено временно и пространственно. Не только сознание вообще, признанное вневременным и непространственным, как выше было уже указано, но и все то, что к нему относится, как из него вытекающее, т. е. все нормы мышления и чувствования, всегда являются где-либо и когда-либо содержанием индивидуального сознания: таким образом и все своеобразие его определений, образований и модификаций в индивидуальном сознании зависит от его пространственной и временной определенности. Все должно быть нанизано на тонкой нити времени, одно за другим; этим вместе с тем устанавливается ограниченность сознания; только единичное может занять на известное время самую светлую точку сознания, чтобы потом уступить свое место другому: чувственным данным, образам воспоминания или воображения, соответствующим чувствам, настроениям, стремлениям, решениям. Все это совершается во времени, поэтому в своем наступлении и качестве зависит от времени и от всего того, что последнее в себе носит. Никто не сомневается в том, что всякое места и впечатления, которые оно навязывает и которые оно вытесняет, влияют на течение мыслимых определений индивидуального сознания. И часто не только присутствие в сознании одного впечатления есть уже причина для отсутствия другого, которое, наверное, стояло бы в центре сознания, если бы какое-то особенное обстоятельство не вызвало первого, но даже и качество (сила, особенный оттенок и т. п.) впечатления находится в существенной зависимости от тех других определений, с которыми оно совпадает в сознании, или от тех, которые ему предшествовали; и оно было бы другим, если бы ему непосредственно или более долгое время предшествовали те или иные впечатления. Можно даже утверждать, что способ, каким возникающее впечатление приобретает значение, зависит конечно, через бесчисленные посредствующие и в бесчисленных ступенях и оттенках от всего того, что до этого времени индивидуум пережил. Что все это относится к предмету психологии, не может быть сомнения. Но из этого пространственно-временного сознания выделяется для анализирующего исследования вневременное и непространственное сознание вообще, которое лежит в основе всех индивидуумов как одно и то же, и только в этой абстракции дает возможность познать свою связь с конкретным Я, – причем в свою очередь впервые выясняется сущность последнего.

Вместе с одним и тем же во всех отдельных индивидуумах выделилось также одно и тоже для всех отдельных индивидуумов, независимое от их единичности, объективно сущее или имеющее объективное значение, объективная истина, действительность и благо само по себе или долженствующее существовать.

Эти понятия норм еще мыслимы в высшей степени абстракции, если присоединить в качестве объектов мышления и чувствования также наиболее абстрактное понятие данного, именно определенность сознания, отвлекшись при этом совершенно от известных нам видов данного. Но эти понятия лишены содержания и значения, если речь идет о человеческом познании, и прежде всего этою абстракциею уничтожается различимость отдельных Я. Нельзя придумать ничего такого, чем они могли бы отличаться друг от друга, если мы отвлекаемся от наших тел и от пространственно-временного чувственного мира, который нам дан.

Теперь обратимся к этому миру. Рассмотрим прежде всего время и пространство, не обращая внимания на качества, которые их наполняют.

Различение сознания вообще от индивидуального сознания выставляет последнее, так как первое было прямо названо общим родовым моментом, как определение сознания вообще.

Если родовой момент цветности или плоской фигуры определяется как красное или зеленое, как треугольник или круг, то присоединение специфического или его отношение к родовому постольку ясно, поскольку оба находятся в одной сфере. Только благодаря различным зрительным впечатлениям и только в знакомом нам мире образов, нашли мы это родовое, и таким образом более точное определение присоединяется – если вообще здесь может быть речь о соединении или присоединении – прямо к этому общему, не подавая повода к дальнейшим вопросам о возможности, об особом виде и способе этой связи.

Исключение составляет только случай, который тут перед нами, – сознание. Здесь нет ничего такого, что могло бы в качестве определения присоединиться к общему моменту сознания так, как видовой момент красности или треугольности присоединяется к родовому моменту цветности или фигуры. Мы добыли общее понятие сознания или бытия Я из индивидуального сознания, каким каждый себя знает, только тем путем, что отвлеклись, насколько могли, от всего того, чем сознает себя каждое Я, – т. е. мы отвлеклись от всякой определенности содержания сознания и установили только в наиболее абстрактной общности, что сознаваемое есть нечто, в чем сознание находится как в своем определении; в противном случае оно вообще не могло бы существовать. Следовательно, мы можем найти определение к индивидуальному сознанию только в определении содержания сознания к индивидуальному. Но индивидуальное по своему понятию есть временно и пространственно определенное, следовательно, оно есть сознание, которое находится в данное время в данном месте; и таким образом вопрос о том, не принадлежит ли математика, естественные науки и всемирная история тоже к психологии, или почему они не принадлежат к ней, принимает следующую формулировку: 1) если все бесконечное пространство и время со всем тем, что их наполняет, суть содержание индивидуального сознания и только из него известны каждому Я, то как можно им приписать объективное, т. е. независимое от индивидуального сознания, существование? и 2) в каком отношении находятся друг к другу те части пространства и времени, которые Я, чтобы быть индивидуальным, относит к себе, и те, которые Я отличает от себя, как объективный мир, и которые оно все-таки знает только из содержания своего индивидуального сознания?

Если Я находит пространство и время, то при этом уже предполагается пространственная и временная определенность этого Я; без этого оно было бы только абстрактным сознанием вообще, следовательно, вообще не могло бы ничего находить. Теперь обнаруживается все своеобразие пространства и времени. Может ли Я находить себя пространственно и временно определенным, не созерцая всего пространства и всего времени, которое оно тем не менее не относит к себе (как к этому индивидууму)?

Индивидуальность не есть обусловливающее основание этого содержания сознания; наоборот, она есть его следствие, хотя бы и следствие не во времени, но все же полагаемое и обусловленное этим содержанием.

Иметь перед собой пространство и время, или выражаясь иначе, знать, созерцать пространство и время возможно по самой природе их только, если субъект созерцает их из определенной точки в пространстве и во времени. Попробуем все-таки отвлечься от этой точки! Тогда нельзя больше мыслить пространство и время. В отношениях к каждой точке особым образом распределяются части (различаемые благодаря наполненности), и без такого порядка частей (перед, после, сзади, сверху, снизу, налево, направо) ничего не может быть помещено во времени и пространстве. Можно сказать, – именно это и называется временем и пространством. Согласно этому, Я, если оно созерцает пространство и время, должно находить себя занимающим часть пространства и времени, само должно быть пространственным и временным, а при этом уже неизбежно, чтобы оно знало такое время и пространство, которое оно не относит к своей протяженности в пространстве и во времени, но с другой стороны познает, как ее непосредственное продолжение или коррелят, и было бы немыслимо без него; вместе с тем оно всегда познает пространство и время только как определенность, в которой оно себя находит, так как его собственное место во времени и пространстве только ею определяется и может быть определено; оно познает пространство и время всегда только как нечто, что в понятии своего существования имеет отношение к сознанию.

Каким образом это возможно для чистого субъекта, такой вопрос я принципиально отклоняю. Я рассказываю не о событиях, которые совершаются во времени, или о действиях, которые кем-либо выполнялись; я разлагаю данное на его абстрактные элементы и моменты. Абстракция чистого субъекта не может, как таковая, выполнять действий. Мы выделили его, как часто уже указывалось, из нашего целого индивидуального, пространственного и временного Я путем абстракции и одновременно с этим выяснили ту реальную зависимость, что чистый субъект не мог бы быть чем-то действительным без пространственной и временной определенности, обусловливающей существование индивидуальных Я, которые мыслят все пространство и время, как одно и то же для всех, свою же собственную протяженность они считают только частью его.

Теперь будет казаться, что я одновременно утверждаю два противоположных положения: будто пространство и время суть собственно содержание сознания вообще, и будто они все-таки составляют содержание индивидуального сознания. Но ведь чистое и индивидуальное Я не суть два различных Я одно в другом или одно подле другого, как два индивидуальных Я. Первое обозначено мною, как родовой момент последнего, и это родовое общее, противоположное индивидуальному, должно заключаться только в содержании сознания. Подлинный обладатель или носитель, или субъект этих определений есть таким образом один и тот же, один раз мыслимый с абстрактно наиобщей определенностью какого-то нечто в качестве своего содержания, а другой раз – с индивидуальной пространственной и временной определенностью, без которой он не был бы действительным, т. е. индивидуальным Я.

Если я только мыслю в общем что-нибудь как данное, то мыслимо также применение категорий и то, что последние заключаются в отдельных мыслях, как общее в специальном; далее мыслимо также, что существует более общее и менее общее, и одно относится к другому, как род к виду. Если же я направляю внимание на пространство и время, то они не представляются мне9родовыми понятиями в отношении к каждой отдельной точке пространства и времени. Последние не могут быть подведены, как индивидуумы, под пространство и время, как под свое родовое понятие. Точка пространства и времени всегда есть часть всего бесконечного пространства и всего бесконечного времени. Таким образом, на первый взгляд, остается только отнести все это пространство и все это время к общему сознанию. Но это бессмыслица, потому что пространство и время невозможно иметь содержанием сознания, не занимая какой-нибудь части их: только исходя из какой-нибудь точки их, можно их созерцать и представлять себе.

Если пространство и время не суть – как полагает материализм – нечто существующее само по себе, если они, следовательно, в понятии своего существования имеют отношение к сознанию, то сознание вообще должно таким образом занимать какую-нибудь точку в пространстве и времени и вместе с тем иметь своим содержанием все пространство и все время вне этой точки; но в таком случае оно ео ipso не есть уже более сознание вообще, а только индивидуальное сознание. Но если это положение, как я и думаю, есть в самом деле выражение абсолютной необходимости мышления, той необходимости, которую я определил, как истину и действительность10, то и оно имеет свое основание в сознании вообще, в одной и той же, общей всем индивидуумам сущности.

Итак, это сознание находит себя в индивидуальной части пространства и времени, а все остальное пространство и время вне ее. И от этого свойства находиться внутри определенной части, а остальное находить вне ее непосредственно зависит то, что пространство и время может быть найдено только каждым воспринимающим и мыслящим индивидуумом, как его восприятие и его мысль. Но если это связано с бытием Я или сознанием вообще, т. е. принадлежит к сущности одного и того же родового момента, то в индивидуальном содержании сознания должно совершиться то разделение, о котором уже упомянуто выше, когда речь шла об объективности истины и нормы чувствования и поведения. Тогда частица пространства и времени, которую Я занимает своим телом и жизнью, будет отнесена этим Я к себе, и однако в то же время, – в виду изменчивости места и множественности вещей, которые заполняют ту же часть времени, а также в виду познаваемой собственной закономерности времени и пространства, независимых от индивидуальностей – к единому пространству и времени, за которыми признается объективное существование. Таким образом одно и то же Я или субъект вообще находится во многих точках пространства и времени (поэтому оно ео ipso не есть уже более сознание вообще, но индивидуальное сознание, не чистое Я, но индивидуальное), это Я видит все пространство и время вне себя, только исходя из занимаемой им точки; именно благодаря этому, время и пространство выделяются из индивидуального сознания и приобретают объективное, т. е. независимое от индивидуальностей, но зависимое от сознания вообще и к нему относящееся существование, – так получается одно и то же пространство и одно и то же время для всех.

Итак, картина восприятия каждого момента в своих границах и распределении частей зависит правда, непременно от пространственной и временной определенности воспринимающего индивидуума, т. е от его индивидуальности. Однако, при нашей способности менять место мы открываем строгую закономерность, по которой образы восприятия меняются в отношении границ и порядка в зависимости от занимаемого нами в данный момент положения, так что возможно точное вычисление; поэтому пространство освобождается в этом познании от случайного для него положения воспринимающего индивидуума и приобретает ту независимость, которую мы признаем за всякой объективной истиной и действительностью. К этому действительному пространству и действительному времени принадлежит и та часть пространства и времени, которая занята нашим собственным телом. Уже поэтому тело относится, если даже упустить из виду одинаковую для всех воспринимаемость этой пространственной и временной наполненности, к объективному телесному миру, принимается за часть последнего и отличается от «души». В этом смысле это делается с полным правом. С другой стороны не менее понятно, что каждое Я относит свое тело к самому себе и в таком случае ео ipso не относит к телу окружающий его телесный мир, а, следовательно, не относит этого окружающего, телесного мира к самому себе, поскольку оно, находя себя в своем теле, отождествляет себя с своим телом. В самом деле, каждое Я имеет воспринимаемое пространство всегда только, будучи чувственным, т. е. наполняющим пространство Я, в зависимости от места своего тела и через посредство своих органов. Объективное пространство и время, в состав которого входит также и место, заполненное телом, всегда только дается и заключается в этом воспринятом пространстве и времени и отличается от последнего тем, что мы познаем его независимым от воспринимающих индивидуумов, как таковых, и знаем, что только качество каждого образа, представляющегося в восприятии, находится в только что указанной зависимости от индивидуальности. Из этих образов выделяется объективное пространство так же легко и верно, как объективная истина из отдельных верных мыслей и нравственная норма из нормальных чувств оценки индивидуумов. Таким образом существование бесконечного пространства и времени вне нашего собственного тела и жизни перестает быть проблемой, и не стоит более в противоречии с прежде всего поражающим нас фактом, что они все же даются нам только, как содержание или объект нашего индивидуального сознания. И способ существования пространства, именно его отношение к сознанию, не может препятствовать тому, чтобы мы не приписывали нашему Я, находящемуся в теле, все то, что находится вне его тела.

Я находится, следовательно, в той частичке пространства, которое оно занимает своим телом, как созерцающее из этой точки пространство; оно не относит к себе всего пространства, поскольку последнее существует, имея отношение к чистому субъекту или к сознанию вообще, и поскольку Я, таким образом ограниченное, считает себя созерцающим из определенной точки в противоположность всему остальному.

Точно так же Я находит себя во времени, в известном моменте его, как созерцающее, исходя из этого момента, время, которое было до него и будет еще впереди; оно находит себя во времени только вместе со всем временем. Прошедшее до его рождения и будущее после его смерти суть неустранимые условия его собственного существования во времени. Все это время приобретает объективность таким же образом, как и пространство, и существует, имея отношение к сознанию вообще. Сомнение, что оно все же существует всегда только в сознании индивидуума, и поэтому не могло бы в действительности существовать до его рождения и после его смерти, легко развеять.

Непосредственное сознание есть настоящее. Если в рефлексии оно становится только точкой соприкосновения прошедшего и будущего, т. е. само не имеет длительности во времени, то время состоит собственно только в представлении протекшего и наступающего времени, в представлении прошедшего и будущего оно всегда есть нечто, – мы избегаем вызывающего недоразумения слова представление, – такое, что сознается в моменте настоящего времени. Трудно сказать, что еще такого в этом содержании сознания, благодаря чему оно, находясь в сознании в настоящее время называется прошедшим, некогда пережитым. Но мы пользуемся и здесь тоже только признанным положением, что мысль эта обладает тою неотразимостью, которая вытекает из сознания вообще, и что объективное, т. е. от индивидуальностей независимое время может быть найдено путем анализа временных переживаний индивидуумов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Новые идеи в философии

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Новые идеи в философии. Сборник номер 4 ( Коллектив авторов, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я