Мобилизационная стратегия хозяйственного освоения Сибири. Программы и практики советского периода (1920-1980-е гг.) ( Коллектив авторов, 2013)

В коллективной монографии анализируется советская государственная политика хозяйственного освоения Сибири, связанная с принятием мобилизационных решений, необходимых для модернизационного преобразования экономики региона на базе индустриализации. Подчеркивается, что в ХХ столетии активно происходило социально-экономическое развитие всё более новых районов Сибири, богатых минерально-сырьевыми и прочими природными ресурсами. Особое внимание уделено мобилизационному характеру освоения северных районов, где создавались достаточно эффективные территориально-производственные комплексы и объединения, менявшие коренным образом не только экономический, но и цивилизационный облик региона. В целом авторы монографии представляют Сибирь в советский период как активно развивающуюся территорию, на которой поэтапно с запада на восток реализовывались крупные социально-экономические программы национального значения, осваивались уникальные месторождения полезных ископаемых, строились новые населенные пункты, в которых формировался преимущественно урбанистический образ жизни населения. Монография адресована специалистам, учащимся и всем интересующимся историей Сибири.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мобилизационная стратегия хозяйственного освоения Сибири. Программы и практики советского периода (1920-1980-е гг.) ( Коллектив авторов, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2. Советские мобилизационные стратегии и практики в 1920-е гг.

Советское государственное управление по ряду обстоятельств как субъективного, так и объективного плана с самого начала было мобилизационным. Сложное послевоенное время, борьба за власть, революционные преобразования в политике и экономике определяли постоянную необходимость мобилизационных мероприятий, многие из которых были унаследованы от прежнего государственного режима.

В годы Первой мировой войны царское правительство, а затем и Временное буржуазно-либеральное, принимали меры сугубо мобилизационного характера, направленные на решение каких-то важных экономических или социальных проблем. Например, чтобы не допустить в стране массового голода в конце 1916 г. царское правительство попыталось мобилизационным способом решить проблему обеспечения продовольствием городского населения. Оно заявило о своем праве отчуждать хлебопродукты в принудительном порядке по твердым ценам для удовлетворения нужд армии и оборонной промышленности (хлебная разверстка Риттиха). Землевладелец, до которого в конечном итоге доводилось задание по хлебосдаче, был обязан выполнить его в установленные уполномоченными государством органами сроки. Нарушение обязательств должно было караться реквизицией продукта. Однако выполнить разверстку в намеченном размере не удалось. Производители зерна ее саботировали, а прибегнуть к насильственным методам изъятия правительство не решилось[27].

В конце марта 1917 г. уже Временное правительство приняло решение о введении государственной хлебной монополии. На сей раз речь шла о принудительном изъятии государством «по твердым ценам» всех товарных запасов зерна и муки. В пользу землевладельца оставлялся паек, учитывающий нужды семьи и занятых в хозяйстве лиц, а также величину посева. Владелец хлеба обязывался заявить об объеме имеющихся у него «излишков» и по первому требованию местного продовольственного органа доставить их на продовольственные склады[28]. Несмотря на применение мер принуждения к сельхозпроизводителям продовольственная ситуация в стране ухудшалась. Причинами этого стали, как продолжающийся саботаж со стороны производителей и владельцев хлеба, так и разруха на транспорте.

Осенью 1917 г., несмотря на аресты и реквизиции, применяемые властями, ситуация с обеспечением продовольствием в стране оставалась очень сложной. В Сибири прилегающие к Транссибу районы наводнили так называемые мешочники – в основном жители испытывающих продовольственные затруднения районов Европейской части страны, которые приобретали хлеб для себя и частично для продажи по ценам превышающим «твердые» и тем самым срывающие централизованные заготовки. Мобилизационные методы решения продовольственных проблем государственными организациями не срабатывали.

Мобилизационным решением в годы Первой мировой войны было создание Военно-промышленных комитетов (ВПК) в целях обеспечения всем необходимым фронта и тыла. Деятельность ВПК нацеливалась на сотрудничество местных органов власти с предпринимателями, транспортными и другими общественными структурами. Она распространялась по территории всей страны. В Сибири в 1915–1916 гг. действовало 25 комитетов, которые организовывали размещение и выполнение госзаказов, как по промышленной продукции, так и по поставкам продовольствия в армию. Уже в первое полугодие своей деятельности сибирские ВПК смогли привлечь к выполнению военных заказов около 300 промышленных предприятий с более чем 40 тыс. рабочих. Среди мобилизованных предприятий преобладали деревообрабатывающие, кожевенно-обувные и овчинно-шубные, а также вырабатывающие муку и продовольствие. На короткий срок смогли возобновить свою работу Абаканский, Гурьевский и Петровский металлургические заводы. Всего к июню 1916 г. на территории Иркутского, Степного генерал-губернаторств, Тобольской и Томской губерний были размещены военные заказы на 34,6 млн руб. Однако все их выполнить не удалось. Смена власти и Гражданская война дезорганизовали деятельность ВПК, которые с окончательной победой советской власти в Сибири в 1920 г. были ликвидированы[29].

Большевики во главе с В. И. Лениным мобилизационные методы российских правителей часто избирали в качестве объектов для критики. Вместе с тем со своим приходом к власти они стали их активно применять. Особенно с осени 1918 г., когда с наступлением на Советскую Россию стран Антанты под вопросом оказалось само существование государства и его независимость. В процессе военных действий против советского правительства бывшие союзники России не скрывали своих планов расчленения и колонизации на их взгляд слишком обширной страны. 2 сентября 1918 г. было опубликовано постановление ВЦИК о превращении Советской республики в единый военный лагерь. Это был ответ на интервенцию 14 иностранных государств и начало Гражданской войны.

В историографии последних десятилетий нашло отражение представление политики Советского правительства в этот период как нацеленной на реализацию социалистической идеи и стремящейся к установлению в конечном итоге мирового господства коммунистического режима. Вместе с тем, немало свидетельств того, что события развивались без относительно субъективных представлений большевистских лидеров, которые в условиях, складывающихся в связи с интервенцией и начавшейся Гражданской войной, вынуждены были действовать, исходя из практической необходимости. Можно сказать, что деятельность советского правительства в этот период имела национально-освободительный характер.

Необходимость защиты власти и независимости государства потребовала специальной мобилизационной политики, известной под названием «военного коммунизма», которая в хронологическом диапазоне определяется с 1918 по 1921 гг. Однако её главные мобилизационные элементы и механизмы были сохранены и получили последующее развитие, корректировались в соответствии с изменениями в государственной стратегии.

В Советской России в рамках мобилизационных мероприятий в 1918 г. была введена не только всеобщая воинская повинность, но и трудовая. Все мужчины от 18 до 40 лет включительно должны были регистрироваться на биржах труда, в специальных агенствах для распределения в соответствии с указаниями Главкома Труда. Принятые указы подкреплялись чрезвычайными законами военного времени, предусматривавшими суровые меры наказания за неисполнение.

В области экономики явно прослеживалась необходимость в концентрации имеющихся ресурсов и централизованном их распределении. Формировавшаяся модель хозяйственного развития была связана с революционным характером событий в стране и с угрозой национальной безопасности. В годы развернувшейся Гражданской войны и интервенции большевики стремились не только сохранить свою власть, но и отстоять независимость государства. В этот период их доктринальные установки были связаны в основном с крайним огосударствлением хозяйственных отраслей и жесточайшей централизацией управления ими.

Большие надежды в направлении регулирования экономической жизни возлагались на государственные органы так называемого рабочего контроля, в которых большевики видели важнейший инструмент регулирования хозяйственной жизни. 14 ноября 1917 г. было принято Положение ВЦИК и СНК о рабочем контроле, в котором говорилось, что он вводится в целях «планомерного регулирования народного хозяйства»[30].

На базе центрального органа рабочего контроля 2 декабря 1917 г. был создан Высший Совет народного хозяйства (ВСНХ), который должен был стать единым центром руководства экономической жизнью всей страны. В основу организации производства был положен отраслевой принцип. Руководить отраслями должны были главки и центры. По сути дела ВСНХ являлся своеобразным министерством промышленности, которое руководило экономикой страны через сеть своих местных организаций (областных и районных СНХ). Местные совнархозы должны были выяснять возможности и потребности своих подведомственных территорий в экономическом развитии, принимать меры по налаживанию производства на государственных предприятиях, планировать их деятельность. Главной чертой их руководства были централизация и распределение имеющихся ресурсов.

В Сибири в декабре 1919 г. в структуре Сибревкома – главного советского органа управления был создан Сибземотдел, которому подчинялись губернские и уездные земельные отделы. На этот орган возлагались надежды на руководство сельским хозяйством Сибири, выводом его из кризиса, вызванного войнами и сменой государственной власти, что было крайне необходимо для налаживания обеспечения продовольствием населения страны. Сибземотдел действовал чрезвычайными методами, среди которых можно было назвать организацию рабочих дружин и воинских отрядов для уборки урожая на брошенных полях, для проведения посевных компаний. К работе активно привлекалось всё незанятое население, а также временно присутствующие в Сибири беженцы и военнопленные. В результате советским руководителям удавалось решать проблемы по сбору продовольствия путем концентрации как административных, так и материальных ресурсов. Мобилизационные мероприятия объявлялись государственной задачей, которую необходимо было решать в интересах всего общества[31].

С переходом к НЭПу элементы мобилизационности в экономической политике советской власти в Сибири продолжали сохраняться, особенно в процессе управления национализированными предприятиями. И надо добавить, что воспринималось это в обществе с пониманием. В годы Гражданской войны стали привычными мероприятия государственного управления мобилизационного характера. Большинство населения страны придерживались крестьянских принципов морали о справедливости всеобщего труда, общинности распределения его продуктов, приоритетности государственного управления и т. д. Социалистические лозунги, содержащие призывы к мобилизации в целях решения государственных проблем, оказывались близкими и понятными основной массе населения советской России.

Организация перспективного планирования, как системы мобилизационного управления хозяйственным развитием

Важным элементом формирования советской мобилизационной системы в 1920-е гг. выступила организация общегосударственного планирования развития экономики, которое не сразу стало директивным, но с самого начала рассматривалось в качестве одного из механизмов, способных мобилизовать общество на достижение стратегических целей, что было крайне важным в условиях централизованного государственного управления национализированной экономикой.

Одним из первых мобилизационных мероприятий советской власти в области экономики стало продолжение разработки плана электрификации страны, начатой в дореволюционный период. Советский вариант этого плана под название ГОЭЛРО был утвержден и принят к реализации в декабре 1920 г. на VIII съезде Советов. По замыслу руководителей государства с его помощью можно было восстановить страну после войн и революций и двинуть её по пути модернизации и прогресса.

Это был первый не только в России, но и в мире перспективный план экономического развития отдельно взятой страны, который был реализован. Разработанный в основных чертах в чрезвычайных обстоятельствах Первой мировой войны он был значительно конкретизирован по инициативе советского правительства и претворен в жизнь с участием известных ученых и инженеров России. По нему предусматривалось развертывание энергетического строительства с сооружением более 30 крупных электростанций в европейской части страны. Урал и Западная Сибирь пока рассматривались как перспективные районы, обладающие значительными природными ресурсами для развития электроэнергетики[32].

В процессе реализации плана ГОЭЛРО мобилизационными методами для энергетического строительства предусматривалось приоритетное обеспечение соответствующими кадрами, материально-техническими и административными ресурсами государства. Абсолютно инновационной идеей стал комплексный, интегративный подход к развитию промышленности на основе выделения экономических районов, в которых, исходя из природных и экономических возможностей, планировалось строительство электростанций и энергопотребляющих предприятий, а также транспортных объектов, заводов строительных материалов и т. п.

Мозговым и информационным центром советской экономической мобилизационной стратегии стала Государственная плановая комиссия (Госплан) СССР, организованная в 1921 г. в целях определения перспективных направлений хозяйственного развития в масштабе всей страны. Вначале Госплан выполнял роль консультационного органа, но затем постепенно превратился в директивное учреждение, получившее широкие властные полномочия по управлению социально-экономическим развитием всех регионов страны. Одновременно формировалась централизованная вертикаль власти в СССР, где главную контролирующую и определяющую стратегию роль играли партийные органы, а верховными арбитрами всего происходящего являлись Политбюро и аппарат ЦК ВКП (б) (КПСС)[33].

Уже в первое десятилетие советской власти правящая партия превратилась в важный определяющий стратегию и организационный элемент советской мобилизационной системы. Усиление её мобилизационной активности достигалось, как в процессе всё большего роста её рядов, охватывающих значительные слои населения, так и в связи с увеличением бюрократического аппарата. В результате партийная деятельность проникала в самые различные социальные сферы. Мобилизационный эффект партийной работы усиливался в результате проведения перманентных «чисток» рядов партии и смены состава её членов. На место выбывших в партийные организации приходили новые члены из наиболее активных рабочих и крестьян, которые готовы были поддерживать и претворять в жизнь государственные планы.

Главное внимание в партийной работе уделялось экономике. По поводу её перспективного развития велись ожесточенные политические и научно-теоретические дискуссии, которые происходили как в планирующих органах, так и органах непосредственного государственного управления, определявших главные стратегические направления развития страны. Главным образом борьба происходила между сторонниками мягкого эволюционного реформирования экономики преимущественно на рыночной основе и представителями более быстрых и решительных модернизационных перемен, предусматривающих активное вмешательство государства в экономическую сферу. Первый подход демонстрировали представители научно-теоретических экономических школ с дореволюционным прошлым (В. А. Базаров, В. Г. Громан, Н. Д. Кондратьев), работавшие в Госплане, а второй – выдвинутые советской властью руководители Госплана (Г. М. Кржижановский, С. Г. Струмилин, В. И. Мотылев, В. П. Милютин), придерживавшиеся более рационалистических взглядов, в которых целеполагание было на первом месте и должно было совпадать с требованиями политических установок в тот или иной период. К концу 1920-х гг. последние победили и определили в качестве действия особую мобилизационную стратегию, которая позволила в короткие исторические сроки модернизировать экономику страны на индустриальной основе.

В целях ускоренного развития тяжелой промышленности была значительно усилена контролирующая и регулирующая роль государства в экономике, что на деле обозначалось откровенным отказом от рынка и многоукладности, нэповских принципов реализации хозяйственной деятельности. В разработках первых перспективных планов развития народного хозяйства СССР мобилизационная стратегия отражала намерения власти направить развитие всех отраслей экономики в рамках единого поступательного процесса, обеспечивающегося централизованной системой управления, прочно связывающей все экономические и социально-политические субъекты в государстве. Практическая реализация данной стратегии показала, что таким выстраиванием прогнозирования с обеспечением целей необходимыми ресурсами можно добиться в короткие сроки значительных результатов, в том числе и решить модернизационные проблемы в экономике.

В мобилизационных целях выстраивался и хронологический порядок перспективного планирования. Генеральный план был рассчитан на длительный период, охватывающий 15 лет и более. В нем разрабатывались основы стратегических направлений по отраслям. В качестве рабочих планов рассматривались пятилетки. Они, по мнению Кржижановского Г. М., были наиболее удобными в организационном смысле, представляли своеобразную «смычку» между теоретической и практической сторонами планирования, «разбивка генерального плана на пятилетние циклы имеет свои удобства, позволяющие сконцентрировать мысль проектирующих на основных важнейших моментах»[34].

Во второй половине 1920-х гг. план постепенно становится высшим законом хозяйственной жизни СССР. На XV съезде ВКП (б) И. В. Сталин заявил, что «наши планы есть не планы-прогнозы, не планы-догадки, а планы-директивы, которые обязательны для руководящих органов»[35]. Планирование стало главным инструментом экономической политики СССР. Госплан определился в качестве органа, руководящего экономической жизнью страны.

В рамках генерального и пятилетнего планов непосредственным руководством к действию предусматривались годовые планы по отдельным отраслям и предприятиям, которые определяли не столько стратегические направления, сколько перечень конкретных целей и действий, возможностей для технической реализации плановых намерений и итоговые показатели достижения этих целей. Таким образом, выстраивалась мобилизационная система государственного управления в СССР, которая постепенно стала касаться не только экономики, но и всех других сфер жизни советского общества.

В Сибири мобилизационные решения в развитии экономики рассматривались как наиболее эффективные с первых лет советского государственного управления. Трудовые мобилизации по восстановлению предприятий промышленности и транспорта осуществлялись в регионе по мере прекращения военных действий. Экономический отдел Сибревкома, созданный 10 января 1920 г., строил свою деятельность на мобилизационной основе, так как должен был решать важные для советской власти хозяйственные проблемы в условиях национализированной экономики страны. В последствие он был слит со статистическим отделом Сибпромбюро ВСНХ в единый отдел, который в свою очередь явился базой для укрепления и усиления советского экономического управления в Сибири. В его задачи по мере поступления входили организация экономического районирования региона, координация хозяйственной деятельности на его территории, а также проведение научных исследований в области развития производительных сил и разработки перспективных планов хозяйственного развития.

В феврале 1921 г. экономический отдел Сибревкома стал по сути дела региональной составляющей Государственной плановой комиссии, которая в масштабе страны начала разработку основных стратегических направлений перспективного развития экономики. Сибирская Государственная плановая комиссия (Сибгосплан) сразу же приступила к работе над составлением годового плана на 1921–1922 операционный год и одновременно начала подготовку перспективного, рассчитанного уже на пятилетие 1921–1925 гг. Государственное планирование охватило 195 государственных предприятий Сибири, на которых числилось более 80 тыс. рабочих. Уже через год на них предполагалось добыть около 100 млн пудов каменного угля, произвести 900 тыс. пудов кокса, 103 тыс. пудов стекла, 44,3 тыс. ящиков спичек, 90 тыс. пудов мыла, выплавить 235 тыс. пудов чугуна, 153 тыс. пудов железа, заготовить 900 тыс. куб. саж. древесины и т. д.[36]

По воле обстоятельств сибирские перспективные планы хозяйственного развития были разработаны одними из первых в стране. Они не только представляли собой некий опыт стратегического планирования, полученный ещё в досоветский период, но и намечали направления социально-экономического развития региона на очень длительную перспективу по пути индустриализации. Дальнейшее совершенствование регионального и отраслевого планирования, централизованного управления экономикой не изменили этого главного направления в прогнозировании развития Сибири.

Уже в первых вариантах перспективных планов, составленных Сибирской плановой комиссией по рекомендации консультантов Госплана, рассматривались возможности трудовых мобилизаций для реконструкции и перевооружения промышленных предприятий, а также строительства новых индустриальных производств. При последующей разработке направлений социально-экономического развития Сибири мобилизационные принципы стали ещё более ярко выраженными. Мобилизация населения и ресурсов, разработка специальной мобилизационной стратегии рассматривались в качестве главных факторов для хозяйственного развития региона[37]. Это сочеталось с принципами организации советской государственной системы, строившейся на основе жесткого административного управления страной из единого политического центра. В условиях государственной собственности на все ресурсы и средства производства политический центр являлся одновременно и центром экономического управления.

Разработка первого пятилетнего плана, рассчитанного на 1921–1925 гг. в Сибири совпала с проведением реформы экономического районирования, которая должна была на основе так называемого «энергетического принципа» определить административно-территориальное деление страны в соответствии с природно-географическими и экономическими возможностями конкретных территорий в целях решения задач перспективного развития, связанных с индустриализацией. Планы развития энергетики, металлургии, отраслей крупной машинной индустрии в этот период рассматривались как важнейшие звенья советской экономической доктрины, а районирование соответственно должно было выступить своеобразным инструментом управления экономикой, который поможет отрегулировать связь центральной власти с регионами.

Руководители Госплана в своих высказываниях откровенно преследовали мобилизационные цели, строя планы использования регионального развития в рамках создания единого народнохозяйственного комплекса страны. Г. И. Кржижановский в одном из своих обращений в Сибирскую плановую комиссию писал, что перспективное развитие Сибири не должно происходить в отрыве от планов и задач развития экономики СССР, а районирование «является опорным пунктом для создания новых высших форм организации народного труда, и связь с местами будет служить непременным условием продуктивности такой работы»[38].

В декабре 1921 г. была создана комиссия по районированию при Президиуме ВЦИК под руководством М. И. Калинина. К работе были подключены Административная комиссия ВЦИК, Наркомат земледелия и Центральное статистическое управление. В 1922 г. после продолжительных дискуссий был разработан принципиальный проект нового районирования страны по схеме – район, округ, область (край).

В Сибири районирование затруднялось целым рядом обстоятельств, связанных и с отдаленностью региона от центра, и продолжением военных действий на значительной его территории, а также отсутствием квалифицированных кадров, способных оценить экономические возможности отдельных районов. Только в 1925 г. чрезвычайный орган управления Сибревком был упразднен и образована административная единица СССР Сибирский край с центром в г. Новосибирске.

Однако новое административно-территориальное деление лишь отчасти могло решать мобилизационные задачи. Сибирский край объединял слишком большую территорию с различными природно-географическими и экономическими условиями. Вертикаль власти от центра к регионам имела несколько звеньев, которые затрудняли и усложняли прямые связи и отношения между центральными и региональными организациями государственного управления.

Во второй половине 1920-х гг. существующее районирование в рамках Сибирского края явилось в определенной степени тормозом для процессов разработки и реализации планов индустриализации региона, для определения контрольных цифр первого пятилетнего плана развития хозяйства СССР. В Сибири основные промышленные центры планировались в основном в так называемой Кузнецко-Алтайской области, располагавшейся в южной части Западной Сибири. На других же территориях края промышленное развитие трудно было предполагать, так как здесь оно не присутствовало даже в зачаточном состоянии. Чтобы всё это держать под контролем государственного планирования, необходимо было иметь более прямые связи и отношения.

В результате существующее районирование Сибири стало пересматриваться с точки зрения перспектив пространственно-географических направлений индустриального строительства. Стартом для новой серии административно-территориальных преобразований послужила начатая осенью 1930 г. кампания по ликвидации округов в составе областных и краевых объединений, в результате которой убирались лишние звенья на пути централизованного управления экономикой страны и модернизацией её на базе индустриализации. Постепенно выстраивалась мобилизационная цепочка централизованного управления по схеме «регионы для страны». В Сибири административно-командная система управления экономикой по мобилизационному типу формировалась и в последующие годы, когда постепенно происходило разукрупнение областных и краевых объединений. В результате, примерно к 1950 г., каждая административная единица в СССР оказалась напрямую связанной с центром государственного управления и приобретала свою специализацию в едином народнохозяйственном комплексе страны.

Судьба распорядилась так, что в центре мобилизационной стратегии советского правительства стал И. В. Сталин. Он был той личностью, которая в силу обстоятельств и в результате реальных общественных потребностей оказалась на исторической сцене. Большую роль сыграли и его личные качества. По мнению многих исследователей, Сталин сумел с наибольшим эффектом по сравнению со всеми своими соперниками на властном «Олимпе» использовать объективные и субъективные факторы для захвата власти. В 1920-е гг. в СССР было несколько вождей, которые предлагали различные пути к социализму и способны были повести за собой общество. Среди них победил Сталин. Другой вопрос, как ему это удалось, что содействовало утверждению его авторитарного правления. Но результат оказался таким, какой он есть. Народ хотел вождя и он явился.

Эта особенность российского социально-психологического склада, менталитета россиян была отмечена Ключевским В. О., который писал, что роль личности правителя в российской истории оценивалась исключительно с точки зрения его способностей укреплять государственное могущество. Претензии по поводу жизненных условий народа и пренебрежения их интересами практически в расчет никогда не шли[39].

Чтобы не писали и не говорили об особенностях Сталина как человека и как исторической личности он, по-видимому, интуитивно был способен почувствовать историческую необходимость в данный момент в сильном и волевом вожде. Это полностью совпало с его личными властными амбициями и устремлениями. Сталин сумел сконцентрировать силы нации вокруг общей идеи укрепления имперской мощи государства, использовать в личных интересах подготовку к войне и даже в какой-то мере и саму войну. В годы войны Сталин настолько укрепил свою власть, что даже в своей жестокости рассматривался современниками как непогрешимый авторитет.

В результате СССР стал второй державой в мире, значительно увеличив свой производственно-технологический и научно-образовательный потенциал, что позволило получать большую часть национального дохода в промышленности, наращивать производство электроэнергии, металлов, машиностроения и других базовых продуктов для роста индустрии.

В 1920-е гг. шёл трудный поиск оптимальной модели управления советской национализированной экономикой. После Гражданской войны СССР из лидера мировой революции превратился в традиционное государство, которому согласно политическим амбициям руководства необходимо было формировать действенный аппарат для хозяйственного управления. В условиях новой экономической политики централизация управления экономикой сохранялась. Вместе с тем, взаимоотношения с хозяйствующими субъектами строились и на рыночных принципах. Теоретически считалось, что административное управление и рыночные отношения повысят эффективность и управляемость народным хозяйством. Однако на практике этого не случилось. Административные и товарно-денежные отношения требовали совершенно иных государственных хозяйственных органов и механизмов.

Данные противоречия затрудняли проведение намеченных социалистических преобразований, сутью которых должна стать модернизация экономики на базе индустриализации. Такие преобразования в России традиционно могли происходить только «сверху». Государственное управление продуцировало начальные импульсы модернизационных решений, а затем проводило их в жизнь согласно своим потребностям и представлениям. В отличие от западноевропейской модернизации в российской, как правило, отсутствовали независимые социальные факторы-«действователи» модернизации в виде инициативных граждан и государство было вынуждено компенсировать их отсутствие своей активной деятельностью на модернизационном поприще. Все участники модернизационных процессов в экономике России, так или иначе, служили государству и выполняли его политический заказ.

Эта закономерность проявлялась на всех этапах российского государственного развития. Государство, как правило, намечало стратегические направления модернизации, используя опыт других держав, а затем уже мобилизационными методами навязывало их своим гражданам. В принципе авторитарность государственного управления в России, существовавшая на протяжении столетий, работала на пользу модернизации. Экономическая политика российского, в том числе и советского правительства, по сути дела была одним из главных факторов модернизационных изменений в экономике страны. Она способствовала как созданию её базовых индустриальных отраслей, так и развивала правовую основу предпринимательской деятельности, банковского дела, осуществляла комплекс протекционистских мероприятий для отечественного производства и т. п. И это, по-видимому, помогало российской экономике быть достаточно эффективной, несмотря на её значительную затратность в условиях специфического природно-географического положения страны.

В 1920-е гг. советскому государству предстояло решить сразу несколько сложных задач. Требовалось не только восстановить после войны работу всех отраслей народного хозяйства, но и значительно увеличить их мощность, изменить сам тип экономического развития. Для этого требовалось модернизационное преобразование всех общественных взаимоотношений, в которых бы центр тяжести переместился из традиционной для России аграрной сферы экономики в индустриальную. Внутри промышленного сектора в целях модернизации предполагалось сконцентрировать внимание на развитии базовых отраслей тяжелой индустрии: горнодобывающей, металлургической, энергетической, машиностроительной и др. Нереальным было действенное укрепление СССР на международной арене без производства собственных станков, тракторов, электротурбин, без повышения уровня обороноспособности страны и современного производства вооружений. Пока что страна значительно отставала по своим экономическим показателям от ведущих мировых держав. И сохранение этого положения могло привести к потере не только экономической, но и национальной независимости. Историк И. Я. Фроянов, анализируя международное положение СССР в конце 1920-х гг., констатирует, что страна находилась «в осаде, ничем в этом смысле не отличаясь от старой России». Скорее положение СССР «было ещё более угрожающим, чем в дореволюционное время.»[40].

Данный вывод может быть подтвержден огромным количеством исторического материала, который свидетельствует, что международные финансово-олигархические круги продолжали плести интриги против СССР, оказавшегося вне сферы их влияния. Для этого использовались всевозможные методы и расчеты, основанные как на внутриполитической борьбе за власть в стране, так и возникновении фашистских и милитаристских режимов в соседних государствах. А. Гитлер в своей книге «Моя борьба» откровенно писал, что его главной завоевательной целью является захват территории и ресурсов СССР: «Когда мы говорим о завоевании новых земель в Европе, мы, конечно, можем иметь в виду в первую очередь только Россию и те огромные государства, которые ей подчинены… Это гигантское восточное государство неизбежно обречено на гибель»[41].

Советское правительство в данных обстоятельствах было вынуждено выдвинуть свой стратегический курс, связанный с форсированием модернизации экономики на базе индустриализации. В отличие от царских правителей, привлекавших иностранные капиталы, оно избрало иное направление модернизационных решений, которое базировалось исключительно на собственных ресурсах и мобилизационных возможностях страны при максимальной концентрации власти в руках государства. Такая совершенно «нерыночная» модель развития экономики была поддержана населением и показала свою эффективность в годы Великой Отечественной войны. Значит, модернизация в советском варианте была в принципе необходимой и безальтернативной.

Осуществить её помогли богатые природными ресурсами районы СССР, в том числе находящиеся в Азиатской части России. Необходимость движения производительных сил страны в восточную сторону была связана не только с освоением их природных ресурсов, но и созданием здесь военно-стратегического и экономического тыла, необходимого государству в случае войны в любом направлении.

Планирование чрезвычайных ситуаций и мобилизаций военного времени не было изобретением России. Оно широко проводилось европейскими странами в начале ХХ столетия, когда возможные войны стали рассматриваться в глобальном контексте. В них во имя победы должны быть задействованными все национальные ресурсы той или иной страны, вступившей в вооруженный конфликт. Наиболее ясно это стало в процессе Первой мировой войны, а после её окончания и подписания Версальского договора многие страны в мире продолжили подготовку к очередной войне. Они не только перманентно планировали гонку вооружений, но и разрабатывали планы мобилизационной готовности экономики на случай войны.

СССР был вынужден присоединиться к этой мировой политической тенденции. А для этого нужна была модернизация экономики на базе индустриализации, стратегия которой была намечена на XIV съезде партии (18–31 декабря 1925 г.), где было заявлено, что для страны жизненно необходимым является ускорение индустриального развития. СССР из страны, ввозящей машины и оборудование, должен превратиться в страну, производящую их. Тот же стратегический курс обсуждался и на следующем XV съезде ВКП (б) (2-19 декабря 1927 г.), на котором были одобрены общие ориентиры первого пятилетнего плана, не смотря на острую внутрипартийную борьбу по ключевым вопросам индустриализации, о её приоритетах, темпах, источниках и методах[42].

В дореволюционной России промышленный потенциал концентрировался в Европейской части страны: Южной и Северной промышленных зонах, в Баку и на Урале. Крупнейшим промышленным районом являлась центральная часть страны, располагавшаяся вокруг Москвы. Однако такое положение признавалось советским правительством очень уязвимым и не перспективным с точки зрения обеспечения сырьевыми и топливно-энергетическими ресурсами. Поэтому мобилизационные задачи рассматривались на предмет освоения новых областей государства, находящихся в Азиатской части России в Сибири и на Дальнем Востоке, их заселения и создания там резервных экономических баз.

С этой целью советской властью была продолжена государственная политика переселения в восточные регионы. После окончания гражданской войны были предприняты попытки восстановить систему государственного регулирования переселений в целях хозяйственного освоения малонаселенных районов страны, создать для этого правовую и материально-финансовую основу. Однако подготовка заняла несколько лет. Только в конце 1924 г. советское правительство смогло объявить об открытии планового переселения в слабозаселенные районы СССР.

17 октября 1924 г. было принято постановление Совета Труда и Обороны СССР «О ближайших задачах колонизации и переселения», где говорилось о том, что «Задачей колонизации должно быть вовлечение в хозяйственный оборот необжитых земель с целью увеличения сельскохозяйственной и промышленной продукции страны путем рационального, как с точки зрения общегосударственных, так и местных интересов, расселения и эксплуатации естественных богатств колонизуемых районов».[43] Наркомату земледелия РСФСР было поручено в короткие сроки разработать конкретные планы переселенческих мероприятий по отдельным района, исходя из финансово-технических возможностей государства. Специальным декретом ВЦИК и СНК СССР от 1 декабря 1924 г. Наркомзему предоставлялось право определять земельные фонды для нужд переселения, совместно с Наркоматом путей сообщения определять льготные тарифы на перевозки, связанные с переселением и т. д.[44].

После XIV съезда ВКП (б), заявившего о необходимости индустриализации в экономическом развитии СССР, все регулируемые государством миграции населения стали рассматриваться не столько с точки зрения аграрного освоения всё более новых территорий страны как ранее, сколько с позиции обеспечения кадрами планируемого в перспективе, хотя и для некоторых районов Сибири и Дальнего Востока достаточно отдаленной, промышленного строительства.

Данные стратегические принципы получили отражение в решениях Всероссийского совещания работников по переселению, которое проходило в Москве в феврале-марте 1927 г. На нем рассматривались возможности заселения восточных районов страны, улучшения организации переселений, особенно на территориях, где планировалось в ближайшие годы крупное промышленное или транспортное строительство. Представители Госплана СССР и других государственных структур экономического управления высказали мнение, которое затем было обозначено в директивных документах как стратегическое направление. Оно сводилось к тому, что планы переселенческого движения в стране должны реализовываться исключительно под контролем государства и тесно увязываться с перспективными народнохозяйственными планами, рассчитанными на одну или более пятилеток, а также являться их составными частями. В 1926–1936 гг. предусматривалось переселить из Европейской части РСФСР в Сибирь около 2 млн человек[45].

При разработке пятилетнего плана на 1928–1932 гг. эти идеи были учтены и конкретно проработаны. Госпланом рекомендовалось определять районы крестьянского переселения к востоку от Урала с учетом планов их перспективного промышленного развития для того, чтобы обеспечить здесь продовольственное снабжение будущих индустриальных центров и создавать «запасы свободного труда». В решениях Наркомзема СССР говорилось, что сельскохозяйственное переселение в Сибирь и на Дальний Восток должно быть в конечном итоге подчинено проблемам индустриализации этих районов, «сопровождаться одновременно такой организацией рабочей силы, которая обеспечила бы необходимыми рабочими кадрами намеченное в этих районах транспортное, промышленное и промысловое строительство»[46].

Рекомендации вышестоящих органов государственного управления воспринимались на местах как руководство к действию. В декабре 1929 г. в резолюции Сибкрайисполкома по поводу рассмотрения состояния дела по переселению в Сибирь говорилось совершенно определенно, что политика переселения должна содействовать не только заселению региона в целом, а в первую очередь районов, в которых намечается в ближайшее время промышленное и транспортное строительство. В постановлении Президиума Сибкрайисполкома по докладу районного переселенческого управления в духе времени было записано, что необходимо усилить работы по заселению районов предстоящих индустриальных новостроек: Кузнецкого округа, в том числе и Горной Шории, где планировались крупные горные разработки, Барнаульского округа в связи с перспективами развития здесь свеклосахарной промышленности, Нарымского и Туруханского краев с прилегающей северной частью Красноярского и Канского округов, где проектировалось в ближайшее пятилетие создание сети лесоперерабатывающих заводов, увеличение золотодобычи и транспортное строительство[47].

К концу 1920-х гг. в переселенческой политике советского правительства оформляется особое промышленное направление, которое уже ставило не опосредованные, а прямые цели обеспечения кадрами промышленных предприятий и строек. Оно должно было обеспечить, с одной стороны, перевод значительной части рабочей силы из сферы сельскохозяйственного производства в промышленность, а с другой – территориально перераспределить трудовые ресурсы в пользу районов нового промышленного освоения. Мобилизационные мероприятия в планах хозяйственного освоения Сибири в 1920-е гг. были направлены в значительной мере на обеспечение индустриального строительства трудовыми ресурсами.

Мобилизационные практики советского правительства в сфере хлебозаготовок

Сельское хозяйство рассматривалось в едином комплексе советской экономики. Ему определялась роль материальной основы роста индустриального производства, для которого крайне важным являлось формирование централизованного хлебного фонда СССР через проводимые от имени государства заготовки. В России зерновые культуры (хлеба) и продукты их переработки занимали определяющее место в традиционной структуре питания как сельского, так и городского населения, а также использовались в качестве корма для сельскохозяйственных животных. Кроме того, зерновые (прежде всего пшеница) являлись основным экспортным товаром. Поэтому советское государство с самого начала своего существования рассматривало хлеб как наиболее важный мобилизационный ресурс, владение которым гарантировало возможность реализации стоящих перед ним в данный исторический момент внутри- и внешнеполитических целей.

Советская продовольственная политика в Сибири определилась весной 1918 г., когда чрезвычайный комиссар СНК по продовольствию А. Г. Шлихтер организовал вооруженное отнятие хлебных излишков у сибирских крестьян и борьбу с мешочниками. Эти мероприятия вызвали широкое недовольство советской властью со стороны крестьянства и в конечном итоге привели к ее свержению. Прекращение транспортных связей с Европейской частью России, которая была основным потребителем сибирского хлеба, и возникшее в связи с этим перепроизводство зерна позволило антибольшевистским правительствам региона провести демонополизацию и либерализацию хлебного рынка, отменив обязательную сдачу произведенного крестьянами зерна государству[48].

Советское правительство на территории своей юрисдикции сохраняло продовольственную монополию и в связи с обстоятельствами могло существенно ужесточать внеэкономическое принуждение по отношению к крестьянству. Торговля хлебопродуктами запрещалась. Исключительное право на ведение заготовок и осуществляемое на основе «классового пайка» распределение продовольствия среди населения получили местные органы Народного комиссариата продовольствия (Наркомпрода). На железнодорожных, водных и гужевых путях сообщения были поставлены заградительные отряды, препятствующие свободному обмену продовольствием между различными местностями. В январе 1919 г. в Советской России была введена продовольственная разверстка, которая предусматривала обязательную сдачу крестьянами государству по твердым ценам имевшиеся в хозяйстве излишки, которыми считалась вся продукция сверх нормативно установленных расходов для личных и хозяйственных нужд. В действительности продразверстка исчислялась, исходя из государственных потребностей, и затем распределялась сверху вниз по областям, губерниям, уездам, волостям, сельским обществам и отдельным дворохозяйствам, зачастую без учета их реальных возможностей[49].

После реставрации советской власти режим изъятия хлеба по продразверстке был введен на территории сибирских губерний. При этом Сибири, аграрный потенциал которой во время Гражданской войны пострадал меньше, чем в других регионах страны, отводилась важная роль в формировании централизованного продовольственного фонда Советской России.

Формально хлеб, изъятый по продразверстке, оплачивался по «твердым» ценам или компенсировался поставками товарами. Однако во время Гражданской войны денежные знаки, которые предлагались в качестве оплаты, обесценились, а имевшиеся в распоряжении местных продорганов товарные фонды покрывала лишь ничтожную часть стоимости намеченной к заготовке продукции (в Сибири в 1920/21 г. – 3,5 %)[50]. В связи с этим основным методом обеспечения выполнения разверстки со стороны государства стало переходящее в произвол принуждение. Несмотря на доведение задания по хлебосдаче до двора при взимании разверстки использовался принцип круговой поруки, в соответствии с которым несданный индивидуальным дворохозяином объем хлеба должны были возместить его односельчане.

Продразверстка стала одним из решающих факторов победы большевистского режима в Гражданской войне, поскольку поступившие в рамках ее сбора ресурсы обеспечили продовольствием Красную армию, а также сыграли важную роль в снабжении городского населения. Однако крестьяне, у которых в пользу государства изымались все «излишки» сельхозпродукции, лишались стимулов к развитию товарного производства и сокращали размеры своих хозяйств. Насилие же сопровождающее сбор разверстки вызывало ожесточенное сопротивление крестьянства, переходящее в массовые вооруженные выступления, наиболее крупным из которых являлось ЗападноСибирское восстание, на три недели прервавшее железнодорожное сообщение Сибири с Центральной Россией, а, следовательно, и вывоз продовольствия из региона.

Весной 1921 г. большевистский режим в условиях нарастающего аграрного кризиса и под давлением широкого крестьянского повстанческого движения отменил продразверстку. После этого и до конца 1923 г. хлебооборот в стране строился на принципах «двухэтажной экономики». На одном из его сегментов продолжала функционировать полномасштабная мобилизационная система. Часть хлебопродуктов отчуждалась у производителей безвозмездно в рамках обязательного для выполнения фиксированного натурального налога. С другой – значительные и все более возрастающие (из-за сокращения как абсолютных, так и относительных размеров продналога) объемы сельхозпродукции закупались у крестьян на рынке.

Вводя продналог, советское государство брало на себя обязательство установить его на 1921/22 г. в размерах меньших, чем разверстка 1920/21 г., в последующие годы налог постоянно сокращать, а затем, по мере восстановления народного хозяйства, его полностью отменить[51]. Несмотря на декларации, уровень обложения сибирского крестьянства в первые продналоговые кампании не только не уменьшился, но даже несколько увеличился. Посевные площади в регионе в 1921 г. сократились на одну пятую, что в сочетании с более низкой урожайностью привело к уменьшению валового сбора зерновых почти на треть. Следует также учитывать, что сибирские крестьяне в ходе разверстки сдавали хлеб, накопленный ими за предыдущие годы, тогда как продналог предстояло выполнить из урожая недородного 1921 года[52]. Сверхнормативное обложение первым продналогом региона объяснялось необходимостью хотя бы частично компенсировать за счет сибирского хлеба последствия вызвавшего массовый голод катастрофического неурожая в Поволжье.

Продолжающееся в 1922 г. падение посевных площадей также свело к минимуму сокращение размеров натурального налога на 1922/23 г. Более высокими, чем фактически выявленные, оказались и установленные Центром контрольные цифры площади подлежавшей обложению пашни. Для достижения контрольных цифр на местах прибегли к приему времен военного коммунизма: их разверстке по уездам, волостям, населенным пунктам и домохозяевам.

Взимался налог в 1921/22 и 1922/23 г. не менее драконовскими методами, чем продразверстка. На время заготовок местные власти широко применяли принудительный обмолот и сдачу зерна, полное изъятие хлебопродуктов (включая семян) и конфискации скота у жителей целых деревень. Во многих районах дело дошло до применения вооруженной силы. Приговоры выездных сессий ревтрибуналов носили очень суровый характер: конфискация части или всего имущества, лишение свободы с применением принудительного труда на шахтах или лесозаготовках, высылка в отдаленные районы, высшая мера наказания. Массовый характер приняли злоупотребления работников местных продовольственных комитетов, собиравших продналог. Они организовывали концлагеря для неплательщиков, заключение их в холодные амбары, с целью запугивания крестьянского населения имитировали расстрелы несогласных с политикой советской власти[53].

Высокий урожай 1923 г. в Европейской части СССР и третий подряд недород в Сибири создали условия для снижения тяжести налогово-податного обложения зернового производства в регионе. В 1923/24 г. вместо натурального налога был введен единый сельскохозяйственный налог, который в 1923 г. уплачивался как в натуральной, так и в денежной форме, а с января 1924 г. – только деньгами.

В соответствии с декретом о переходе к продналогу, оставшиеся после его уплаты сельхозпродукты оставались в распоряжении крестьянина и могли быть использованы по собственному усмотрению, в т. ч. и для продажи. Хлебопродуктов по первому продналогу в целом по стране предполагалось собрать примерно в половинном объеме от фактически собранной разверстки. Возместить разницу между потребностями государства и объемами получаемой по натуральному налогу продукции планировалось за счет ее приобретения у крестьян. Вненалоговые заготовки для государственных нужд предполагалось наладить не путем покупки за деньги, а путем непосредственного обмена промышленной продукции на сельскохозяйственную. Отчасти проведение подобного эксперимента было связано с хозяйственной разрухой и расстройством денежной системы. Однако основной причиной попытки введения товарообмена было отрицательное отношение руководителей советского государства к торговле вообще. Торговля, имеющая для них каинову печать, оставлялась частникам.

Монопольное право на ведение товарообменных заготовок от имени государства получала потребительская кооперация, которой диктовались как их способы, так и уровень цен (обменных эквивалентов). Однако как товарообмен, так и монополия потребкооперации показали свою нежизненность. Это привело к отказу от надуманной схемы организации вненалоговых заготовок и постепенному переходу к товарообороту. С осени 1921 г. по лето 1922 г. была проведена радикальная демонополизация заготовительного рынка. Снимались ограничения на свободу торговли. Право коммерческих заготовок получили все государственные и кооперативные организации, желающие вести закупки, а также частные лица. Закупочные цены были «отпущены». Государственные и кооперативные заготорганизации переводились на хозрасчет[54].

Процесс демонополизации хлебного рынка завершен не был. В руках государства оставались элеваторы, холодильники, портовое и складское хозяйство, железные дороги, регулярные водные пути сообщения. Отвергались всякие попытки поставить под сомнение незыблемость государственной монополии внешней торговли. С помощью указанных видов госмонополий советская власть имела возможность непосредственно влиять на заготовительный рынок. Государство не снимало с повестки дня задачу сосредоточения в своих руках максимально возможных объемов излишков сельхозпродукции и допускало потенциальную возможность перехода к директивному ценообразованию в случае признанного властями неблагоприятным для государственных интересов уровня закупочных цен.

С лета 1922 г. наметились некоторые тенденции к ремонополизации хлебного рынка. Были созданы крупные государственные заготовительные организации, которые наряду с кооперативными союзами пользовались преимущественным правом получения государственных кредитов и иными льготами. Взамен на них возлагалась обязанность ведения закупок хлеба для нужд государства и по его заданиям (централизованные плановые заготовки). Хлебопродукты, мобилизуемые в централизованный государственный фонд, предназначались для снабжения армии, населения городов и несельскохозяйственных районов, экспорта.

Отмена натурального налога в январе 1924 г. расширила сферу товарно-денежных отношений и способствовала наращиванию объемов реализации крестьянской продукции. В то же время изменилась рыночная конъюнктура. Спрос на хлеб со стороны городского населения и увеличившего его экспорт государства вырос. При этом темпы прироста зернового производства замедлились. Превышение спроса над предложением вызвало рост хлебных цен.

Подобная тенденция вступила в противоречие с планами правящего режима, который в рамках поставленной им в повестку дня задачи индустриализации страны стремился максимизировать объемы получаемого в свои руки зерна и одновременно минимизировать его закупочную цену. Это позволяло, с одной стороны, увеличить прибыльность и величину хлебного экспорта и тем самым нарастить импорт машин и оборудования, а с другой – удешевить централизованное снабжение потребителей внутри страны.

В этих условиях государство приступило к ремонополизации хлебного рынка. В 1925–1928 гг. произошло внеэкономическое вытеснение частного капитала вначале из межрегионального, а затем и внутрирегионального оборота, а рыночный механизм ценообразования был заменен на директивный. Монополизация рынка в сочетании с ростом зернового производства на базе нэпа приводила к увеличению объемов закупок, проводимых государственно-кооперативным заготаппаратом. В 1926/27 г. в руки государства в СССР в целом попало от 76 до 81 %, а в Сибири – 90 % товарного производства хлеба[55].

Реализуемая на практике установка на монополизацию рынка и замену экономических методов его регулирования на директивные, наталкивалась на противодействие крестьян, которые не желали продавать произведенное ими зерно государству по низким ценам, а предпочитали уменьшить объемы его реализации, отложив сбыт.

Массовая задержка реализации хлеба со стороны крестьян (т. н. хлебные стачки) вызывала сокращение объемов централизованных заготовок и ухудшение продовольственного снабжения потребляющих регионов и городов[56]. Масштабность подобного явления обусловливалась минимизацией экономических стимулов к выходу на рынок. За счет увеличения производства сельхозпродукции и роста цен на нее выросли доходы жителей деревни. Тратить же все полученные деньги без остатка не было нужды. Промышленных товаров в стране выпускалось значительно меньше, чем требовалось деревне. На уплату сократившихся налогов и покупку имеющихся в наличии товаров крестьянам хватало денег, получаемых от реализации технических культур и продуктов животноводства. Зерно же, как продукт длительного хранения, рассматривалось сельскими жителями как страховой запас и оставлялось в хозяйстве. Кроме того, за счет улучшения питания и увеличения использования хлеба для прокорма животных заметно выросло внутреннее потребление зерна в крестьянских хозяйствах.

В середине 1920-х гг. «хлебные стачки» купировались преимущественно экономическими мерами (сокращением экспорта, импортом зерна, хлебными и товарными интервенциями, повышением закупочных цен), что, однако, приводило к снижению темпов промышленного строительства. В 1927/28 г., в очередной раз столкнувшись с широкомасштабной задержкой продажи зерна его производителями, советские лидеры отказались поступиться намеченными индустриальными программами и приняли решение перейти к внеэкономическим методам отчуждения хлеба.

С этого времени начались интенсивный поиск, апробация и законодательное оформление таких способов организации хлебооборота, которые позволяли обеспечить сдачу зерна государству по установленным им ценам, а также вынудить крестьян за счет сокращения внутрихозяйственного потребления и страховых запасов увеличить товарный выход хлеба. При этом правящий режим в первую очередь стремился наладить систему внеэкономического отчуждения зерна.

Приехавший 18 января 1928 г. в Сибирь И. В. Сталин поддержал решение руководства региона о выборочном применении 107 ст. УК РСФСР к крупным держателям хлеба как к спекулянтам[57]. Тем самым был дезавуирован базовый нэповский принцип, в соответствии с которым крестьянин имел право не только использовать произведенную продукцию для продажи, но и оставлять ее в своем хозяйстве. Государство вновь, как и в период «военного коммунизма», стало определять объемы хлебопродуктов, которые производитель мог оставлять себе и был обязан продать государству.

Большевистское экспериментаторство в сфере заготовок обеспечивалось насилием над крестьянством, расколом деревни по социально-имущественному признаку, жестким давлением на низовой аппарат и его чисткой от сторонников продолжения нэпа. Психологический прессинг, произвол местных функционеров, административный нажим, судебное преследование, государственное насилие в форме прямых репрессий (арестов, высылок, расстрелов) обрушивались, прежде всего, на зажиточных крестьян. Составной частью борьбы с зажиточным крестьянством было натравливание на него бедноты, для чего использовался прямой подкуп (четверть конфискованного «кулацкого» хлеба распределялась между наименее состоятельными и в то же время лояльными власти жителями деревни), экономическое и налоговое льготирование, интенсивное «промывание мозгов». Государственное насилие отчасти задевало и среднее крестьянство. Однако большая часть середняков либо нейтрализовалась угрозой применения к ним репрессий, либо агитационно-пропагандистскими методами перетягивалась на сторону режима.

Не меньшие масштабы, чем «антикулацкие», приобретали репрессии против сельских партийных, советских и кооперативных работников. Ослабление темпов заготовок в районе или селе влекло их наказание в административном порядке, снятие с работы, исключение из партии, привлечение к судебной ответственности.

Чтобы лишить крестьян возможности продать зерно иным покупателям, власти занялись сворачиванием рыночных отношений. В конце этого года началось изгнание частных торговцев из местного оборота. С 1929 г. торговля собственной продукцией стала относиться к источникам «нетрудового» дохода и служила основанием для причисления хозяйства к категории кулацкого. Свой вклад в борьбу с «рыночной стихией» вносили местные власти, по собственному усмотрению закрывая базары, выставляя на дорогах к ним заградотряды, конфискуя предназначенное для реализации зерно, запрещая его внутридеревенскую куплю-продажу.

В рамках поиска способов поступления зерна в свои руки государство постоянно обращалось к методам внеэкономического стимулирования хлебозаготовок. В первую очередь, власти пытались убедить крестьян в необходимости его сдачи, что квалифицировалось как признак лояльности к существующему режиму, а несдача объявлялась «контрреволюционным» поведением. Агитировали крестьян на сходах, бедняцких и иных собраниях, в избах-читальнях, клубах, на дому. К этой работе привлекался весь деревенский актив, присланные в деревню уполномоченные, рабочие, комсомольские и красноармейские бригады, сельские специалисты, учителя и даже школьники. С несдатчиками проводили собеседования в сельсоветах. При этом местные функционеры, также как и в годы «военного коммунизма» часто использовали в качестве мер «убеждения» угрозы оружием, избиения, несанкционированные обыски и аресты, лишение крестьян их законных прав, превращающееся в издевательство и психологическое давление.

В 1928 г. подобные действия были официально осуждены как «перегибы». Однако в начале следующего, 1929 г., часть из них послужила основой для санкционированной сверху и широко распространенной практики «бойкота», заключающейся в занесении несдатчиков на «черную доску», публичном объявлении их врагами советской власти, отказе от продажи им товаров в кооперативных лавках, пользовании общественными угодьями, помоле зерна, выдаче необходимых справок в сельсоветах и т. п.[58].

Параллельно с апробацией внеэкономических стимулов в конце 1920-х гг. осуществлялся переход от коммерческого к налогово-податному механизму организации хлебозаготовок. Его базовым принципом являлось разверстывание заготовительного задания. В первую очередь, принцип разверстки был введен в практику планирования. План хлебосдачи в масштабах всей страны стал формироваться сверху вниз, а не наоборот, а его размеры определяться не на основе статистически обоснованной оценки возможностей зернового производства, а исходя из государственной надобности, сформулированной органами верховной власти. Планы-задания по заготовкам зерна определялись по регионам и могли в течение года изменяться в сторону повышения. В качестве же вполне достаточного доказательства возможности их выполнения выступала убежденность в том, что хлеб в необходимом количестве в деревне есть.

Действующие на общегосударственном уровне принципы определения, раскладки и изменения заготовительных заданий повторялись региональными и местными властями. В начале 1928 г. в практике заготовительной деятельности появились порайонные планы хлебосдачи (до этого самым низшим уровнем территориального плана был окружной или уездный), которые затем распределялись между заготорганизациями и сельскими кооперативами. Затем от раскладки по кооперативам власти перешли к распределению порайонных заданий между сельсоветами и деревнями. Более того, отмечались случаи, когда местные функционеры разверстывали заготовительные задания по дворам. Но в 1928 г. подворная разверстка была отнесена к разряду «перегибов».

Однако уже весной 1929 г. подобные «перегибы» перешли в ранг официальной государственной политики. 20 марта Политбюро ЦК ВКП(б) обязало органы управления Урала, Казахстана и Сибири, произвести повсеместное распределение поселенных планов хлебосдачи между дворохозяйствами, сделав выполнение разверстанных заданий обязательным[59]. При этом подворную разверстку следовало выдавать за инициативу сельской общественности (бедняцких собраний, партийно-советского актива). Основы предлагаемого метода хлебозаготовок были разработаны и впервые применены на Урале. Участие в выработке его идеологии принял Л. М. Каганович. Сибкрайком ВКП(б) дополнил данный метод эффективным инструментарием, необходимым для его реализации[60].

В начале мая получивший название «урало-сибирского» метод заготовок распространили на другие хлебопроизводящие регионы СССР. А летом он был законодательно оформлен и признан основным методом проведения хлебозаготовок[61].

В соответствии с принципами организации хлебосдачи по «урало-сибирскому» методу решение о взятии селом обязательств по выполнению разверстанного на него заготовительного задания принималось на общем собрании жителей, имеющих избирательные права, простым большинством голосов («бедняцко-середняцкое большинство»), после чего избранная там же комиссия содействия хлебозаготовкам определяла объемы зерна, обязательные для сдачи зажиточными хозяйствами. При этом разверстываемые на них задания, получившие название «твердых», должны были равняться всем выявленным в этих хозяйствах «товарным излишкам» и в совокупности составлять большую часть поселенного плана. Оставшаяся часть плана распределялась между остальными селянами (прежде всего середняками) «в порядке самообязательства». Проведенная таким образом подворная раскладка утверждалась сначала «бедняцко-середняцким большинством» сельского схода, а затем сельсоветом, приобретая тем самым официальный статус задания, имеющего «общегосударственное значение». А неисполнение «общегосударственных заданий» преследовалось по ст. 61 УК РСФСР: от налагаемого в административном порядке штрафа, кратного размеру невыполненного задания, до тюремного заключения и даже выселения с постоянного места жительства в случае группового отказа или «активного сопротивления органам власти». Впрочем, последнее могло подпадать под юрисдикцию ст. 58 УК РСФСР, предусматривающей наказание за «контрреволюционные преступления» и достаточно часто применяемой карательными органами в отношении «саботажников» хлебосдачи.

Заготовительная политика советского государства в конце 1920-х гг., в первую очередь, была направлена на экономическое удушение зажиточных хозяйств. Однако заготовки были разорительными не только для кулаков, но и для других крестьян. Сдача зерна по государственным закупочным ценам прибыли не приносила, а иногда даже не покрывала производственные издержки. Неэквивалентность обмена подрывала у крестьян стимулы к расширению хозяйства. Более того, под давлением властей сельские жители были вынуждены наряду с прибавочным вывозить на заготовительные пункты и значительную часть необходимого продукта. Сверхнормативное изъятие хлеба оборачивалось ухудшением продовольственного обеспечения деревни. Нехватка продовольствия как результат централизованных заготовок стала ощущаться в сельской местности ряда районов Сибири уже летом 1928 г. В конце же 1929 г. на пороге голода стояли целые округа.

Главная стратегическая цель советского государственного управления была направлена на решение задачи создания в стране единого народнохозяйственного комплекса, который бы объединял все отрасли экономики. Правительство под руководством И. В. Сталина осознавало, что отдельные мелкотоварные крестьянские хозяйства не могли обеспечить ускоренную модернизацию экономики. Ими трудно было управлять из единого центра. Кроме того, они имели крайне низкую производительность труда. Поэтому встал вопрос о наращивании темпов коллективизации, за счет которой предусматривалось решить эти проблемы и обеспечить материальную базу индустриальной модернизации.

В 1929 г. в условиях экономического кризиса, поразившего капиталистическую систему, в СССР начали реализовываться планы форсированного строительства промышленных предприятий, налаживания выпуска необходимых техники и оборудования в стране. В государственном управлении победу одержала мобилизационная стратегия И. В. Сталина и его ближайшего окружения. Выдвинутые ими форсированные планы модернизации экономики были признаны на апрельском пленуме ЦК ВКП (б) как безальтернативные. Сторонники эволюционных преобразований, рассчитанных на десятки лет, потерпели поражение и вынуждены были сдать позиции. Они уже не могли противостоять курсу на ускоренное развитие тяжелой промышленности как средства производства и необходимого условия для модернизации всего хозяйственного комплекса СССР. В резолюции пленума было записано, что «необходимость в короткий исторический срок догнать и перегнать в технико-экономическом отношении передовые капиталистические страны обязывает партию вести политику быстрого темпа развития индустрии»[62].

Затем в своей статье в газете «Правда», посвященной XII годовщине Октября, в ноябре 1929 г. В. И. Сталин со свойственной ему образностью и патетикой уже уверенно смог заявить: «Мы идём на всех парах по пути индустриализации – к социализму, оставляя позади нашу вековую «рассейскую» отсталость. Мы становимся страной металлической, страной автомобилизации, страной тракторизации. И когда посадим СССР на автомобиль, а мужика на трактор, – пусть попробуют догонять нас почтенные капиталисты, кичащиеся своей «цивилизацией». Мы ещё посмотрим, какие из стран можно будет тогда «определить» в отсталые и какие в передовые.»[63].

В Сибири в рамках мобилизационной стратегии индустриального развития СССР в 1929 г. началась реализация программы Урало-Кузбасс. После нескольких лет дискуссий и обсуждений Совет Труда и Обороны вынес постановление о постройке в Кузбассе крупного металлургического комбината, десятков, рудников и угольных шахт, электростанций и транспортных объектов. В рамках первого пятилетнего плана предусматривалось также строительство промышленных предприятий в Новосибирске, Омске, Барнауле, Красноярске. Победившая линия на мобилизационное развитие хозяйственных отраслей Сибири дала результаты уже в 1930-е гг., когда окончательно сложилась государственная система развития советской экономики.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Мобилизационная стратегия хозяйственного освоения Сибири. Программы и практики советского периода (1920-1980-е гг.) ( Коллектив авторов, 2013) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я