Русский израильтянин на службе монархов XIII века (А. А. Койфман, 2017)

Русский парень из Твери уезжает в Израиль, а через несколько лет в результате странных событий попадает из 2014 года в 1214-й, в Палестину. Ему предстоит тяжелый путь от положения раба до командира войск эмира Дамаска и дальше до рыцаря Священной Римской империи, приближенного императора Фридриха II.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Русский израильтянин на службе монархов XIII века (А. А. Койфман, 2017) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть I

Левант

Глава 1

Раб

1214 год

В голове шум, перед глазами какие-то круги, во всем теле тяжесть. Пытаюсь открыть глаза – это очень трудно, долго ничего не получается. Кажется, левый глаз приоткрылся, но по-прежнему ничего не вижу, перед глазами только эти фиолетовые круги и мрак. Пытаюсь подтянуть левую ногу, чтобы приподняться, но она меня не слушается. И снова погружаюсь ни во что. В клубящееся пустое пространство. Силюсь преодолеть его. Наконец это удается. Приоткрываю глаза. Где я? Это снова мерцающее сознание? Или действительно вокруг меня только песок? Ноги, руки не хотят слушаться, снова и снова посылаю им сигналы: вставать. С трудом приподнимаю голову. Нет, это не мерещится, кругом песок. И мрак реальный. Почти мрак, то есть это предутренний мрак. Когда ночная тьма, кажется, сгущается перед первым проблеском света. В горле сухо – пить. Но это только мечта. Снова кладу голову на песок. Да, голову, на голове нет моего шлема. Я четко знаю, что на голове должен быть шлем. Где он? И где я?

Еще несколько минут, еще полежать. Надо вставать. Сейчас открою глаза и увижу, что я в палатке. Нет, рядом с палаткой. Просто устал и свалился спать рядом с палаткой. И снял перед этим шлем. Ведь все остальное на мне. Снова приподнимаю голову. Нет, палатки рядом нет. Вокруг только песок. И вспоминаю то, что минуту назад мой мозг отказывался вспоминать: я стою, высунувшись из моего бронетранспортера, смотрю вперед, смотрю в прибор ночного видения. Транспортер продвигается вперед, и вдруг удар. Еще ничего не осознаю, но лечу куда-то. И все. Дальше клубящееся пространство и мрак.

В голове еще шум, но уже могу открыть глаза и приподняться. Тьма понемногу расплылась, светает. Практически все вижу, но смотреть не на что. Поблизости нет ни моего бронированного медико-санитарного транспортера на базе «Ахзарита»[1], ни его обломков. И нет следов гусениц. Ничего нет, один песок. Этого не может быть. Меня не могло отбросить так далеко. Если эвакуировали бронетранспортер, то почему меня не подобрали. И где все-таки следы гусениц? Ветра нет, их не могло засыпать так быстро. Собрался с силами и сел. Хорошо, в теле слабость, но руки и ноги меня слушаются. Я живой и, по-моему, даже не ранен. Ссадины на щеках и лбу не в счет, это ерунда. Встаю, и солнце просыпается, почти. Понятно, где запад, а где восток. Вокруг, кроме песка, ничего нет, значит, мне идти на восток, в Израиль. Там, где-то рядом, кибуцы и мошавы[2]. Делаю несколько шагов, ноги слушаются, я был просто оглушен. Хочется пить, но фляги с водой нет. Ничего, пару километров пройду без воды. А если потребуется, то и больше.

Иду уже полчаса, солнце встало, безжалостное августовское солнце печет, хочется пить, но вокруг ни деревца. Где же эти тенистые кибуцы? Я же помню, мы много раз проезжали через них. Они через каждый километр. Идти все тяжелее, сейчас лягу и немного отдохну.

Прихожу в себя от сильных толчков в бок. Это даже не толчки, это удары. Открываю глаза, передо мной толстый бедуин. Бесцеремонно тычет палкой в мой бок. Что-то говорит. Говорит по-арабски, я не понимаю. Говорю ему, что не понимаю. Но он с удивлением прислушивается к моим словам и снова говорит что-то по-арабски. И говорит странно. Я не знаю арабского языка, но в больнице приходится слышать разговоры арабов и даже перекидываться с ними отдельными словами: в нашей больнице Западной Галилеи половина пациентов и многие из персонала арабы. Совсем другие интонации. Толстый бедуин злится, бьет меня своей палкой. Он что, с ума сошел? Сейчас встану и задам ему по первое число. С трудом поднимаюсь, голова кружится, но я сжимаю кулаки и надвигаюсь на него. Он отскакивает в сторону, из-за него выскакивает молодой бедуин и тычет мне в бок копье, настоящее копье. Больно, они что, с ума все посходили? Оглядываюсь – сзади меня тоже стоит молодчик с копьем. Хватаюсь за пистолет, благо он у меня сохранился, но сильный удар по голове сбивает меня с ног. Снова теряю сознание.

Когда пришел в себя, обнаружил, что связан, одет в какой-то драный, вонючий халат и лежу животом на вьюке поперек спины верблюда. Медленно качаюсь вместе со спиной верблюда. Все тело болит, кажется, я ранен, по крайней мере, бок, куда мне ткнули копьем, мокрый от крови. Так я еще истеку кровью. Кричу, кричу несколько раз. Верблюд останавливается. Ко мне подходит какой-то старик в чалме и смотрит на меня. Глазами показываю на кровоточащий бок и кричу, что истекаю кровью. Удивительно, он, кажется, понимает меня. Старик говорит на иврите, на каком-то ужасном иврите, что ничего страшного, что он смазал мой бок мазью. Еще удивительней, что я не разбираю его слов, они очень странные, но понимаю, что он говорит. Он опять говорит:

– Придем на место, я еще раз посмотрю.

И снова качаюсь на верблюде. Пытаюсь все вспомнить по порядку. Вчера было первое августа две тысячи четырнадцатого года. Я в Газе, наш санитарный бронетранспортер временно придан танковому батальону, который уже вторую неделю воюет в Газе. Нас вызвали забрать раненного снайпером солдата. Вероятно, из какого-то туннеля выскочил палестинец и саданул в нас противотанковой ракетой. Все просто и понятно. Но откуда здесь, в полосе боев, бедуины? Кто их пропустил? Почему нет ни наших солдат, ни палестинцев? Ничего не могу понять. Очень хочется пить.

Очнулся или проснулся? Кругом шум, крики. Мы идем в каком-то городе или деревне? Поворачиваю голову и осматриваюсь. Господи, какое убожество. Глухие, без окон дома, впрочем, это не дома, а какие-то каменные и глиняные лачуги. Навстречу нашему каравану по узкой улочке пробирается тележка, запряженная осликом. Теперь я вижу, что мой верблюд практически в хвосте каравана. Сзади видны стены, высокие стены. Зачем деревне такие высокие стены? Наконец мой верблюд останавливается. Меня частично развязывают и стаскивают с верблюда, вернее, с тюков. Ноги отказываются идти, но громкий окрик и удар палкой заставляют меня передвигаться со связанными ногами в сторону каменного сарая. Там мне развязывают руки, но оставляют связанными ноги.

В сарае у стен на полу солома. Присаживаюсь на нее и прислоняюсь к стене. Вытягиваю вперед ноги. Все-таки лучше, чем лежать на верблюде. В сарае нас с десяток. Да, пять негров, три непонятных мужика восточного типа и один явно европеец. Лицо грязное, заросшее волосами неопределенного цвета. Но на голове они рыжие. Наверное, поэтому я сразу решил, что это европеец. Он сидел у стены напротив меня, и я его спросил:

– Говоришь по-английски?

Он недоуменно посмотрел на меня и ответил на ломаном английском:

– Да, я гел, немного говорю по-английски. Меня зовут Гордон.

Он увидел, что я не понимаю, и добавил:

– У нас, в нашем клане не говорят по-английски, но я почти два года был в армии Ричарда[3]. И вот уже больше двадцати лет мучаюсь в этой Богом проклятой стране.

– Обожди, какого Ричарда?

– Как какого? Благородного Ричарда Львиное Сердце. Мой хозяин Фергюс[4], четвертый граф Бухана из Мормеров Бухана[5], передал нас, пятнадцать мальчишек из Бухана, Ричарду, когда он собирал армию для похода в Святую землю. И вот теперь я остался один из пятнадцати. Все умерли здесь. Ричард не взял нас с собой, когда собрался возвращаться в Европу. Просто передал своему племяннику Генриху[6], графу Шампанскому. Мы сопровождали его, когда он поехал в тысяча сто девяносто втором году в Тир[7] сообщить Конраду Монферратскому[8] о его избрании королем Иерусалимским. И вместо этого попали на похороны. А через восемь дней Генрих женился на беременной вдове Конрада и получил корону. А потом я воевал несколько лет в его войске, до самой его смерти. Хорошее было время, особенно после смерти Саладина[9] в тысяча сто девяносто третьем году. Потом стало хуже. В тысяча сто девяносто седьмом году умер король Генрих, и на его вдове женился Амори[10], брат Ги де Лузиньяна[11]. И тоже стал королем. Я перешел в его армию и служил ему до тысяча двести пятого года, когда он умер. Все надеялся получить землю во владение. А вместо этого – ты видишь сам. Все пришло в упадок.

– Обожди, Гордон, этого не может быть! Это было так давно!

– Да, давно. Я здесь с тысяча сто девяносто первого года.

– Боже, и какой сейчас год?

– Сейчас тысяча двести четырнадцатый год от Рождества Христова. Второе августа, если я правильно помню. Но у вас, у евреев, кажется, сейчас четыре тысячи девятьсот семьдесят пятый год?

– Да, но я точно не помню. Мы живем в Галилее по христианскому календарю.

– Ты что-то не так говоришь. Я ведь в Галилее бывал не раз. И в Акре[12] и в Сафаде[13] приходилось бывать. Это наши ближайшие соседи. И говоришь ты совсем не так, как там говорят.

Уже не знаю, что думать. Это сплошная фантасмагория. Ну не может этого быть. Это, наверное, сумасшедший: лучше с ним не спорить. И я начал говорить немного по-другому:

– Да, я не совсем оттуда. Прожил там несколько месяцев. А сам издалека, с Крайнего Севера. Может быть, ты слышал про такой город Москва. Там живут русские. Вот я и приехал оттуда поклониться Святой земле. Немного выучил язык евреев.

– Тогда понятно. Я ведь тоже с севера. У нас тоже все христиане, правоверные христиане.

Гордон ненадолго замолчал. Возможно, удовлетворил свое любопытство. Остальные восемь человек не участвовали в нашем разговоре. Кто-то уже уснул, зарывшись в солому, кто-то просто сидел, уставившись в противоположную стену. Гордон еще хотел что-то сказать мне, но в этот момент дверь открылась и вошел здоровенный малый с копьем в руке и старичок, подходивший ко мне, когда я лежал на верблюде. Он бесцеремонно приказал мне встать, задрать халат и осмотрел рану в боку. Кровь уже не сочилась, рана почти не болела, но ныла. Он еще раз смазал рану дурно пахнущей мазью и удовлетворенно покачал головой. Я понял, что передо мной местный лекарь. Он заставил меня полностью снять халат. Потом осмотрел со всех сторон и снова удовлетворенно покачал головой. Я вдруг понял, что выше всех здесь присутствующих. Даже малый с копьем, который показался мне таким высоким, когда я сидел на полу, был более чем на полголовы ниже меня. Во мне метр семьдесят семь, не так уж много, но рост лекаря был не больше полутора метров.

Лекарь спросил меня, откуда я. Уже опасаюсь говорить, что из Галилеи, и повторяю, что родом из дальних стран, с севера. Приехал поклониться Святым местам и научиться здесь врачебному искусству.

– Тогда понятно, почему ты так плохо говоришь на языке евреев. С севера – это из Болгарии или из Киева?

– Нет, из Москвы, это маленький городок, почти на Крайнем Севере. Это очень далеко.

– К нам приезжают с севера. Много рассказывают. Про Киев я слышал, про Прагу, про Краков. Про Москву не слышал. И чему ты научился во врачебном деле?

– Могу сделать повязку, могу отмочить ее, если она пристала к ране. Могу поправить вывих. Пытался лечить спину. Но настоящему врачебному искусству меня еще не учили.

Даже если это все во сне или в сумасшедшем доме, нужно играть по правилам обитателей. Старику явно нравятся мои слова, может быть, это мне поможет.


Несколько слов обо мне. Приехал в Израиль шесть лет назад. По существу, еще оле хадаш[14]. На иврите говорю не очень хорошо. Приехал сразу же после окончания медицинского института в Твери. Теперь он называется Медицинской академией. Но как был провинциальным вузом, так им и остался, хотя когда-то был организован на базе одного из факультетов ленинградского института. В школе учился не очень усердно. Ехать куда-то поступать в вуз не хотелось. Баллов на вступительном экзамене набрал мало и смог поступить только на специальность «сестринское дело». Там ребят брали всех подряд, не обращая внимания на оценки. Обучение проходило в медицинском колледже. Изучать профилактику заболеваний, предоставление психосоциальной помощи и ухода лицам, имеющим физические и психические заболевания, было не очень интересно. Хорошо хоть, что учили и приемам первичной обработки ран: в порядке мобилизационной подготовки. Прослушал еще и заинтересовавший меня курс мануальной терапии. В программе нашей специальности соответствующего курса не было, но меня это очень интересовало, и я регулярно ходил на лекции. Жаль только, что совсем не было практики. Чисто теоретический курс с подробной критикой приемов знахарства. Естественно, что основной учебе уделял мало времени: только бы не лишили стипендии. Жил и питался дома, так что стипендия оставалась у меня полностью. Мама работала продавцом в продовольственном магазине, а отчим слесарем в ремонтном цехе завода. За низкие оценки они ругали меня мало, так как рады были и даже гордились, что я получу высшее образование.

Все свободное время отдавал спорту. В школе ходил на занятия фехтовального кружка в Доме пионеров. В старших классах занимался вольной борьбой. В институте тоже увлекался спортом. На первом курсе продолжал заниматься вольной борьбой и занял второе место в своем весе на соревнованиях институтских команд города. Потом увлекся парусным спортом и проводил все время, кроме зимы, на Волге. Зимой было скучно, поэтому вспомнил свое детское увлечение, стал ходить в группу саблистов. В группу, занимающуюся фехтованием на рапирах, меня не приняли, так как там было слишком много желающих, а я подрастерял свои детские навыки.

В общем, институт окончил и получил полагающийся мне диплом. Обязательное распределение в России отменили давно, и мне самому нужно было устраиваться на работу. Но идти работать в больницу или в какое-то заведение для стариков совершенно не хотелось. И тут мама вспомнила, что она еврейка. Обычно мы на эту тему не разговаривали. Я на еврея похож совсем мало, так как отец – он работал токарем на том же заводе, что и отчим, – был русским. После работы он частенько поддавал (разгружался, как он заявлял) и однажды, будучи весьма пьяным, попал под машину. Мне тогда было всего пять лет, я его почти не помню. Мама через год вышла замуж за его дружка, который пил значительно меньше. Только по праздникам и в субботу вечером. Жили они в общем дружно, отчим не пытался стать главным в семье, полагаясь в большинстве случаев на маму. Отчим зарабатывал больше, чем мама, но у нее были связи во многих магазинах, и у нас не было недостатка в чем-то существенном. Я не помню больших скандалов в нашей семье.

И вот мама говорит:

– Мне очень жалко расставаться с тобой, но ради твоего счастья и будущего твоих детей тебе нужно уехать в Израиль.

– Мама, каких детей? Ты о чем? И сдался мне этот Израиль. Что я там буду один делать?

– Дети у тебя все равно будут. Куда ты денешься. А в Израиле будешь жить. Специальность у тебя есть, найдешь работу, купишь квартиру, женишься, заведешь детей. Может быть, и я к тебе приеду повидать внуков. А здесь что тебе светит? Всю жизнь жить с нами? Квартиру ты никогда не сможешь купить. Жену некуда будет привести.

Вот так, она все разговоры сводит к жене, детям. Зачем они мне? Что, девушек мало на свете?

Отчим тихо проворчал:

– Здесь тоже можно жить. Можно устроиться в охранную фирму. Роман вон какой здоровенный. Там больше платят, чем на заводе. И женщину можно подыскать с квартирой. Рома у нас симпатичный. На него девки заглядываются.

– Далась вам эта квартира. Мне и в нашей хорошо.

Но если маме что-то пришло в голову, она уже не оставит это просто так. Через неделю принесла мне кучу бумаг, сказала, что все узнала в консульстве Израиля в Москве. Нужно заполнить эти бумаги и ехать в ОВИР за разрешением на выезд. Попробовал еще сопротивляться, но она была неумолима. Так я и оказался в Израиле.

В аэропорту, после того как были выполнены все формальности и я получил документы, деньги и чеки, женщина-волонтер, беседующая с новыми израильтянами, посоветовала ехать на крайний север Израиля, так как мне, по ее мнению, будет тяжело выдержать жаркий и влажный климат юга. А в центре дорого стоит жилье. Поэтому я поехал аж в городишко Шломи. Это в полутора километрах от границы с Ливаном. Там мне удалось дешево снять комнату у пожилой женщины, которой, вероятно, скучно было одной жить в большом одноэтажном доме. Пять месяцев учебы в ульпане[15], потом работа в мошаве, где я помогал хозяину ухаживать за несколькими вольерами с курами: рассыпать по кормушкам зерно и убирать куриное дерьмо. Вонь там потрясающая. А гигантские летающие тараканы – это что-то с чем-то. И наконец, служба в армии. Новых израильтян из России призывают в армию только через год после приезда и только на один год. Учитывая мои документы об образовании в России, меня определили после тиранута[16] в санитарную часть. Мои абстрактные знания, полученные в колледже, не пригодились здесь. Ну если только приемы первичной обработки ран. И то все пришлось осваивать заново. Не те лекарства, не те перевязочные средства. Разве что раны сходные, но в колледже нам настоящих ран не показывали. Чему-то меня здесь все-таки научили, хотя во время моей непродолжительной действительной службы не было инцидентов ни на северной границе, ни в Газе. Я служил рядом с Хайфой. В субботу, когда почти всех отпускали домой, ходил по Хайфе, рассматривал магазины. Именно рассматривал, так как денег, которые давали солдатам, едва хватало на оплату моей комнаты в Шломи. Хорошо хоть, что хозяйка сжалилась над одиноким солдатом и понизила плату еще в два раза. В книжных магазинах очень много литературы на русском языке. И продается она буквально за гроши. Я нашел две книжки по мануальной терапии и одно старое «Пособие костоправу», выпущенное еще до революции. Эти книги штудировал много раз, благо на службе делать было почти нечего. Парни здоровые, а если заболевали, то сразу же смывались домой, лечиться у своих врачей.

После демобилизации вернулся в Шломи, нашел работу в большом госпитале в Нагарии[17]. Несмотря на мои документы об образовании и армейский опыт, меня не взяли работать медбратом. Пришлось идти подсобным рабочим: таскать кровати с больными по кабинетам. Два раза призывали в милуим[18]. Я сразу же пошел учиться на медбрата. Во время учебы удалось прослушать курс, связанный с мануальной терапией. Была даже небольшая практика, если так можно назвать наблюдение за действиями врача над реальным пациентом. Было тяжело из-за незнания языка, но как-то я выкрутился и через два года получил свой диплом.

Знаний, полученных на курсах, мне показалось недостаточно, пошел еще на вечерние курсы массажистов. На них нам действительно удалось попрактиковаться. Кроме того, это дало мне возможность позднее подрабатывать массажем. Меня приглашал иногда помочь преподаватель курса, когда у него было много работы.

Нужно сказать, что медбрат в Израиле это совсем не то, что медицинская сестра в России. Мы делаем практически всю лечебную работу в палатах. Не отвлекаемся ни на уборку помещений, ни на перемещение больных. Врачи только проводят осмотры, консультируют и назначают лечение. Меня взяли медбратом в гериатрическое отделение того же госпиталя. Конечно, тяжело, но сразу зарплата выросла более чем в два раза, и я смог снять нормальную квартиру в Нагарии. Работа, опять призвали в милуим, и как раз во время операции «Несокрушимая скала».


А теперь я сижу в каменном сарае. Дух от всех нас десятерых – весьма тяжелый. Наверное, можно вешалку вешать на то, что осталось здесь от воздуха. Как только выдерживает этот аромат старичок-лекарь, который пытливо смотрит на меня и что-то соображает, пока я вспоминаю всю свою историю. Он спрашивает:

– Как тебя зовут?

– Роман, но все зовут меня Рувим.

Собственно, мое имя Роман, но местные в госпитале и в армии действительно зовут меня Рувим, так им удобнее. Но старичок решил звать меня настоящим именем.

– Роман, как ты оказался в этой пустыне? Ты идешь из Акры?

Вероятно, ему не верится, что я дошел сюда по своей воле из Галилеи. Я тогда не мог даже подумать, что он подозревает во мне шпиона крестоносцев, пришедшего от правителя Акры. Не могу же я рассказать ему, что был на бронетранспортере. Придется что-то выдумывать на ходу. Я уже мысленно согласился, что мы говорим о каких-то отдаленных временах. Но что я помню о них? Меня никогда не интересовала абстрактная история. В ульпане мы мельком обсуждали древнюю историю Израиля. Что-то о царе Давиде и Соломоне. Но это совсем другое время. Акра – это, наверное, Акко. А что еще было в то время? Нельзя отклоняться от того, что я уже сказал. Старичок умный.

– Да, наш парусник довез меня до Акры, а потом я с паломниками шел в Иерусалим, чтобы поклониться Святым местам. И еще хотел поучиться лечебному делу. Но в Иерусалиме мне не удалось пожить. Мне посоветовали идти в Газу, там, говорят, еще много евреев и имеются хорошие лекари.

– Хорошие лекари имеются везде. Многому можно научиться в Фустате[19]. Там еще живут и лечат ученики Мусы бин Маймуна[20]. Я тоже когда-то учился у него, но это было давно. Жалко, что тебе вряд ли придется учиться там. Тебя продадут, и неизвестно кому.

– Почему продадут? Я ведь свободный человек.

– Это тебе так кажется. Кто это может подтвердить перед судьей? Сейчас ты раб уважаемого торговца Ибрахима ал-Курди. Через неделю будет большой базар, и тебя выставят вместе с остальными рабами Ибрахима на продажу. Ибрахим хвастался, что получит за тебя много денег. Поэтому он просил меня позаботиться о тебе, чтобы ты выглядел хорошо при продаже. Ладно, у тебя все хорошо заживает. Моли своего Бога, чтобы ты достался хорошему хозяину.

Молчавший все время Гордон неожиданно сказал:

– Да, разбросают нас в разные стороны.

Я ответил:

– Но мы и пришли с разных сторон.

Собравшийся уже уходить лекарь остановился и спросил меня:

– Ты понимаешь английский язык?

– Да, я в Константинополе лечил одного англичанина. Он и оплатил мой проезд до Антиохии[21]. А потом нанялся на небольшое судно, доплыл на нем до Акры.

Врать так врать. Я это все сказал спонтанно, нужно же было как-то оправдать знание английского языка.

– А чем англичанин болел?

– Он не болел. Но у него были постоянные боли в пояснице. Я попытался ему помочь, и у меня получилось. Через три дня боли прошли.

Я инстинктивно пытался заинтересовать лекаря и развеять его опасения.

Лекарь ушел, сопровождавший его парень закрыл за ним дверь, а я впервые задумался по-настоящему о своем положении. Это не сон, не дурацкая шутка. Я действительно раб, и меня через неделю продадут неизвестно кому.

Дверь снова открылась, и в сарай вошел все тот же парень с копьем и хлыстом. За ним другой мужик, постарше, принес котелок и глиняные миски. Миски раздал всем десятерым рабам. В миски налил из котелка какое-то густое варево и насыпал в него травы. После этого вышел из сарая. Все начали жадно есть, захватывая варево руками. Я понюхал варево, и меня чуть не вырвало от тошнотворного запаха. Только теперь понял, что есть очень хочется, ведь я не ел со вчерашнего утра. Но это варево есть невозможно. Отставил миску в сторону. Парень что-то крикнул мне. Но я не понял и никак не отреагировал. Он подскочил ко мне и ударил хлыстом по плечам. В этот момент негр, сидевший справа от меня, схватил мою миску и начал быстро пожирать ее содержимое. Парень хлестнул и его, но тот не выпустил миску, пытаясь быстро съесть все. Парень хлестнул его еще раз, плюнул в нашу сторону и тоже вышел, закрыв за собой дверь.

Гордон сочувственно сказал:

– Зря ты так. Сегодня больше кормить не будут. Если не будешь есть, умрешь. Да еще каждый день бить будут.

– Значит, умру. Но эту бурду есть не буду.

– Почему? Еда, конечно, не очень, но есть-то можно.

– Нет, не буду.

Я начал осторожно развязывать веревку на ногах. Ослабил и оставил только так, чтобы сбросить ее сразу.

Минут через десять в сарай вошли двое парней и потащили меня во двор. Там стоял тот самый толстый бедуин, которого я увидел первым, когда очнулся, и лекарь. Бедуин – я уже понимал, что это мой хозяин, – что-то сказал лекарю. Лекарь спросил меня:

– Почему ты не ел пищу? Хозяин злится, говорит, что так ты умрешь, а он не хочет терять свои деньги. Он заставит тебя есть.

– Эту бурду есть не буду. Ее свиньи даже не станут есть.

Лекарь перевел мои слова хозяину. Тот обозлился и крикнул что-то своим двум парням. Тот, который хлестал меня в сарае, двинулся ко мне, выставив вперед пику. Но я уже заметил у второго парня саблю, висевшую на боку. Он стоял недалеко. Я уклонился от пики, сбросил с ног веревку, кинулся к нему и выхватил саблю из ножен. Он не ожидал нападения и отскочил, когда увидел саблю у меня в руках. Я развернулся к парню с пикой и отбил ее. Парень побледнел и тоже отскочил от меня, но пику не выпустил. Поняв, что мне терять больше нечего, я в три шага добежал до хозяина и крикнул лекарю:

– Переведи этому бедуину, что, если он не прикажет парню положить пику, разрублю его на месте.

Лекарь сказал что-то побледневшему хозяину, и тот выкрикнул приказ. Парень положил пику на землю, но не отошел от нее. Теперь лекарь спокойно обратился ко мне:

– И чего ты добьешься? Даже если перебьешь здесь нас всех, никуда не уйдешь. Ворота закрыты. Да и без ворот сейчас набегут люди и убьют тебя. Чего ты хочешь?

– Не хочу жрать это месиво, которое дают рабам.

– Но ты ведь раб.

– Лучше умру, но не стану это есть. И с удовольствием захвачу с собой на тот свет эту жирную тушу.

Лекарь усмехнулся и коротко перевел хозяину мои слова. Тот немного успокоился, но стал размахивать руками и кричать на высоких тонах. Лекарь опять стал что-то втолковывать ему. Хозяин совсем успокоился и буркнул несколько слов. Лекарь опять обратился ко мне:

– Положи саблю, хозяин обещает кормить тебя по-человечески. Но грозится продать тебя самому паршивому покупателю.

– Он обманет.

– Нет, он обещал мне. Я тебе гарантирую, что он не разрешит и пальцем тебя тронуть. Разрешит ходить без веревок, если ты дашь слово, что не будешь пытаться убежать. Будешь рядом со мной. Бежать не советую. В пустыне тебя сразу поймают. И тогда позорная смерть обеспечена.

Я поглядел на лекаря и поверил ему. Поверил его спокойствию. Пообещал, что не сбегу, и положил саблю рядом с собой. Второй парень сразу схватил ее, но не пытался сделать что-нибудь без приказа.


Потом лекарь увел меня в свою комнату. Комнатой это можно было назвать только с большой натяжкой. Это такой же каменный сарай с единственным окном около двери. Но на стенах и на полу были ковры. Не бог весть какой чистоты, но ковры. У дальней стены невысокая деревянная лежанка, тоже покрытая ковром. На ковре лежали подушка и одеяло. Вероятно, это было место для отдыха или сна. С правой стороны около двери приютилась табуретка, на которой стоял кувшин с выгнутым носиком. Рядом на полу – тазик. С левой стороны вдоль стены лежали вьюки. Лекарь развязал один из вьюков и вытащил еще один коврик, чем-то набитый мешочек, одеяло, вполне приличный халат и набедренную повязку. Халат и набедренную повязку передал мне. Все остальное бросил около правой стены и сказал:

– Старый халат оставь. В нем ты пойдешь на продажу. А это будет пока твое место. Меня зовут Ахмад из Феса[22]. Я надеюсь, что мне удастся купить тебя у Ибрахима ал-Курди. Зови меня при людях ал-Саид табиб Ахмад. Наедине можешь называть меня Абу Сахат.

Я уже писал, что иногда говорил в больнице с арабами. Поэтому сразу понял, что Абу Сахат означает «отец здоровья».

– Хорошо, как скажете. А сколько Ибрахим потребует за меня?

– Просить он будет четыреста – пятьсот дирхемов[23], но больше чем двести пятьдесят я не дам ему. За обычного раба он не получит сейчас больше ста пятидесяти – двухсот дирхемов. Недавно из Нубии привезли очень много рабов. Так что цены снизились. А теперь ополоснись, прежде чем наденешь этот халат.

Меня удивляло, почему он так доверительно говорит со мной. Только спустя две-три недели я понял причину.

Через полчаса мы вышли из этого большого двора и зашли в соседний, значительно меньший. Под навесом были расстелены несколько ковриков, на некоторых из них сидели люди и ели, ведя тихие разговоры. Мы с хозяином тоже сели на корточках на ковриках. Подбежал мальчишка, и они с хозяином стали что-то обсуждать. Потом нам принесли еду. Еда была почти одинаковая: овощи и солидный кусок баранины. Но Абу Сахату принесли дополнительно чашку гранатового сока и кувшин воды со льдом. А мне только кувшин с холодной водой. Но я все равно был благодарен хозяину. После той мерзости, которой собирался кормить меня Ибрахим, баранина, нормальные, чисто вымытые овощи и, главное, много воды показались мне райской пищей. Только теперь я понял, как хочу пить и есть. Я, наверное, выпил бы всю воду, но хозяин предупредил меня:

– Остановись, иначе пища не пойдет впрок. Никто у тебя воду не отберет. Ешь медленно, ты давно ничего не ел.

Жирную баранину непривычно и даже тяжело есть, особенно после такого количества холодной воды, но с зеленью, приправленной чем-то острым, мне удалось с ней справиться. После обеда хозяин посмотрел на мой пустой кувшин, заказал еще один и приказал взять его с собой. В нашей комнате – я ее уже называю комнатой, а не сараем, – хозяин переоделся в другой халат и устроился отдыхать. Мне он приказал тоже спать, но закрыть сначала дверь на засов.

Сон не шел. Я лежал на своем коврике и думал. Мысли были тяжелые. Неужели я действительно раб и все это мне не снится? Хорошо, если Абу Сахат меня действительно купит. А если нет? Что делать? Конечно, я могу убежать, но куда потом идти? Ведь ничего здесь не знаю. И снова одно и то же, одни и те же мысли. Проворочался на своем коврике почти час. Наконец Абу Сахат встал, переоделся в повседневную одежду. Я тоже встал. Он порылся в одном из тюков, вынул две сабли в кожаных ножнах и бросил одну мне.

– Защищайся!

Я в недоумении подхватил на лету саблю, вытащил ее из ножен и замер, не вставая в позицию. Абу Сахат снова крикнул мне:

– Защищайся!

И начал медленно наступать на меня. Ничего не могу понять, но автоматически встал в позицию, выставив саблю немного вперед. Он сделал ложный выпад и смотрел мою реакцию. Я не вышел из занятой позиции, так как видел, что сабля даже близко не пройдет около меня. Он передвинулся еще на шаг и снова сделал выпад. Наверное, сказывался возраст, или он в действительности не хотел напасть на меня, но движения были замедленные, и я, подняв саблю, легко отклонил его клинок. Он несколько ускорил движения и попытался провести атаку с финтом по моему правому боку. Но это тоже было слишком очевидно. Отодвинувшись на мгновение влево, парировал его удар, отклонив саблю вверх. Он еще и еще пытался достать меня, применяя один за другим разные приемы. Но сказался автоматизм моих рук: оказывается, они помнили все или почти все. Наконец он сдался, отошел в сторону и сказал:

– Ты не ученик лекаря, ты солдат.

– Нет, я не солдат, просто меня тот англичанин немного учил разным приемам.

– Не играет роли, кто тебя учил. Но ты можешь сражаться.

Никогда не думал, что мои кратковременные институтские занятия могут пригодиться в реальной жизни. Просто не принимал их всерьез. И тут Абу Сахат добавил:

– Никому больше не показывай, что ты умеешь обращаться с оружием. Это важно.

А кому я смогу это показать? Я раб. Абу Сахат посмотрел мою уже почти совсем зажившую рану, удовлетворенно хмыкнул и заставил меня выйти во двор:

– Ты должен каждый день бывать на воздухе, двигаться, укреплять мышцы.

Почему он так заботится обо мне? Я ничего не мог понять. Вечером мы еще раз поели, после чего Абу Сахат начал показывать мне разные травы, вытаскивая их из тюка. Он пытался объяснить, против каких болезней помогает каждая трава. Но у меня все путалось в голове, никак не мог ничего запомнить. Абу Сахат быстро понял, что я совсем не разбираюсь в травах. Он печально покачал головой и сказал:

– Ладно, ты запомни хотя бы, какие травяные настойки нужны, чтобы остановить кровь, какую мазь нужно использовать для того, чтобы рана не загноилась. Другому пока тебя учить не буду.

И он снова начал показывать мне некоторые травы, но в очень медленном темпе. Потом мы опять поупражнялись на саблях. Но теперь Абу Сахат не пытался поймать меня сложным маневром. Он сказал, что это упражнение нужно, чтобы мышцы не застаивались. Он быстро устал и сел на свою постель, но заставил меня еще некоторое время махать саблей, имитируя бой. Каждый день мы (вернее, в основном я) упражнялись, и так до дня продажи на рынке.

С утра Абу Сахат заставил меня надеть старый, грязный халат, в котором я прибыл в Газу. Он немного намазал мне лицо и тело какой-то мазью, чтобы я не выглядел таким белым. Потребовал от меня вести себя на рынке вызывающе и все время хмуриться. Объяснил, что это нужно, чтобы не понравиться старым матронам, которые могут заплатить большие деньги за симпатичного раба. Потом передал меня Ибрахиму.


И вот я на площади, стою на возвышении вместе с остальными рабами. Но мы все не связаны. Ибрахим сначала предлагает на продажу своих негров на выбор по цене в двести дирхемов. Но желающих купить нет. Тогда он выставляет на продажу молодого парня восточной наружности. Я вгляделся в него, он совсем еще мальчишка. И за него начинается яростный торг. Цена – Ибрахим назначил за него сначала триста дирхемов – быстро поднимается. Сначала в торге участвовали пять мужчин, но потом, когда цена поднялась до четырехсот дирхемов, остались только двое. К моему удивлению, цена быстро достигла пятисот дирхемов. И только после этого оба покупателя замедлили темп. Но наконец старик, заплативший почти шестьсот дирхемов, увел его с собой. Остальные двое мужчин (я так и не понял, они тюрки или нет) были проданы по первичной цене, по двести дирхемов. Ибрахим снова выставил своих пятерых негров, но уже по цене в сто восемьдесят дирхемов. Опять не нашлось желающих. Какой-то мужчина предложил за них оптом семьсот пятьдесят дирхемов. И Ибрахим согласился. Оставались мы с Гордоном. Ибрахим хотел получить за него двести пятьдесят дирхемов. Но единственный покупатель предлагал только сто восемьдесят, говорил, что он очень старый. Наконец они сторговались на двухстах дирхемах. Когда Ибрахим выставил меня и потребовал четыреста дирхемов, покупателей не нашлось. Он очень удивился, начал расхваливать меня, показывая мой рост, мышцы. Проговорился, что я владею саблей. Но желающих купить меня по-прежнему не было. Но вот какая-то старушка от имени матроны, полностью закутанной, так что даже лица не было видно, предложила за меня сто восемьдесят дирхемов. Ибрахим разразился проклятьями, начал кричать, что лучше убьет меня, чем продаст за такую мизерную сумму, но никто не откликнулся. Позднее Абу Сахат объяснил мне причину: оказывается, он предал широкой огласке историю с моим отказом есть подаваемую бурду и о том, как я выхватил саблю во дворе караван-сарая. Наконец, когда старушка предложила двести дирхемов, Абу Сахат выступил вперед и поднял цену до двухсот пятидесяти. На этом торг кончился. Я теперь раб почтенного ал-Саид табиб Ахмада.

Глава 2

Ученик лекаря

1214 год

Когда мы оказались в комнате Абу Сахата, я сразу же переоделся в свою прежнюю одежду, выбросил рваный халат и смыл мазь, которой он намазал меня перед продажей. Абу Сахат объяснил:

– Пятерых негров взяли на работу в поле. Двоих тюрок…

Все-таки это были тюрки.

– …купил представитель одного из эмиров. Из них сделают мамлюков[24]. Через некоторое время из них получатся хорошие солдаты, и через десяток лет, если они будут нормально воевать и не погибнут в боях, их ждет хорошее будущее. Мальчишка – кастрат, поэтому за него заплатили так много. А из Гордона сделают сторожа. Он старый и не годится уже быть солдатом.

Потом он перешел к главному:

– Ты будешь у меня не рабом, но учеником и охранником. Я заплатил за тебя двести пятьдесят дирхемов, и ты должен отработать их. Буду списывать с твоего долга десять дирхемов в месяц и предоставлю еду, одежду и кров. Если у тебя появятся деньги раньше и ты сможешь уплатить долг, ты совсем свободный человек.

Я поблагодарил Абу Сахата за все, что он для меня сделал. И добавил:

– Постараюсь научиться у вас всему, что вы знаете. Вы можете во всем положиться на меня.

Мы пробыли в Газе еще около недели. Каждый день не меньше чем по часу я делал упражнения с саблей. Потом добавились упражнения с пикой, которую Абу Сахат однажды принес откуда-то. Два раза к нему приходили люди из нашего караван-сарая с жалобами на недомогание. Он выдавал им порошки, а потом подробно объяснял мне, чем болели люди и какие вещества входят в порошки. Он принес мне свиток, чернильницу и калам[25], чтобы записывать его слова. Сначала у меня плохо получалось писать, тем более что я писал на иврите, который знал слабо. Но потом, когда я научился правильно держать калам, стал записывать все по-русски. Абу Сахат долго вглядывался в мой рукописный текст и признал, что не понимает, на каком языке я пишу. Он с сомнением покачал головой и заметил, что в Киеве и в Болгарии пишут совсем не так. Пришлось объяснять, что так пишут в Москве, из которой я приехал на Святую землю. Его очень удивила скорость, с которой записывались его слова.

Однажды к нам пришел человек, жалующийся на боли в спине. Он, как и мы, жил в этом караван-сарае. Абу Сахат велел мне осмотреть больного. Я положил его на лежанку учителя, заставил снять халат и начал ощупывать позвоночник. Довольно быстро нашел позвонок с небольшим смещением диска. Показал это место учителю. Он тоже пощупал и кивком подтвердил мое мнение. Вначале я провел разогревающий массаж этого места и прилегающих мышц. Абу Сахат внимательно следил за движениями моих рук. Потом я заставил больного сменить положение, чтобы нижняя часть тела как бы свисала с лежанки и создавался эффект слабого вытягивания позвоночника. Наконец снова провел непродолжительный массаж и резко толкнул позвонок в сторону. Пациент вскрикнул, глаза учителя расширились, он хотел что-то сказать, но промолчал, так как больной успокоился. Я снова передвинул все его тело на лежанку, прощупал позвонки, провел дополнительный успокаивающий массаж и прикрыл халатом. Обернулся к Абу Сахату и сказал, что больше ничего не смогу сделать для больного. Он сам прощупал позвоночник больного и разрешил ему потихоньку одеваться. Больной с сомнением сполз с лежанки, осторожно повернулся корпусом вправо-влево и сказал, что боли вроде нет. Он полностью оделся, еще раз проверил свои ощущения и полез за своим кожаным кошельком. Из кошелька вытряхнул восемь дирхемов и протянул Абу Сахату. Тот взял из них половину, а половину отдал мне. Больной еще несколько раз поблагодарил нас и ушел, прислушиваясь к своим ощущениям.

Я ждал реакции учителя. Он помолчал и сказал:

– Дефект был небольшой, но ты почти все делал правильно, хотя и рискованно. Я волновался, когда ты заставил его спустить ноги с лежанки. Это не всегда можно делать. Тем более что он лежал у тебя косо. Это неправильно.

– Но нельзя было положить его правильно, лежанка слишком узкая.

– Не спорь, когда тебя учат. Слушай и запоминай.

Больше больные к нам не приходили. В Газе имеются свои врачи, ревниво относящиеся к работе посторонних.

Мы уже приготовились отправиться в путь. Абу Сахат купил ослика, так как не хотел ехать на верблюде. Тюки он собирался водрузить на одного из верблюдов каравана, с которым мы должны были двигаться в Каир. Мне предстояло всю дорогу идти пешком. Смею заверить, что это лучше, чем валяться связанным на спине верблюда. А за два дня до того, как мы должны были выйти с караваном, моего учителя пригласили в замок к хозяину крепости и всего района Газы эмиру Мухаммаду бин Ахмаду. Оказывается, ему доложили, что в караван-сарае остановился известный лекарь ал-Саид табиб Ахмад Абу Сахат. Уважаемый эмир Мухаммад бин Ахмад Мансури[26] не принадлежал к семье султана, но происходил из известной курдской семьи. Он с мальчишеских пор был гулямом[27] ал-малик ал-Мансура Ширкуха ибн Шади[28] – дяди Салах ал-дина, а потом воевал в армии Салах ал-дина, когда тот завоевывал Египет. Год служил в Дамаске ал-Афдалу ибн Юсуфу[29] (когда он еще не был султаном) и после возвращения в тысяча сто восемьдесят седьмом году Газы правоверным был назначен ее правителем (наибом). Я называю тысяча сто восемьдесят седьмой, хотя Абу Сахат, естественно, назвал пятьсот восемьдесят третий год по Хиджре[30]. Я и дальше буду приводить даты от Рождества Христова, расстояние в километрах, а вес в килограммах. Теперь наибу семьдесят лет. Наверное, у него много старческих хворей.

Рассказал мне Абу Сахат и историю Газы. Новейшую историю, так как город Газа существовал с древнейших времен. По крайней мере, во времена египетских фараонов он был большим городом. Когда крестоносцы хотели окружить город Аскалон[31] крепостями, чтобы никто не мог без их разрешения ни войти, ни выйти из него, они обратили внимание на старинное местечко, называемое Газа. Большое заброшенное городище: это был один из пяти древних городов филистимлян[32]. Крестоносцы обнаружили высокие стены, здания в руинах, разрушенные водоемы, колодец с чудесной живительной водой. Руины раскинулись на довольно высоком холме, но так как кольцо стен было слишком широким, крестоносцы поняли, что снова восстановить все эти стены – дело нелегкое. Поэтому они построили только замок. За оказанную Иерусалимскому королю Балдуину III помощь и поддержку, а в основном благодаря соблюдению храмовниками нейтралитета в борьбе за трон между молодым королем и его матерью Мелисендой, тамплиеры[33] в тысяча сто пятидесятом году получили в пользование замок и превратили его постепенно в город Газу. А в тысяча сто восемьдесят седьмом году после славной победы Салах ал-дина над неверными около Хаттина[34] многие крепости сдались мусульманам без боя. В том числе и Газа.

Пока Абу Сахат рассказывал мне все это, наступило время идти к Мухаммаду бин Ахмаду. Мне не показалось, что замок стоит на высоком холме, но вид у него был солидный. Впрочем, чувствовалось, что его давно не обновляли: ров перед воротами наполовину засыпан всяким хламом, мост через ров, вероятно, давно уже не поднимали, да и в обшарпанном караульном помещении перед мостом никого не было.

Но в воротах нас все-таки остановили, спросили, кто мы и куда идем. Абу Сахат назвал себя, и командир, высунувшись из боковой комнаты, приказал пропустить нас и проводить к наибу. Миновав ворота, мы попали во дворик, заканчивающийся еще одними открытыми воротами. Проводник уверенно провел нас в следующий большой двор. Здесь перед нами открылся замок во всей его красе. Справа и слева, примыкая к обеим высоким стенам, тянулся ряд жилых и подсобных помещений. Впереди возвышался донжон[35] и дом владельца замка. Дальше нам пришлось пройти по извилистому ходу, внезапно расширившемуся и упершемуся в полукруглую стену с тремя одинаковыми дверями. Через правую дверь и небольшое помещение мы прошли в просторный зал, на стенах которого было живописно развешано оружие: копья, сабли, щиты, шлемы и вещи, которые мне не удалось опознать. В зале мы простояли несколько минут, пока наш провожатый ходил и разговаривал с кем-то в следующей комнате. Наконец он вернулся, провел нас до двери и передал пожилому мужчине в богато расшитом халате.

Мужчина назвал себя Мурадом, и рассыпался перед почтенным ал-Саид табиб Ахмадом в извинениях, что не встретил нас у моста через ров. Я понял только несколько слов. Абу Сахат тоже что-то цветисто отвечал. Они говорили минут пять, причем Мурад несколько раз произнес полное имя Мухаммада бин Ахмада, но я его не запомнил. Потом Мурад проводил нас в покои наиба. Мухаммад бин Ахмад – полный пожилой человек, явно не блещущий здоровьем. Мухаммад бин Ахмад и Абу Сахат оказались давними знакомыми. Они начали оживленно разговаривать, а мне учитель переводил только тогда, когда речь шла о здоровье Мухаммада бин Ахмада. Остальное учитель пересказал мне позднее, весьма лаконично.

Наиб Газы жаловался на болезненные ощущения в спине, пояснице и в шее. Кроме того, его беспокоило, что с недавно приобретенной невольницей – «ах, какая гурия» – у него ничего не получается. Учитель посоветовал сначала ослабить болезненные ощущения, которыми займется его ученик. Тут же успокоил наиба, сказав, что я талантливый ученик, но он будет наблюдать все время. Просто у него недостаточно сил самому провести процедуры. Я прощупал весь позвоночник наиба. Никаких нарушений ни на позвоночнике, ни в шейном отделе не было. Учитель тоже проверил и ничего не нашел. Мы решили провести общеукрепляющий массаж. Продавить эту массу жира, чтобы добраться до мышц, было действительно непросто. С меня семь потов сошло, пока я закончил эту процедуру. Потом добавил расслабляющий и успокаивающий массаж. Вроде помогло, по крайней мере, наиб встал, прислушался к своим ощущениям и заявил, что никогда за последнее время не чувствовал себя таким бодрым. Учитель снова уложил его на ложе и начал тихонько массажировать, смазывая кожу какими-то маслами, источавшими приятный сложный аромат. Потом он показал наибу коробочку, в которой лежал камень, и посоветовал открывать его в спальне за полчаса до свидания с женщиной. Камня хватит на месяц. Затем он заторопился, посоветовав наибу скорее отправляться на свидание со своей «гурией», и церемонно распрощался.

В зале нас встретил Мурад. Он передал Абу Сахату кожаный мешочек с монетами и в цветистых выражениях от имени наиба поблагодарил нас за визит. Меня удивило, что мешочек был совсем небольшим. Подумал даже, что за такую работу можно было бы дать нам и побольше дирхемов. Но когда я высказал это учителю, он рассмеялся:

– Такой вельможа, как Мухаммад бин Ахмад, не платит дирхемами. Здесь динары[36].

И дал мне подержать мешочек.

Когда я спросил, какое масло он втирал в кожу наиба, учитель ответил:

– Это сложный состав, включающий сандал, кипарис, имбирь, гвоздику и рог носорога. Я тебе позднее расскажу рецепт. Пока это тебе рано.

Кстати, на следующий день рано утром нас посетил Мурад. Он снова витиевато говорил что-то учителю и вручил мне поводья жеребца. Как передал мне потом учитель, наиб благодарил его за все и, главное, за то, что он спас его от позора немощности. Учитель посмотрел на жеребца и сказал:

– Если хочешь, можешь вести жеребца за узду, но, если сможешь, садись на него верхом. Я поеду на ослике.

Он дал мне совсем другую одежду для езды на лошади и помог не запутаться в ней.

Честно говоря, я опасался садиться на жеребца, но Абу Сахат привел араба, который придержал жеребца, пока я садился на него, а потом провел его несколько раз по кругу во дворе караван-сарая. Собрались люди, мне стало стыдно, и я попросил его оставить нас. Араб отошел, мы продолжали ходить по кругу, вроде ничего не случилось. Возможно, жеребец был хорошо выучен. Он совсем не боялся людей, только удивленно поворачивал голову, когда не мог понять, чего от него хотят.

На следующий день наш караван вышел из Газы.


От Газы до Дамиетты[37] около ста пятидесяти километров. Для каравана это три-четыре дня пути, если не останавливаться на длительные стоянки. Но мы вечером первого дня остановились в маленькой деревушке. И это было благом для меня. Я лихо ехал на своем жеребце первые два часа. Но потом понял, что внутренняя сторона бедер стерта и ноги очень болят. Пришлось спешиться и вести весь оставшийся день жеребца под уздцы. Абу Сахат посмеивался надо мной, но вечером на стоянке в арабской деревне смазал стертые места мазью. Три раза во время остановок все, кроме меня, расстилали коврики и молились, глядя в сторону востока. Кроме того, молились утром перед выходом каравана и вечером. Дальше я не буду упоминать об этом. Вообще, Абу Сахат не показался мне чрезмерно усердным мусульманином. Более того, по некоторым признакам подозреваю, что мусульманином он стал уже в зрелом возрасте. Вероятно, был из еврейской семьи.

Ноги еще поболели, но на следующий день боль прошла. Мы остановились в практически заброшенном караван-сарае. Не было ни хозяев, ни постояльцев. Одни стены. На следующий день в деревне был торг. Купцы развязали тюки и выложили товары на продажу. Местные жители вынесли на базар продукты. Прошелся по базару, рассматривая товары и покупателей. Ассортимент был скудный: кое-что из домашней утвари, дешевые ткани, какое-то оружие. Спросом пользовались только ткани. Деревенские модницы, укутанные в свои одеяния, рассматривали их, щупали, горячо обсуждали между собой. Изредка покупали. Деревушка, вероятно, бедная.

На медные деньги, которые мне дал учитель, купил немного свежих овощей, небольшой круг козьего сыра и домашние лепешки. Свежего мяса на базаре не было. К моему приходу Абу Сахат вскипятил котелок воды и приготовил чай. Мы перекусили сушеным мясом, сыром с овощами и вдоволь напились горячего душистого чая, настоянного на травах. Потом учитель лег отдохнуть, а я еще немного поупражнялся с саблей.

Делать до ужина было нечего, можно посмотреть деревню. Она маленькая, не более сотни домов, да и из них часть явно нежилые. В центре мечеть. Деревня окружена забором из необожженного кирпича. Единственные деревянные ворота охраняет старик с саблей. Ни забор, ни ворота не являются препятствием не только для армии, но даже для небольших отрядов. Но как защита от нападения мелких шаек разбойников, возможно, этого достаточно.

Вернулся в караван-сарай. Учитель уже проснулся и спросил, как я себя чувствую. Я пожал плечами и ответил, что ноги совсем не болят, завтра поеду верхом. Он посоветовал время от времени слезать с лошади и идти пешком. Потом он снова разжег костер, над которым подвесил котелок с водой. Мы поужинали остатками сыра и лепешками. Абу Сахат вытащил из тюка сушеную рыбу. Со сладким чаем она показалась очень вкусной. Впрочем, мне, наверное, любая еда показалась бы вкусной. Я здорово проголодался за день, а обед был весьма скромный. Мы рано легли спать, так как здесь быстро смеркается, а завтра вставать рано: караван выходит в путь с рассветом.

Утром снова чай с лепешками, сыр уже съели. Абу Сахат встал значительно раньше меня и вскипятил котелок воды. Тюки были упакованы с вечера. Собственно, мы вчера распаковывали только один тюк, где были съестные припасы. Верблюд, мой конь и ослик учителя уже скудно накормлены и вволю напоены. Мы навьючили верблюда тюками и были готовы занять свое место в караване. Выход немного задержался, так как перед нами выпускали через единственные ворота несколько стад коз и большую отару овец местного раиса[38]. Наконец подошел и наш черед. Мы вышли из ворот и свернули на дорогу, ведущую параллельно морскому побережью в Египет.

Через пару километров дорога совсем изменилась. Вернее, изменилась не сама дорога, больше похожая на разъезженную тропу, а ее окрестности. Еще позавчера мы шли вдоль бесконечных фруктовых и оливковых рощиц, временами около дороги были поля, засеянные какими-то зерновыми. Иногда у дороги или в отдалении на холмах были видны скопления домиков. А теперь вокруг нет ничего, кроме сухой земли, из которой торчат пучки запыленной травы. И это еще хорошо. Временами вокруг только песок. И так километр за километром. Наученный горьким опытом, я периодически слезал со своего коня и шел минут двадцать пешком. Груженые верблюды идут не спеша, к обеду мы отшагали километров двенадцать. Остановились около невысокого холма. У подножия холма рощица, из которой вытекает ручеек.

Остановка необходима, чтобы напоить животных, вскипятить воду для бесконечного чая и перекусить. Я уже знаю, где у нас запасы продовольствия. Вскрываю один из тюков и достаю вяленое мясо, сухари и сверточек сахара. Сыр и лепешки кончились, но с чаем у нас почти нормальный обед. После еды Абу Сахат умудрился вздремнуть, но мне не спится. Пошел на вершину холма посмотреть, что там и что виднеется впереди. На вершине холма только развалины. Возможно, когда-то здесь была одинокая ферма, а совсем давно здесь могла быть вилла римлянина или византийца. Впрочем, мечтать можно о чем угодно, но реально здесь пара разрушенных домиков, поваленная и разбитая колонна и редкие кусты, выросшие рядом с развалинами.

Спустился вниз, и вовремя. Караван собирался выходить дальше. Абу Сахат, уже подготовивший к выходу нашего верблюда, сердито сказал, что нечего мне бродить по развалинам. Там нет ничего интересного. Возможно, он по-своему прав. Он видел тысячи таких заброшенных строений. Но для меня все в новинку. Неожиданно он сказал мне немного задержаться, набрать в роще хвороста. Потом верхом я могу быстро догнать караван. Не очень понял, зачем нам хворост, но не стал возражать. Караван ушел, а я еще минут двадцать искал в роще хворост, которого там почти не оказалось. Караван догнал быстро, и мы подвязали небольшую связку хвороста к тюку на верблюде. И опять несколько часов движения. Заночевали в караван-сарае очередной деревни. Деревня обширная, много домов, мечеть солидная. Чувствуется, что деревня процветает.

Мне удалось купить в лавке заднюю часть барана, а в других лавках несколько больших плоских лепешек и много зелени. На сегодня и завтра мы едой обеспечены. Абу Сахат разжег уже костер, вскипятить чай. Он собирался пойти со мной поужинать в харчевню, расположенную недалеко от караван-сарая, но увидел у меня в руках баранину и решил никуда не ходить. Мы поджарили на угольях разрезанную на четыре части заднюю часть барана, от души наелись жареной баранины, зелени и лепешек. Напились чая и спокойно легли спать. Утром опять ранний подъем, чай с лепешками, и вот мы снова едем по бескрайней, покрытой редкими кустиками чахлой травы степи, которая быстро сменилась песчаной пустыней. Вероятно, сказывается близость моря. Во время обеденного отдыха я понял, зачем учитель потребовал от меня собрать хворост. Вокруг не было ни единого деревца, только песок и песок. Мы съели остатки вчерашней жареной баранины с лепешками и зеленью, выпили по две чашки чая и готовы были продолжать путь с караваном. Остаток пути прошел без происшествий: не было ни песчаных бурь, ни налета бандитов. Возможно, я даже был немного разочарован таким мирным, спокойным путешествием. Мне казалось, что обязательно должно произойти что-то чрезвычайное. Но Абу Сахат объяснил, что в это время года песчаные бури бывают очень редко, а разбойников пустыни давно уничтожил грозный Салах ал-дин. К вечеру мы пришли в Дамиетту.

Дамиетта меня поразила. Мы подошли к городу и крепости с востока. Ее высокие стены были видны издалека. Никакого сравнения с устаревшей крепостью Газа. Мощные круглые башни соединены между собой стенами такой же высоты. Разбросанные вокруг крепости дома выглядят по сравнению с ней почти игрушечными. Издалека я не мог разобрать детали, но по мере приближения увидел бойницы в башнях, защитные парапеты с узкими промежутками для стрельбы на стенах. Это действительно крепость. Абу Сахат объяснил мне, что Дамиетта защищает Египет от нападения с востока и моря. Она стоит на восточном берегу самой важной протоки Нила. Здесь можно было бы по Нилу пройти к самому сердцу Египта. Но крепость полностью контролирует этот речной путь. На острове напротив крепости стоит высокая башня, от которой через Нил протянуты в обе стороны цепи, перекрывающие все русло. Если враг захочет пройти по Нилу, он должен сначала на кораблях с реки захватить эту башню, к которой нет пути по суше. В то же время восточнее Дамиетты на протяжении десятков километров нет места, удобного для высадки с кораблей. Если кто-то захочет осаждать Дамиетту, он должен сначала высадиться на левом берегу Нила, захватить башню на острове и только потом пытаться начинать высадку с кораблей на высоком правом берегу Нила.

Наш караван не вошел в крепость и остановился в караван-сарае одного из селений около Дамиетты. На следующий день мы с Абу Сахатом пешком пошли в крепость. Внутри я понял, что это не просто крепость. Это большой, густонаселенный город. Абу Сахат сказал, что в нем живет не меньше семидесяти тысяч человек. Мы прошли мимо крытого рынка, мимо домов знати, мимо грандиозной мечети, увенчанной сферическим куполом. У дворца вали[39] города нас остановил вооруженный охранник, которому Абу Сахат назвал свое имя. К моему удивлению, минут через десять нас пригласили к вали. Им оказался молодой энергичный мужчина – Абу Дауд Исхак бин Умар. Абу Сахат сказал мне, что вали друг наследника престола благородного ал-малика ал-Камила Мухаммада бин Абу Бакра[40]. Я, конечно, не обратил внимания на цветистое полное имя наследника престола, но значительно позднее мне приходилось с ним встречаться, тогда и запомнил его титулы. Остановился в отдалении, чтобы не мешать беседе. В помещении никого не было, никто не мог слушать их разговор, который к тому же велся почти шепотом.

К моему удивлению, после завершения их беседы я был представлен Абу Дауду. Он внимательно посмотрел на меня и что-то коротко сказал Абу Сахату. На этом аудиенция завершилась. Но когда мы вышли из дворца, Абу Сахат сказал мне:

– Ты заинтересовал Абу Дауда. Он забирает меня и тебя в поездку в Каир. Выезжаем завтра.

Ничего не могу понять. Почему столь высокая особа заинтересовалась мной? Может быть, учителю просто не на кого оставить меня здесь? И почему такая спешка с отъездом? Ехали не спешили, спокойно следовали с караваном. А теперь поедем в кортеже вельможи. Еще больше я удивился, когда вечером учитель развязал один из тюков, вытащил из него два свертка, положил в седельную сумку моего коня и спрятал ее под своей подушкой. Тюки мы сдали хозяину караван-сарая на хранение.

Следующим утром, когда мы собрались, выпили в спешке чай, взнуздали моего коня и прикрепили седельную сумку, к нам приехали двое мужчин. К моему удивлению, один из них был Абу Дауд. К удивлению – так как одет он был в совсем простую дорожную одежду. Второй мужчина придерживал за повод запасного коня. На этого коня сел Абу Сахат, и мы быстрой рысью поехали на юг вдоль Нила. От Дамиетты до Каира около ста пятидесяти километров. Первую непродолжительную остановку сделали в деревушке километров через двадцать пять. Напоили коней, дали им немного отдохнуть. Абу Сахат спросил меня, не болят ли ноги. Но я уже привык к езде, и, хотя мы ехали значительно дольше, чем раньше, с ногами было все в порядке. Через полчаса двинулись дальше.

Еще через три часа мы остановились в другой, значительно большей деревне. Наш второй спутник пошел куда-то и вернулся в сопровождении другого мужчины, ведшего четырех коней. Трех коней мы оставили в этой деревне, но своего коня я не решился оставить незнакомым людям, в незнакомой деревне. Я уже привык к нему, да и он ко мне явно питал хорошие чувства. Поэтому пересел на другого коня, взяв с собой седло и седельную сумку, а своего коня пустил без седла. Он ни разу не отстал от меня. Мы немного отдохнули в этой деревне, поели и выпили по паре чашек горячего чая. Я не думал, что поедем снова, так как день клонился к вечеру, но Абу Дауд скомандовал подъем, и мы двинулись дальше. Еще два раза останавливались ночью отдохнуть, напоить лошадей, размять ноги. И снова отправлялись в путь. Бешеная, непонятная мне гонка.

Утром в каком-то городишке (или большой деревне) мы еще раз сменили лошадей. Удивительно четкая организация поездки. Но Абу Сахат сказал мне, что нечего удивляться, если едет такой уважаемый человек, как Абу Дауд. Мы немного отдохнули, даже поспали с полчаса, но потом пришлось снова сесть на коней. Еще раз отдохнули в пути и до захода солнца приехали в Каир. Абу Дауд практически не сдержал ход коня: на окраине города мы почти скакали по улицам. Но ближе к центру он все же замедлил движение, и к его небольшому дворцу мы подъехали мелкой рысью. Слуги сразу схватили коней под уздцы, хотели взять коня и у меня, но я сначала снял свою седельную сумку, перебросил через плечо и пошел с ними в конюшню, проверить, где и как будет стоять мой собственный конь. В глубине души я уже не считал его конем Абу Сахата. Меня знаками заверили, что с конем все будет хорошо, что мне не нужно беспокоиться. Потом проводили в комнаты, отведенные моему учителю. Это были две комнаты и чуланчик с принадлежностями для умывания. В дальней комнате было ложе для Абу Сахата, в первой комнате на возвышении лежал ковер и были свернуты постельные принадлежности. После того как сопровождавший меня слуга вышел и за ним закрылась дверь, Абу Сахат впервые обругал меня:

– Ты почему ушел от меня? Кто тебе разрешил?

– Я пошел проверить, где и как поставят нашего коня.

– И забрал с собой седельную сумку?

– Но ведь наш конь дорогой. Вы сами говорили мне о его ценности.

– Твоя сумка в десятки раз дороже любого коня.

Он отобрал у меня сумку, вытащил оба свертка и бросил пустую сумку на пол.

– Больше без моего приказа не отходи от меня ни на шаг. Понял?

– Конечно, понял. Что здесь непонятного. Не отходить ни на шаг.

– И не передразнивай. Я пока твой хозяин.

– Да, учитель. Все понятно.

Мне показалось, что инцидент исчерпан, но Абу Сахат долго не мог успокоиться и не разговаривал со мной, как обычно. Я недоумевал, но помалкивал. Подумаешь, какие-то свертки. Не бриллианты же там.

Нас хорошо накормили. Честно говоря, впервые за все эти дни я наелся до отвала, причем очень хорошей пищи. Это не сухие лепешки жевать. Так бы каждый день. Мы легли рано – хотелось отоспаться за тяжелую дорогу – и спали очень крепко, по крайней мере я. Утром меня разбудил Абу Сахат, велел переодеться в новую одежду. Сам он тоже был одет в новенькую одежду с богатым золотым шитьем. Где он только это все взял? Наверное, принесли слуги Абу Дауда. Он передал мне в небольшой сумке один из свертков, приказав нигде не оставлять его. Я удивился его тяжести. Если там даже не бриллианты, а лишь золото, то это совсем неплохо. Длинный маленький сверток он засунул себе за пазуху.

Мы позавтракали, и нас повели к хозяину дворца. Абу Дауд еще раз посмотрел на меня и спросил что-то у моего учителя. Но тот успокаивающе ответил ему. Вероятно, сказал, что я надежный и не понимаю арабскую речь. Мы вышли на улицу и сели на выведенных нам коней. Слуги не спутали моего коня, чему я, конечно, обрадовался про себя. Не прошло и четверти часа, а мы уже стояли во дворе прекрасного дворца, передав коней слугам. Учитель сказал мне, что это один из дворцов наследника престола благородного ал-Камила Насира ал-дин Мухаммада.

Не знаю, как ал-Камил, но придворный, который нас встретил, мне совсем не понравился. Я не мог понять, в чем дело: очень уж он странно смотрел на меня. Да, больше на меня, чем на Абу Дауда или моего учителя. Но наконец он опомнился и начал длинную речь, из которой я ничего не понял, кроме упоминания имен и титулов моих спутников. Потом он повел нас по переходам и привел в небольшой зал, где мне велели остаться. Абу Дауд и Абу Сахат прошли за придворным в следующее помещение. Теперь были слышны только голоса: то учителя, то Абу-Дауда, то еще какой-то мужской голос. Придворный вышел ко мне в зал и сделал вид, что не слушает эти голоса. Правда, дверь за ним захлопнулась, и голоса стали не слышны.

Прошло не больше получаса. Из дверей вышел пятясь, спиной вперед Абу Сахат. Абу Дауд вышел еще через пять минут. Мне не показалось, что они в хорошем настроении. Хотя, может быть, они были просто серьезны и чем-то озабочены. Придворный опять начал что-то говорить, но они, ничего не ответив, пошли к выходу. Я бросился за ними. Мы в молчании сели на коней и так же молча доехали до дворца Абу Дауда. О результатах поездки к наследнику престола я не стал спрашивать.

После обеда мы вышли с Абу Сахатом погулять по городу. Верхом мало что увидишь. Да и не в любое место можно попасть на коне. Он сразу же повел меня к Цитадели. И это было величественное зрелище. Цитадель была построена Салах ал-дином на склонах горы Мукаттам. Так объяснил мне учитель. Гору я не заметил. Вряд ли горой можно было назвать холм, на котором неправильным многоугольником, следуя контурам холма, построены высокие крепостные стены. Мы не обошли всю Цитадель, это около трех-четырех километров. Но и то, что видели, внушало почтение. Большие круглые башни выступают из стен, так что защитники могут направить свой огонь на тех, кто захочет притаиться у самых стен. Сами стены десяти метров в высоту и толщиной три метра. Видно было, что Цитадель постоянно укрепляют. Рядом со стенами, вне их, строились гигантские квадратные башни. Судя по их размерам, они должны быть очень высокими. Действительно, когда я позднее, уже во время царствования ал-Камила приезжал в Каир, они достигали в высоту двадцать пять метров. Строились и какие-то новые стены. Но я больше смотрел вокруг, на толпы людей. Не думал, что около дворца султана будет так много народу. Ведь Цитадель вмещает не только оборонительные сооружения, дома для гарнизона, хозяйственные постройки, но и главный дворец султана. Правда, учитель объяснил мне, что ал-Адил никогда не любил этот дворец, предпочитая свой неприступный замок Карак[41].

Абу Сахат показал в воротах какой-то документ, выданный Абу Даудом, и нас пустили в Цитадель, но дали сопровождающего. Мы прошли лабиринт проходов, маленьких площадей и вышли к главной достопримечательности – дворцу султана. Опять проверка в воротах, и мы выходим на гигантский внутренний двор, окруженный тридцатью двумя колоннами из розового гранита. Пол выложен красивой повторяющейся мозаикой, а в центре двора павильон «Купол ветра», сооруженный еще при Аббасидских султанах четыреста лет назад. Учитель начал рассказывать какие-то легенды, связанные с этим павильоном, но я пропускал их мимо ушей, покоренный этой красотой. Запомнил только, что всем этим правителям нравился ветерок, обдувающий их в этом павильоне даже в жару. Почему султан не хочет здесь жить? Позднее это стало понятно.

Мы еще погуляли в Цитадели и вернулись в город. Красота красотой, но есть тоже нужно. Абу Сахат быстро нашел харчевню, в которой нам предложили традиционную баранину, зелень, гранатовый сок и воду со льдом. Мы спокойно посидели, учитель рассказал мне еще много легенд про аль-Кахир – так по-арабски звучит название Каира. Прямо «Тысяча и одна ночь», только не в Багдаде, а в Каире. Потом мы снова гуляли по городу, и я вдоволь насмотрелся на бесчисленные лавки торговцев, на разносчиков мелочовки, холодной воды, сладостей. Зазывные крики торговцев, шум тележек, прыгающих по булыжным мостовым, цоканье копыт лошадей многочисленных всадников. От всего этого я даже немного ошалел и предложил Абу Сахату вернуться в дворец Абу Дауда. Он посмотрел на небо, заметил мне, что действительно поздно, и мы отправились в обратный путь. Не знаю, как он ориентировался в этой путанице улочек, проулков, площадей.

По-южному быстро темнело. Мы уже почти подошли к дворцу Абу Дауда, как вдруг из проулка наперерез нам выскользнули две фигуры. И я и Абу Сахат были с саблями, поэтому я не испугался даже тогда, когда незнакомцы выхватили сабли и устремились к нам. Я преградил дорогу одному из них и легко отбил прямой удар. Но второй незнакомец обошел меня, сильным ударом сразу же выбил саблю из рук моего учителя, угрожающе что-то крикнул ему, но не стал его рубить. Мой противник попытался еще раз ударить меня, теперь по правому боку, но я легко отвернулся влево и рубанул его по открытой правой руке. Он выронил саблю и схватился левой рукой за правую. Мне некогда было возиться с ним, и я просто полоснул его саблей по шее. Все, с этим покончено. Даже не осознал, что это первый убитый мной человек. До этого я только лечил людей. И конечно, я не подозревал, что это только начало, что мне еще придется убивать, даже не зная за что и почему.

Но жизнь учителя в опасности. Второй незнакомец, вероятно, не ожидал, что я окажу сопротивление и тем более что запросто расправлюсь со своим противником. Он стоял и спокойно наблюдал. Но когда я ринулся к нему, он автоматически встал в позицию и отбил мой первый удар. Мы начали кружить, выжидая подходящий момент, когда один из нас раскроется. Я не видел учителя, но чувствовал, что он где-то рядом. Некогда было смотреть на него. Мой противник внезапно бросился в атаку, понимая, что если он не покончит со мной быстро, то из дворца Абу Дауда прибегут люди. Атака была несколько сумбурной и прямолинейной, но заставила меня отступить на несколько шагов. Финт справа, финт слева. Слишком однообразно. Когда я увидел, что он их просто чередует, понял, что он у меня в руках. При очередной атаке не стал вставать в позицию после отражения его удара, а просто ткнул саблей в грудь. Он успел немного сместиться, и мой удар пришелся в левое предплечье. Это его разозлило, боли, возможно, он даже не успел почувствовать. Хотел ударить меня сверху и раскрылся. Стандартный удар снизу с выносом сабли вверх для отражения его возможного удара. Но это уже не потребовалось. На нем не было никакого панциря, и мой удар распорол ему не только одежду, но и живот. Он свалился, пытаясь удержать выпадающие внутренности. Все кончено. Подскочил к нему, занеся над его головой саблю, но меня остановил окрик учителя:

– Мы должны узнать, кто его подослал.

Он сказал что-то поверженному, но тот только плюнул в его сторону, вернее, попытался плюнуть и захлебнулся кровью. Учитель подошел еще ближе, посмотрел на его рану и сказал мне:

– Помоги ему умереть. Пусть больше не мучается. Все равно он уже не сможет ничего сказать.

Пришлось помочь противнику. Потом Абу Сахат проверил пояса и пазуху убитых. У первого ничего существенного не было, но у второго он нашел мешочек с золотыми монетами. Во дворце уже что-то увидели, и к нам бежали взволнованные слуги. С первым не стали возиться, но второго Абу Сахат попросил внимательно рассмотреть. Один из слуг узнал его и начал что-то говорить моему учителю, но он сразу же остановил его. Мы пошли во дворец. Я спросил учителя:

– А что будет с телами этих?

– Слуги сбросят их в ближайший канал.

Мне не понять такое равнодушие. Да, когда идет борьба не на жизнь, а на смерть, вероятно, все дозволено. Но такое неуважение к телу… Непонятно.

Когда мы пришли в наши комнаты, учитель повернул меня к свету лампады, зажженной в наше отсутствие, и сказал:

– Нет, ты не ученик лекаря. Ты воин.

– Да нет, учитель. Какой я воин, просто меня немного поучили. А эти двое только умели махать саблями.

– Первый действительно слабый, но второй – испытанный боец, мамлюк. Его хозяин принц Фаиз[42], сын султана. Его узнал один из слуг. И это очень печально.

– Почему?

– Ал-Фаиз не только влиятельный, но и очень мстительный человек. Кто-то донес ему о нашем приезде, и он велел захватить меня и выяснить, зачем я приехал.

– Поэтому вас не убили сразу?

– Да. Я нужен был живым. Но они не ожидали, что ученик лекаря сможет справиться с опытным мамлюком. Иначе они послали бы больше людей. Или этот мамлюк пожадничал взять больше людей. Ты знаешь, сколько в этом кошельке?

– Нет. Откуда мне знать?

– Здесь тридцать динаров. Так оценили мою голову. И половина из них твоя.

– Учитель, зачем мне деньги? Что я с ними буду делать?

– Ну хотя бы отдать свой долг. Это даже больше, чем двести пятьдесят дирхемов, которые я заплатил за тебя.

– Так возьмите их себе. Но позвольте мне остаться рядом с вами. Без вас я все равно пропаду. Я ничего здесь не знаю.

– Хорошо. Но я больше не буду учить тебя лекарскому ремеслу. Это бесполезно. Ты хочешь быть у меня охранником? Я буду платить тебе тридцать дирхемов в месяц и кормить. Но одежду будешь покупать сам.

– Учитель, как вы скажете, так и будет. Я не знаю, сколько стоит одежда, не знаю, сколько стоит еда. Все равно вы мой хозяин.

– Хорошо. Но я обязан тебе жизнью. После того как меня заставили бы говорить, за мою жизнь нельзя было бы дать и гнутого фельса[43].

Он не успел продолжить, так как пришел слуга и сказал, что Абу Дауд просит зайти к нему.

Глава 3

Охранник

1214 год

На этом наш разговор не закончился. Учитель довольно быстро вернулся и немного прояснил мне ситуацию:

– Мой хозяин – ал-малик ал-Муаззам Иса бин Абу Бакр[44]. Второй сын султана, наиб Дамаска. Он получил угрожающее письмо от главы церкви Рима, в котором тот требует вернуть Иерусалим, иначе он призовет все воинство христиан к новому походу. Принц не обратил бы на это внимания, тем более письмо написано не в тех выражениях, в которых принято обращаться к равному владыке. Но корреспонденты из Рима и некоторых других столиц христиан подтвердили, что такие речи действительно ведутся. К тому же уже завершился объединенный поход против еретиков в Южной Франции, не подчиняющихся владыке Рима. Крепости их разрушены, а область полностью разграблена.

– А почему папа римский писал твоему хозяину? Ведь султан – ал-Адил.

– Наш благоверный султан, да продлится его правление, передал почти все реальные дела своим трем старшим сыновьям. В Египте сидит ал-Камил, в Дамаске – мой хозяин ал-Муаззам, а на севере – ал-Ашраф[45]. Кроме того, в Халебе[46] всем распоряжается племянник султана ал-Захир[47]. И есть еще более мелкие владетели. Иерусалим подчиняется моему хозяину. Поэтому письмо было направлено ему.

Абу Сахат помолчал и продолжил:

– Сначала я поехал с копией письма и всеми сведениями в Карак, где обычно проводит время наш султан. Но он не заинтересовался, велел доложить все старшему сыну в Египте, но так, чтобы молва не разнеслась. Иначе младшие сыновья, не имеющие владений, начнут плести интриги. Поэтому я ехал так скрытно. Но теперь мы сможем вернуться.

– Куда? Куда мы теперь поедем?

– В Дамаск. Но через Карак, так безопаснее. А до Дамиетты поедем с отрядом, который эмир ал-Камил направляет на усиление северных рубежей Египта. Думаю, что от Дамиетты до Газы нас тоже кто-нибудь проводит. А там мы присоединимся к каравану, идущему до Карака или даже до Дамаска. Это обычная дорога.

– А почему нельзя от Газы пойти в Дамаск через Иерусалим?

– Такая дорога и хуже и опаснее. Сейчас, конечно, мир с крестоносцами, и он может продлиться еще долго, но шайки баронов время от времени нападают на караваны на этом пути. Лучше не рисковать.

Он снова немного помолчал, а потом продолжил:

– Мы не договорили о твоем долге. Я выкупил у Ибрахима ал-Курди твои вещи. Все, что было при тебе, когда они нашли тебя в пустыне. Я заплатил за это двести дирхемов. Почти как за тебя. Одежду я оставил в Дамиетте, а все остальное у тебя в сумке. Возвращаю тебе все. Только расскажи: что это?

Ошеломленный, я не знал, что сказать. Вытащил тяжелый сверток, развязал веревку, которой он был перевязан, и развернул его. Выложил все на свою постель и молча глядел на это богатство. Да, для меня это было богатством. Эти вещи были свидетельством, что я действительно не сплю, что я не сошел с ума, что у меня было прошлое. На постели лежал мой разряженный служебный пистолет, пачка патронов, остановившиеся, еще советские механические часы с компасом, простенькая авторучка (с засохшими, как позднее выяснилось, чернилами), медицинская сумка со всем необходимым для первой помощи. Неоценимое богатство в моем теперешнем положении. Я не обратил внимания на бумажник с деньгами, банковскими и прочими карточками, какими-то записками. Это мне здесь совсем не понадобится.

Абу Сахат напряженно ждал моего ответа. Придется врать. Никогда не смогу объяснить ему, как стреляет пистолет, откуда у меня такие странные лекарства. Поднял пистолет за скобу дулом книзу и просто сказал:

– Амулет. Амулет на счастье. Мама подарила его мне. Он в нашей семье очень давно.

Про патроны небрежно сказал:

– Игрушки: красивые, люблю их перебирать, когда мне тоскливо.

Я понимал, что мою медицинскую сумку он открывал, поэтому заострил внимание на ней:

– Это мои лекарства и перевязочные средства.

Открыл сумку, вытащил пакет с бинтом, вскрыл его и немного размотал бинт.

– Видишь, это перевязывать раны. А это вата, очень чистая, чтобы рану не загрязнять.

Про не начатые упаковки с антибиотиками, болеутоляющими и прочими лекарствами ничего не хотел говорить. Но Абу Сахат взял вскрытую упаковку с таблетками акамоля[48] и спросил:

– А это что? Как такое можно сделать? Где?

– Это лекарство от головной боли.

Упаковку вскрывал, когда один из солдат пожаловался на головную боль. Я не знал, что мне врать дальше. Боялся, что Абу Сахат перестанет мне верить. Нужно сказать что-то похожее на правду, любую невероятную ложь, но похожую на правду. И чем более невероятной она будет, тем больше надежда, что он смирится с такой «правдой».

– Учитель, я говорил не всю правду. Действительно, я с севера. С Крайнего Севера. В Москве был, и в Киеве тоже был, но пришел туда из более далекой страны. Моя страна находится за дальними горами. У нас там все не так. Люди живут по-другому. Совсем по-другому. И не хотят ходить в ваши страны. Но я хотел увидеть не только нашу страну. Был молодой и глупый. Долго перебирался через горы. Потом сплавлялся по рекам. Жил на самой окраине вашего мира – в Москве. Прошел с местными жителями до Новгорода, а оттуда с варягами сплавился до Киева. Это было трудно, мы перетаскивали в одном месте наши корабли волоком по суше. Потом плыл с купцами до Константинополя. А дальше я уже тебе рассказывал.

– Я слышал о вашей стране. Один человек из Византии рассказывал мне очень давно, что на далеком севере есть страна Гиперборея[49]. Счастливая страна, где люди живут очень долго. Это ваша страна? Расскажи о ней.

Мне оставалось только чесать затылок. Я слышал такое слово. Что-то в школе нам говорили об этом. Но что?

– Учитель, когда мне исполнилось десять лет, с меня, как и со всех остальных детей, взяли клятвы: никогда не выходить за пределы гор, никогда никому ничего не рассказывать о нашей стране. Страшные клятвы. И одну из них я уже нарушил. Теперь мне никогда не вернуться на родину. Ты хочешь, чтобы была нарушена вторая клятва? А если я умру, как мне тогда сказали?

– Нет, я не хочу твоей смерти. Но ты покажешь, как действуют твои лекарства?

– Покажу, но только в крайнем случае. Ты ведь видишь, их немного. Их делают наши мудрецы, и мне никогда не сделать что-то подобное. Я только знаю, как их применять.

Снова собрал все свои вещи, завернул их, перевязал и спрятал в сумку. Мне так хотелось зарядить пистолет и сунуть его в карман. Но этого делать нельзя. По крайней мере, нельзя при Абу Сахате. Он слишком умный.

Странно, но моя чудовищная ложь успокоила Абу Сахата. Он ушел в свою комнату и лег в постель. Устроился на ночь и я. За всеми этими разговорами мы забыли поужинать, но есть мне не хотелось. Снова и снова вспоминал все, что сказал Абу Сахату. Теперь понятно, почему он так внимательно относился к ничтожному рабу, почему уделял мне столько времени. Он ничего не мог понять обо мне, и это его смущало. У него прекрасная память и светлая голова. Нельзя ничего перепутать, я должен говорить одно и то же. Кстати, откуда он? И что мне делать дальше? Мысли начали повторяться, и я уснул.


Абу Дауд – человек действия. Утром нас рано разбудили, мы быстро позавтракали вместе с ним. Он внимательно посмотрел на меня во время еды несколько раз. Вероятно, пытался понять, как мне удалось вчера справиться с двумя нападавшими. Но ничего не сказал. Солнце только встало, а мы уже ехали с внушительным отрядом конников в Дамиетту. Ехали не очень спешно. Сменных лошадей не было, и мы давали нашим животным возможность отдохнуть. В Дамиетту приехали только на четвертый день.

В Дамиетте встретили наиба Газы Мухаммада бин Ахмада. Оказывается, он ехал в Каир просить об отставке. Позднее учитель сказал мне, что посоветовал ему уйти в отставку, так как впереди тяжелые годы и лучше ему насладиться тихой жизнью в своем отдаленном поместье, вдали от бурь, гнева и милостей султана, в окружении детей и прекрасной «гурии». Мурад не сопровождал хозяина, оставшись в Газе следить за порядком в гареме.

Я дивился знакомствам учителя. Казалось, что он знаком со всеми влиятельными лицами империи Айюбидов. Впрочем, если он начинал свою деятельность как врач при Мусе бин Маймуне, в армии великого Салах ал-дина, то это неудивительно. Нынешнего султана он знал совсем молодым, молодые принцы выросли на его глазах, а некоторых он лечил.

В Дамиетте мы оставались два дня. За это время я посетил знаменитую башню на острове, которая защищает фарватер Нила, меня даже пустили посмотреть на окрестности с самой высокой точки башни. Действительно, с башни виден и берег моря. Я подивился обширным запасам продовольствия и оружия, хранящимся в подвалах и на первом этаже. Объехал почти всю крепость. Почти всю – так как рядом с рекой было место, где нельзя проехать на лошади. Крепость построена на изгибе Нила. Абу Сахат прав: она почти неприступна. Любая организованная армия сможет удержать этот берег от значительно превосходящих сил противника. Первоклассная крепость, охраняющая восточный подход к Египту.

Через два дня Мухаммад бин Ахмад уехал в Каир с оказией, а сопровождавшие его из Газы конники вернулись в Газу. Вместе с ними уехали и мы. Абу Сахат купил верблюда, на которого мы погрузили наши тюки, переданные когда-то на хранение. Учитель хотел отдать мне мою армейскую одежду, но я сказал, что она мне сейчас не нужна, пусть лежит в тюке. До Газы спокойно и неспешно доехали без приключений за три с половиной дня. Да и кто нападет в этой пустыне на хорошо вооруженный отряд. С крестоносцами строгий мир, а мелкие баронские шайки так далеко к югу не добираются. В Газе нам пришлось ждать неделю, пока соберется большой караван в Карак.

От Газы до Карака расстояние примерно такое же, как и до Дамиетты. Но путь, особенно на последнем этапе, более тяжелый. Наш караван шел не спеша шесть дней, включая дневку около Беэр-Шевы[50]. Верблюды шли медленно. Небольшие группы всадников передвигались по бокам и впереди каравана. Во-первых, не просто идти на лошадях шагом верблюдов, во-вторых, нужно остерегаться нападения разбойников. Я тоже присоединился к одной из групп. Мы все время шли на километр впереди каравана, но не выпуская его из виду и стараясь видеть боковой дозор, который шел немного севернее. Почему-то глава каравана не опасался нападения с юга. Я бывал в этих местах во время призыва в милуим, изъездил на джипах все проселочные дороги. Но сейчас не мог узнать ничего. Там, где когда-то были (вернее, будут) бесконечные поля, орошаемые движущимися поливальными машинами с гигантскими крыльями, разбрызгивающими на поле воду, сейчас только жалкие кустики засохшей травы.

Мы так и прошли бы весь путь без приключений, но однажды глава передового дозора крикнул нам что-то и указал на север. Там к нашему боковому дозору приближалась на большой скорости группа всадников. Мы были недалеко, нам даже были видны сабли, которыми размахивали на скаку всадники. Естественно, мы сразу же поскакали к нашим товарищам. И тут мой конь впервые показал, на что он способен. Раньше я ни разу не пускал его в галоп без ограничения. А теперь он скакал, далеко опередив всю нашу группу. Боковому дозору приходилось туго, в нем только четыре всадника, а нападавших было не меньше восьми – десяти. Они пытались окружить наших ребят, а те отступали в нашу сторону.

Удалось отвлечь двоих из нападавших, и это была хорошая подмога. Мы крутились втроем, я отбивался и не мог видеть другую часть битвы. Но через пять минут прискакали остальные всадники нашего разъезда, и ситуация полностью изменилась. Я ранил одного из своих противников в правое плечо, так что он выронил саблю и поспешно ретировался. Второй пытался сделать хоть что-нибудь, но быстро понял, что перевес уже на нашей стороне, и предпочел последовать за товарищем. Остальные тоже ускакали. Предводитель каравана запретил преследовать их. Мне достался первый трофей – сабля нападавшего (в Каире мы с Абу Сахатом ушли, не захватив оружие мамлюка и его напарника). Прошло не менее получаса, пока мы успокоились. Мне объяснил потом Абу Сахат, что это были степные разбойники, не признающие ничьей власти.

Вечером четвертого дня мы увидели далеко внизу долину Арава. Всем надоела бесконечная полупустыня. Начали движение вниз по извилистой узкой дороге. Внезапно наша передовая группа увидела впереди небольшой конный отряд. Глава дозора отправил одного человека к каравану, и мы стали осторожно подъезжать к всадникам, готовые или вступить в бой, или сбежать к каравану. Они тоже не спешили, медленно продвигаясь. Наконец мы остановились метрах в пятидесяти друг от друга, и старший нашего караульного отряда прокричал что-то второй группе. От нее отделился всадник и поехал нам навстречу. Наш командир тоже выехал вперед. Они остановились на расстоянии пяти метров и что-то обсуждали. Потом наш командир радостно помахал нам. Вероятно, это не враги. Действительно, навстречу шел караван, двигающийся в Египет из Аравии.

Но нужно спешить, чтобы стать на стоянку около воды. Еще полчаса, и мы спустились в долину Арава. Это не голая степь, это рощицы, заброшенные сады, старицы, оставшиеся после смены русла реки. Старший каравана доехал с нами, с передовым дозором, до своего привычного места стоянки и начал командовать, размещая всех. Разожжены костры, напоены верблюды и лошади, животным дан корм, поставлена греться вода для бесконечного чая. Караван ужинает и наконец отдыхает. Не спят только дозорные, разместившиеся в трех ключевых точках вокруг каравана. Мне не спится, еще переживаю недавнюю стычку. Но мысли сбились совсем на другое. Моя спокойная жизнь в Нагарии и непрерывные приключения теперь. Боюсь самому себе признаться, что эта новая, непрерывно меняющаяся жизнь мне больше по душе, чем бесконечные уколы несчастным старикам. Такого чувства, которое испытывал, когда мой конь как бешеный скакал навстречу противникам, я никогда в жизни не ощущал. Возможно, это радость от ощущения полноты жизни… но, возможно, это просто выброс адреналина. Жалко только, что уже никогда не увижу маму. А ей, наверное, пришлют извещение, что я пропал без вести. И еще долго будут требовать от палестинцев хотя бы информацию о моей судьбе.

Утром, после того как мы перешли вброд мелководную в это время года речку и прошли за полчаса все долину, начался медленный подъем на плато. Издали плато кажется неприступным, но на самом деле вдоль высохшего ручья по не очень широкой долине идет хорошо наезженная дорога. Это не тропа, это действительно дорога, по которой уже тысячелетия идут в обе стороны караваны. Это царская дорога из Египта в Месопотамию. Слева виднеется голубизна Мертвого моря. Сколько раз я бывал там с ребятами. Сколько раз мы мазались этой грязью, изображая негров. Все это было, и уже не будет.

К обеденному отдыху поднялись к горной котловине, из которой до вечера шли по другому извилистому ущелью на плато. Еще одна ночевка со скудным количеством воды, запасенной в вади[51] ал-Хаса. И начинается последний этап. Последние тридцать километров, и мы подходим к стенам крепости Карак. Здесь у каравана двухдневный отдых, а мы с Абу Сахатом, вероятно, прибыли на место, так как люди из очередного встречного каравана сказали, что наиб Дамаска ал-Муаззам Иса приехал к отцу в Карак.

Я был в Петре[52] вместе с парнями из нашего взвода, мы отправились однажды после милуима полюбоваться городом в скалах. Но в Караке я никогда не был, честно говоря, даже и не подозревал о его существовании. Поэтому с интересом рассматривал все. Крепость расположена на высоком плато треугольной формы, вытянутом к югу. С трех сторон плато ограничено крутыми склонами вади Карак. Собственно, основное русло вади проходит севернее, но и с запада и с востока крепость и лежащая севернее ее часть города окружены спускающимися к вади ущельями. Узкая южная часть плато дополнительно ограничена рвом. Но он так широк, что я заподозрил его естественное происхождение. Возможно только, что строители за много веков расширяли и углубляли его, делая склон, прилегающий к крепости, совершенно неприступным. Южнее этого рва еще одно возвышение, даже более высокое, чем то, на котором стоит крепость.

Наш караван обошел крепость и вошел в город, направляясь к караван-сараю. А мы с Абу Сахатом проследовали дальше, в цитадель. От города цитадель тоже отделена рвом, явно искусственного происхождения. Через ров перекинут мост. Нас остановили только на пару минут, вероятно, Абу Сахата здесь хорошо знают. С верблюдом, осликом и конем, которого я вел на поводу, мы прошли к гигантским подземным конюшням, в которых оставили своих животных. Тюки нам помогли нести трое слуг, появившихся неизвестно откуда. Абу Сахат повел меня бесконечными, как мне показалось, переходами в южную часть цитадели, где, оказывается, находятся и главная мечеть, и резиденция султана. Он провел меня в помещение, которое открыл нам один из слуг. Наконец можно сбросить с себя пыльную дорожную одежду, умыться и переодеться в чистое.

Мы провели в этой цитадели чуть больше недели, поэтому я не успел изучить ее. Конечно, запомнить весь этот лабиринт залов, коридоров, проходящих на трех уровнях, из которых только один был над землей, за это время невозможно. Но основные помещения внутреннего двора, особенно принадлежащие наибу Дамаска ал-Муаззаму Исе, я хорошо запомнил. Я говорю о внутреннем дворе, так как за мощной внутренней стеной был второй двор, из которого шел единственный подземный выход наружу, к мосту через северный ров. Возможно, он был когда-то наземным выходом, но ведь прошли века, и он оказался под землей. В этом внешнем дворе размещалась основная часть войска крепости. Здесь, в его многочисленных помещениях, в случае опасности могли укрыться жители города.

Ближе к вечеру за нами зашел слуга, и мы с Абу Сахатом отправились ужинать. В помещении было не очень много людей, мне показалось, что это придворные ал-Муаззама, солдат не было. Еда была обильной, хотя, на мой вкус, слишком жирной. Правда, на столе было много острых солений, и это исправляло ситуацию. После ужина не стал бродить по цитадели, так как учитель ушел докладывать наибу о результатах своей поездки в Египет, а я побаивался неприятных инцидентов, ведь практически еще не говорил на арабском языке. Абу Сахат учил меня понемногу, но успехи были пока слабые. Нужна непрерывная практика, а мы с ним говорили в основном на какой-то смеси иврита современного с древним. Я даже подозревал, что его иврит очень похож на арамейский.

Достал свое армейское обмундирование и проверил карманы. Смутно помнил, что в одном из моих многочисленных карманов должна была быть небольшая, но подробная карта Западной Галилеи. По ней мы ходили из Нагарии в пешие прогулки по окрестностям, добираясь в том числе до крепостей крестоносцев Монфор[53] и Ехиам[54]. Ходили мы и дальше, до горы Мерон[55] и Цфата, но в этом случае предпочитали проехать основную часть пути на автобусах. Действительно, в одном из внутренних карманов, то есть под подкладкой левого нижнего кармана брюк, лежала карта, в целости и сохранности. Кроме того, я нашел еще несколько мелочей: пластиковую плоскую коробочку с десятком иголок, записную книжку, почти чистую, складной перочинный ножик с многочисленными лезвиями, лежавший в самом нижнем карманчике левой штанины. Я со смехом смотрел на нож для открывания консервных банок. Где я теперь найду консервные банки? Все эти богатства я спрятал в тот же сверток, который передал мне Абу Сахат.

Наконец пришел и он, коротко рассказал, что наиб остался доволен реакцией ал-Камила. Заинтересовался и моей персоной. Правда, мне это показалось неприятным. Опять придется изворачиваться, лгать. Но Абу Сахат строго предупредил меня придерживаться первой версии моего появления на Святой земле. Ни наиб, ни придворные наверняка ничего не слышали о Гиперборее. Они не видели мои странные предметы. Поэтому их вполне удовлетворит версия о приезде из отдаленного города Москва.

На следующее утро, после завтрака, пришел один из придворных ал-Муаззама и пригласил нас с Абу Сахатом к наибу. Мы не знали цели приглашения, поэтому пошли в нарядной одежде. Вместе с провожатым оказались в небольшом зале, где уже ждал наиб, одетый весьма спортивно. На нем были легкие шаровары, шелковая рубашка с широкими рукавами и что-то вроде жилета. Я с изумлением посмотрел на учителя, взглядом спрашивая: это наиб? Наиб сказал мне что-то. Абу Сахат перевел:

– Светлейший эмир предлагает тебе сразиться на мечах.

– Но я не умею сражаться на мечах. Никогда не держал меч в руках.

Короткий обмен мнениями, и учитель снова перевел:

– Тогда на саблях. Светлейший эмир владеет любым оружием.

Ал-Муаззаму Исе в это время было тридцать четыре года. Возраст расцвета всех сил. Он с юных лет участвовал в походах отца, уже несколько лет практически бесконтрольно владеет всей Южной Сирией и большей частью Палестины. Горячий, своевольный, он много крови попортил своему отцу, всегда настаивая на своем мнении. Все это я узнал от Абу Сахата позднее, а пока передо мной стоял крепкий мужчина, улыбающийся в предвкушении очередного проявления своей силы и отваги. Я, конечно, выше его почти на пятнадцать сантиметров, и руки мои длиннее. Это безусловное преимущество. Но он уже не менее пятнадцати лет постоянно держит оружие в руках. А я?

В зале кроме наиба и нас с Абу Сахатом было еще несколько человек. Придворные и слуги. Слуга подал нам две одинаковые сабли с полностью затупленными лезвиями. Хорошо, что хоть так. Я сбросил одному из слуг стесняющую меня верхнюю одежду и встал в позицию. Немного прижал правую руку к телу, чтобы не так была заметна разница в длине рук. Наиб, улыбаясь, сделал обманное движение, чтобы проверить мою реакцию. Я не спеша приподнял клинок, чтобы показать реакцию. Последовало несколько стремительных атак, которые мне пришлось отбивать тоже в хорошем темпе. Наиб продолжал улыбаться, но глаза его стали серьезнее. Мы немного походили по кругу, изучая друг друга и демонстрируя ложные атаки. Я услышал перешептывание придворных, сбившихся у дальней стены. Раньше они молча, со скучающим видом ждали скорого конца этой комедии. Теперь заинтересовались нашей схваткой.

Но кружение не может продолжаться бесконечно. Первым не вытерпел наиб. Он бросился вперед, заставляя меня отступать под градом его сильных ударов к стене. Чувствовалась та же школа, что и у убитого мной мамлюка. Выждав подходящий момент, я проскользнул под его саблей ему за спину, оставив наиба в невыгодной позиции с малым пространством за спиной. Но он все так же продолжал атаку. Я подивился, откуда в этом не слишком большом теле столько сил. Однако нужно было прекращать этот поединок. К этому моменту я уже понимал, что наиб сбит с толку, несколько потерял способность к анализу ситуации, надеясь только на свое стремление к победе. И тут подвернулся удобный момент. После мощного удара рука ослабляется, я это хорошо усвоил еще в своей группе сабельного боя. Наиб в очередной раз рубанул меня. Наткнувшись на мою саблю, его сабля немного отскочила. Если бы у нас были руки одинаковой длины, я не достал бы ее, но я полностью вытянул руку и ударил снизу по его сабле ближе к чашечке. Я уже представлял, как его сабля взлетит вверх и со звоном упадет на пол… Нет, не ударил. В последний момент вспомнил, что передо мной принц, хозяин моего учителя. С трудом умудрился остановить саблю, только чуть коснувшись сабли наиба. И отпрянул назад, так как практически подставил себя под удар, который мог бы для меня плохо кончиться. Но наиб остановился, бросил свою саблю слуге и сказал что-то. Абу Сахат перевел мне, что принцу надоело сражаться. При этом он смотрел на меня с явным удивлением. Я тоже отдал саблю служителю. Принц вышел из зала вместе с придворными и слугами. Мы с Абу Сахатом остались одни.

По дороге он сказал:

– Я волновался все время. Сначала, что наиб быстро расправится с тобой, а потом, что ты опозоришь наиба. Виноват, что не предупредил тебя. Но я вообще не знал, зачем нас вызывает принц. Все было так внезапно. Аллах велик. Он все делает всегда как лучше.

Впервые Абу Сахат так искренне говорил о величии Аллаха. Нет, он всегда призывал его имя. Он всегда поминал, что надеется на его милость. Но это были просто дежурные слова правоверного мусульманина.

Мы немного отдохнули в помещениях учителя. Он долго не мог успокоиться, считая себя виноватым. Оказывается, вчера он между делом рассказал, как его охранник (он уже не называл меня учеником) расправился с двумя убийцами в Каире. Наиб рассмеялся и, когда Абу Сахат сказал, что один из убийц был опытным мамлюком принца ал-Фаиза, ответил, что этого не может быть. Вероятно, после этого у наиба появилась мысль развлечься боем со мной. Я тогда не знал еще, что принц, с одной стороны, всегда прислушивается к советам Абу Сахата, который был при нем с ранней молодости, но, с другой стороны, бунтует против его советов так же, как и против приказов отца. Потом в глубине души признает правильность советов, но раздражается на советчика и ищет возможность сделать что-нибудь неприятное ему.

Наверное, нужно объяснить дополнительно, почему мне удавалось справиться с достаточно грозными противниками. Несколько месяцев занятий в группе саблистов вряд ли могли дать мне такое преимущество. Да, я успел позаниматься в группе только одну зиму. Потом наш руководитель скоропостижно умер. «Несчастный случай» – написали в газете. Но мы знали, что он пил горькую. Именно за неумеренное употребление спиртного он был когда-то исключен из сборной России по фехтованию на саблях. А потом работал сразу в нескольких институтах, ведя разные группы, в том числе рапиристов и саблистов. После его похорон вдова пригласила нас помянуть наставника. Мы впервые сидели в его квартире, говорили о нем хорошие слова, рассматривали в его кабинете полученные когда-то награды. Потом я заметил полку с книгами по фехтованию. Это была замечательная библиотека. Наш тренер, оказывается, собирал ее много лет. С волнением раскрыл одну из книг и стал разглядывать иллюстрации. Вдова обратила внимание на мой интерес и с горечью заметила, что теперь эта библиотека никому не нужна. Я возразил, что такие интересные книги – это просто клад. Вдова, ее звали Валентина Сергеевна, сказала, что я могу вечерами приходить и читать эти книги. Она обычно работает в городской библиотеке до шести вечера. Она добавила:

– Муж хвалил тебя и надеялся довести до всероссийских соревнований.

Я стал регулярно приходить к Валентине Сергеевне по вечерам, а иногда и в воскресенье. Валентина Сергеевна старалась, чтобы я читал не только книги по фехтованию, но и серьезную художественную и историческую литературу. Валентине Сергеевне было всего тридцать один год, она рано вышла замуж за нашего тренера. Мне было девятнадцать. Наверное, естественно, что однажды, когда я засиделся у нее допоздна, читая интересную книгу, она сказала:

– Автобусы, вероятно, уже не ходят. Оставайся у меня ночевать.

С тех пор я стал частенько оставаться у нее на ночь. Родители не очень ругали меня, так как понимали, что у меня такой возраст. Да и не знали, что моей избраннице тридцать один год. Позднее она подарила мне на день рождения всю библиотеку мужа. Когда я собрался уезжать в Израиль, мы беседовали до поздней ночи. Но она так и не решилась последовать за мной. Вероятно, была права. Я должен был через год вернуться в Тверь, расписаться с ней, и только тогда она могла переехать в Израиль. Она была реалистка и не поверила в такой вариант. Бросить работу, квартиру и ехать неизвестно куда – это было ей не под силу.

Часть книг я забрал в Израиль, так как мне нечего было везти с собой. Частенько читал их, изучал позиции, фантазировал, как я сражаюсь с врагами. Возможно, это позволило мне не забыть полученные когда-то навыки. Читал не только книги по фехтованию на саблях. До корок зачитывал и приемы обращения с рапирами и даже с мечами. Была в библиотеке и такая книга.

Возможно и другое объяснение. Тренер постоянно говорил нам, что хорошим фехтовальщиком может стать только тот, кто чувствует движения противника. В пример он ставил меня. По его словам, у меня слабая техника и недостаточная воля к победе, но есть «чувство противника». Тогда я не очень понимал, что он имеет в виду.

Но вернемся к действительности. После обеда нас снова вызвали к наибу. Принц сидел в одной из своих комнат, в походном одеянии. Абу Сахат переводил все, что касалось меня. Принц сказал, что великий султан через неделю возвращается в Каир, сам он едет в Дамаск и забирает с собой Абу Сахата. Мне велено сопровождать его, а пока учить пять молодых новобранцев. Все это заняло не больше пяти минут, и мы с Абу Сахатом, пятясь, вышли из комнаты. Абу Сахат ушел было к себе, но потом спохватился и пошел вместе со мной и сопровождавшим меня слугой. Мы втроем вышли во внешний двор, где нас ждали пять молодых парней, уже одетых в стандартную форму солдат ал-Муаззама Исы и получивших оружие.

Мама моя. Это мне теперь придется исполнять роль той молоденькой солдатки, которая муштровала нас в тирануте? Но приказ есть приказ. Я спросил слугу, где мы можем потренироваться. Он провел в довольно просторное помещение недалеко от конюшен. Находившийся в этом помещении служащий выслушал сопровождавшего нас слугу и выдал пару тупых сабель. Я попросил двух новобранцев взять сабли и показать, что они умеют. Переводил, конечно, Абу Сахат.

Новобранцы начали стучать саблями. Именно что стучать. Видно было, что с саблями они хорошо знакомы, так как держали их правильно, успевали отреагировать на взмахи противника. Много силы, много энергии, но никакой инициативы, никакого понимания действий противника. Просто удары сабель. Я остановил бой и предложил драться следующей паре. Опять то же самое. Нужно будет начинать обучение с простейших вещей. Я предложил последнему новобранцу саблю и тоже встал в позицию.

– Нападай.

Парень засмущался, но тоже скопировал мою позицию и взмахнул в мою сторону саблей. Я безучастно остался на месте. Он удивился, приблизился на один шаг и более смело напал на меня. Я уклонился от удара, но снова не стал отбивать нападение. Он еще приблизился и попытался рубить сверху. Я ответил ударом сабли снизу, отклонив его саблю вверх, и мгновенно перенес направление удара, стукнув его по правому предплечью. Наверное, было очень больно, так как он даже выронил оружие. Он покраснел, но быстро наклонился поднять свою саблю. Однако не успел. Я уже отбросил ее кончиком сабли в сторону. Бой окончен.

Не знаю, зачем расправился с ним так быстро, наверное, чтобы сразу внушить почтение. Потом снова поставил пару и начал комментировать их движения. Абу Сахат не успевал переводить. Тогда я попросил их делать все движения замедленно. То есть после каждого удара останавливаться, чтобы я мог прокомментировать, а Абу Сахат перевести мои слова. Затем выбрал парня посмышленее и стал обмениваться с ним ударами в медленном темпе, тоже сопровождая каждый удар комментариями. Парня звали Мухаммад. Назначил его старшим, и учеба началась. Я не профессиональный тренер. Мог только поделиться своими соображениями относительно боя. Но оказалось, что все это помогает им. А потом мы каждый день на каждой остановке нашего каравана посвящали не менее часа тренировкам. Я не смог передать им свои ощущения, свое мгновенное предвкушение следующего движения противника. Это, наверное, нельзя передать обучаемому. Или я не умел. Но простой технике сабельного боя обучил. Через пару недель они уже дрались прилично. Иногда я даже разрешал драться боевыми саблями, но, конечно, в панцирях.

С конями было все наоборот. Они все были прирожденными конниками. С детства скакали на лошадях без всяких седел. Они не только следили за своими конями, но и присматривали за моим. В первый же день, когда мы выехали из крепости тренироваться в поле, Мухаммад с восхищением посмотрел на моего коня и сказал:

– Великолепный конь, аравийский. Где вы такого купили?

– Подарок. У меня нет таких денег.

Не стал вдаваться в подробности. Да это и не было нужно.

Через некоторое время мы начали учиться конному бою. Впрочем, это было уже значительно позже, после нашего приезда в Дамаск. А пока мы выехали с большим караваном принца. Ехали почти в конце каравана, так как место поближе к началу каравана нам не доверили. Дорога до Дамаска может быть спокойно пройдена за четыре-пять дней, но с нами был небольшой гарем наиба, и мы двигались медленно. К тому же свернули к Байсану[56] и остановились там на два дня. Принц после завтрака объехал укрепления города и остался недоволен ими. Он приказал начальнику гарнизона срочно заняться укреплением башен, очисткой рва. Заодно приказал снести все строения, находящиеся слишком близко к стенам. Наша группа следовала за его немногочисленной свитой, в которой был и Абу Сахат. После того как мы все вернулись к воротам, принц подозвал меня и спросил:

– Ну как? Получатся из этих туркменов нормальные мамлюки?

– Да, господин. Они прирожденные конники, сейчас я занимаюсь с ними сабельным боем. Но я думаю, нужно проверить, как они стреляют из лука. Я сам это никогда не делал. Нужен хороший стрелок хоть на несколько дней.

– Напомни мне об этом в Дамаске.

Я был удивлен, что принц помнит обо мне и моей группе. Но когда я спросил об этом Абу Сахата, он просто ответил:

– Принц хочет иметь людей, которые обязаны лично ему. И не связаны ни с другими принцами, ни с эмирами. Ты и туркмены для этого подходите идеально.

– А откуда у него эти туркмены?

– Он их выменял у младшего брата, принца ал-Ашрафа Мусы. Принц захватил в плен много молодых туркмен, когда воевал с эмиром сельджуков Рума.

– Но почему он считает, что они будут ему верны?

– В войске принца лучше, чем в своем племени. Здесь их кормят, одевают, платят им деньги. У них прекрасные перспективы, если они останутся живы. И они это хорошо понимают. Так было всегда. Предки принцев тоже были когда-то пленными воинами.

Мне это трудно пока понять, но Абу Сахат всегда прав.

После обеда опять появился слуга и сказал, что принц требует, чтобы я его сопровождал со своими людьми. Он едет в Кайкав ал-Хаву[57]. Не знаю, где это и далеко ли. Но через десять минут мы вшестером уже ждали принца у его резиденции. К моему удивлению, он вышел в сопровождении только одного слуги, который, оказывается, немного знал иврит. Принц был налегке. Ему и слуге подвели коней, и мы хорошей рысью пустились в путь. Я спросил слугу:

– Далеко нам ехать?

– Нет, за два часа доедем.

Мы ехали чрезвычайно быстро. Временами принц пускал коня в галоп, но потом сдерживал и переходил на рысь. Проехали одну из проток реки Харод[58] с ее болотами. Дальше еще одну речушку с болотами, а потом дорога пошла по водоразделу: справа, далеко внизу, пробегали бесконечные изгибы Иордана. Я хорошо помнил эту дорогу. Несколько раз проезжал по ней на автобусе и на машинах. Тогда она была (будет?) значительно прямее и не следовала всем изгибам местности. Но сейчас вокруг все было дико и красиво. Через полтора часа езды мы свернули влево и двинулись по дороге вверх. Впереди красовалась внушительная крепость. Теперь понял, куда мы едем. Оказывается, это неприступная крепость Бельвуар. Там я тоже бывал. Это одна из знаменитых достопримечательностей Израиля. Прекрасно сохранившиеся нижние этажи крепости, ее стены – все дает представление о былой мощи. Но теперь я вижу ее во всей красе.

Перед крепостью принц опять поднял коня в галоп, и мы проскочили, не остановленные, мимо изумленных охранников в ворота. На самом деле это даже не ворота, а довольно узкий проход в стене. Перед нами возникла глухая стена, но принц уверенно свернул влево, и мы следом за ним въехали в неширокий двор между внешними и внутренними стенами. Еще один поворот вправо, еще один узкий проход в мощной стене, и мы проникли во внутренний двор цитадели. Принц спрыгнул с коня, которого подхватил под уздцы подбежавший слуга. Мы тоже спешились.

Принц был в ярости. Увидев его сверкающие глаза, прибежавший начальник гарнизона упал на колени. Вероятно, хорошо знал нрав своего повелителя. Принц рычал:

– Почему я проскакал в самый центр крепости и меня никто не остановил? Чем ты здесь занимаешься? Тебе место на конюшне, а не во главе моей любимой крепости. Почему молчишь?

– Мой принц, дозорные издалека увидели вашу группу. Кто еще мчится с такой скоростью, как не наш высочайший повелитель. Для своего принца они открыли все ворота, а я еле успел переодеться, чтобы лицезреть и приветствовать моего повелителя.

– Не ври. Если я сейчас спрошу дозорных, тебе будет хуже. Где твой заместитель?

Из окружившей нас группы вооруженных людей выступил вперед довольно молодой мужчина и низко поклонился принцу.

– Как тебя зовут?

– Ахмад, мой принц.

Ал-Муаззам Иса внимательно посмотрел на Ахмада:

– Ты воевал в моих войсках?

– Да, мой принц. Я участвовал в сражении с неверными в Ливане, когда мы разбили войско Боэмунда[59], графа Триполи[60].

– Да, хорошее было сражение, но давно. Я не помню тебя.

– Я был всего лишь командиром пятидесяти конников, когда мы атаковали правый фланг рыцарей графа.

– Хорошо, назначаю тебя временным комендантом крепости. Этого, – он показал на прежнего коменданта, – отправить в Дамаск. Но отнесись к нему с уважением. Он когда-то храбро сражался в войске нашего величайшего султана. Наверное, ему пора уйти на покой в свою деревню. Я потом это решу. Все.

Я подумал, что мы отправляемся назад, в Байсан, но принц прошелся по крепости, посмотрел на кухне, чем кормят солдат, сам поел солдатскую еду и приказал накормить нас. Потом он наедине поговорил с новым комендантом крепости, выслушал мужчину, заведующего финансами, и поднялся на самую высокую башню, чтобы оглядеть окрестности. Затем отдал приказ новому коменданту, который сразу же отправил солдат что-то делать в окрестностях крепости. Естественно, мы всемером следовали везде за принцем.

Больше он не стал задерживаться в крепости, и мы выехали за ворота. У всех ворот стояли солдаты: по три-четыре человека. Нагоняй принца сделал свое дело. Надолго ли. Они здесь чувствуют себя в далеком тылу, хотя это одна из важнейших крепостей Палестины. Назад мы ехали не так быстро. Принц думал о чем-то о своем. Только когда проехали болота около протоки Харода, он поднял своего скакуна в галоп и помчался так быстро, что я едва успевал за ним. Остальные шесть человек растянулись в цепочку далеко за нами. Он внезапно приостановил коня, обернулся и, увидев меня на полтора лошадиных крупа сзади, спросил:

– Почему ты не выбил саблю из моих рук?

– Мой принц, я не мог сделать это с вами.

– В следующий раз, если замахнулся, бей. Не смотри, кто перед тобой.

Он снова поднял своего коня в галоп. Я уже понимал немного современный арабский и поэтому смог объясниться без переводчика.

Вечером Абу Сахат долго расспрашивал меня о поездке, о словах принца. Он долго молчал, но потом сказал:

– Все хорошо. Принцу ты нравишься. Кстати, ты уже служишь у меня больше двух недель. Тебе полагается жалованье.

Он передал мне двадцать пять дирхемов. С недоумением я смотрел на эти дирхемы с именем ал-малик ал-Адил. Я уже мог читать. Но я не знал, что мне с ними делать.

– Меня кормят, поят, дали одежду. Зачем мне деньги?

Абу Сахат рассмеялся:

– Я тебя понимаю. Но деньги все равно бери. У тебя нет ни жилища, ни женщины. Все это придется покупать. Возможно, это последние деньги, которые я тебе плачу. Уверен, что принц заберет тебя у меня окончательно.

– Учитель, но я всегда буду спрашивать у вас совета.

– Хорошо, всегда отвечу на вопрос, если смогу.

Глава 4

Солдат

1215 – 1217 годы

Действительно, на следующий день меня вызвали к принцу. Он сказал всего несколько фраз:

– Я беру тебя на службу. Будешь получать пока восемьдесят дирхемов в месяц. Завтра ты отправляешься в крепость Табор[61]. В Таборе передашь письмо и деньги, которые тебе вручит казначей. С тобой будут пятьдесят солдат, в том числе твои пять. Тридцать из них оставишь в крепости, но выберешь себе еще пятнадцать. Внимательно посмотри на обстановку в крепости, но не задерживайся там. Возвращаться не в Байсан. Поедешь после Табора в Сафад. Если меня там уже не будет, поедешь в Дамаск. Не задерживайся нигде. Все, иди.

Легко сказать – иди. Где письмо, где деньги, где, в конце концов, солдаты? Но все оказалось проще, чем я думал. Как только вышел от принца, ко мне подошел один из слуг принца и отвел к казначею. Тот сказал, что передаст мне утром в запечатанных мешочках тысячу динаров и пять тысяч дирхемов. Потом пошел к Абу Сахату, и тот отвел меня к секретарю принца. По дороге он предупредил:

– Стоит опасаться людей из крепости Мегидо[62]. Недаром принц выделил для сопровождения денег полсотни солдат. Старайся пройти незамеченным. Тебе ни к чему терять людей в стычках с франками.

Секретарь вручил мне запечатанное письмо. Теперь к коменданту. Комендант послал со мной своего заместителя. Вместе мы отправились в казарму. Там уже были собраны сорок пять солдат. Меня познакомили с их командиром, которому, оказывается, были отданы устные распоряжения. Командира звали Абу Исхак. Командир удивленно и даже неприязненно смотрел на меня, когда нас знакомили. Но я его успокоил, сказав, что мы идем вместе только до крепости Табор. Не знаю, понравилось ли ему назначение в крепость, находящуюся в непосредственной близости от крестоносцев, но приказы не обсуждаются.

На следующее утро собрал своих пятерых солдат, зашел с одним из них к казначею, получил деньги. Тысячу динаров – это больше четырех килограммов золота в одном мешочке – я взял с собой. А пять тысяч дирхемов в двух мешочках весом более чем по шесть килограммов передал своему солдату. Мешочки опечатаны печатью казначея; я расписался за них и получил бумагу, в которой должен был расписаться казначей крепости Табор. Кроме того, казначей выдал мне пятьсот дирхемов на дорожные расходы. Формальности окончены. Мы пошли в казарму, где нас ждали все мои солдаты. Еще полчаса на подготовку, и мы отправляемся в путь.

Честно говоря, не понимаю, почему меня назначили командиром экспедиции. Рядом опытный командир, знающий дорогу и своих солдат. Наверное, принц проверяет меня. Но что ему нужно? Что он хочет проверить?

К крепости Табор идут две дороги. Одна более короткая, по левому берегу реки Харод. Я ее знаю, в мое время это было прекрасное шоссе, по которому мне довелось проезжать не меньше двух раз. Другая дорога идет по хребту Гильбоа[63]. По ней я тоже проехал однажды на автобусе с экскурсией в первый год после приезда в Израиль. Абу Исхак предложил двигаться по берегу Харода. Но я предположил, что там много болот. Кроме того, не очень люблю прямые дороги. Мне на них чудятся опасности. Конечно, пятьдесят солдат – сила. Это большой отряд. Но, вероятно, Абу Сахат не зря предупреждал меня об опасности. К неудовольствию Абу Исхака, выбрал дорогу через Гильбоа.

По почти незаметной дороге мы за час прошли долину, несколько раз пересекая мелкие ручьи и протоки, и углубились в лес. Гильбоа почти всегда был покрыт лесами. Это значительно позднее козы съели всю растительность, и пришлось в двадцатом веке заново сажать все леса. По неглубокой лощине мы пересекли хребет и на другой его стороне нашли дорогу. Теперь нам предстояло пройти километров двенадцать до северного конца хребта и выйти в долину перед крепостью. Выслал вперед Мухаммада с двумя конниками, приказав им не высовываться на открытых пространствах. Двенадцать километров по горной дороге, которая петляет не только влево-вправо, но и вверх-вниз, это более двух часов даже для конников.

Около развалин города Изреель[64], бывшей резиденции израильских царей, дорога вышла из леса. Мы оказались как на ладони, но и нам стало видно все вокруг на много километров. Приказал всем спешиться и не высовываться. Вместе с Абу Исхаком стали рассматривать окрестности. Особенно меня интересовал отрезок пути, который предстояло пройти после Гильбоа. Там совершенно открытая местность, только временами прерывающаяся отдельно стоящими фермами с окружающими их полями. А совсем рядом, в десяти километрах, Мегидо с сильным гарнизоном крестоносцев. Вдруг Абу Исхак указал мне на цепочку людей, двигающихся немного впереди, по низкому левому берегу Харода. Мы пригляделись внимательнее. Было видно, что в авангарде идет полсотни конников, за ними следуют пять рыцарей, а дальше не менее сотни пеших солдат. Они обогнули Гильбоа и под прикрытием деревьев переправились на левый берег реки. Теперь перед ними многочисленные фермы окрестностей Байсана. Раздолье для грабежа и взятия пленных. Раздумывать некогда. Я послал Мухаммада и еще одного всадника из людей Абу Исхака в крепость предупредить о движущейся колонне и ее составе. Приказал не жалеть лошадей, чтобы успеть до крепости за полтора часа. Потом вместе с караваном принца ехать в Сафад и ждать нас там.

Я мысленно порадовался. Если бы мы поехали по основной дороге, сейчас пришлось бы сражаться с этим отрядом. Ладно, пешие и даже конники. Но ведь там были пять рыцарей, которым у нас практически нечего было бы противопоставить. А теперь мы спокойно можем проскочить в крепость Табор. Но нужно ли теперь спешить? Принц пошлет достаточно сильный отряд, чтобы отразить нападение этой группы. Им некуда будет отступать, кроме той дороги, по которой они пришли. А это у нас как раз на пути. Мои посланцы попадут в крепость через полтора часа. Если учесть, что на сборы потребуется еще полчаса, то встреча отрядов должна произойти через три с половиной часа, не раньше. Отряд франков будет отступать еще не меньше часа, а то и больше. Следовательно, у нас в запасе четыре с половиной часа минимум. Можно дойти до крепости Табор, вызвать подмогу, но можно самим дождаться бегства франков и устроить им засаду.

Посоветовался с Абу Исхаком. Неожиданно для меня он поддержал второй вариант. Главный аргумент был простой: незачем делиться славой и добычей с солдатами из крепости. Что ж, аргумент веский. Приказал всем спрятаться в ближайшем лесочке, отдыхать, но костров не разжигать. А мы с Абу Исхаком продолжали наблюдать за франками. Благо вся долина, чуть ли не до Байсана, была у нас перед глазами. Отряд крестоносцев разделился на несколько групп, каждая группа с рыцарем во главе выбрала территорию и начала методично грабить хутора. Я даже подумал, не спуститься ли нам и напасть на ближайшую группу. Нас разделяло восемь километров, но пришлось бы преодолевать не только Харод, но и большое озеро с болотами вокруг. А объезжать озеро и болото с запада было бессмысленно. Мы только подошли бы к моменту основного сражения. Предпочитаю возникнуть перед отступающими франками внезапно, когда они в панике будут бежать.

Прошло два часа, и я увидел движение вдали у Байсана. Мне было видно плохо, слишком далеко. А франки… Почему я их так называю? Все здесь зовут их франками. Так вот, франкам они еще не видны. Еще через полчаса мы увидели, что конники принца столкнулись с первой группой франков. Они просто смяли их. Численно, а их было не меньше двух сотен, они превосходили маленькую группу франков в несколько раз. Мы увидели, что остальные группы франков спешно бросают пленных и награбленное и отступают по дороге вдоль Харода.

Все, наступило наше время. Нам до места встречи ехать в два раза ближе. Кроме того, их лошади устали, они их гонят беспощадно, а наши лошади хорошо отдохнули. Мы неспешно поехали, стараясь не показываться тем, кто внизу в долине. Остановились у последней рощи, прямо у дороги, по которой франкам придется обязательно ехать, и ждем. Минут через сорок появилась первая группа франков. Она уже побывала в бою, лошади устали, взмылены, всадники злые, но довольные, что хоть и без добычи, но смогли оторваться от преследующих мусульман. И тут неожиданно перед ними появляемся мы. Франков не больше пятнадцати. Это такие же, как мы, легковооруженные конники. У них нет шансов спастись. Небольшая группка пытается уйти в сторону Табора, за ними я послал десяток всадников. Наши лошади свежее. Завязался скоротечный бой, в котором половина франков полегла, а остальные сдались. Остальные даже не пытались сопротивляться.

Приказал пятерым солдатам Абу Исхака отвести пленных и их лошадей вглубь рощи. С остальными стал около деревьев ждать следующую группу франков. Действительно, минут через десять появилась еще одна группа всадников с рыцарем во главе. Видно было, что эти побывали в бою. Рыцарь, когда увидел нас, выхватил меч левой рукой. Правая была у него подвязана шарфом. Бросился ему наперерез. Скажете, тоже, мол, храбрость, драться с раненым. Но, если бы он не был ранен, у меня с моей саблей не было бы шансов противостоять его длинному рыцарскому мечу. Наши кони почти столкнулись, но отпрянули друг от друга. Мы успели только скрестить оружие. Он попытался обойти меня, чтобы прорваться на дорогу, но я снова оказался у него на пути. Левой рукой он работал слабо. Кроме того, наверняка ослабел из-за потери крови. По крайней мере, защищался он вяло, почти безнадежно. Еще два-три раза мы скрестили наше оружие, и я смог выбить меч из его ослабевшей левой руки. Рыцарь сдался. К этому моменту почти все франки были либо убиты, либо взяты в плен. Только двое смогли ускакать в сторону Мегидо.

Из-за поворота показались всадники принца. Оказывается, остальные франки были уже перебиты или взяты в плен. Нам досталась последняя уцелевшая группа. Ко мне подъехал всадник, командовавший группой. Я немного знал его, так как мы пару раз встречались в крепости и меня с ним знакомили. Старый служака, из бывших мамлюков, он не был знатным придворным, и я чувствовал себя с ним на равных. Он был удивлен, что мы остановились в засаде и взяли много пленных. Я спросил его:

– Что мне делать с пленными? Мне ведь нужно ехать дальше, в Табор.

– Можешь их взять с собой или передать мне. Но рыцарь – это твой пленный. Ты можешь взять за него хороший выкуп.

Он поговорил с рыцарем. Я не понимал их разговор, так как они говорили по-французски. Наконец он сказал мне:

– Это маркиз Монтебелло из Италии. Он готов выплатить тебе выкуп в пятьсот динаров. Больше он не сможет собрать.

– А что мне с ним делать? Как получить деньги?

– Можешь захватить его с собой и послать кого-нибудь из его солдат с письмом о выкупе.

– А можно отправить его самого? У меня нет времени возиться с ним.

– Можно, если он даст честное слово, что заплатит выкуп в указанном тобой месте.

– Но я не знаю, где буду через неделю.

Догадался спросить рыцаря, понимает ли он английский язык. Оказалось, что он немного говорит по-английски. Тогда я ему сказал:

– Я отпущу вас, если вы дадите честное слово, что выплатите мне выкуп при следующей встрече.

– Хорошо, но как мне называть вас?

Это ввело меня в смущение. Вообще-то фамилия моего батюшки Клопов. Но я настолько не любил свою фамилию, что старался никогда не называть ее. Попытался выкрутиться и на этот раз.

– Меня зовут барон Роман Клопофф.

– Господин барон Клопофф. Даю честное рыцарское слово, что при следующей встрече, но не ранее чем через четыре месяца, передам вам в качестве выкупа пятьсот динаров.

– Господин маркиз Монтебелло. Я принимаю ваше рыцарское слово и возвращаю оружие и коня. Вы свободны.

По выражению лица маркиза я понял: он удивлен тому, что ему возвращают не только свободу, но и оружие с конем. Он недоверчиво посмотрел еще раз на меня и пошел к своему коню, которого держал под уздцы один из моих солдат. Даже когда он уже сел на коня и получил все свое оружие, снова недоверчиво посмотрел в мою сторону и только тогда хлестнул отдохнувшего немного коня и поскакал к Мегидо. Всех остальных пленных мы передали подошедшему отряду, но оружие и коней мои солдаты оставили себе. Они стоят денег, и немалых.

Меня беспокоило, что двое франков уже давно ускакали к Мегидо. Да и солнце начало клониться к горизонту. Поэтому скомандовал строиться, и мой маленький отряд двинулся дальше к крепости Табор. Чуть больше чем через час мы без всяких приключений были уже в крепости. Я успел до вечера вручить письмо начальнику крепости и рассказать про стычку около Харода. Не знаю, что было в письме, но, вероятно, в нем были последние новости из Ливана. Там началась очередная заваруха, о которой мне успел рассказать Абу Сахат. Формально срок действия мира, заключенного когда-то на шесть лет, истек почти четыре года назад. Но все стороны продолжали придерживаться его условий. И вот в конце прошлого года неожиданно вспыхнула война в прибрежных районах. В Тортозе[65], в церкви Святой Марии, ассасины[66] убили Раймунда[67], молодого триполийского графа. Отец убитого, Боэмунд, двинулся мстить, осадив ал-Хаваби[68], один из важнейших замков ассасинов. И весь восток начал приходить в движение. На помощь ассасинам отправилось небольшое вспомогательное войско, высланное племянником султана ал-Захиром из Халеба. Знатные лица королевства франков тоже начали прощупывать соседние владения Айюбидов. Возможно, что наш принц продвигался к северу, чтобы быть поближе к месту основного конфликта.

Мешочки с деньгами я передал казначею крепости. К моему удивлению, он не стал пересчитывать деньги, а просто взвесил мешочки и молча подписал расписку, которую я ему предъявил. Все, делать мне больше в крепости нечего. Мы с Абу Исхаком отобрали пятнадцать человек, которых я мог взять в свой отряд. Вернее, четырнадцать, так как одного я уже отослал с Мухаммадом в Байсан. Перед сном я немного побродил по крепости, впечатление осталось вполне положительное. Чувствовалось, что все прекрасно понимают свое положение наиболее выдвинутой в сторону Акры крепости. Понимают, что за расхлябанность и отсутствие дисциплины могут быть чрезмерно наказаны внезапным наступлением франков.

Ночью мне приснился один из снов, которые время от времени досаждали мне. Приснилось, что сильно опоздал на работу, начальник отделения выговаривает мне, что из-за меня старый тяжелобольной репатриант пропустил очередной укол и чуть не отправился к праотцам. Недоумеваю, почему медсестра, которую я должен был сменить, ушла, не дождавшись моего прихода, но начальник продолжает обвинять меня и грозить увольнением. А ведь у меня нет еще квиюта (права на постоянную работу). Меня действительно могут уволить без согласования с профсоюзом. Проснулся, как всегда в таких случаях, с чувством облегчения. Попробуй, уволь меня! Неужели я действительно так врос в новую жизнь, что прошлое – только страшилка для меня?

За ночь солдаты отдохнули, и утром мы вышли из ворот крепости по направлению к горе Фавор[69]. Комендант вручил нам утром письмо принцу. Я еще с вечера тайком внимательно рассмотрел свою карту и решил, что мы без пехотинцев и обоза пройдем полсотни километров за один день, в крайнем случае за два дня. Меня смущал только один из перевалов, находящийся как раз на полпути между крепостью и Кармиэльской долиной[70]. Я знал, что там будет через восемьсот лет хорошая дорога, но что там теперь?

В любом случае нужно идти, хотя у меня нет ни одного человека, знакомого с дорогой. Мы довольно быстро обошли гору Фавор с востока и углубились в очередную холмистую долину. Слева и справа видны хутора и отдельные строения. Мирная жизнь, которая нас никак не касается. Первый перевал прошли без проблем. Да и высота его составляла всего двести – триста метров. Но на подходе ко второму, значительно более высокому перевалу заметили группу вооруженных людей на конях, которые направлялись в нашу сторону. Небольшую, девятнадцать всадников, колонну видно издалека, и, возможно, наше появление встревожило местных жителей. Нас эта группа тоже встревожила. Не ясно, сколько там за ними скрывается других людей, а их вооружение ничем не уступает нашему.

Один из всадников приблизился к нам и спросил, кто мы и куда идем. Я уже раньше наметил солдата, который немного понимал как местный арабский язык, так и иврит. Велел ему сказать, что мы солдаты принца ал-Муаззама и идем по приказу принца в Сафад. Всадник-парламентер заявил, что их деревня держит нейтралитет и не разрешает проходить через перевал ни франкам, ни войскам Айюбидов. Вот тебе на. Я знал, что другая дорога проходит рядом с Тивериадским озером. А между этой и той дорогой нет пути через горный хребет. Возможно, что какая-нибудь тропа имеется, но кто покажет ее нам? Попытался договориться о том, что мы пройдем перевал, не останавливаясь ни на минуту. Даже намекнул, что мы заплатим за эту возможность. Но парламентер был непреклонен. Мы увидели, что к группе местных жителей все время прибывают новые всадники, в том числе лучники, и поняли, что прорваться с боем у нас тоже не получится. Что ж, придется отступить. Обидно возвращаться почти на пять километров, до дороги на Табарию[71], да и непонятно, не ждет ли нас там где-нибудь такой же прием, но делать нечего. Повернули коней назад.

К счастью, на дороге к Табарии нас не ожидали новые преграды. Эти места уже давно находятся под контролем войск принца. Мы прошли двадцать километров за два двухчасовых перехода. Задолго до захода солнца были в Табарии. Оказывается, караван принца тоже находился там. Я нашел Абу Сахата и коротко рассказал обо всех приключениях. Поинтересовался, разгневается ли принц на то, что я не смог пройти в Сафад? Но Абу Сахат, смеясь, сказал, что на славного солдата, помогшего отразить грабительский набег франков, принц не рассердится. Мы пошли к принцу, но нас к нему не пустили, он был занят. Письмо из крепости передал его постоянному секретарю, с которым меня познакомил Абу Сахат. Меня нашел Мухаммад и сказал, что всех солдат устроили на ночлег вполне прилично и накормили. Это было очень кстати, так как мы с утра толком ничего не ели.

Хотел было выйти в город и погулять по нему, но Абу Сахат посоветовал оставаться недалеко от принца, так как он вполне может вызвать меня для личного доклада. Поэтому я отправился к казначею, передал ему расписку казначея крепости и хотел вернуть пятьсот дирхемов, которые он вручил перед поездкой. Но он только рассмеялся и сказал, что это деньги на текущие расходы. Принц в любой момент может дать новое приказание, поэтому лучше, чтобы деньги оставались у меня. Кроме того, он намекнул, что неплохо было бы что-то сделать на эти деньги и для солдат. Намек я понял. Передал восемьдесят дирхемов крутившемуся рядом Мухаммаду и сказал, что на эти деньги нужно порадовать солдат. Мухаммад мгновенно исчез с деньгами, а я не стал интересоваться, на что солдаты потратили деньги.

Так и не удалось поесть, так как меня вызвали к принцу. Абу Сахат не пошел со мной – его не позвали. Принц сидел за столом и ужинал. Больше в комнате никого не было. Я сразу же извинился, что не выполнил его приказ и явился в Табарию вместо Сафада. Но он просто отмахнулся от этого. Не заинтересовала его и деревушка, не позволившая моему отряду перейти перевал. Вероятно, он прекрасно знал о нейтралитете горных кланов и их нежелании участвовать в кровопролитных войнах. Но он захотел узнать, почему я вместо того, чтобы воспользоваться ситуацией и просто пройти в крепость Табор, сидел и ждал несколько часов возвращения франков. Мне было трудно отвечать, так как рядом не было переводчика, а я плохо говорил по-арабски. Пришлось взять нож и чертить на столе: где были франки, где собирался встретить их, почему они не могли миновать мою засаду. Принц внимательно слушал и смотрел на мою схему. Потом рассмеялся, сказал, что хватит об этом, и спросил:

– Почему ты отпустил под честное слово маркиза и даже вернул ему оружие и коня?

Вероятно, комендант крепости написал ему и об этом. Я смешался, не знал, что говорить. В конце концов ответил:

– Он мне не нужен был, пленный помешал бы выполнять поручение. Но главное, я не чувствовал, что победил его в честном бою. Он был ранен, сражался левой рукой. И рядом были мои солдаты, ожидавшие, чем кончится наш «поединок».

Принц помолчал задумчиво и сказал:

– Это было красиво. Да, красиво. Так поступал мой дядя Салах ал-дин.

Потом добавил:

– Если он не заплатит тебе, я заплачу за него пятьсот динаров.

Потом он заметил взгляды, которые я бросал на стоявшие перед нами блюда, и снова рассмеялся.

– Ты, наверное, голодный, а я тебя мучаю расспросами. Ешь.

Признался, что с утра ничего не успел поесть, и с благодарностью взялся за прекрасные кушанья, стоявшие на столе. Жалко, что на столе не было вина, принц был не слишком религиозен, но этого завета Мухаммада он придерживался. По крайней мере, на людях. Принц заметил еще, что помнит мою просьбу о хорошем стрелке из лука.

– Зачем он тебе?

– У меня только легковооруженные всадники. Мы совершенно беззащитны перед рыцарями. Хорошие стрелки, возможно, уравновесят шансы.

– Хорошо, завтра тебе передадут двух стрелков с несколькими тяжелыми луками.

Принц поднялся. Я хотел тоже встать и уйти, но он приказал мне остаться и, по возможности, уничтожить все, что имеется на столе. Потом он ушел, а я продолжил этот роскошный ужин.

На следующий день мы оставались в Табарии. Ко мне прислали двух опытных стрелков из лука и пять тяжелых луков, из которых можно было пробить не очень толстую броню. Я сразу же организовал проверку всех своих конников и отобрал из них еще трех, показавших сравнительно неплохие результаты. Выяснилось, что стрелков мне передали на постоянной основе. Так мой отряд увеличился до двадцати двух человек, если не считать меня. Своим заместителем по-прежнему оставил Мухаммада. Он уже свыкся с этой ролью, да и солдаты негласно признали его своим начальником. По-моему, те восемьдесят дирхемов придали ему дополнительный авторитет.

Попросил Абу Сахата заказать мне учебник арабского языка, так как не знал, где можно купить такой учебник. Но у него везде знакомые, и мне уже к вечеру принесли рукопись, по которой учат детей в школе. Абу Сахат показал, как читаются буквы, и я стал читать каждый день по несколько страниц. В учебнике было слишком мало слов, поэтому через несколько дней я попросил купить мне еще и Коран. Абу Сахат очень удивился, спросил меня, не собираюсь ли стать мусульманином. Но я ответил, что просто хочу хоть немного понять учение Мухаммада и заодно узнать еще много слов. Тем более что в Коране все слова написаны наверняка без ошибок. Через несколько дней в Дамаске он принес мне новенькую, скромно оформленную рукопись Корана. В рукописи не было изящно написанных букв, всяких картушей на полях. Вся она была написана черными чернилами, без разноцветных излишеств. Но это был полный канонический текст. Заодно принес потрепанный сборник стихов. Вручил осторожно, сказал, что это подарок от него, но просил никому не показывать, так как многие осуждают эти стихи. За рукопись Корана и за учебник я расплачивался сам. Когда через несколько дней открыл сборник, то, к своему удивлению, обнаружил, что это рубаи[72] Омара Хайяма[73]. Я слышал раньше это имя, но ни в Твери, ни в Израиле мне не приходилось сталкиваться с переводами его поэзии. И вот теперь я вечерами иногда мог пытаться прочитать и прочувствовать эти мудрые строки, переведенные с фарси на арабский язык.

Но все это было потом. А пока я солдат принца ал-Муаззама. А быть его солдатом не просто. Нам постоянно давались поручения. И по дороге в Дамаск, и позднее, когда он двинул армию в сторону побережья, где солдаты его двоюродного брата, правителя Халеба ал-Захира потерпели поражение. Уже через два дня после начала движения войск стало известно, что войска триполийского графа Боэмунда поспешно отходят от осаждаемой крепости ассасинов. Мне пришлось с сопровождающим меня отрядом ездить и в Халеб, и к брату принца в далекую ал-Джазиру[74]. Даже в Каире пришлось снова побывать. Почему-то принц предпочитал доверять свои послания мне.

Уже в середине тысяча двести пятнадцатого года я свободно говорил по-арабски и более или менее свободно читал. Начал изучать латынь и французский язык. Этого от меня настоятельно потребовал принц. С маркизом Монтебелло я не встретился до тысяча двести двадцать восьмого года, а деньги он переслал мне в тысяча двести восемнадцатом году в Лидду[75]. Поэтому принц после очередной удачной поездки подарил мне летом тысяча двести пятнадцатого года пятьсот динаров. На эти деньги я купил в Дамаске домик с садиком и средних лет рабыню с труднопроизносимым именем, которое я быстро заменил на удобное мне имя Мария. Мария убиралась по дому и готовила еду в те редкие дни, когда мне удавалось быть дома. В конце лета тысяча двести пятнадцатого года принц отправил младшего брата и Абу Сахата к брату на север, так как тот просил помощи в войне с эмиром Менгли[76], восставшим против установившегося порядка. С братом и Абу Сахатом принц направил корпус солдат, где-то около тысячи конников. Естественно, что я с моим отрядом, разросшимся до полусотни, тоже сопровождал Абу Сахата. Экспедиция была непродолжительной, так как объединенные силы Айюбидов и вассальных эмиров Северной Сирии и Джазиры значительно превосходили силы восставших. Уже в конце сентября мы покончили с восстанием.

На базаре в Диарбакире[77] я стал случайным свидетелем продажи рабынь, захваченных на севере. Мое внимание привлекла молодая, совсем молодая гречанка, вероятно захваченная в одном из городов Западной Турции. Она стояла без головного покрова. Светловолосая, невысокого роста, она с ужасом смотрела широко раскрытыми голубыми глазами на торговавшихся за нее двух стариков. Хозяин непрерывно подбадривал стариков, напоминая, что у него никогда не было такой красавицы, что девушка еще не была с мужчиной. Несколько минут наблюдал за этим торгом. Уже давали за девушку пятьсот дирхемов. Продавец готовился объявить окончание торга, когда я неожиданно даже для себя заявил, что плачу тридцать пять динаров. Сумма запредельная для этого базара. Старики отошли в сторонку, приглядываться к следующей рабыне. А хозяин радостно объявил окончание торга по гречанке. Я не знал, что мне делать с этой почти девочкой. Ведь меня постоянно ожидали дела в армии. И ее нельзя просто отпустить на волю. Куда она пойдет? Все равно пропадет или попадет в новое рабство. Привел ее к Абу Сахату и, как всегда, попросил совета. Учитель пообещал, что присмотрит за Зоей, так звали девушку, привезет ее в Дамаск и поселит среди своих женщин. Кстати, он одобрил мой выбор, хотя удивился цене, которую я заплатил за Зою.

Впоследствии, когда снова оказался в Дамаске, я забрал ее у Абу Сахата и поселил в своем домике. Зоя быстро привыкла к новому дому, перестала бояться меня и не забивалась в угол, когда я неожиданно оказывался дома. Не обращал на нее внимания, даже когда был в Дамаске продолжительное время. Для меня тогда продолжительное время это было три-четыре дня. Обычно бывал в отъезде одну-две недели. Бегает по дому малолетка, напевает какие-то свои песни. Слава богу, что меня это почти не касается.

Так прошло с полгода. Но однажды Мария заметила, что если мне не нравится Зоя, то, может быть, ее выдать за кого-нибудь замуж? Ей скоро будет семнадцать, не оставаться же ей старой девой. Меня это поразило, я никогда не смотрел на Зою как на женщину. Но она, вероятно, действительно уже не ребенок. А тут еще масла в огонь подлил Абу Сахат. Он однажды ужинал у меня, за столом с нами сидела и Зоя. Абу Сахат внимательно посмотрел на Зою и спросил:

– Что, у вас ничего не получается с ребенком?

Я не понял, а Зоя вспыхнула и убежала из комнаты.

– Учитель, ты о чем?

– Я о вас с Зоей. Я смотрю, она до сих пор не беременна.

– Учитель, что ты. Она еще совсем девочка.

– Почему девочка? Она уже взрослая. Разве вы не спите вместе? А зачем ты ее тогда купил?

– Мне стало жалко ее на базаре.

– А остальных продаваемых тебе не было жалко?

Я смотрел на Абу Сахата и ничего не мог ответить. Действительно, какая роль у Зои в моем доме?

– Мария говорит, что ее нужно выдать замуж. Но где найти ей мужа?

– Ты действительно ничего не понимаешь или притворяешься? Иди посмотри, как там Мария готовит чай, и пришли Зою ко мне. Я сам с ней поговорю.

Когда я вернулся, они уже молчали. Раскрасневшаяся Зоя не поднимала глаз, а потом снова выскочила из комнаты. Этой же ночью она пришла и легла в мою постель. А уже через месяц уверенно распоряжалась Марией, чувствуя себя почти хозяйкой в доме.

Мы с писарем составили бумагу, по которой в случае моей смерти или продолжительного, более года отсутствия домик должен был перейти в собственность Зои. Эту бумагу, заверенную местным кади, я приказал ей бережно хранить. Больше я для нее ничего не мог сделать. Просто не знал, куда еще меня может забросить судьба.

Кстати, лето тысяча двести шестнадцатого года прошло спокойно, даже количество поездок резко снизилось. Начал привыкать к семейной жизни, стараясь не оставлять надолго беременную Зою. Но после смерти правителя Халеба ал-Захира в октябре тысяча двести шестнадцатого года все резко изменилось. Угрозы династии Айюбидов возрастали со всех сторон. С востока все ближе придвигались армии великого султана хорезмшаха Мухаммада[78]. Сельджукский правитель Кейкавус бин Кейхосров[79] воспользовался неурядицами в Халебе, где за престол конфликтовали младший сын ал-Захира ал-Азиз[80] и старший сын ал-Салих Ахмад. Из Европы приходили все более грозные вести о подготовке франков к новому походу.

Принц теперь предпочитал оставлять Абу Сахата около себя, посылая меня то на север к младшему брату, то на юг к отцу. Я даже не присутствовал при рождении Максима. Максим, так я назвал мальчика, родился в январе тысяча двести семнадцатого года. Как раз в это время я был на крайнем северо-востоке империи с посланием к эмиру Мосула[81].

Летом тысяча двести семнадцатого года напряженное ожидание разразилось конкретными действиями. Султан покинул Каир и после непродолжительного визита в Карак появился в Палестине. Пока он маневрировал с небольшими силами через Рамле[82], Лидду и Наблус[83] к Байсану, венгерский король Андреас[84] в ноябре прервал сообщение через Палестину между Египтом и Сирией. Запаниковавший султан приказал сжечь Байсан и отступить всеми силами за Иордан. Но принц ал-Муаззам отказался бросить свое владение Палестину и отступил к югу, прикрывая Иерусалим. Естественно, что я был с войсками принца.

Султан отходил правым берегом Тивериадского озера к Сирии, закрепившись южнее Дамаска. Отсюда он разослал письма ко всем мелким правителям империи с требованием выслать войска и деньги. Крестоносцы разграбили Байсан и его окрестности, преследовали султана почти по пятам, но не решились напасть на Дамаск. Осада такого города, как Дамаск, дело затяжное, на годы. А денег для длительной осады у крестоносцев не было. Ведь войску в поле нужно платить, и платить немалые деньги. Поэтому они свернули к богатому Баниасу[85], но не смогли его взять, поживились неплохо в его окрестностях и через Табарию вернулись по Кармиэльской долине в Акко. Почти сразу после возвращения в Акко крестоносцы попытались взять штурмом крепость Табор. Они простояли у крепости неделю, предприняли два штурма, но крепость выдержала осаду. Непогода, отсутствие денег, начавшиеся болезни – и армия крестоносцев отступила. Я пишу «крестоносцы», когда речь идет о прибывших из Европы рыцарях и просто солдатах, принявших на себя «крест», то есть обязательство воевать за возвращение Гроба Господня. Местных рыцарей и их войско принято называть франками, так как большинство рыцарей здесь происходят из Франции и имеют там многочисленные родственные связи.

В это время я получил приказ провести подкрепление к Табору. Довольно внушительные силы: четыреста солдат, в том числе около двухсот всадников, не считая мою старую группу в полсотни клинков. Предстояло пройти почти полсотни километров. С всадниками я прошел бы это расстояние за полтора дня. Но нужно было тащить за собой двести пехотинцев и большой обоз с припасами для крепости. Меня смущало, что последний этап придется делать на виду у крепости Мегидо, где, как я знал, гарнизон был серьезно усилен крестоносцами. Можно было идти западнее Гильбоа, этот путь короче, но там мы обязательно встретили бы превосходящие силы франков. Можно идти севернее Гильбоа, через Байсан, который уже оставлен крестоносцами, и дальше по левому берегу Харода, но это путь значительно более дальний. Мы его не смогли бы пройти даже за четыре дня. И пришли бы к открытому пространству перед Табором измученными. Поэтому я принял совсем другой вариант. Свою группу, под командованием Мухаммада отправил через Байсан и далее по основной дороге, по левому берегу Харода. Их цель привлечь внимание франков, выманить из Мегидо достаточно большую группу всадников и подставить их под удар моим основным силам. Пехотинцы, включающие полусотню лучников, должны были занять позицию у северного окончания Гильбоа, около дороги. Они должны расстреливать в первую очередь рыцарей, которые будут во главе войска франков. Завершить разгром предстояло оставшимся у меня двумстам всадникам.

Я долго инструктировал Мухаммада, договаривался с ним о знаках, которые мы ему подадим, когда займем исходные позиции. Наконец все двинулись в путь. До Гильбоа моя основная группа дошла к утру следующего дня, но потом началось мучительное шествие по мокрой, скользкой горной дороге. Восемь километров прошли до места, где смогли обменяться первыми знаками с группой Мухаммада, только к вечеру. Всю ночь люди и лошади отдыхали. Было холодно, но костры я не разрешил зажигать. На следующий день прошли последние два километра за полчаса. У оконечной рощи обменялись знаками с группой Мухаммада, и я разрешил им выехать на долину и сделать ложное движение в сторону Мегидо. Мухаммад не спеша, чтобы не замучить коней, прошел пару километров в сторону Мегидо и по дороге поджег несколько снопов возле ферм франков. Через полчаса из Мегидо выехала большая группа всадников, погнавшихся за Мухаммадом и его людьми. Мухаммад медленно отходил, давая возможность франкам догнать его. Сразу же после того, как его люди проехали мимо нас, появились франки. Их было не меньше сотни, причем возглавляли колонну три рыцаря.

Первые всадники франков уже проскакали мимо нашей рощи, когда я отдал приказ лучникам стрелять. Расстояние между лучниками и приближающимися рыцарями было совсем небольшим. Буквально через минуту все трое были испещрены стрелами, кони пали, и еле живые рыцари с трудом попытались выбраться из-под них. Лучники перенесли огонь на других франков. Еще через несколько минут я отдал приказ конной группе. Увидев моих выскакивающих из рощи всадников, группа Мухаммада тоже развернула коней, и несчастные франки оказались зажатыми между двумя несущимися на них лавинами лошадей и людей. Несколько минут отчаянной рубки, и все было кончено.

Пока всадники и подоспевшая пехота собирали оружие и все ценное, что могли найти, я отправил обоз в сопровождении нескольких солдат по направлению к Табору. Они могли пройти не меньше пары километров, прежде чем в Мегидо решат, что им делать. Я не верил, что в Мегидо осталось достаточно сил, чтобы перехватить наш обоз. Но на всякий случай через полчаса приказал пехоте догонять обоз. Еще через некоторое время следом отправилась практически вся конница. Только десятка два всадников я оставил сопровождать телеги с ранеными. Среди них были и все три рыцаря. Из Мегидо выдвинулась небольшая конная группа, но, увидев внушительную колонну пехоты и догоняющих их всадников, франки замедлили движение, просто наблюдая за нашим передвижением. Через два с половиной часа мы уже были в крепости, где нас с нетерпением ожидали изрядно измученные после осады защитники. Привезенный нами провиант и деньги были очень кстати. Я не стал разбираться с плененными рыцарями, оставив их коменданту крепости. У меня был приказ принца немедленно вернуться после Табора к основным силам, стоявшим по-прежнему в Наблусе. На это ушло еще два дня, и мы, смертельно усталые, смогли наконец отдохнуть в нормальных условиях.

Глава 5

Командир

1217 – 1218 годы

Но принц дал нам отдохнуть только два дня. Утром третьего дня я был вызван к принцу. У него сидели приближенные вельможи, среди которых и богато одетый Абу Сахат. Секретарь принца ознакомил нас с письмом принца ал-Ашрафа, в котором тот писал о новой опасности, нависшей над империей Айюбидов. Хорезмшах Мухаммад приготовил гигантскую армию, не менее четырехсот тысяч солдат, для завоевания Ирака, Джазиры и, в конце концов, Сирии. Пятнадцатитысячный передовой отряд уже находится на границе владений халифа[86] в Хулване[87]. Остальное войско сосредоточено в северо-западном Иране. Официально войско двигалось для захвата Багдада. И до Багдада основному войску оставалось пройти около двухсот километров. Но все понимали, что хорезмшах, захвативший к тому времени всю Среднюю Азию, Иран, Афганистан, Азербайджан и часть Индии, не успокоится, захватив Багдад и сменив там, как он обещал, халифа. Недаром он уже отчеканил монеты привычного в Сирии типа. Ал-Ашраф просил прислать ему на помощь войска.

Положение ал-Ашрафа действительно было затруднительное. С северо-запада ожидается наступление давно уже готовящегося к войне властелина сельджуков Рума[88], на западе – всегда готовые к набегу или захвату городов франки. А теперь еще и непобедимый хорезмшах. Сановники решили, что помощь, безусловно, нужно выслать. Выступивший последним принц ал-Муаззам высказал свое решение. Немедленно выслать отряд в пятьсот всадников, следом готовить экспедиционный корпус из трех-четырех тысяч солдат. Передовому отряду срочно передвинуться к Баальбаку[89] и быть готовым совершить пятисоткилометровый марш для соединения с основными силами ал-Ашрафа. Командиром отряда, к моему глубочайшему удивлению, был назначен я. Одному из младших сыновей султана было поручено нанять несколько тысяч туркменов для основного экспедиционного корпуса. Деньги на трехмесячную кампанию были выделены.

Так я впервые был назначен командиром довольно крупных сил. Однако кто передаст мне всадников? Это в решении принца не прозвучало. Но после общего собрания принц оставил меня и младшего брата и дал более конкретные указания. Он не был уверен, что нашим войскам придется действительно идти на восток. Он хотел и откликнуться на призыв брата, и держать войска недалеко от границ франков, чтобы в случае необходимости предпринять отвлекающий маневр, поэтому он приказал мне идти трудной дорогой через Ливан. Пройти через Байсан, Табарию, Сафад, перейти через перевалы в Ливан и остановиться на отдых в крепости Тебнин[90]. Посмотреть там обстановку и пройти дальше через очередной перевал в долину реки Литани[91]. Дальше по долине, избегая стычек с местными кланами, двигаться к Баальбаку.

Я прикинул. До Тебнина примерно сто десять – сто двадцать километров. От Тебнина до Баальбака столько же. Это два раза по двое-трое суток. Мы идем без обозов, но по горам. Плюс отдых в Тебнине, не менее одного дня. Следовательно, в Баальбаке мы в лучшем случае будем через неделю. Принца это устроило. Я спросил:

– Почему такой странный путь, не лучше ли было бы пройти через Дамаск?

– Если ты пойдешь через Дамаск, султан заставит тебя присоединиться к его основным силам. И ты простоишь там несколько месяцев. Он сейчас ни на что не может решиться. Деньги тебе будут выданы на месяц. Я не думаю, что ты простоишь в Баальбаке больше чем две недели.

– Ясно, мой принц. Но где взять солдат? У меня только шестьдесят человек.

– Я дам письма. В каждом из городов: Байсане, Табарии и Сафаде и крепости Кайкав ал-Хава – возьмешь по семьдесят – восемьдесят человек. Остальных наймешь и обучишь по дороге. В горных деревнях шейхи всегда готовы предоставить за деньги людей на месяц-два. Учись искусству нанимать солдат получше и подешевле. На покупку коней деньги тоже будут даны.

– Хорошо, как прикажете. Но если я буду торговаться в каждой деревне и добиваться в каждой крепости, чтобы выполнили ваше распоряжение о солдатах, я не попаду в Баальбак даже через две недели.

– Это не так уж важно. Важно, что я смогу отписать брату о посланных к нему на помощь пятистах всадниках. Важно и то, что франки узнают о коннице, гуляющей у них под боком.

– Хорошо, как прикажете.

– Да, старайся по дороге не ввязываться в большие сражения. Людей нужно беречь. Но если увидишь легкую возможность потревожить франков, бей не задумываясь.

Принц отпустил меня и остался с братом, которому тоже стал давать указания. Меня всегда поражала четкость и требовательность принца. Удивляла и его канцелярия, выполнявшая поручения принца точно в срок. По крайней мере, утром я уже получил письма к комендантам всех городов, через которые должен был пройти. У казначея были готовы мешочки с двумястами динарами и пятью тысячами дирхемов. В то же утро мой отряд двинулся знакомой дорогой к Байсану. К вечеру мы уже разговаривали с комендантом разоренного и сожженного города. Он клятвенно божился:

– Клянусь памятью моего деда, я не могу дать тебе восемьдесят конников. Они нужны мне для защиты ферм, восстанавливаемых после прошлого набега крестоносцев.

Но я настаивал на своем:

– Принц знает все лучше, чем мы. Я понимаю твои проблемы, но должен выполнить распоряжение принца.

– Я могу дать тебе несколько десятков пехотинцев.

– Мне не нужны пехотинцы, они меня будут только задерживать, а у меня приказ принца как можно скорее прийти на помощь его брату.

Кончилось тем, что он дал мне сорок вооруженных всадников, десять запасных лошадей и несколько дополнительных комплектов вооружения. Удалось получить и продовольствие на три дня, так что запасные лошади очень пригодились. Лошадьми у нас в группе заведовал Мурад. Он осмотрел всех лошадей, перевел несколько из них в запасные, но все равно остался доволен. Утром мы двинулись дальше. Меньше чем за два часа дошли до крепости Кайкав ал-Хава. Здесь мне удалось выторговать еще полсотни конников, пятнадцать запасных лошадей и много оружия. До Табарии добрались только поздно вечером. Расположив солдат на ночевку, я отправился к коменданту, показал письмо принца и затеял обычный спор о конниках. Табария тоже разорена, но, к моему удивлению, комендант после долгой беседы выделил семьдесят конников и дополнительно десяток лошадей. Это можно было считать удачей. Утром мы потеряли несколько часов на прием и осмотр передаваемых солдат и лошадей. Опять пришлось ругаться, требуя некоторых замен. Хотели уже выходить из крепости, когда появился всадник с новым приказом принца. Оказывается, армия хорезмшаха попала в снежную бурю на Асадабадском перевале[92]. Армия практически погибла, поход прекращен, и помощь ал-Ашрафу не нужна. Но получено известие, что крестоносцы совершили набег из Тира к Баниасу, разграбили всю округу. Нашему отряду предлагалось выйти в долину Бекаа[93], контролировать ее, чтобы мелкие отряды крестоносцев не вышли по долине в тыл к Дамаску. До Баальбака отступать только в том случае, если франки пойдут на Дамаск основными силами. Все понятно. Наконец мы выходим из ворот и движемся вдоль озера, по направлению к Капернауму[94].

Отряд вырос до двухсот десяти конников, в том числе у нас не менее двадцати тяжеловооруженных конников и пятнадцать стрелков из тяжелых луков. Нам уже не страшна встреча с отрядом франков, возглавляемых рыцарями. Но отряд слишком громоздок для управления. Нужно разделить его на группы по пятьдесят человек. Получатся четыре неполные группы легковооруженных всадников и группа тяжелого вооружения. У меня только простые солдаты, нет ни одного знатного вельможи. С одной стороны, это хорошо, но, с другой стороны, это затрудняет назначение командиров.

До Капернаума мы не дошли. Через два часа остановились около сохранившейся церкви[95], посвященной, кажется, святому Петру, и я при участии моего постоянного помощника Мухаммада сформировал пять групп, взяв в каждую группу десяток моих испытанных солдат и добавив новичков. Десяток моих конников оставил в запасе, поручив их непосредственно Мухаммаду. На все это потратили еще два часа. Заодно и перекусили.

Двадцать километров до Сафада преодолели к вечеру. Люди устали, только успели приготовить еду, поели и все легли спать. С комендантом крепости я разговаривал уже утром. Представил письмо принца, и снова началась затяжная торговля. Я аргументировал, что Сафад в тылу, он хорошо защищен дружественными деревнями. Комендант подчеркивал, что именно имеющийся отряд кавалеристов позволяет поддерживать горные деревни в подчинении. В конце концов он пообещал сорок всадников и шестьсот дирхемов для найма людей в деревнях. Пришлось согласиться и на это. Зато я выторговал дополнительно двадцать лошадей и бесплатный провиант на двое суток. Обещанных тридцать баранов мои ребята зарезали и разделали мгновенно. Но пришлось остаться на сутки, чтобы прокоптить мясо. Правда, половину баранов съели в тот же день, не дожидаясь копчения.

Вместе с комендантом, Мухаммадом и моим знатоком лошадей мы поехали в соседнюю большую деревню, в пяти километрах от Сафада. Комендант продемонстрировал мне технологию найма солдат. Молодых парней спрашивали в последнюю очередь. Все решал местный шейх. Комендант пообещал ему по пятнадцать дирхемов за каждого парня и по одному дирхему в день солдатам, а в дни сражений два дирхема. За потерянную в бою лошадь была обещана полная компенсация для приобретения новой лошади. За погибшего в бою солдата его товарищи получают полный расчет по день гибели и дополнительно двадцать дирхемов. Деньги должны быть переданы семье погибшего. Время найма до двух месяцев. Если парень захочет остаться в строю после двух месяцев, его жалованье повышается до пятидесяти дирхемов в месяц. Солдат питается за свой счет, но во время похода или в день боя питание за счет армии. Кроме того, мы знали, что каждый солдат по возвращении домой отдаст четверть своего заработка шейху. Мне была интересна вся эта кухня переговоров. Детали важны, и их нужно твердо знать. Шейхи очень внимательны к малейшим деталям договора и могут возмутиться, если к этим нюансам отнесутся несерьезно.

После часа переговоров, сопровождаемых тремя чашками чая, мы получили наконец десять вооруженных молодцев на конях, заплатив за них сто пятьдесят дирхемов. Какое-никакое, но пополнение. Я не стал парней разделять и присоединил их целиком к одной из групп. День отдыха сказался на настроении людей. Утром мы вышли из Сафада бодренькие и смогли пройти пятнадцать километров только с одним четвертьчасовым перерывом. Но потом начались настоящие горы. Конечно, это не Альпы и не Кавказ, но идти тяжело. Поэтому, когда попали в очередную деревню, которая показалась мне бедноватой, но многолюдной, я скомандовал большой привал.

Шейх, к которому меня с Мухаммадом привел один из встречавших нас вооруженных жителей, смотрел на нас хмуро. На мой вопрос, сможет ли он выделить для нас человек двадцать конников, он сразу сказал, что лошадей в деревне мало. Причину он не стал объяснять. Меня это приободрило. Следовательно, в принципе он не против передачи нам солдат. Я сразу же перечислил наши условия. Но за безлошадного солдата предложил только десять дирхемов, сказав, что коня мы дадим. Шейх придирчиво переспросил все условия. Возможно, они показались ему справедливыми, и он сказал, что уважает принца и будет рад возможности поучить своих людей воевать в армии. Дополнительно я попытался договориться о закупке продовольствия. Но шейх сказал, что помимо десяти – пятнадцати баранов он ничего не сможет дать. Получив за все триста двадцать дирхемов, шейх повеселел. Более того, сказал, что пошлет с нами и своего среднего внука. Пусть учится воевать. Действительно, через час у меня появились дополнительные двадцать солдат, из которых десять были со своими лошадьми. Я посмотрел на внука шейха. Он оказался не таким уж молодым. По крайней мере, двадцать лет ему уже было. Естественно, я назначил его старшим над остальными девятнадцатью молодыми парнями и укомплектовал ими полностью еще одну группу. Безлошадным выделили коней из запасных. Пока мы торговались с шейхом, мои люди пообедали, немного отдохнули и готовы были выйти в путь.

Я посоветовался с шейхом. Он сказал, что за перевалом, километров через восемь, имеется горная деревушка. Его сын может показать дорогу. Он дополнил, что сын знает дорогу до долины Бекаа. Прекрасно, это то, что нам нужно. Я вызвал его внука. Шейх приказал ему вывести нас самой короткой дорогой до долины Бекаа, и я вручил шейху дополнительно три динара. Восемь километров оказались очень тяжелыми. Хорошо, что с нами не было никакого обоза. Обоз не прошел бы по этим тропам. Оказывается, внук пунктуально выполнил указание деда и вел нас кратчайшим, очень тяжелым путем. Но после перевала мы почти сразу оказались в той самой горной деревушке. Здесь нечего было взять: ни продовольствия, ни людей. Хорошо хоть, что нам выделили несколько пустых хижин и дворы около них. Нашлись дрова и немного сена для лошадей. Люди расположились во дворах. Все же защита от горных ветров. Разожгли костры, приготовили и съели пятнадцать баранов, которые нам дали в предыдущей деревне, напились чая и легли отдыхать около костров.

Я хорошо заплатил шейху этой очень бедной деревни за сено, дрова и гостеприимство. Поинтересовался, почему так много пустых дворов. Шейх ответил, что года два назад на них напали жители прибрежной долины. Погибло много мужчин. Много молодых женщин увели в плен. А совсем недавно здесь прошел один из отрядов франков. Забрали продовольствие, увели с собой несколько юношей. Печальная картина. Я сказал, что принц не может держать здесь солдат и деревня слишком далеко от ближних городов принца. Но наш отряд будет некоторое время в долине Бекаа. Возможно, сюда будут время от времени направляться отряды солдат для охраны ближайших деревень.

Утром наш проводник объяснил, что можно пройти еще три километра по горной цепи, но зато потом будет хорошая дорога до Тебнина. Можно пойти по более хорошей дороге, но это большой обход, и тогда мы не успеем до вечера дойти до Тебнина. Я предпочел трудную, но короткую дорогу. Позавтракали остатками копченой баранины, напились чая и снова отправились в путь по горным тропам. Три километра прошли за полтора часа. Расстояния здесь определяют на глазок. Мне не показалось, что это были только три километра. Но потом была действительно дорога. Хоть плохая, но дорога. Мы не стали устраивать большой привал для обеда, так как мяса не было, а варить только крупу не хотелось. Предпочли потерпеть до Тебнина и ограничились чаем.

В Тебнине нас встретили радушно: слишком тревожные сведения были о намерениях крестоносцев. Совсем недавно большой отряд крестоносцев прошел мимо. Они не пытались взять крепость, но разорили окрестности по дороге к Баниасу. Информаторы с побережья донесли, что племянник венгерского короля Андреаса, вдохновленный удачным набегом на окрестности Баниаса, планирует ограбить горные деревни. Готовит большой отряд в Сайде[96]. Поэтому дополнительные двести восемьдесят солдат – это большая помощь. У меня не было приказа принца брать солдат в Тебнине. Были неопределенные инструкции о деятельности в Ливане. Я понял принца так, что он хочет показать наличие в Ливане серьезной армии, способной противостоять крупным набегам на города Южной Сирии. Поэтому согласился с предложением коменданта Тебнина действовать согласованно. Тем более что мой наспех сколоченный отряд далеко не достиг определенной принцем численности в пятьсот бойцов. Комендант Тебнина сам предложил мне полсотни опытных кавалеристов для усиления и посоветовал передвинуться на север, чтобы быть готовым оказать помощь дружественным горным деревням. Мы все обговорили, и он послал сообщение в большую деревню Джазиз[97].

Нас снабдили на три дня продовольствием. Полсотни новых солдат составили еще одну группу. Я мысленно называл эти группы эскадронами, хотя им более подходило название неполные сотни. На следующий день мы продвинулись на двадцать – двадцать пять километров к северо-востоку и остановились у дороги, ведущей из долины Бекаа (мы были в самом ее начале) на горное плато. Я не хотел слишком измучить солдат, поэтому на следующий день мы прошли еще двадцать пять километров и остановились в первой же большой горной деревне. Здесь мне удалось на две недели нанять еще пятьдесят конников. Триста восемьдесят солдат, это уже сила, с которой придется считаться любому отряду крестоносцев. Прибывшие из Джазизы посланцы сообщили нам, что отряд племянника короля Андреаса численностью в пятьсот человек уже вышел из Сайды и движется по дороге к Джазизе. Ополчение нескольких горных деревень встретило их около перевала, примерно в десяти километрах от Джазизы, и после короткого боя отступило к очень хорошо защищаемой позиции в трех километрах от деревни. Крестоносцы не смогут пройти узкое дефиле. Им придется или отступить на побережье, или пойти по плоскогорью на юг. Там мы должны их встретить.

Собственно, так все и получилось. Мы прошли еще восемь километров на север и заняли неплохие позиции по обеим сторонам дороги. Возможно, я слишком растянул сотни, но иначе они не могли быть укрыты. Утром появилась первая группа крестоносцев. Небольшой отряд, наверное, разведчики. Приказал не выдавать наше присутствие. Они прошли мимо, не заметив нас. Через какие-то триста – четыреста метров от них шли главные силы: десять рыцарей с оруженосцами и полсотни тяжеловооруженных всадников. За ними легкая конница, а дальше нестройно шла многочисленная пехота. Следом тянулся обоз. С восточной стороны дороги, за возвышающимися над дорогой скалами, у меня сидел небольшой отряд лучников. Они смогли в упор расстреливать рыцарей, оруженосцев и кавалеристов. Отряд остановился и попятился. Но пятиться было некуда, мешала пехота. Шедшие в конце пехоты лучники крестоносцев сомкнулись и начали обстреливать скалы, за которыми укрывались наши лучники. Я подал знак дальней сотне, занимавшей самые передовые позиции, и они внезапно обрушились на хвост колонны, на лучников. В ближнем бою лучники беззащитны. С ними было покончено за пять – десять минут. Тогда я скомандовал общий штурм. Одновременно на дорогу выскочили вместе со мной еще почти две сотни моих всадников, включая сорок тяжеловооруженных. Передовой отряд крестоносцев, который уже прошел через наши позиции, развернулся и поскакал назад. Но был встречен огнем лучников. Только несколько человек смогли снова ускакать от них. Пехота пыталась организовать каре, выставив против всадников свои пики, но часть моих конников дальней сотни уже были внутри массы пехотинцев и не давали им возможность полностью сомкнуть ряды. Одновременно продолжалась схватка всадников. И в этот момент появились группы всадников Джазизы. Они уничтожили арьергард крестоносцев, только подходивший к месту боя, и полностью переломили ход сражения. Крестоносцы поняли, что дальнейшее сопротивление бесполезно, и начали группами сдаваться. Сдался в том числе и племянник венгерского короля.

Я был рад, что несколько всадников ускакало. Выполнено одно из заданий принца. Крестоносцы узнают, что сильное подразделение войск Айюбидов охраняет горный Ливан. С пленными мы разбирались долго. Пара десятков пехотинцев, нанятых крестоносцами на побережье, согласились пополнить мой отряд. Я сразу же пересадил их на коней. Пехота мне не нужна. Небольшое количество солдат, имевших при себе деньги, мы отпустили сразу. Остальных отправили в Джазизу, ждать выкупа. Моим трофеем оказался племянник венгерского короля, пожелавший сдаться командиру нашего войска, то есть мне. На этот раз я не отослал его, и ему пришлось провести в нашем плену больше двух месяцев, пока дядя не выкупил его за приличную сумму в полторы тысячи динаров. Собственно, дядя уплыл из Акры уже в конце января, но оставил деньги на выкуп племянника. Просто доставка выкупа всегда занимает много времени, и я получил деньги уже на юге, в городе Лидда.

В обозе мы обнаружили много интересного. Там были как личные вещи племянника короля и всех рыцарей, так и большое количество съестных припасов. Казна, тоже находившаяся на одной из повозок, была весьма тощая. Я полностью отдал ее шейху Джазизы. Продовольствие мы поделили почти поровну, но моему отряду досталась лучшая часть. Об этом позаботился Мухаммад. Досталась нам и большая часть коней. Кроме того, мы здесь же, на месте, пополнили войско тридцатью парнями из горных деревень, которым понравилось воевать, понравилось получать часть трофеев. Полсотни парней, нанятых нами на две недели, тоже заявили, что готовы служить два месяца. Что ж, денег у нас пока вполне хватает, а заменить десяток погибших солдат совсем неплохо. Мы почти дошли до состава, определенного принцем: пятьсот солдат. Впрочем, я уже давно сомневался, что он действительно надеялся на полный состав моего отряда. Да и назвать теперь это отрядом нельзя. Четыреста двадцать солдат – это по местным понятиям целый отдельный корпус.

Мы немного передвинулись с поля боя в более удобное место, разожгли вместе с местными ополченцами костры и приготовили хороший ужин. Благо припасов было достаточно. А утром я отправил гонцов с донесением к принцу. С шейхом Джазизы мы обсудили положение дел и решили, что в ближайшие дни из Сайды больше не придут крестоносцы. Следовательно, моему отряду здесь больше нечего делать. Мы можем отступить в долину Бекаа и ждать распоряжений принца. Я уже немного понимал характер принца и был уверен, что новое распоряжение появится очень быстро. С ополченцами Джазизы мы сердечно распрощались, уверяя друг друга, что еще повоюем вместе.

До долины Бекаа и ближайшей деревушки в долине конница добралась к вечеру. Спускаться с горы оказалось легче. Но обоз с припасами и ранеными пришел только на следующий день. Мы спокойно отдыхали в долине почти неделю. Мои гонцы за два дня добрались до Дамаска. Оказалось, что принц тоже в Дамаске. Вместе с султаном они обсуждали план действий на ближайшее время. Строить долгосрочные планы было бессмысленно, так как ситуация могла измениться каждый день. Султан по-прежнему настаивал на сосредоточении всех сил около Дамаска, ал-Муаззам не хотел подвергать опасности свои владения в Палестине и отказывался отводить войска за Иордан. Ал-Ашраф в каждом послании выражал свое почтение отцу и повелителю, но боялся слишком далеко уходить от своих владений, понимая, что сразу же возникнут мятежные настроения у вассальных владетелей. Его войска и войска вассалов сосредоточились недалеко от крепости Сафита[98], прикрывая выход с побережья к Северной Сирии.

Мои гонцы сразу же встретились с Абу Сахатом, который, как всегда, сопровождал принца. Он очень быстро организовал их встречу с принцем, и они доложили ему детально всю историю нашего похода. Как написал мне Абу Сахат, принц порадовался нашей победе. Ведь это было первое настоящее сражение с войском крестоносцев. И закончилось так удачно. Но больше всего принца поразило то, что численность отряда возросла до четырехсот двадцати человек. Он этого не ожидал, хотя и требовал от меня подобное. Канцелярия принца оформила его приказ письмом, которое мои посланцы привезли к концу недели нашего отдыха. Приказ был простой. Не вступая в схватки, следовать к Наблусу, на соединение с основным войском принца.

На следующий день мы выступили и не торопясь, за полторы недели добрались до Наблуса. Я не хотел чрезмерно утруждать людей, да и отрываться от обоза не хотелось, так что мы пришли в Наблус готовыми к новым действиям. По пути я нанял еще несколько десятков солдат, и в Наблус мы пришли солидной колонной, состоящей из пяти полных сотен. Принц уже был в Наблусе и принял мой доклад почти сразу после прибытия нашей колонны и ее размещения на постой.

Я понимал, что принцу не терпится послать войска, и меня в том числе, в сражение, но обстоятельства не позволяли этого. Было известно, что на смену уехавшему к себе в Венгрию королю Андреасу в Акру прибыли под предводительством Георга Видского[99] и Вильгельма Голландского[100] многочисленные войска из нижнерейнских земель и Голландии. По-прежнему разбросанные по всей Сирии, Палестине и Египту войска принцев не могли дать крестоносцам генеральное сражение. И это бесило ал-Муаззама. Все как будто застыло. Я воспользовался моментом и отпросился у принца в Дамаск. Хотелось посмотреть на годовалого Максима. Я не видел его уже несколько месяцев.

Когда я неожиданно появился на пороге дома, Зоя на мгновение замерла, а потом прильнула ко мне. Закрыв глаза, она вдыхала мои запахи. Ну что в них хорошего: в запахе давно не мытого тела, в запахе неоднократно промокавшей от пота дорожной одежды. А потом, пока я сметал со стола все, что было приготовлено в доме на вечер, Мария нагрела много воды. И я с удовольствием забрался в бочку с горячей водой, как будто смывая с себя усталость, кровь и боль похода. А потом Зоя и ее жадное, истосковавшееся тело.

В моем домике ничего, кроме быстро взрослеющего Максима, не изменилось. Он уже радостно улыбался мне, как будто что-то понимал. Он уже встал на ноги и быстро бежал ко мне, когда я протягивал к нему руки. Смешно, но я, видевший за последнее время только солдат, то злых и голодных, то с искаженными лицами во время сражений, то смертельно уставших после трудных переходов по мокрым горным тропам, умилялся, когда видел эти пухлые ручки, безмятежные глазки, гладкую, нежную кожицу. У меня было только три дня на то, чтобы наиграться с Максимом, привести в порядок некоторые дела. Я понимал, что предстоят тяжелые бои с крестоносцами. Кто знает, что со мной будет. Взял четыре сотни динаров, все, что у меня было, закопал в укромном месте горшок с этими деньгами, показал это место Зое и сказал:

– Это вам с Максимом, на случай если я погибну.

Она расплакалась:

– Не говори такие слова. Зачем мне тогда жить?

– Не говори глупости, у тебя Максим. Просто подумай, что ты будешь делать, если я погибну. Этих четырехсот динаров даже при скромной жизни тебе хватит только на несколько лет. А потом? Конечно, тебе может помочь Абу Сахат, но через десять лет, возможно, и он уйдет в лучший из миров.

– Если с тобой что-то случится, я уеду с Максимом в родной город, к родителям.

– Наверное, это будет правильно. В семье этих денег хватит на более долгое время. Да еще продашь домик. Это тоже неплохие деньги.

Было неприятно говорить на эту тему, как будто меня уже действительно нет. Но что поделаешь. Нужно предусмотреть если не все, то многое. Три дня быстро пробежали. Последние слезы Зои, и я в седле. Впереди, как всегда, неизвестность.

За это время в Наблусе ничего не изменилось. Каждый день ждали голубиную почту, но она приходила не часто, принося каждый раз вести о все новых и новых кораблях, привозивших в Акру рыцарей и солдат. Я озаботился о сроках службы моих солдат, ведь многие из них были наняты только на два месяца. А уже прошел январь, быстро пролетали дни февраля. Но казначей принца, когда я высказал ему свои сомнения, четко заявил, что деньги имеются. По крайней мере, ему указано полностью обеспечивать деньгами мой корпус. И очередные деньги, на февраль и март, были выданы. Я собрал командиров сотен и приказал выяснить, сколько человек уходят со службы. Оказалось, что мои тревоги напрасны. Только пара десятков человек по разным, в основном семейным, причинам не хотели продлевать срок службы. Действительно, после двухмесячной службы их оплата значительно повышалась, появлялась надежда начать экономить деньги. А это для многих означало возможность жениться после возвращения в свою деревню. Потенциальную убыль быстро восполнил Мухаммад, проехавший по соседним деревням.

Интересный казус произошел со мной в конце января. После возвращения из Дамаска меня стали часто приглашать к принцу не на совещания, а просто на застолье. Сидели, ели, курили кальян, рассматривали танцовщиц, кружащихся перед нами, вспоминали яркие события или смешные истории. Однажды принц сказал, обратившись ко мне:

– Я ведь тебя не наградил за поход в Ливан. Ты очень обрадовал моего отца. Приободрил его, в последнее время не часто приходят хорошие вести. Посмотри, какой подарок я тебе делаю.

И он приказал привести свой подарок. Я с удивлением смотрел на молоденькую девушку, кутавшуюся в свои одежды, так что видны были только глаза и лоб.

– Поверь, она прекрасна. Так сказали мне мои женщины, а они в этом хорошо разбираются.

Принц подтолкнул ее ко мне.

– Мой принц, зачем она мне?

Все присутствующие разом расхохотались.

– Ты не знаешь, для чего воину нужна хорошая девушка?

И снова общий смех.

– Но у меня уже есть одна женщина. Зачем мне вторая?

– Она в Дамаске, а ты здесь. Что в этом непонятного.

– Лишняя женщина – лишняя головная боль. Что, я ее буду таскать за собой по горам? Зачем мне еще проблемы?

– Роман, – принц всегда называл меня так, – женщина это не проблема, это отдых для настоящего мужчины.

– Спасибо, мой повелитель. Я ценю вашу щедрость и заботу. Но поверьте, мне в походе ничего не нужно, кроме хороших солдат и хорошего оружия.

Принц смотрел то на меня, то на остальных командиров и придворных, не зная, рассмеяться ему или разгневаться. Все тоже напряженно молчали. Наконец он рассмеялся:

– Как хочешь. Тогда, раз ты любишь оружие, я подарю тебе меч. Помни, это из моих мечей, он выкован был в Дамаске старыми мастерами много лет назад. Говорят, что он принадлежал Кафуру[101], одному из последних эмиров Ихшидидов. А до него он почти триста лет назад принадлежал эмиру Мухаммаду бин Тугдж ал-Ихшиду[102]. Говорили, что он его получил, когда в девятьсот тридцатом году захватил Дамаск. Кто знает, какой великий мастер и когда его сделал!

По его приказу один из слуг принес меч в богато убранных ножнах. Принц выхватил его из ножен и с гордостью показал всем. Это был длинный тяжелый простой меч, без драгоценных камней и украшений. Но принц сказал:

– Этим мечом я перерубал любое вражеское оружие, когда в войсках отца еще участвовал в битвах. Храни его, и он будет хранить тебя.

Я с почтением поцеловал меч и принял его из рук принца.

– Постараюсь быть достойным вашего подарка, мой повелитель.

И продолжались будни, я муштровал солдат, вернее, следил, чтобы командиры сотен не давали им расслабиться. Конники совершенствовали владение саблей, стрелки осваивали тяжелые луки, полученные Мухаммадом дополнительно от оружейников. А я пытался вспомнить странички из учебников моего тверского учителя, которые когда-то читал в далекие двухтысячные годы. Работа с мечом сильно отличается от упражнений с саблей. Меч значительно тяжелее сабли, рука должна привыкнуть к этой тяжести. Сначала я мог выдержать непрерывное упражнение с мечом только в течение десяти минут. Но постепенно привыкал к нему. Собственно, я тренировался сначала не с подаренным принцем мечом. Купил такой же, но простенький меч, позаботившись только о том, чтобы он был такой же длины и веса. Но, когда попытался работать с дамасским мечом, понял, что он ведет себя совсем по-другому. Другой звук, другое сопротивление воздуха. И еще что-то неуловимое, но другое. Пришлось переучиваться заново. Через месяц я уже сносно владел мечом, но не представлял, как реально поведу себя в бою.

А в середине февраля неожиданно новый поход. На этот раз на юг. Приказ простой. В течение трех дней подготовиться и направиться к крепостям Лидда, Рамла, Явне[103], взять под контроль крепость Лидду, укрепить ее и быть готовым препятствовать любым операциям крестоносцев в направлении от Акры к Египту. При личной встрече принц добавил:

– Приказ не очень конкретный, но у тебя сильный корпус. Я выделю тебе деньги, можешь увеличить его состав, можешь производить любые работы в крепости. Покупай лояльность местных арабов. Если сможешь, договаривайся сам с баронами франков. Я даю тебе полную волю. Срочные донесения высылай голубиной почтой. Раз в две недели присылай гонца для координации действий. Если я или ты получим донесения о продвижении крестоносцев или франков, мы должны не допустить их дальше Лидды. Но, возможно, будут операции крестоносцев, связанные с Яффой[104], Ашдодом или Аскалоном. Твой корпус должен контролировать и это направление. Не забывай и о Газе, хотя это не мое владение. Поэтому основным опорным пунктом у тебя будет крепость Явне или Лидда. Оттуда ты легко за один день продвинешься до любого из этих городов.

Мне оставалось только сказать, что сделаю все, что смогу. Я развернулся и пошел к казначею. По дороге недоумевал, почему принц посылает именно меня. Не младшего брата, не своих испытанных командиров. Справлюсь ли я с этим не совсем понятным заданием? Как мне пятисотсабельным корпусом удержать лавину крестоносцев, если она действительно двинется через мои города? К моему удивлению, казначей заявил, что получил приказ передать мне пять тысяч динаров и двадцать тысяч дирхемов. Деньги он подготовит к завтрашнему вечеру, но советует забрать их утром, перед выходом обоза. В канцелярии принца мне выдали письма к комендантам всех подопечных крепостей. Мне была также передана грамота от имени принца, провозглашавшая, что наиб крепостей Лидда, Рамла и Явне эмир Роман Клопофф имеет право от имени принца ал-Муаззама (дальше следовали все его титулы) заключать соглашения с представителями войска христиан о мирных действиях и сотрудничестве. Этого я совсем не понял и удивился, что меня впервые назвали в документе эмиром.

Боясь, что читаю неправильно, отправился к Абу Сахату. Он, как всегда, был в курсе решения принца. Подозреваю, что он и подготовил такое решение. По большому секрету он рассказал мне, что принц решил не защищать больше крепость Табор, так как она слишком далеко отстоит от главных сил. Серьезной осады крестоносцев она не выдержит. Но он хочет обязательно сохранить коммуникации между Сирией и Египтом. Мой учитель спокойно объяснил, что принц считает меня благоразумным и удачливым. Он надеется, что в этом сложном положении я найду правильные решения. Право заключать соглашения – это документ, оправдывающий меня, если потрачу деньги на подкуп местных баронов. Столь крупные деньги даются мне также, чтобы я имел возможность оплатить любые работы, которые потребуются для укрепления крепостей. Титул придан, чтобы вести переговоры с франками как равный с равными. Я напомнил Абу Сахату о Зое и Максиме и попросил позаботиться о них, если со мной что-то случится.

А потом Абу Сахат рассказал мне, что роды Зои были очень тяжелые. И она не сможет больше иметь детей. Почему он сказал мне это только сейчас, я не понял.

Следующие два дня прошли в хлопотах, связанных с подготовкой обоза, пополнением запасов продовольствия, выделением из сотен отрядов охранения, было много и других важных и мелких дел. Солдаты прощались с женщинами, которыми всегда обрастают во время стоянок в лагере, подгоняли амуницию, свою и лошадей, проверяли оружие. Беготня, суета, головная боль у начальника, то есть у меня. Неожиданно принц передал мне еще одну группу только что набранных пехотинцев численностью в сто человек. На этот раз меня не смутило, что движение замедлится. Мы и так были обременены обозом. Утром третьего дня, получив у казначея взвешенные и опечатанные мешочки с деньгами и поставив у повозки с деньгами серьезный караул, мы отправились в путь. Мой корпус – я с гордостью мог сказать, что мой отряд численностью в шестьсот человек это отдельный корпус, – шел не очень быстро. Я не хотел, чтобы люди и лошади уставали. За первый день мы прошли только двадцать пять километров. Дорога была не очень простая, но все же не горная. Впереди и с боков растянувшейся колонны двигались конные разъезды. Передовая группа выбрала и подготовила место для отдыха и ночлега. День и ночь прошли спокойно. Я не пошел сложным путем через Иерусалим. Он был бы не длиннее и безопаснее, но мне не хотелось двигаться по горным дорогам. А нападения противников не боялся. Мелкие отряды не посмеют напасть на столь серьезное войско, а о передвижении крупных сил крестоносцев я получил бы своевременно сведения от разведчиков и успел бы уйти в сторону.

К вечеру третьего дня мы добрались до Лидды. Большая остановка еще не была нам нужна, но я решил провести хотя бы один день в Лидде, чтобы познакомиться с гарнизоном и общим состоянием крепости. Я не знаю, что хорошо и что плохо в состоянии крепости. Не увижу огрехи в подготовке крепости. Единственный мой опыт заключался в том, что когда-то наблюдал, как принц наводит порядок и дисциплину в крепости Кайкав ал-Хава. И все. Учиться нужно будет на ходу.

На следующий день показал письмо принца коменданту Лидды эмиру Шаддаду. Ему было уже за шестьдесят лет. Он много лет воевал вместе с султаном, когда тот еще был эмиром Халеба, потом Баниаса, Эдессы[105] и Диарбакира. Безусловно, заслуженный воин, пользующийся доверием султана, но отнюдь не принца. Он скептически отнесся к моему назначению, но старался ничем не выдать себя. Мы поговорили о ближайших соседях – франках, о состоянии крепости. Комендант сердито жаловался:

– На укрепление крепости не дают денег, количество солдат недостаточное. В случае начала военных действий мои сто пятьдесят солдат не смогут оказать достойное сопротивление даже не очень большому войску франков.

Я постарался успокоить его:

– Принц понимает важность вашей крепости. Именно поэтому он послал меня с шестьюстами солдатами на укрепление южного рубежа. В случае серьезных военных действий он придет на помощь со своими войсками. Но если крестоносцы пойдут всей армией сухим путем в Египет, придется уничтожить все крепости, вывести, по возможности, население за Иордан, сжечь фермы, поселки, засыпать водные источники, срубить фруктовые деревья и уничтожить мосты. Чтобы перед армией противника была безжизненная пустыня. Без источников снабжения, без удобных мест отдыха.

Комендант не мог понять необходимость тотальной войны. Видно было, что это не укладывается в его голове. За многолетнее сидение в крепости он сроднился уже с прекрасным пейзажем окрестностей. Но он согласно кивал. Назначенный начальник, даже если к нему нет никакого уважения, все равно начальник. Я поинтересовался, что он считает необходимым сделать в крепости в первую очередь. Комендант вызвал своего заместителя, и тот долго рассказывал о необходимости укрепления обветшавших башен. Пришлось прервать его:

– Вы оценивали, сколько это займет времени, сколько нужно людей и сколько это будет стоить?

– Нет, такую оценку не делали, так как предполагали, что денег все равно не дадут.

– Прошу вас к моему следующему приезду, то есть через несколько дней, детально оценить все необходимые работы.

Потом мы поговорили о вооружениях и припасах. Оказывается, на складах достаточные запасы всего, что необходимо во время длительной осады. Когда султан проезжал летом через Лидду в Наблус, чтобы организовать оборону Сирии и Палестины, он для ускорения движения оставил часть обоза в Лидде. И теперь это было весьма кстати.

Мы прошли по всем башням. Впечатление не удручающее, но неприятное. Действительно, многое нужно ремонтировать. Потом прошли по стенам. Рвы вроде в порядке, но вокруг вырос кустарник, который, конечно, нужно полностью вырубить. И никаких денег для этого не нужно. Достаточно на пару часов выйти гарнизоном с топорами. Я постарался аккуратно посоветовать это коменданту, чтобы не обижался. Все, больше в крепости пока ничего не смогу сделать. Я взял конвой и поехал смотреть окрестности. Мне запали в душу слова принца: «Мы должны не допустить их дальше Лидды».

Проехали четыре километра на север. Передо мной распростерлось большое поле, обрамленное рощами, прильнувшими к руслам речушек. Я еще подумал: «Кажется, здесь будет аэропорт «Бен-Гурион»[106].

Но на самом деле это поле показалось мне очень подходящим местом для столкновения двух армий. Поле с двух сторон ограничено руслами притоков Аялона[107]. Восточнее и юго-восточнее, не далее трех километров – невысокие холмы, позволяющие видеть все поле и в то же время дающие возможность скрыть часть войск. До крепости Рамла не больше шести километров. Для конницы меньше часа езды. Если сюда завлечь войско крестоносцев, то оно вынуждено будет идти в междуречье притоков Аялона на юго-восток и выйдет почти к холмам. Идеальное место для бокового удара конницы. Я объездил все поле, посмотрел, где можно преодолеть притоки Аялона, составил схему поля, ручьев и окрестностей и, наконец, успокоенный вернулся в крепость. Как раз к ужину.

За ужином эмир Шаддад рассказал мне массу историй о династии владетелей этих мест сеньорах Рамлы, Лидды и замка Ибелин (Явне). Я слушал вполуха, пока он перечислял бесконечных графов Ибелин[108]: Гуго, Петр, Балдуин, Томас. И только когда он упомянул Балиана II Ибелина[109], защищавшего Иерусалим во время осады его Салах ал-дином и сдавшего его на относительно почетных условиях, встрепенулся и стал вслушиваться. Я внезапно вспомнил кинофильм «Земля обетованная», главным героем которого является Балиан д’Ибелин.

Комендант рассказывал, как году в тысяча сто семьдесят седьмом Балиан II взял в жены Марию Комнин[110] – вдову короля Амальрика[111] и племянницу императора Мануила[112]. Я не очень хорошо помнил фильм, но то, что рассказывал комендант, совсем не было похоже на сюжет фильма. После поражения армии Иерусалимского королевства в битве при Хаттине Балиан II избежал гибели или пленения. В начале июля тысяча сто восемьдесят седьмого года он вернулся в Иерусалим и оказался фактическим правителем королевства. Командовал обороной Иерусалима во время штурма города войсками Салах ал-дина осенью тысяча сто восемьдесят седьмого года. Сдал город на относительно почетных условиях, после того, как пригрозил Салах ал-дину разрушить мусульманские святыни. Комендант несколько раз подчеркнул благородство великого эмира Салах ал-дина, однако меня удивила сумма выкупа, который получил эмир, выпуская жителей Иерусалима на свободу. Оказывается, он брал с каждого выпускаемого жителя десять динаров. Немало. А двадцать тысяч жителей, которые не смогли заплатить эту сумму, попали в плен. Правда, из них он отпустил за относительно небольшой выкуп на свободу шесть тысяч стариков – мужчин и женщин. Но остальные были проданы или использовались на строительных работах в Египте и Иерусалиме.

Глава 6

Эмир

1218 – 1219 годы

Большую часть конников и всю пехоту я оставил в Лидде под командованием Мухаммада, а сам с полусотней всадников отправился дальше. Солдаты и лошади отдохнули, и мы через двадцать минут скачки уже были в стенах Рамлы. Нас встречал комендант, молодой мужчина по имени Ахмад, бывший мамлюк султана ал-Адила. На меня он произвел хорошее впечатление. Деловой, не суетливый. Происходил откуда-то с Кавказа. Собственно, он и сам не мог сказать, где его родина, так как был захвачен в плен и продан в Египет пяти лет от роду. Потом долгая муштра в мамлюкской воинской части, походы по всей Сирии, Палестине и Египту. И вот теперь сидение в заштатном гарнизоне.

Положение Рамлы очень удобное: до Яффы – восемнадцать километров, до Иерусалима – тридцать шесть километров, до Наблуса немного больше. Я с печалью смотрел на протяженные стены Рамлы, разрушенные когда-то Салах ал-дином и слабо восстановленные за прошедшие почти тридцать лет. Я понимал, что сделать город неприступным не удастся. Бесполезно тратить деньги. Но гарнизон в нем был нешуточный. Более двухсот пехотинцев и пятьдесят всадников. Мы провели с Ахмадом смотр гарнизона. Солдаты тоже произвели на меня хорошее впечатление: сытые, довольные, амуниция в порядке, лошади отличные.

Вечером, когда я попросил Ахмада рассказать о Рамле, он охотно поделился своими не слишком обширными знаниями. Рамла – молодой город. Один из немногих городов Палестины, не имеющих долгой истории. Он основан был омейядским принцем Сулейманом, будущим халифом Сулейманом[113]. Приехав в Палестину, куда он был назначен отцом, он не захотел жить в разрушенном и обезлюдевшем Иерусалиме. Некоторое время держал ставку в Лидде (тогда носившей имя Лудд), но решил построить совершенно новый город Рамлах. В первом десятилетии восьмого века он перенес в новый город свою резиденцию и жил в нем до восшествия на халифский престол. Рамла была в то время цветущим городом, самым большим городом Палестины. Но позднее многочисленные восстания, междоусобица и, наконец, непрерывные войны с франками привели город в упадок.

У меня сразу же возникла мысль, что лучше бы перевести Ахмада комендантом в Лидду, а заодно направить вместе с ним и половину его солдат для укрепления гарнизона Лидды. Все равно в случае серьезной войны Рамлу невозможно оборонять. Однако при всех моих формальных полномочиях самочинно сменить коменданта в Лидде мне вряд ли удастся. Это вызовет неудовольствие султана. Но всему свое время. Посмотрим, может быть, серьезной войны с франками в ближайший год не будет. Или не будет похода франков в этом направлении.

Я не стал задерживаться в Рамле, осматривать детально его укрепления и достопримечательности. На следующее утро мы двинулись к Явне. От Рамлы до Явне четырнадцать километров. Солдаты и кони хорошо отдохнули за последние два дня, и мы прошли это расстояние до обеда. В отличие от Рамлы, замок Явне был в прекрасном состоянии. Он всегда рассматривался айюбидскими султанами как форпост, противостоящий франкам побережья. Стены укреплены, рвы чистые, подъемный механизм единственного моста работает без сбоев. Не очень большой гарнизон – пятьдесят пехотинцев и чуть больше двадцати конников – весь состоит из солдат с большим стажем службы. Я порадовался, глядя на их уверенный строй. Здесь у меня проблем не будет. Комендант, тоже мамлюк, с детства служащий в армии, рассказал мне, что ближайшие прибрежные города Ашкелон и Ашдод разрушены. Франкских гарнизонов там нет. Основные силы франков собраны в Акре.

В Явне я не стал задерживаться. На следующий день со своим эскортом вернулся в Лидду.

Прошло несколько дней, наступил март. Заместитель коменданта представил мне расчеты по ремонту крепостных сооружений. Я посмотрел их и санкционировал затраты. Ремонтными работами не стал заниматься, все равно в них мало что понимаю. Сказал, что буду проверять результат. В первых числах марта к нам в Лидду явился греческий купец с выкупом за племянника венгерского короля. Я с удовольствием избавился от моего пленника, которого приходилось везде таскать за собой. Мы с ним иногда разговаривали во время еды, если у меня было время, но лучше не иметь такую заботу. К моему удивлению, купец привез и пятьсот динаров, которые мне когда-то пообещали за маркиза Монтебелло. Оказывается, весть о том, что барон Роман Клопофф прибыл в Лидду, дошла и до Акры. Я и не подозревал, что мои три стычки с франками и крестоносцами уже создали вокруг моего имени какую-то легенду. Маркиз рассказал в Акре о нашей стычке и о пленении бароном Романом Клопофф. Кстати, мои подчиненные всегда упоминают обо мне как об эмире Романе. Придется со всем этим мириться.

Пришло известие, что принц приказал разрушить крепость Табор. Было немного жалко. Я вспомнил, как два раза ездил туда, доставляя деньги и подкрепление. И эти удачные поездки сыграли очень важную роль в развитии легенды о бароне Романе Клопофф.

Март запомнился еще тем, что неожиданно из Кейсарии[114] прибыл посланник с приглашением посетить в первых числах апреля Кейсарию, в связи со свадьбой графа Вальтера[115], владельца Кейсарии, и Маргарет, дочери Балиана II Ибелина, которая назначена на второе апреля. Для Маргарет это был уже второй брак, она была не так уж молода. Но граф Вальтер, вероятно, считал, что родство с такой знатной фамилией перевешивает все другие резоны при выборе супруги. Посланец рассказал, что приглашены все многочисленные родственники, а также официальные лица как Иерусалимского, так и Кипрского королевств. Я немного недоумевал, но эмир Шаддад подтвердил, что это обычное дело – приглашать в гости потенциальных врагов, если не идет объявленная война. Приглашающий лично отвечает за то, что с приглашенным ничего плохого не случится. Граф Вальтер очень заинтересован в мирном соседстве с айюбидскими городами. Мне показалось это интересным, и я сказал посланцу, что почту за честь приветствовать соседа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Русский израильтянин на службе монархов XIII века (А. А. Койфман, 2017) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я