Доктор Ахтин. Возвращение
Игорь Поляков, 2012

Доктор Ахтин Михаил Борисович живет в сумерках своего сознания. Он лечит людей, используя и традиционные методы лечения, и свою неординарную способность. Ночью он не спит. Он рисует, размышляет о своей сути и думает о Богине: любимой женщине, тело которой он сохранил и которой он приносит жертвы. Ему приходится скрываться под чужим именем. Год назад, раненный при задержании, он попал в руки правосудия, но смог бежать. В городе происходят убийства. Следователь Вилентьев, полагая, что вернулся Парашистай, привлекает к расследованию доктора Гринберг, которая рисует психологический портрет преступника. Она не верит, что убийства совершает доктор Ахтин, и время подтверждает её предположения. Ахтин, узнав об убийствах, возвращается в город. Он не только спасает Гринберг от ножа Киноцефала, но и узнает о её любви к нему. Устроившись на работу в поликлинику, Ахтин продолжает жить привычной жизнью: он лечит людей и приносит жертвы.

Оглавление

  • Часть первая. Киноцефал
Из серии: Парашистай

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Доктор Ахтин. Возвращение предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Без тебя всегда чего-то будет недоставать.Тексты Пирамид

Часть первая

Киноцефал

1

В полуоткрытую дверь постучали. Затем женский голос негромко спросил:

— Можно войти?

Врач подняла голову от амбулаторной карты. Увидев заглядывающее в дверь лицо, приветливо улыбнулась и ответила:

— Здравствуйте, Мария Давидовна, конечно, можно.

Стройная женщина в белой блузке и юбке до колен села на стул. Суетливо перебирая пальцами паспорт со страховым полисом, она посмотрела на врача, положила документы на стол и сказала:

— Светлана Геннадьевна, я снова к вам со своими проблемами.

— Боль в молочных железах? — понимающе кивнула доктор.

— Нет.

— Выделения из сосков?

— Нет.

— Нащупали какое-то образование в молочной железе?

— Нет, но…

— Мария Давидовна, милая моя, — вздохнула врач, — вы были у меня всего лишь месяц назад, и, как мне показалось, мы с вами всё обсудили. Если у вас нет болезненных ощущений в молочных железах перед месячными, если нет выделений из сосков и вы сами руками при самообследовании ничего не находите, то что это значит?

— Это значит, что у меня всё хорошо, что у меня нет никаких проблем с грудью, — потупившись, ответила Мария Давидовна.

— Именно так. Не надо придумывать себе болезни. Не надо ставить себе диагноз. Вы ведь знаете, что в большинстве случаев человек создает себе проблемы сам. Да, у вас есть диффузные изменения в молочных железах, но — у какой женщины в вашем возрасте их нет. И, кроме того, ваши молочные железы до сих пор не выполнили возложенные на них природой функции — не кормили ребенка.

— Светлана Геннадьевна, я всё понимаю, я знаю, что такое канцерофобия, но ничего не могу поделать, — Мария Давидовна сжала переплетенные пальцы, глядя прямо в глаза доктора, — я каждое утро начинаю с того, что минут десять щупаю грудь, затем еще минут десять разглядываю себя в зеркало. Днем на работе я временно об этом забываю, а вечером, придя домой, снова всё по кругу — под душем пальпирую, в зеркало смотрю, на соски давлю. Понимаю, что глупо и может даже смешно, но ничего поделать не могу. Ночью сплю плохо, сны всякие дурацкие снятся — то будто я смотрю в зеркало, а там страшная лысая тетка после химиотерапии, то будто снимаю рубашку, чтобы на грудь посмотреть, а там вместо правой молочной железы рубец на всю правую сторону. Просыпаюсь вся поту и потом долго не могу уснуть, или уже не сплю до самого утра.

Мария Давидовна вздохнула, и по-прежнему просительно глядя в глаза женщине в белом халате, сказала:

— А, давайте, Светлана Геннадьевна, сделаем ультразвуковое исследование?

— Нет, мы это делали два месяца назад.

— Ну, тогда маммографию?

— Нет, это исследование было четыре месяца назад, — снова покачала головой врач, затем, помолчав, она добавила, — раздевайтесь до пояса, Мария Давидовна, я руками посмотрю. И этого вполне достаточно.

Конец фразы она произнесла, четко выговаривая каждое слово.

Когда пациентка ушла за ширму, Светлана Геннадьевна посмотрела на сидящую напротив медсестру и обреченно помотала головой — что же сделаешь, когда с головой не всё в порядке.

После стандартного и внимательного осмотра с пальпацией молочных желез по квадрантам и в подмышечной области, врач жестом разрешила одеваться и вернулась к столу.

— Ну, как? — нетерпеливо спросила пациентка.

— Замечательно.

Мария Давидовна, суетливо поправляя одежду, вышла из-за ширмы и села на стул.

— Прямо всё-всё замечательно?

— Да. Кстати, вы принимаете мастодинон?

— Да, уже третий месяц.

Светлана Геннадьевна пристально посмотрела в глаза пациентке и медленно произнесла:

— Принимайте этот препарат еще три месяца и только потом приходите ко мне. Это понятно, — еще три месяца, — врач пристально посмотрела на пациентку и, заметив согласный кивок головой, продолжила, — и вот тогда мы сделаем контрольную маммографию. Не раньше. И ходить ко мне каждый месяц не надо. Кроме того, что теряете своё время, вы еще поступаете просто глупо.

— Только через три месяца? А если я найду что-то лишнее в груди или в подмышечной области, какую-нибудь опухоль? — глаза пациентки расширились.

— Ничего вы у себя не найдете, — сказала уже равнодушно доктор, — потому что у вас всё очень, очень хо-ро-шо. Всё, Мария Давидовна, идите и лечитесь.

— А, может, сдать кровь на онкомаркеры?

— Так ведь три месяца назад сдавали.

— Целых три месяца, — уточнила Мария Давидовна.

Врач обреченно кивнула и развела руки — Господи, да делайте, что хотите.

— Спасибо, Светлана Геннадьевна.

Мария Давидовна взяла бланк направления в лабораторию и вышла из кабинета.

Светлана Геннадьевна с легкой грустью и небольшим раздражением посмотрела на закрывшуюся дверь и сказала, обращаясь к медсестре:

— Вот, что бывает, когда много знаешь, и симптомы заболеваний начинаешь примерять к себе. Самовнушение — страшная сила, особенно у людей, получивших медицинское образование.

Мария Давидовна вышла из поликлиники и остановилась на крыльце. Уже вечерело, но солнце еще достаточно высоко, дневная духота навалилась на неё, заставив инстинктивно отойти в тень. Задумчиво глядя на покрытые городской пылью серые листья тополя, на исторгающие бензиновые выхлопы однотипные автомобили, въезжающие на парковку, она скинула сумку с плеча и механически стала искать что-то внутри. Затем опомнилась — курить она бросила. Уже полгода, как ни одной сигареты. Но — порой так хотелось снова поднести огонек от зажигалки к кончику сигареты и вдохнуть в себя горьковатый дым.

Доктор Гринберг сделала глубокий вдох. Задержав дыхание, представила круг прямо перед собой, и медленно выдохнула в него. Затем снова глубокий вдох, и выдох в треугольник. И снова — вдох и выдох в квадрат. Проделав это простое упражнение для освобождения от беспокойства трижды, она сразу почувствовала себя значительно лучше, забыв на время о сигарете.

Она извлекла из сумки зеркальце и, глядя в него, провела правой рукой по волосам так, словно именно это она и хотела сделать, а вовсе и не собиралась закурить. Из зеркала на неё посмотрели карие глаза — улыбнувшись им, она очень тихо сказала:

— У тебя всё хорошо. Ты полна сил и энергии. Улыбайся прошлому, настоящему и будущему. Стань самой собой.

Глаза, в которых давно поселилась грусть, чуть прищурились в мимолетной улыбке.

В сумке завибрировал телефон, и затем заиграла мелодия — «Наша служба и опасна и трудна…». Мария Давидовна вздрогнула и, чуть не выронив зеркальце, достала телефон. Увидев на экране имя, она на мгновение замерла. И затем, нажав на кнопку, поднесла трубку к уху.

— Мария Давидовна, здравствуйте, это Вилентьев.

— Здравствуйте, Иван Викторович.

— Парашистай вернулся.

Мария Давидовна, навалившись на перила поликлинического крыльца, закрыла глаза.

— Мария Давидовна, что вы молчите. Вы слышите меня. Я сказал, что Парашистай вернулся.

— Ну, в этом нет ничего удивительного, — тихо сказала Мария Давидовна, — учитывая, какое сегодня число. Двадцать шестое июля.

— Вы подъедете ко мне в управление?

— Да, конечно.

Прохладный ветер взъерошил волосы, прогнав духоту. Листья на тополе внезапно показались не настолько серыми — сквозь пыль явственно проступала сочная зелень. На парковку въехал джип с аэрографией — на красном фоне белый летящий в пространстве единорог.

Мария Давидовна неожиданно для себя улыбнулась. И, сложив телефон в сумку, быстрым шагом пошла от поликлиники.

2

Я смотрю на языки пламени. Хаотично и безумно они расцветают над чернеющим хворостом. Правильно и красиво создают мечущуюся форму, — образ оранжевого танцующего цветка над ярко-красными углями.

Маленький костер на берегу журчащего ручья в сотнях километров от человеческой цивилизации, словно в другом измерении и времени. Медленно темнеет. В лесу хорошо. Тихо и спокойно. Здесь мне так же хорошо, как и в квартире на первом этаже в пятиэтажке.

Я знаю, что одиночество — это участь того, кто идет своей дорогой. Того, кто отбился от человеческого стада и выбрал свой путь.

Я смотрю на огонь. И улыбаюсь. Это Богиня танцует для меня самый прекрасный из танцев — танец любви. Между нами около трехсот километров, но это расстояние — ничто, потому что её образ повсюду.

В шелесте осиновых листьев.

В прохладном ветерке.

В далеком стуке дятла.

В лежащей рядом со мной еловой шишке.

В языках пламени, что есть танец.

Я протягиваю руку, чтобы прикоснуться к ней. И отдергиваю руку, почувствовав боль, — страстный трепет огня не позволяет мне нарушить ритм танцующей Богини. Я это знал, но — так порой сильно желание вернуться в прошлое.

Нырнуть с головой в реку по имени Время и поплыть, преодолевая сильное течение. Выбиться из сил в этой бессмысленной борьбе, но попытаться вернуться к началу. Вопреки всему до последнего бороться с этой реальностью, чтобы снова стать самим собой.

И услышать имя, которое она еле слышно произносит.

Языки пламени слабеют. И я подбрасываю хворост. Любой любви нужна пища, так же, как для танца важны сокращения мышц.

Образ любимой слабеет в сознании, если не вспоминать её ежедневно. Картины в сознании блекнут и выцветают.

Память — эта непостоянная и коварная функция человеческого организма — может подвести именно тогда, когда считаешь, что всё прекрасно и замечательно. Это, как внезапно забытое слово, что мучительно пытаешься вспомнить и которое, кажется, вертится на языке, а сказать не можешь. Это, как нарисованная картина, которая уже давно висит на стене, и ты перестаешь замечать запечатленный красками образ. Это, как выцветшая фотография в запылившемся забытом альбоме, — осколок утраченного времени.

Теперь я редко рисую. Только один раз за ночь, да и то далеко не каждую ночь. Я не знаю, плохо это, или хорошо. Я просто нахожу её вокруг себя — и образ слегка прищуренных глаз в ореоле развевающихся волос заставляет меня замереть. Порой мне кажется, что я закричу здесь и сейчас, прямо в эту секунду, но — она исчезает, и я могу вздохнуть.

Еще я вспоминаю другую женщину, с простым именем Мария, но — я просто создаю в сознании образ, никак не реагируя на него. Мне просто приятно вспоминать. Мне просто легко и радостно смотреть на лицо, которое всплывает в памяти. Знать, что есть человек, который просто любит тебя, — возможно, это и есть первый шаг на пути домой.

Так оживают в сознании события, которые вопреки всему живут во мне.

Так возвращается умершее время.

Где-то треснула ветка. Я отвожу глаза от огня и поворачиваю голову на звук. Тишина и вечерний полумрак.

Снова пришел июль. Двадцать шестое число. Две тысячи восьмой год.

Теперь я знаю, что мне еще долго жить среди теней. Тростниковые Поля для Богини, а этот мир — для меня.

Пока я не знаю, что мне надо делать. Я снова потерялся в зимнем лесу, и бреду наобум. Вроде Богиня рядом, но я не чувствую теплую руку в своей ладони.

Я смотрю на языки пламени, и — это уже не танцующий цветок. Всего лишь маленький костер, освещающий вечерний лес.

Я медленно достаю из рюкзака кусок хлеба и начинаю жевать его. Забросив в рот последний кусок, я стряхиваю крошки с бороды и протягиваю правую руку за флягой, чтобы запить пищу.

Я знаю, что любому человеку нужно уединение. Хотя бы иногда. Даже ненадолго. Привести в порядок мысли, которые порой скачут, как сайгаки в степи, обгоняя ветер. Разложить по полочкам прошлое, чтобы понять сделанное. Вычленить пустое и ненужное, отбросив его в сторону. Обозначить в своем сознании значимые и важные события, чтобы понять самого себя. Чтобы осознать, куда идти дальше.

Это, как путь из темного леса к далеким фонарям — ты знаешь куда идти, но утоптанная тропинка уходит в сторону, и чтобы выбрать правильную дорогу, приходится идти напролом, через чащу по сугробам. И не всегда рядом с тобой тот, кто возьмет тебя за руку и укажет путь. Порой надо самому принимать решение.

3

Старший следователь Областного Следственного Управления Иван Викторович Вилентьев смотрел на фотографию доктора Ахтина. Короткая стрижка, открытый взгляд, худощавое лицо, легкая полуулыбка. На фотографии доктор в белом халате с небрежно наброшенным на шею фонендоскопом.

— Какой ты сейчас, — пробормотал он задумчиво, — и в какой норе прятался всё это время? Каким стал и что собираешься сделать?

В дверь постучали.

— Да, войдите.

Увидев входящую женщину, он встал и с широкой улыбкой пошел к ней.

— Мария Давидовна, как я рад вас видеть!

Иван Викторович нагнулся и попытался галантно поцеловать руку даме, но Мария Давидовна успела выдернуть свою ладонь из руки кавалера.

— Поздравляю, Иван Викторович, вы уже майор, — сказала она, глядя на большие звездочки на погонах.

— Да, — как бы непринужденно кивнул Вилентьев, — уже достаточно давно, почти восемь месяцев. Кстати, вы прекрасно выглядите, Мария Давидовна! Как давно я не говорил вам эти слова!

— Спасибо, — кивнула она, — но давайте перейдем к делу.

— Да, конечно. Садитесь.

Иван Викторович вернулся на свое место и, открыв сейф, достал фотографии.

— Вот, Мария Давидовна, снимки с места преступления.

Он поднял глаза на женщину и увидел, что она отсутствующим взглядом смотрит на фотографию доктора Ахтина, лежащую на столе. Накрыв её ладонью, он повторил, привлекая внимание женщины:

— Это фотографии с места преступления.

Мария Давидовна, стряхнув оцепенение, вздохнула и стала смотреть фотоснимки.

Молодая девушка. Лет двадцать, если не меньше. Мраморно-белая кожа. Пустые глазницы. Разорванное платье скомкано в области шеи. Разрезанный от лобка до грудины живот. Внутренние органы бесформенной кучей лежат рядом.

— Её нашли недалеко от ипподрома.

— В Черновском лесопарке?

— Да. Не знаю, зачем её туда занесло, особенно на ночь глядя. Эксперт сказал, что смерть наступила примерно в четыре часа ночи. Мы уже установили личность убитой. Анна Коломийцева, восемнадцать лет, приехала поступать в медицинский институт, экзамены сдала и ожидала результатов зачисления, жила на съемной квартире с подругой, прописана в одном из городов области. Подруга сказала, что вчера она познакомилась с каким-то парнем и собиралась сходить с ним на дискотеку. Но она этого парня не видела и, соответственно, не может описать. Теперь вот ищем этого парня. Возможно, он последний, кто видел жертву. С него и надо начинать.

Вилентьев замолчал. Он задумчиво смотрел на женщину, сидящую напротив, и ждал. Прежнее чувство легкости от присутствия рядом приятной женщины не появлялось. Он видел перед собой уставшую женщину в возрасте далеко за тридцать пять, с легкими морщинками вокруг глаз и бледными губами. Прошлогоднее обаяние испарилось. Странно, хотя он прекрасно знал, как быстро меняются люди. Еще вчера человек казался молодым и энергичным, а уже сегодня он выглядит, как старая развалина. И еще — он знал, сколько лет женщине.

Мария Давидовна, закончив смотреть на снимки, сложила их кучкой и положила на стол. Посмотрев на следователя, она спросила:

— Мне кажется, что вы что-то еще хотите сказать?

— Да, Мария Давидовна, — Вилентьев, пристально глядя в глаза собеседнице, продолжил, — а еще Парашистай изнасиловал её. Уже мертвую.

На лице Марии Давидовны ничего не изменилось — она даже не мигнула, спокойно глядя в глаза майору. Не дрогнул ни один мускул на лице. А, через мгновение, улыбнувшись, она сказала:

— Это не он. Это не Парашистай.

— Я предполагал, что вы так скажете. Вы и в прошлом году защищали этого сумасшедшего потрошителя. Я так и не понял, зачем вы это делали, но, впрочем, сейчас это не важно. Давайте вспомним ваши слова. Как вы говорили, самое главное — это выдавленные у жертвы глаза, а все остальное не более чем антураж, спектакль для нас. Отвлекающие действия. Так и сейчас.

Иван Викторович ткнул пальцем в лицо жертве на фотографии.

— Вот. Выдавленные глаза. Фирменный почерк Парашистая. Да, в прошлые годы он никогда не насиловал свои жертвы, но — время идет, в его больном мозгу — помните, вы говорили, что он шизофреник — рождаются новые идеи и ритуалы. Каждый год он что-то меняет в своих убийствах, так почему бы ему сейчас еще и не развлечься с трупом?! А, Мария Давидовна?! Скажите мне, как врач-психиатр, что такое невозможно, и я очень сильно удивлюсь.

Мария Давидовна повернулась к окну и, глядя на освещенные фонарем листья тополя, колышущиеся под ветром, тихо сказала:

— Да, конечно, вы правы, это вполне возможно. В голове у больного человека могут происходить изменения. Ритуалы могут меняться. Но — я не могу поверить, что Парашистай на такое способен. В прошлом году мы встречались, он мне нравился — спокойный интеллигентный мужчина, уверенный в себе, за таким можно всю жизнь прожить, как за каменной стеной. Он добрый и великодушный. Он очень умный и его сердце открыто для людей. И он прекрасный доктор. Про таких говорят, что он — врач от Бога. Тогда в прошлом году для меня каждая встреча с ним была неким откровением. Я даже иногда представляла нашу будущую совместную жизнь. Конечно, это глупо и бессмысленно, но — я всего лишь женщина. И, кстати говоря, я на сто процентов поверила в то, что Михаил Ахтин и Парашистай — одно лицо только, когда говорила с ним в тюремной больнице. А до этого я никак не могла примириться с этой мыслью.

Она снова повернулась к Вилентьеву и, твердо глядя в глаза собеседника, сказала:

— Парашистай не насильник. Да, он убийца. Да, он маньяк-потрошитель. Да, возможно, он психически болен. Но он не будет таким образом издеваться над мертвым телом. Это нонсенс. Это абсолютно невозможно, потому что этого не может быть. И еще, — Мария Давидовна вытащила из пачки фотографию и показала пальцем, — это все некрасиво выглядит, особенно разрез. Если вы помните, Парашистай хорошо рисует, у него есть художественный вкус, и он бы не стал так неэстетично разрезать тело и вываливать наружу внутренние органы. Поэтому я уверена, что это подражатель. На сто процентов.

Иван Викторович, глядя на прищуренный взгляд и упрямо сжатые губы собеседницы, кивнул. И снисходительно улыбнулся. Ему надо было уже давным давно догадаться, что эта женщина неравнодушна к доктору Ахтину. И, следовательно, она теперь ему не помощница, потому что всеми силами будет его защищать, даже вопреки здравому смыслу.

Хотя — майор задумчиво потер пальцы рук — если правильно использовать это знание, то есть возможность быстро найти Парашистая. Если допустить мысль, что Парашистай тоже питает к этой женщине какие-либо теплые чувства, то, пожалуй, это надо использовать во благо следствия и для скорейшей поимки маньяка.

А именно это ему сейчас и надо.

4

Я ставлю на чурбан березовую чурку. Беру колун обеими руками и поднимаю вверх. Резко опускаю на выдохе. Удар — и сухая чурка разлетается на две части. Поднимаю ту, что отлетела ближе ко мне и снова ставлю на чурбан. Поднимаю колун. Опускаю.

Простые движения — это мои будни. Простые и прозаичные события жизни.

Я раз за разом совершаю однотипные движения и размышляю. О том, что было и что будет. О событиях последних лет и о том, что мне надо сделать здесь и сейчас. Однажды я сказал, что я — Бог. Сказал уверенно и твердо, глядя в глаза собеседнице. И она поверила. Но — уже тогда я сомневался в этом, а теперь знаю, что это не так.

Простые движения — это жизнь человека. Одного из миллиардов. Он может верить, что Бог есть, может не верить — все это неважно, потому что Спаситель все равно живет рядом, совершая те же рутинные движения. Сегодня вы вместе раскалываете березовые чурки, завтра вскапывайте землю перед посадкой картофеля, а послезавтра — лечите людей.

Простая ежедневная работа. Одна для всех, от Бога до одинокого человека.

Дух вечен, плоть суетна и тленна. Тень покинет человека, имя сотрется из памяти, птица взлетит к горизонту, тело сгниет в земле.

«Ах» для неба, труп для земли.

Ничего не изменилось за тысячелетия. Ни в ежедневной людской суете, ни в рутинных буднях Бога, ни в неторопливой жизни природы.

Простые движения — суть Времени и Пространства. Не надо искать смысл существования человека на Земле, какую-то космическую истину или роль жизни во Вселенной. Эти поиски никуда не приведут.

Глобальная цель недостижима.

Жертвенный подвиг бессмысленен.

Смерть во имя чего-то и для чего-то совсем не нужна Творцу.

Березовое полено после очередного простого движения отлетает в сторону, и я вижу соседа. Он тяжело дышит, словно только что пробежал марафонскую дистанцию. На его руках и на светло-зеленой майке, обтягивающей большой живот, большие красные пятна. Руки дрожат, ноги подгибаются. В глазах — страх, который плавает в мутном сознании алкогольного опьянения.

— Привет, Семен. Как я понимаю, ты только что зверски убил человека, разделал труп кухонным ножом и бежишь рассказать мне об этом?

Я жду, пока мужик пытается что-то сказать в ответ, по-прежнему держа колун в руках.

— Да. То есть, нет. Не я, — мужик наконец-то может более-менее связно говорить, — это Лидка Ивана сковородкой так приложила, что он сейчас лежит в луже крови и, похоже, уже не живой. Насмерть убила сковородкой. Кровищи вокруг море. Иван бездыханный на полу. Ну, я за тобой и побежал.

— Опять пили самогон? — уточняю я, привалив колун к чурбану.

— Ну, дак мы пробовали, как получилась живая вода. Как же без этого. Первачок требует пробы. Это ж святое!

— Ага. Каждый день. Ладно. Пошли, посмотрим на труп Ивана.

В деревне семнадцать дворов, из которых только в четырех есть жизнь. Остальные давно брошены своими хозяевами. Покосившиеся бревенчатые срубы, провалившиеся крыши, заросшая бурьяном земля. Агонирующее поселение — когда я пришел сюда в начале года, жизнь теплилась только в двух домах. В одном живет Иван, который в свои пятьдесят лет выглядел на восемьдесят. С ним проживает гражданская жена Лида. В другом доме — старуха Прасковья, возраст которой понять невозможно. Потом, ближе к лету появился мужик лет сорока по имени Семен, родители которого когда-то жили в этой деревне. «Жена выгнала, — объяснил он своё возвращение на родину, — сказала, что не хочет жить с алкоголиком, а я ведь совсем по чуть-чуть, ну, и еще перед этим с работы уволили. Идти мне было некуда, вот я и вспомнил, что у меня есть домик в деревне».

Иван с Лидой живут через два дома от меня. Я вхожу через покосившуюся калитку, которую Иван за все лето так и не удосужился починить. Скрипящее просевшее крыльцо и потрескавшаяся дверь. Бубнящий голос диктора из постоянно включенного радиоприемника, стоящего у окна. Слева — русская печь. Терпкий, так хорошо знакомый запах крови. В горнице на лавке у стола сидит Лида. Она качается взад вперед и молчит. По лицу текут крупные слезы крепостью градусов в пятьдесят. В правой руке чугунная сковорода с остатками жареной картошки. Пальцы, сжимающие рукоять сковороды, побелели от напряжения. На деревянном полу на старом рваном половике ничком лежит Иван. Вокруг головы лужа темной крови.

Ну, что-то подобное я и ожидал увидеть. Присев рядом с Иваном беру его запястье, затем проверяю пульс на сонных артериях. И спокойно говорю:

— Нормально, живой он.

— Точно? — сомневаясь, дышит перегаром мне в затылок Семен.

— Точно, точно, — и осмотрев окровавленную голову, я добавляю, — мне надо воду, несколько чистых тряпок, ножницы, иголку и нитки.

Лида выходит из прострации, с грохотом роняет сковороду на пол, вытирает рукавом слезы и убегает в соседнюю комнату.

— Ага, — бормочет за спиной Семен, — а я сейчас ведро воды принесу.

Пока их нет, я сжимаю голову лежащего человека и закрываю глаза. На мгновение. Даже не с целью что-то узнать о здоровье и будущем этого человека, а чтобы просто проверить — могу ли я еще, со мной ли мой дар. Затем, встав на ноги, иду к столу. То, что мне надо — почти пустая бутыль самогона — в центре стола. Отставив её в сторону, я сгребаю грязную посуду и остатки пищи на край, освобождая место.

— Вода.

Семен ставит ведро на лавку.

— Давай его поднимем на стол, — говорю я ему.

— Зачем?

— Ну, не на полу же мне его зашивать. Неудобно.

— А, ну да, конечно. Давай.

Вдвоем мы с трудом взгромождаем тело на стол. Я пытаюсь придерживать голову Ивана, но она, тем не менее, с глухим стуком ударяется о столешницу. Иван никак не реагирует, и я думаю, что именно в таких случаях говорят — мертвецки пьян.

— Вот, принесла, — Лида протягивает мне скомканную светло-коричневую тряпку. В другой руке ножницы, черные нитки и игольница в виде ежика.

— Что это? — я, расправив тряпку, смотрю на неё. Выцветшие застиранные женские панталоны.

— Они чистые, — хлопает глазами Лида, — просто порвались и я их уже не ношу. Вот здесь они порваны, — зачем-то уточняет она, показывая на прохудившееся место в задней части панталон.

Я улыбаюсь.

И начинаю делать свое дело.

Простые движения — это и есть смысл бытия.

Бросить иголку с ниткой в самогон. Выстричь волосы вокруг раны на голове. Водой из колодца и тряпкой убрать кровь, грязь и остатки волос. Обработать края раны самогоном. Вымыть руки. Немного выгнуть иглу, чтобы удобно было протыкать края раны. Сначала с одной стороны, затем с другой. Протащить нитку. Завязать узел, сопоставляя края. Снова вдеть нитку в иголку. И следующий шов. Всего восемь раз. В конце холодная вода и самогон на шов. Ну, вот и всё.

Делай то, что умеешь, и Бог будет рядом, даже если он тебе и не нужен.

Даже если предполагаешь, что сейчас это место пустует.

Даже если ты уверен, что птица, взлетевшая к горизонту, еще не вернулась к людям.

5

Автобус резко остановился, и Вика, вздрогнув, проснулась.

— Конечная остановка, Липовая Гора, — услышала она голос кондуктора. Потрясла головой, прогоняя остатки сна, и встала со своего места. Салон автобуса пуст, несколько человек, которые ехали также как и она до конечной остановки, уже вышли. Вика вздохнула, поправила свое единственное приличное платье, сшитое специально для сегодняшнего дня — легкий ситцевый сарафан, красиво облегающий стройную фигуру — и тоже пошла к выходу.

Такой классный день, и закончился. Она была у подруги на дне рождения. Когда-то, наверное, в другой жизни, а, может, в другом времени и пространстве, они вместе учились в школе. Потом их пути разошлись — родители Ани переехали в центр города, подруга поступила в университет, а она так и осталась жить в деревянном доме на дальней окраине города. Можно сказать, на самой далекой окраине — в двадцати метрах от дома железнодорожные пути, которые разделяют центр области и ближайший сельский район. Грохот тяжелогруженых составов и пассажирских поездов, как привычный круглосуточный шум, без которого уже невозможно уснуть. Пахнущие табаком и дымом рабочие-железнодорожники, которые заходили к ним за водой. И постоянно мусор вдоль железнодорожных путей, который пассажиры поездов выкидывали в окна и который они с мамой каждое лето раз в неделю собирали.

Она поступила учиться в медицинский колледж на медсестру, хотя вовсе не хотела этого. Ночь через три работала санитаркой в операционном блоке областной больницы. Надо было ухаживать за больной мамой, денег хронически не хватало, да и сама она понимала, что не потянет высшее образование. Медсестра — это же хорошо, буду приносить пользу людям, да и маме смогу помочь, — говорила она себе, соглашалась с собой, кивала своему отражению в зеркале.

А ночью видела совсем другие сны.

Вика медленно шла по тротуару, смотрела на звездное небо и улыбалась. Звездами она могла любоваться бесконечно. Завораживающе далекие мерцающие точки — эти маленькие огоньки, рассыпанные по черному небосводу, они жили своей жизнью, в которой для неё нет места. Мечты, как дымка Млечного пути, далеки и призрачны. Растущий месяц, как лодочка, плывущая в зыбкую вечность. Но — ничто и никто не мешает по-прежнему мечтать. И, может, когда-нибудь — почему бы именно не сегодня, или уже завтра, ну, или на худой конец, послезавтра — мечта может приблизить звезды на расстояние вытянутой руки, и она сможет прикоснуться к одной из них.

Сегодня она познакомилась с парнем. Там, на дне рождения подруги, — песочного цвета волосы, озорные глаза, умные и добрые слова, заботливые руки и робкие прикосновения в танце. Впервые за последние пять лет — с тех пор, как мама слегла — она чувствовала необычную легкость в теле, некое ощущение полета, словно она сейчас не шла по асфальту, а плыла по волнам счастья.

Она улыбалась звездам, прощая их холодный равнодушный блеск.

Она махала рукой уплывающему вдаль месяцу.

Она примеряла Млечный Путь, как шифоновый шарфик, небрежно повязывая его на шею.

Тротуар закончился. Вика сняла туфли на высоком каблуке и пошла по тропе босиком. Небольшой липовый лесок между её домом и конечной автобусной остановкой — она выросла в нем, знала каждое деревце и каждый куст. И тропа, по которой она шла, натоптана в том числе и её ногами.

Душа пела. Тихую и ненавязчивую мелодию юности. Вику за правую руку вела ожившая Мечта, в левой руке у неё Цветок счастья, под ногами Тропа Детства, и вместе они пели Песню Любви.

Может быть, поэтому Вика не услышала шаги сзади. И даже не успела испугаться, когда все-таки поняла, что сзади кто-то есть и обернулась. С наивной надеждой, что это он, тот парень с песочными волосами, догнал её. С робкой радостью в глазах. И даже когда удар по голове свалил её с ног, она, лежа в траве родного леса, продолжала улыбаться звездам, в последние мгновения жизни чувствую спиной теплоту нагретой за день земли и удивляясь тому, что близко посаженные глаза на вытянутом лице, заглядывающие в её сознание, бездонно пусты.

Человек в черной одежде, тенью нависший над ней, огляделся, вслушиваясь в тишину. Убедившись, что вокруг никого, он достал нож и одним движением разрезал сарафан жертвы. Замер, словно любуясь белым обнаженным телом. Затем, снова суетливо осмотревшись по сторонам и послушав темноту, положил нож на землю.

Равнодушные звезды по-прежнему загадочно мерцали.

Месяц скрылся за облаком.

Млечный Путь растворился в черноте.

Листва на липах равнодушно шелестела под теплым ветерком.

6

В секционной комнате царила стерильная чистота. Белоснежная кафельная плитка на стенах. Неровный коричневый пол со сливными отверстиями. Два стальных стола, один из которых занят обнаженным женским телом. Майор Вилентьев в когда-то белом халате, накинутом на плечи, подошел к столу и задумчиво посмотрел на труп молодой женщины. Всё, как обычно — разрезанный живот, выдавленные глаза. И почему она считает, что это не Парашистай? Впрочем, сейчас не важно, что думает доктор Гринберг. Заметив санитара, — черт возьми, как его там зовут — в дальнем углу у стеклянного шкафа с инструментами стоящего на цыпочках и пытающегося достать что-то с верхней полки, Вилентьев спросил:

— Где Марина Владиславовна? Может, уже пора начинать?

— Она курит, — равнодушно ответил санитар, даже не повернувшись к собеседнику.

Поморщившись, Иван Викторович отвернулся. Второе убийство в этом году, а он ничего не может сделать. Да, конечно, фотографии и ориентировки разосланы, все службы в боевой готовности, с сегодняшнего дня введены дополнительные милицейские патрули в отдаленных районах города, проводится профилактическая работа среди молодежи, в том числе и через средства массовой информации. Оперативники на местах через информаторов и бомжей отслеживают любые нестандартные ситуации и появление незнакомых людей. На всякий случай, в квартире доктора Ахтина, кроме датчиков движения, установлены камеры видеонаблюдения. Наверняка, он туда не придет, но — чем черт не шутит. И скорее всего, Парашистай изменил внешность — Вилентьев ни на секунду не сомневался, что доктор Ахтин на это способен. И даже наверняка он изменил своё имя и фамилию, достав новые документы. Что же, опытный следователь с большим стажем работы должен это предусмотреть и строить следствие с этих позиций.

— Ну, что, начнем, — услышал он низкий женский голос.

Узкое лицо, выдающийся вперед нос, на котором висят очки с толстыми стеклами, волосы скрыты под колпаком, белый накрахмаленный халат на худом длинном теле. Марина Владиславовна Семенова, доцент, заведующая кафедрой патологической анатомии и судебно-медицинской экспертизы, стремительно вошла в секционный зал. Скинув халат, она быстро надела клеенчатый фартук.

Вилентьев, давно давший ей кличку «Шапокляк», неторопливо отошел от стола. Но недалеко.

— Так, что тут у нас?

— Труп, — спокойно сказал Иван Викторович.

— Очень смешно, — хмыкнула она, надевая кольчужные перчатки.

Вилентьев отвернулся к окну. Несмотря на то, что он бывал на вскрытии уже неоднократно, ему по-прежнему не нравилось смотреть на то, как врач обращается с мертвым телом. И одной из причин было то, что он всегда примерял к себе все эти действия. К своему телу. Как бы глупо это не было, но Вилентьев смертельно боялся очутиться однажды на секционном столе.

Иван Викторович смотрел на раскидистые липы за окном. Думал о Парашистае. И слушал, как Марина Владиславовна монотонно наговаривает в диктофон внешний осмотр тела, автоматически вычленяя только то, что его интересовало.

— В теменной области справа след от удара тупым предметом.

— Глазницы жертвы пусты. Глазные яблоки извлечены из глазниц с повреждением век, которые справа вывернуты наружу, а слева порваны.

— В области шеи кровоподтеки от сдавления, скорее всего руками.

— Разрез от лобка до грудины неровный. Внутренние органы извлечены из брюшной полости единым конгломератом.

— В области промежности засохшая кровь. Разрывы задней спайки влагалища и остатки девственной плевы.

Иван Викторович повернулся и уточнил:

— Марина Владиславовна, она что, была девственница?

— Судя по всему, да, — кивнула доктор, выглянув из промежности трупа, — достаточно крупные свежие обрывки девственной плевы с засохшей кровью. Возможно, следы спермы, но уверенно смогу сказать только после анализа.

Майор отвернулся. Сжал кулаки. И дал себе слово, что когда он доберется до Парашистая, то лучшим выходом будет убить его при задержании. Учитывая события прошлого года, этот мерзавец, этот гребаный маньяк, если его оставить в живых, может снова вывернуться. А этого он, майор Вилентьев допустить не может.

И ни в коем случае он не должен даже дать ему шанс.

— Давай, Максим, вскрывать черепную коробку, — услышал он голос «Шапокляк» и на ходу сказав, что он пару минут покурит, вышел из секционной комнаты. Звук разрезаемых костей черепа он совершенно не мог выносить, — зудящий звук снизу из живота проникал прямо к горлу, норовя прорваться наружу рвотными массами, разрывая сознание надвое.

Выкурив первую сигарету в четыре затяжки, он слегка расслабился и, прикурив вторую от первой, стал спокойно курить. Мысли в голове размякли и потекли вялой рекой. Иван Викторович почему-то вспомнил доктора Мехрякова, — со Степаном Афанасьевичем ему как-то удобнее было работать. Может потому, что они вдвоем после вскрытия садились в кабинете Мехрякова и выпивали по сто грамм. И доктор раскладывал по полочкам результаты вскрытия простым и доступным языком, исключая из своей речи малопонятные медицинские слова.

От «Шапокляк» такого не дождешься. Впрочем, майор, предложи она ему выпить по сто грамм, сам бы отказался, — даже представить себе такую ситуацию ему противно. Затушив окурок, он вздохнул и пошел обратно в секционный зал.

— Иван Викторович, могу однозначно сказать, что жертва умерла не от удара в голову, — сказала Марина Владиславовна, увидев майора Вилентьева, — есть трещина в теменной кости, незначительные субарахноидальные кровоизлияния, как следствие тупой травмы, но всё это не причина для смерти.

— Тогда от чего она умерла? Удушение?

— Скорее всего, да.

— Выходит, убийца просто её просто задушил? — задумчиво сказал Вилентьев.

— Ну, насколько я могу предполагать, убийца ударил жертву каким-то тупым предметом по голове. Она потеряла сознание. Он стал её насиловать. Она очнулась, и чтобы она не мешала довести начатое до конца, он стал её душить. Ну, и задушил. А потом уже разрезал живот у мертвого тела.

— Спасибо, Марина Владиславовна, — кивнул Иван Викторович, — вы мне пришлете результаты вскрытия?

— Конечно.

Майор Вилентьев попрощался и вышел. С задумчивым лицом.

Как-то всё это не складывалось в стройную систему логических умозаключений, особенно учитывая убийства прошлых лет. Может, все-таки шизофрения у Парашистая обострилась, и он пошел в разнос.

Думать, что убийства совершает не доктор Ахтин, Иван Викторович по-прежнему не хотел.

7

Мария Давидовна шла домой. По центральной улице достаточно большого мегаполиса. Подсвеченные фонарями дома. Автомобили шумным потоком едут мимо — люди после работы возвращаются домой. Ярко освещенные окна больших магазинов с манекенами. Хаотично бродящие в них покупатели. Медленно идущие навстречу молодые парочки — не смотря ни на что, люди находят друг друга. На остановочном комплексе разномастная группа людей ждет автобус. На другой стороне улицы около десятка футбольных фанатов громко и шумно празднует победу местной команды. Все, как обычно — жизнь вечернего города только начинается.

Она очень устала. Не физически, а морально. Сегодня она проводила судебно-медицинское освидетельствование убийцы. Мужчина пятидесяти лет, Виктор Макаров, токарь с одного из предприятий города с прекрасной характеристикой с места работы, с одобрительными отзывами соседей и родственников, убил жену. Прожив с ней двадцать четыре года, он в один прекрасный день, — а точнее поздним вечером, — после выпитой бутылки водки забил женщину насмерть сечкой для рубки капусты. Два часа общения с этим человеком, как двадцать четыре года, просочившиеся сквозь пальцы мелким песком и унесенные ветром прочь. Два часа в комнате с человеком, который двадцать четыре года ненавидел жену, разделяя с ней хлеб и постель.

Мария Давидовна медленно брела по оживленной улице. Снова вечер, но уже совсем другой. После первого убийства и встречи с Вилентьевым, она жила с ощущением, что он где-то рядом. Волнующим ощущением, что человек, изменивший её жизнь, очень близко. Странным и пугающим чувством, что Михаил Борисович Ахтин — она сама с собой не любила и не хотела называть его Парашистаем — в любой момент может подойти к ней. Может, даже именно сейчас он идет за ней. Собственно, почему бы и нет?!

Она остановилась. И неожиданно повернулась. Метрах в десяти на переходе перед «зеброй» стоят три женщины и сгорбленный мужчина в возрасте. У киоска «Овощи-фрукты» парень в серой футболке заинтересованно смотрит на ценники и что-то спрашивает у продавца. Полная женщина с набитой полиэтиленовой «майкой» вперевалку приближается к ней.

Мария Давидовна вздохнула. И пошла дальше.

Так вот она и жила. Уже дней пять. Вроде он рядом, но никак себя не выдает. Возможно, его нет ни здесь, ни в городе, ни даже в этой стране. А, может, это уже паранойя, и кому как не ей знать об этом.

И еще один пустячок, о котором она внезапно подумала — после первого убийства она ни разу не вспомнила о своей канцерофобии. Она перестала каждое утро и каждый вечер щупать свои молочные железы, словно эта ужасная проблема испарилась вместе с возвращением доктора Ахтина. Она ночью крепко спала и не видела кошмарные сновидения. Утром она с удовольствием шла на работу, словно каждый прожитый день приближал её к нему, а впереди была долгая беззаботная и счастливая жизнь.

— Сегодня же посмотрю на грудь, — сказала она себе решительно, — а завтра пойду и сдам кровь на онкомаркеры.

В супермаркете она взяла батон с кунжутом, помидоры, оливковое масло и красное вино. То, которое она любила — испанское полусладкое. На кассе задумчиво посмотрела на стойку с сигаретами, взглядом вычленив из цветных коробочек свою марку, но пересилила себя.

Дома нарезала салат, налила вино в бокал и в тишине своей кухни стала кушать, вспоминая прошлый год.

Другой будет сорок четвертым,

Вскоре — континент станет мертвым.

По новостям центральных телеканалов она следила за предвыборной гонкой в США. Она хотела, чтобы Демократическая Партия выдвинула кандидатом женщину, и тогда предсказание Парашистая точно не сбудется, потому что президентом станет или женщина, или, как обычно, белый мужчина, но — в прошлом месяце Хиллари Клинтон отошла в сторону, уступив место негру. Нет, правильно говорить — афроамериканцу. Хотя, нет, и так неправильно.

Выборы сорок четвертого президента будут в ноябре этого года, и это будет выбор между белым и другим. И если победит последний, то сбудется первое предсказание Парашистая.

Мария Давидовна ни на секунду не сомневалась в реальности странных рукописных строчек на листе бумаги, который она получила в письме. И всеми силами души желала, чтобы эти предсказания не сбылись.

Доев салат, она вместе с бутылкой и снова наполненным бокалом переместилась в комнату и включила телевизор. Восемь часов вечера — время вечерних новостей. Она сидела на диване, смотрела на экран, не замечая смену кадров, и маленькими глотками пила терпкий напиток. На столике лежал карандашный рисунок. В тот день после встречи с майором она достала его и сейчас почти постоянно возвращалась к нему взглядом. Задавая себе все те же вопросы.

Он видит то, что другим неведомо?

Для чего ему эти знания и как он их использует?

Почему он изобразил себя именно таким?

Ни тогда, ни сейчас у неё нет ответов.

Мария Давидовна часто вспоминала их встречи в тюремной больнице. Вспоминала рассказ про маленького мальчика, пьяный отец которого уснул в сугробе, а он с новогодней елочкой шел по темному лесу. Что-то в этом было. Или она не поняла, что Михаил Борисович хотел сказать ей этим рассказом, или он что-то не сказал. Нет, он не соврал, он просто умолчал, не договорив до конца. Она часто сталкивалась в своей практике со случаями, когда больной человек приукрашивает действительность, изменяя реальность так, как нужно больному сознанию. Или, рассказывая свою историю, опускает очень важные моменты, словно их и не было. Она, как врач-психиатр, должна и могла это заметить. И сразу в том разговоре или в следующий раз уточнить это, заострив внимание пациента, но сразу не удалось, а потом не сложилось. И только некоторое время спустя она вернулась в мыслях к этой истории и поняла, что пропустила что-то важное.

Что-то, что уже нельзя вернуть.

Открытые ладони рук, поднятые вверх.

Слегка прищуренный взгляд.

Тонко сжатые губы.

— Я люблю тебя, Михаил Борисович Ахтин, — тихо пробормотала она рисунку.

И отвела набухшие слезами глаза от изображения. Налила в бокал третий раз. Поднесла его к губам. Сделала глоток. И услышала голос диктора. Это были уже местные новости, которые шли сразу за программой «Вести».

«… изнасилованная и убитая с особой жестокостью девушка вчера была найдена на окраине города. Как стало известно нашему корреспонденты из неофициальных источников, это уже второй случай за последние дни. Официальные источники никак не комментируют происходящее, но учитывая серийные убийства прошлых лет, можно предположить, что это только начало. Наша редакция будет следить за происходящим в городе. Теперь к другим новостям».

Мария Давидовна закашлялась, поперхнувшись вином. Поставила бокал на стол. Стерла слезы с глаз. И, протянув руку к сумочке, достала телефон.

— Иван Викторович, добрый вечер.

— Да, я согласна с вами, что вечер совсем не добрый.

— Было второе убийство, а вы мне об этом не сообщили.

— То есть как, не имею никакого отношения?

— Иван Викторович, вы ошибаетесь, это не Парашистай!

Нажав на красную кнопку телефона, Мария Давидовна отложила его и стала смотреть на бутылку вина, не видя её. Майор сказал ей, что она не имеет никакого отношения к следствию, что он совершенно не обязан что-либо сообщать постороннему человеку, и, самое главное, он так и не услышал её крик о том, что эти убийства совершает не Парашистай.

Мария Давидовна закрыла глаза и мысленно представила горящую свечу. Она держит её в руках, и горячий воск, капля за каплей, медленно стекает на кожу. Тепло воска согревает тело, отпуская застывшее напряжение. Расслабляя замершее в напряжении тело.

Она открыла глаза и грустно посмотрела на экран телевизора, где начиналась очередная серия бесконечной мыльной оперы.

Время застыло аморфной массой бессмысленного существования.

8

Я сижу за столом. Смотрю, как Семен дрожащей рукой разливает самогон по стаканам. Лида достает из банки соленые огурцы. На столе в тарелках нарезанный кусками черный хлеб, помидоры и сало. Соль в солонке.

Тело пьяного Ивана лежит на старой скрипящей тахте, придвинутой к печи. Он сипло храпит. Пропитанный кровью половик вынесен на улицу, волосы и сгустки крови со стола убраны, словно ничего и не было.

— Ну, давай, Василий, за выздоровление нашего многострадального пациента, — Семен кивает на спящее тело и поднимает свой стакан. Недавно он помогал мне, и сейчас чувствует свою причастность к таинству врачевания, чем очень гордится.

Я так и не привык к своему новому имени. Точнее, к имени одной из моих ранних жертв. Тогда, на всякий случай, я с места жертвоприношения прихватил паспорт наркомана, заметив, что молодой мужчина отдаленно похож на меня. Сейчас, когда я отрастил усы и бороду, я сам себя не узнаю в зеркале. А по паспорту я — Василий Алексеевич Кузнецов, тысяча девятьсот семьдесят девятого года рождения, русский, родился в городе Соликамске Пермской области.

— Ну, чтобы всё, как на собаке, зажило, — киваю я Семену. Звон стаканов. Булькающие звуки, которые издают мои собутыльники. Я же только слегка пригубливаю, вдыхая запах сивушных масел. Самогон, который варят Иван с Лидкой, пить нельзя, потому что каждый глоток укорачивает жизнь на год. Однако мои соседи пьют его практически все время, что я живу рядом с ними. И, как ни странно, пока они живы.

Лида, сморщившись, хватает огурец с тарелки и с хрустом откусывает от него. Семен, вместо закуски, утер рукавом рубашки рот. Он снова быстро опьянел.

— А вот скажи мне, Василий, как доктор, — пробормотал он заплетающимся языком, — а какого хрена вы, медики долбанные, всегда говорите на непонятном языке, ну или непонятными словами? Неужели нельзя просто и доступно сказать человеку о его болячке, а не заморочить его словами так, что он, этот человек, почувствует себя круглым дураком или непроходимым тупицей?

— Нельзя, — говорю я, с улыбкой глядя на собеседника, — уж лучше сказать так, что ты почувствуешь себя тупицей, чем ты сдохнешь от ужасной правды, которую узнаешь о своем здоровье.

Я знаю, что у Семена цирроз печени с портальной гипертензией. Пить самогон или другие спиртные напитки ему категорически нельзя. Он знает это, — доктор в городе сказал ему об этом и озвучил диагноз. Но Семен не захотел его услышать, — пить и жить для него понятия неразлучные. Он и у меня спросил совет, показав свою амбулаторную карту, и, услышав от меня те же слова, неделю со мной не разговаривал.

— Но ведь можно просто сказать, что, например, у меня больная печень. И всё. Зачем произносить эти непонятные слова, — Семен, мутно глядя в пространство, открыл рот в попытке произнести слово «цирроз», но никаких звуков из его горла не вырвалось.

— У Лиды тоже больная печень, — вздохнув, говорю я, — но ей пока еще можно пить самогон.

Семен замер, широко открытыми глазами глядя на женщину, и совместив в голове сказанное мною, икнул. И сказал:

— Если Лидке с больной печень можно, значит, и мне с моей больной печенью можно. И пошел бы ты, эскулап гребаный, со своими словами-непонятками, нахрен.

Я улыбаюсь. Ничего не меняется. Человек хочет слышать только то, что ему хочется слышать. Он уверен почти на сто процентов, что бессмертен, что завтра он обязательно проснется, что доктор, скорее всего, ошибается, потому как «ну что этот лекарь может знать о моем здоровье, они только могут запугивать, чтобы мы безропотно отдавали им деньги. Они говорят непонятными словами, чтобы мы ощущали страх перед неизвестностью и безропотно выполняли их гребаные рекомендации».

— Какой больной печенью? — говорит Лида, недоуменно глядя на Семена. Пережитый стресс и доза самогона снова ввергли её сознание в тупое опьянение. — У кого больная печень?

— У тебя, дура, больная печень.

— Кто дура? Я — дура?

Лида протягивает руку к двухлитровой банке с огурцами и неловко встает.

— Я тебе, козел, щас дуру покажу.

Я успеваю отобрать стеклянную банку у женщины, которой она хотел ударить Семена. Который так ничего и не понял, сумрачно созерцая кончик своего носа. Зашивать порезы стеклом на голове Семена я не хочу.

— Сядь, Лида! — приказываю я, и она неожиданно подчиняется. С глупым выражением лица она смотрит на свои руки, и — неожиданно начинает плакать, перемежая слезы пьяным бормотанием.

— И так всю эту гребаную жизнь… никто меня не любил, чтобы так, как в книжках, чтобы цветы и красивые слова, чтобы конфеты и шампанское… чтобы сидеть под звездами и разговаривать всю ночь… это урод затащил меня на сеновал, говорил, что все будет хорошо, а потом когда обрюхатил, пришлось ему жениться… ни разу за все годы слова доброго не сказал… я думала, что со временем станет лучше…ребенок родился, Колька, я думала, станем жить, как люди… и почему я его не убила… все ждала, что придет однажды с поля, обнимет меня за плечи и скажет какой-нить доброе слово… скотина, какая скотина…

Прожитая жизнь.

Нереализованные мечты.

Размазанные по щекам слезы.

Ничего не меняется в этом мире — как всегда, одни мечтают и ждут, наивно вглядываясь в горизонт, а другие тупо живут, созерцая свой пуп. Кому-то надо совсем немного — чуточку внимания и пару добрых слов, а кто-то равнодушно погружается в пучину наркотического безумия, забыв о тех, кто рядом.

Так и идет человек по жизни, — с умершей мечтой и безумием во взоре.

От рождения — смышленые глазки новорожденного, стремящегося познать этот мир.

К смерти — пустые заплывшие глазницы, страшно и безумно созерцающие пространство.

Семен уронил голову на стол и уснул.

Всхлипывающая Лида постепенно перестала бормотать и тоже, положив голову на скрещенные руки, заснула.

Тело на тахте захрипело. Иван, поперхнувшись мокротой в легких, закашлялся. И очнулся. Повернувшись на бок, он опускает голову и исторгает из себя рвотные массы, окрашенные кровью. Затем снова хрипло кашляет, и отхаркивает красную мокроту.

Я спокойно смотрю на это. Я знаю, что у Ивана запущенная форма рака легких. Он сейчас выблевывает и отхаркивает свою пораженную опухолью легочную ткань. И ничего тут уже не сделать. Впрочем, даже если бы и можно, я бы не стал. Здесь и сейчас я просто Василий Кузнецов, бывший врач, которого выгнали с работы за пьянство, который пропил свою квартиру и бомжевал несколько лет, пока не добрался до этой забытой Богом брошенной людьми деревни.

Я смотрю на пьяных людей.

И вспоминаю Богиню, которая, держа меня за руку, ведет по зимнему лесу.

Говорит со мной тихим голосом.

И всегда называет меня моим именем.

9

Раннее утро. Еще темно, хотя предрассветные сумерки делают окружающий мир серым. Марина быстрым шагом идет на работу. Она любит это время — хорошо, прохладно, тихо и безлюдно. Кратчайший путь на работу — через заросший кустарником лог, по которому протекает загаженная отходами речушка. Перейдя деревянный мост длиной не больше пяти метров, она выдохнула. Запах канализационных стоков, всегда висящий туманным маревом над речкой, остался позади.

Марина Бержевская, бухгалтер одной из крупных больниц города, полная девушка двадцати пяти лет, не любила людей. Точнее, недолюбливала их. А если быть уж совсем точным — ненавидела мужскую половину человечества. Эта ненависть появилась не сразу. Сначала школа, где она услышала голос симпатичного ей мальчика за спиной, который впервые назвал её коровой. Единственная подруга на протяжении всей учебы в школе, и только потому, что она тоже выглядела полненькой. Тихое игнорирование всего класса сблизило их, но это не было той дружбой, которая проносится через всю жизнь. Они просто инстинктивно тянулись друг к другу, боясь остаться в одиночестве.

Нет, конечно же, она пыталась что-то изменить в своей жизни. Визит к эндокринологу в восемнадцать лет — врач, милая женщина средних лет, после стандартного обследования терпеливо объяснила значимость регулярного низкокалорийного питания и разумных дозированных физических нагрузок. Её хватило на четыре месяца диеты и утренней зарядки. Встав на весы в кабинете эндокринолога, она увидела, что ничего не изменилось. И прекратила эти надругательства над организмом и над собой.

Затем финансовый колледж, где она постигала азы бухгалтерского искусства, и где в один прекрасный весенний вечер в первый раз влюбилась. Крупный, широкоплечий, под стать ей, парень с открытой улыбкой, этакий добродушный увалень с умными глазами. Она познакомилась с ним в кинотеатре, когда не смогла купить билет на фильм, потому что их уже не было в кассе. Разочарованная, она стояла в фойе и смотрела на людей, идущих в зал. Он сам подошел к ней и предложил лишний билет, сказав с улыбкой, что друг, которого он ждал, не пришел. Она смотрела на экран, и фильм, который она так стремилась увидеть, просто никак не задержался в её сознании, потому что она думала о сидящем рядом парне, о его руке на подлокотнике, которая прикасалась к предплечью. После она даже не сразу смогла вспомнить название фильма.

Потом были романтические встречи, прогулки по городу, когда они говорили о всяких пустяках, о прочитанных книгах, виденных кинофильмах, и учебе — Костя учился на первом курсе медицинского института и так увлекательно рассказывал о человеческой анатомии и физиологии, что она слушала, открыв рот. Красивый парень, доверительное общение, приятные мгновения в её жизни. К сожалению, совсем недолго. Через три недели после знакомства, Костя пригласил её в диско-клуб «Милан», где они отмечали день рождения одного из друзей Кости по институту. Она очень сильно не любила такие мероприятия, но пересилила себя — она будет не одна, а Костя пока не давал ей повода сомневаться в нем. Она согласилась, надела единственный брючный костюм, в котором выглядела очень даже ничего, и пришла в клуб. Костя встретил её у входа, и сначала всё было замечательно — она, наверное, впервые совершенно не задумывалась о том, как выглядит в глазах окружающих её молодых людей.

Всё было отлично до определенного момента.

Она отошла в туалет — вход в заведение с большой буквой Ж находился за углом от двери с буквой М — и, выйдя из него, услышала голоса Кости и его друга-именинника. Разговор, который раскаленным железом выжег всё доброе и живое, что расцвело в сознании за эти три недели.

— Костян, ты чё привел с собой эту толстуху? На неё же смотреть страшно, когда она танцует, вот-вот костюм по швам расползется.

— Да она вроде ничего…

— Ты, чё, уже трахнул эту корову?

— Ну,…

— Костя, хватит уже. Ты, что, не видишь, что ты и меня позоришь, пришел с какой-то жирной свиньей ко мне на день рожденья. Проводи её на выход и возвращайся. Тут тёлок немеряно, а ты, как идиот, с воздушным шариком расстаться не можешь.

Она слушала, застыв, как изваяние.

С красным лицом.

С бездной в сознании.

Она сейчас по дороге на работу, вспомнив эту сцену двухгодичной давности, покраснела до кончиков волос.

Членистоногие ублюдки — именно так она теперь называла всех мужчин — с того дня умерли для неё. Больше она ни разу не встретилась с Костей, и стороной обходила любого мужчину, даже если тот пытался проявить хоть какое-то внимание. В колледже она старалась находиться как можно меньше — прослушала лекцию, сходила не семинар, и всё, никаких прогулок после занятий, никаких посиделок. Реальный мир сжался до размеров комнаты в квартире и вечернего общения с мамой за чашкой чая с печеньем. Нереальный — разросся до огромных размеров. Прочитав для начала «Кэрри», она открыла для себя такие безумные и такие реальные образы Стивена Кинга, что, погружаясь в эти миры, забывала о том, что она «толстая корова» и «жирная свинья». Да, конечно, очередная история заканчивалась, и она, с грустью отложив в сторону книгу в твердом переплете, смотрела на стену в комнате — в узоре на обоях при желании и некоторой фантазии можно легко найти черты безумных образов Кинга.

И в очередной раз она думала о том, как несправедлив этот мир.

Марина, погрузившись в прошлое, споткнулась об торчащий из земли металлический штырь, и чуть не упала. Удержав равновесие, она повернулась и увидела прямо перед собой страшное создание.

В сером сумраке раннего утра перед ней возникла большая морда, как у собаки, словно огромный черный пес стоял на задних лапах. Она успела испугаться, и даже попыталась поднять руки, чтобы защититься, но это были последнее движение и последняя эмоция в жизни.

Черная тень, склонившаяся над упавшим в кусты большим телом.

Приземистая фигура, вслушивающаяся в тишину.

Серая сталь ножа.

Метрах в десяти из дальних кустов округлившиеся глаза застыли, боясь даже мигнуть. Ни одна травинка, ни одна ветка не шелохнулись за те минуты, которые показались вечностью. Пальцы, вонзившиеся в мягкую землю. Капли пота, стекающие со лба.

И только когда первые робкие лучи солнца добрались до этой части оврага, человек смог пошевелиться. Закрыть широко открытые глаза. И расслабить пальцы.

10

Я сижу на завалинке у дома. Утренние солнечные лучи согревают тело. Запахами полевых трав и утренней росой напоен воздух. Жужжание шмеля, ищущего нектар. Ночью был дождь. Короткий сильный ливень. Я слышал, как капли бьют по окну. И, как обычно, не спал.

Закрыв глаза, я просто наслаждаюсь этим покоем. Позади обычная бессонная ночь, в которой живет образ той, кого я боготворю. Прошло столько лет после её смерти — или точнее, после ухода в Тростниковые Поля — но я не могу расстаться с ней.

Создать Бога легко — отречься от него невозможно.

Я знаю это. Вся история человечества говорит об этом из тьмы веков.

Да и не хочу я отрекаться.

Сейчас она единственная называет меня моим именем, а это многого стоит. Благодаря Богине, я по-прежнему чувствую себя самим собой.

Ночью мы говорим с ней об этом. Я размышляю вслух о том, что человеческое тело всего лишь водно-белковая масса, сгусток аминокислот, легко распадающийся без питания, связанный нервными окончаниями химический субстрат, а она спокойно объясняет мне роль духа, который связывает эту массу в единое целое.

Эфемерная субстанция, которую нельзя увидеть и пощупать, — сомневаюсь я, и она смеётся. Заливисто и жизнерадостно.

Я помню этот смех. Он всегда со мной — через годы я несу его в своем сознании, как бережно сохраняемый цветок.

Дай мне твой дух, чтобы я мог поверить.

Протяни мне его в руках через пространство и время.

Позволь мне всегда иметь часть тебя.

Она молчит, словно я кричу под черным куполом пустыни — одинокий в этом мире, гулкий крик в ограниченном пространстве своего сознания.

Верить в Бога из года в год без каких-либо сомнений очень трудно.

Особенно, когда жизнь вокруг беспросветно убога. Особенно когда тени, населяющие пространство вокруг тебя, настолько глупы, что даже не замечают простую истину. Бога, в которого они верят, нет. И никогда не было.

Этой ночью я снова рисовал её. И себя. Мне показалось, что изобразив нас рядом, я изменю пространство, приблизив Богиню ко мне. Я думал, что это будет легко.

Но — я смотрел на рисунок. И ничего не происходило.

Она молчала.

Она не хотела называть моё имя.

Очень жаль. Но ничего. Придет следующая ночь, и я снова попытаюсь говорить с ней. Я уверен, что она однажды откроет для меня своё сердце, что она в одну прекрасную ночь протянет мне руки с открытыми ладонями.

И подарит мне свой дух, который свяжет нас навсегда.

Я знаю, что это лишь вопрос времени. И терпения.

Я слышу посторонний звук. Он нарушает идиллию деревенской тишины. Мотор автомобиля.

Открыв глаза, я смотрю на дорогу. Со стороны федеральной трассы едет УАЗик. Участковый милиционер из районного центра. Мы познакомились весной, когда он приехал в деревню и, найдя здесь новых жителей, проверил документы у меня и Семена. Я помню его внимательные глаза, пронизывающие насквозь, — мне не составило труда обмануть милиционера. Ему ли со мной тягаться в умении заглядывать в глаза. В мастерстве прощупывать сознание. В желании узнать суть.

УАЗик, переваливаясь на колдобинах глинистой дороги, остановился у калитки. Хлопнула дверь и человек в милицейской форме, войдя ко мне во двор, сказал:

— Привет, Василий.

— Привет, старлей.

Я крепко пожимаю протянутую руку и показываю на завалинку — садись.

— Как служба? — говорю я, чтобы начать разговор. Я уже знаю, что старлей совершает плановый объезд территории и, конкретно от меня, ему ничего не надо.

— Да, как обычно, всё через жопу, — отвечает старший лейтенант, достает пачку сигарет из нагрудного кармана и, выщелкнув одну сигарету, протягивает мне пачку, — на, закуривай.

— Я не курю.

— Ах, да, точно, — поморщившись, говорит он и прикуривает от спички.

Пару минут мы молчим. Мне нравится старлей. Типичный деревенский «Аниськин» — спокойный, рассудительный мужик, который делает своё дело обстоятельно и неторопливо. Его зовут Афанасий, но он почему-то предпочитает, чтобы к нему обращались по званию, словно бережет имя для другого человека. И это я тоже могу понять. И принять.

— Как тут у вас, ничего не случилось, новых людей не появилось?

— Нет, никого не было, — мотаю я головой, — а из происшествий только Лидка чуть Ивана сковородой не убила.

Я рассказываю вчерашнюю историю, потому что старлей все равно узнает, когда после меня заедет к моим соседям.

Он улыбается, слушая меня — это не в первый раз случается у Ивана с Лидой и воспринимается, как деревенское развлечение — и под конец спрашивает:

— Всё так самогон и варят?

Я хмыкаю в ответ, не сказав ни да, ни нет. Но ответ старлею не нужен. Он прекрасно знает, кто на его территории варит самогон. И он знает, что отобрав аппарат проблему не решить.

Выдохнув в последний раз сигаретный дым, он встает и напоследок говорит:

— Пока, Василий.

Старший лейтенант садится в машину и едет к соседям. Я встаю с завалинки и, прихватив тяпку, прислоненную к бревенчатой стене, иду за дом в огород. Встав в гряду, начинаю неторопливо окучивать картофельные ряды, подгребая землю к зеленым кустикам. Второй раз за лето, никто так не делает, но…

Обычная работа — это как раз то, что мне сейчас нужно.

Простые движения дают возможность спокойно думать. Ближе к полудню, я заканчиваю окучивать картофель. Иду в сарай. Здесь у меня живут кролики. Большие деревянные клетки с пушистыми ушастыми зверьками. Двигая носом, они нюхают воздух, думая, что я пришел их кормить. Да, и это тоже. Кормить буду. Но сначала я открываю дверцу ближайшей клетки и вытаскиваю большого черного кролика. Он доверчиво дрожит у меня в руках. В круглых глазах страх, смешанный с робким желанием жить.

С улыбкой на лице я резким движением выворачиваю голову кролику, ломая шейные позвонки.

11

Днем, когда с рюкзаком за спиной и корзиной в руках, я иду в лес, меня останавливает Семен. У него болит живот, но он пока терпит. От мужика пахнет говном, потому что он всё утро просидел в туалете. Желтые склеры глаз говорят мне многое, но — я молчу, потому что бессмысленно объяснять прописные истины. Семен не услышал меня тогда, не услышит и сейчас.

— Василий, ты что, в лес собрался?

— Ночью дождь был, грибы сейчас полезли, самое время собрать их.

Семен что-то еще говорит вслед, но я уже не слушаю. Глядя вперед и под ноги, я делаю широкие шаги, направляясь в лес.

Шаг за шагом — путь в вечность.

Когда-то на заре времен Бог тоже сделал первый шаг. Проделав огромный путь, Творец, я думаю, всё еще только вначале пути, но — это Его дорога. Он сам выбрал этот путь.

Хотя, порой я думаю, что у Него нет выбора. Нет пути назад, потому что с каждым шагом сзади бездна захватывает оставленное пространство. Остановиться нельзя, потому что время живет по законам бездны. Только вперед, шаг за шагом.

Знать, что дорога никогда не закончится, и идти вперед — безумие Бога. И человека, живущего на этой планете.

Я иду по заросшему мелким сосняком полю. Когда-то здесь выращивали рожь, но заброшенное поле быстро захватили сосновые подростки. И еще через несколько десятков лет здесь будет бор. И я рад этому, потому что это мой любимый вид леса.

Перейдя проселочную дорогу, я захожу в смешанный лес — ель, осина и береза. Сразу же нахожу первые грибы. Молодой подосиновик с красной шляпкой. И рядом его брат. Дальше метрах в десяти светло-коричневый подберезовик.

Я нагибаюсь к каждому грибу, аккуратно срезая их под корень. Оставляя нетронутой грибницу, я сохраняю жизнь. Так меня научил отец. И это единственное, что намертво осталось в памяти о том человеке, который должен был стать образцом для подражания навсегда.

Сейчас, через столько лет, я хотел бы вернуться в детство. Не думаю, что у меня бы что-то получилось, но ведь я даже не попытался. Я помню добрые глаза, когда он был трезвый. Совместные походы в лес, когда за один день я узнавал так много о природе, о людях и о жизни. Там, среди мощных сосен, стремящихся вверх, к небу и солнцу, он был самим собой, и я должен был это понять тогда.

А не сейчас. Когда невозможно всё вернуть.

Я помню вкус оладушек утром, когда, проснувшись, приходил на кухню. Слова любви, выраженные во вкусной стряпне, которые я не понимал. Он жил ради меня, но я видел только пропасть, на краю которой он стоял. Мне надо было просто подойти к нему и протянуть руку, но — каждый сам выбирает свой путь. Так мне сказала мама, и я, маленький мальчик с большими глазами поверил ей. А кому же мне еще верить. Да и как не поверить, если я прекрасно помню дни, когда в глазах отца не было ничего, кроме мутного омута опьянения. Я боялся, что в этой трясине живет безумие. Мой папа — сумасшедший дебил, пропивший мозги — так говорила мама. Она еще много что говорила, и я, как губка, впитывал эти слова.

А там, в глубоких глазах отца навсегда поселилась боль и разочарование. Грусть и меланхолия бытия. Он слишком слаб духом, чтобы выжить в этом мире. Чтобы стать чем-то большим для меня. Чтобы я мог гордиться им.

Я срезаю подосиновик на толстой ножке и вспоминаю теплую крепкую руку отца, который потерялся среди людей, выйдя из леса.

Я складываю гриб в корзину и грустно улыбаюсь — смотри, сынок, среди белого ягеля в сухом сосновом лесу растут белые грибы. Просто нагнись, и ты увидишь коричневые шляпки.

Я выпрямляюсь, вдыхаю лесной воздух полной грудью и говорю — прости меня, папа, ты знаешь, что я тебя люблю, и мне надо было говорить тебе об этом. Я должен был сказать тебе эти простые слова — папа, я тебя люблю.

Не уверен, что он услышит меня, но, главное, чтобы я сам услышал себя. Пусть через время, я прошу прощения. Наверняка его дух живет где-то здесь, может быть вот в этой сосне, и он сейчас слышит меня.

Я прижимаюсь руками и лбом к коричневой коре.

Я повторяю то, что в детстве не сказал ни разу.

Папа, я люблю тебя, прости, что говорю тебе это только сейчас.

Я верю, что Бог тоже просит прощение у каждого человека, который приходит к нему.

Набрав полную корзину грибов, я иду к ближайшему пригорку. Сбросив рюкзак с плеч, я неторопливо собираю хворост. Солнце подбирается к вершинам дальних елей, и это значит, что у меня еще есть время. Я подношу спичку к бересте. Огонь с треском пожирает предложенную пищу.

И я снова смотрю на танец огня. Этим цветком можно любоваться вечно.

Костер разгорается. Подкинув крупный хворост, я спокойно любуюсь танцующей Богиней. Я знаю, она сейчас со мной. Через полчаса яркий танец затухает, превращаясь в медленный танец любви. Нахожу две крепкие рогатки и втыкаю по бокам от огня. Прямая березовая ветка, которую я заостряю ножом. Нанизываю тушку кролика. И водружаю над яркими горячими углями.

Я медленно вращаю вертел, глядя, как редкие капли жира падают в огонь, вспыхивая на углях. Я вдыхаю запах кролика.

Я слышу голос Богини:

«Люди, как тени, идут своим путем, кто в правильном направлении, а кто-то идет совсем не туда. Бредут, как стадо. Но у любого стада всегда есть те особи, которые идут впереди. И те, которые идут сзади. Те, что спереди, умрут первыми. У тех, что сзади, будет шанс, но они тоже умрут.

И всегда есть те люди, которые отбиваются от стада. Они идут своим путем. Эти выживут.

Будь другим.

Иди своей дорогой».

Шаг за шагом — путь в вечность из темного зимнего леса. Бесконечная тропа среди сугробов и мрака зимнего леса. Мне кажется, что я уже так давно иду по этой дороге, что должен бы выйти к свету. Но каждый раз, когда я поднимаю голову, свет далеких фонарей всего лишь манит мнимой близостью.

12

Мария Давидовна задумчиво смотрела на экран монитора. На чистом листе текстового редактора черные буквы заголовка и несколько десятков строк вымученного текста. И всё. Она должна написать заключение по Макарову, из прокуратуры уже звонили и спрашивали, когда ждать результат. Но она сейчас думала о Михаиле Борисовиче Ахтине. Впрочем, Мария Давидовна думала о нем в последние дни почти всегда. Даже ночью, когда он приходил в её сны. И эти сновидения ей нравились.

Услышав какой-то посторонний звук, она не сразу поняла, что кто-то стучит в дверь.

— Да, войдите, — громко сказала она. И повернулась к двери.

— Здравствуйте, Мария Давидовна, — майор Вилентьев, как ни в чем не бывало, улыбался, стоя на пороге, — я могу войти?

— Да, конечно, вы уже это сделали, — кивнула она, и показала на стул, на котором обычно сидели пациенты, — садитесь здесь, Иван Викторович. Я сейчас.

Майор сел, положив черную папку на колени, и молчал, пока она сохранила текстовый файл, и, нажав на кнопку, превратила голубой экран в черный прямоугольник. Затем, сняв очки для компьютера, она повернулась к посетителю.

— Если вы здесь, то, значит, вы поняли, что это не Парашистай, — сказала Мария Давидовна спокойным голосом, пристально глядя в глаза Вилентьеву. Майор поморщился и повернул голову в сторону, словно хотел осмотреться в кабинете. Книжный шкаф, забитый специальной литературой, спокойный натюрморт на стене, светло-коричневый стол со стопками бумаг на краю, ваза с розой на подоконнике. Хаотично перемещающийся по предметам обстановки взгляд. Она знала, что признать себя неправым может далеко не каждый мужчина.

— Ладно. Давайте, Иван Викторович, говорите, с чем пришли.

— Сегодня рано утром было третье убийство. Снова молодая девушка. И снова типичный набор — удар по голове, выдавленные глаза, вскрытый живот и изнасилование. Отличие от предыдущих двух случаев только лишь одно. Теперь у нас есть свидетель, — Вилентьев говорил сухими отрывистыми фразами, словно говоря, что как бы там ни было, он не собирается извиняться и ни в коем случае не перестанет подозревать в происходящих сейчас убийствах Парашистая.

— Свидетель? Кто-то видел, как убивали девушку?

— Да. Пьяный мужик вечером не дошел до дома, проспав всю ночь в кустах, утром замерз и проснулся. Вот на его глазах всё и произошло.

— Он видел убийцу?

— Видел, — майор снова поморщился, — как бы видел, бред какой-то несет. Не очень-то я ему верю. В овраге еще темно было, да и он еще наверняка не протрезвел к этому времени. А может вообще это приступ белой горячки. И я даже не удивлюсь, что это он и убил, а потом придумал эту сказку.

— Так что он видел? Рассказывайте уже, Иван Викторович, вы ведь хотите, чтобы я вам помогла?!

— Жертва, Марина Бержевская, двадцать пять лет, шла через лог по тропе, как мы выяснили, это был её обычный путь на работу, споткнулась и чуть не упала. Неожиданно сзади появилась приземистая черная тень, которая двигалась странными скачками. Мужик сравнил это движение с прыжками обезьяны, которую он однажды видел в зоопарке. Затем эта тень выпрямилась и стала собакой, стоящей на задних лапах. Потом удар лапой по голове, и женщина упала в кусты. Собака набросилась сверху и стала её терзать. Достаточно долго — мужик сказал, что этот ужас продолжался целую вечность. Затем всё стихло. А мужик смог встать и выйти из кустов, где он прятался, только, когда взошло солнце. Ну, вы видите, что это горячечный бред. Собака убила женщину весом около ста килограмм и затем растерзала труп, а мы на месте преступления имеем разрезанный ножом живот, извлеченные внутренности, выдавленные глаза, и сперму во влагалище жертвы, которая один в один сходится с семенной жидкостью, найденной во влагалище предыдущих жертв.

Вилентьев наконец-то посмотрел на Марию Давидовну, словно ждал, что она подтвердит его предположение про белую горячку. И увидел, что женщина улыбается.

— И что смешного я рассказал?

— Ничего, — по-прежнему улыбаясь, помотала головой доктор Гринберг, — скажите мне, Иван Викторович, этот ваш свидетель смог сказать какого роста была эта собака, стоящая на задних лапах, по отношению к убитой женщине?

Майор хмыкнул. Она задала именно тот вопрос, который возник у него при разговоре со свидетелем. Но это вопрос возник у него далеко не сразу.

— Они были примерно одинакового роста. И предвосхищая ваш следующий вопрос — рост у жертвы сто пятьдесят пять сантиметров.

— Ну, теперь-то вы согласны, что это не может быть Парашистай. Если вы помните, его рост составляет сто восемьдесят пять сантиметров.

— Мария Давидовна, — майор снова повернул голову в сторону, упрямо поджав губы, — возможно, Парашистай именно в этом случае и не причем, но кем убиты две первые жертвы, я пока не знаю, и не собираюсь отказываться от его поисков.

Женщина пожала плечами, как бы говоря, — вы следователь, вам и решать, что делать. И сказала:

— Фотографии принесли?

— Да.

— Оставьте мне их. Я следила за новостями и знаю, что происходит в городе. Я посмотрю ваши фотографии, подумаю, и завтра буду готова обсудить с вами возможный психологический портрет убийцы.

Майор Вилентьев достал из папки конверт и положил на стол. Подойдя к двери, он повернулся и сказал:

— Надеюсь, вы помните о тайне следствия? Эти фотографии никто не должен увидеть. Мне бы не хотелось, чтобы эти снимки оказались в средствах массовой информации.

— Я всё знаю и помню. До свидания, Иван Викторович, — сказала Мария Давидовна, надев очки и глядя поверх них.

— До завтра.

Когда дверь закрылась, Мария Давидовна протянула руку к белому конверту, но пересилила себя. Сначала она должна закончить заключение по Макарову, а потом уже эти фотографии.

Доктор Гринберг перевела взгляд на картину, висящую на стене. Букет темно-желтых подсолнухов. Глубоко вдохнув, она неторопливо пересчитала лепестки всех соцветий, и медленно выдохнула. Простое упражнение на концентрацию, которое всегда помогает ей.

Время сейчас на её стороне. Теперь, когда она уверена, что молодых девушек убивает и насилует не доктор Ахтин, можно не спешить. Она спокойно напишет заключение по Макарову, и только потом будет смотреть фотографии, которые принес Вилентьев.

Она повернулась к монитору, нажала на кнопку и, дождавшись возвращения окна приветствия, вернулась к прерванной работе.

13

В полночь я возвращаюсь домой. Мертвая луна дает мало света, но мне хватит — тропа сама приведет назад. В правой руке полная корзина грибов, в голове поселилась вязкая и неприятная боль. Чтобы отвлечься от неё, я монотонно говорю слова, ставшие молитвой для меня:

Сегодня Смерть стоит передо мною,

Как исцеление после болезни,

Как освобождение после заключения.

Сегодня Смерть стоит передо мною,

Как запах ладана,

Словно как когда сидишь под парусами

В свежий ветреный день.

Сегодня Смерть стоит передо мною,

Как запах цветка лотоса,

Словно как когда находишься на грани опьянения.

Сегодня Смерть стоит передо мною,

Как молния на небе после дождя,

Как возвращение домой после военного похода.

Сегодня Смерть стоит передо мною

Подобно сильному желанию увидеть свой дом,

После долгих лет, которые ты провел в заключении.

Почти все жители деревни встречают меня, когда я подхожу к дому. Нет только старухи Прасковьи. Впрочем, она очень редко выходит из своего дома, особенно ночью. Когда она умрет, мы, вряд ли заметим это сразу.

Соседи втроем сидят на лавке у дома Ивана. И, как обычно, пьют самогон.

— Ну, вот, слава Богу, и он, — заметив меня, выкрикивает Лида. Она даже не понимает, что почти кричит.

— А мы думали, что ты заблудился в лесу, уже ночь, а тебя всё нет и нет, — говорит Иван, закашлявшись в конце фразы.

— Какой повод сегодня?

Поставив корзину на землю, я смотрю на пьяные лица соседей. В свете луны их лица кажутся мертвенно серыми. Движения рук заторможены. Слова громки и бессмысленны.

— Никакого повода, — качает головой Семен, — мы просто общаемся. Так сказать, интеллектуально проводим время.

— Ну, раз так, то давай, Семен, налей и мне. Интеллектуальное общение — это как раз то, что мне надо.

— Вот это дело.

Булькающий звук льющейся жидкости. И протянутый стакан.

— Ну, выпьем? — они смотрят на меня, в нетерпении сжимая свои стаканы. Им не важно, за что пить, но — они ведь не алкаши какие-то, чтобы пить ради пития. Тот, кто пришел последним, должен что-то сказать.

— За наших родителей, — говорю я, — за папу и маму. Пусть им будет хорошо на том свете.

Выдохнув, я выливаю в горло полный стакан самогона, который горячей струей обжигает пищевод и взрывается в желудке. Пары сивушных масел забивают дыхательные пути. Я не могу вдохнуть, и, закрыв глаза, зажимаю рукой рот.

— На, закуси, — Лида протягивает мне вареную картофелину. И забирает у меня стакан.

Я делаю вдох. И сразу чувствую, что взрывная волна сносит крышу. Торнадо, поднимающий вверх сознание, закручивающий в водоворот стихии, разбивающий на атомы каждую клетку мозга. Набиваю рот вареной картошкой, перебивая мерзкий вкус самогона. Появляется головокружение в голове и слабость в ногах. Расставив ноги для устойчивости, я говорю:

— Это пить нельзя. Смертельный яд, убивающий каждую клетку организма. Если я сегодня ночью умру, то виноваты будете вы.

Дружный и довольный смех моих соседей. Они думают, что я пошутил. Они уверены, что это забавно. И Семен уже снова разливает самогон по стаканам.

Нагнувшись за корзиной, я чуть не падаю. С трудом удержавшись на ногах, выпрямляюсь и иду к своему дому.

Может быть, этой ночью я смогу уснуть. Хотя бы ненадолго. Мне нужен отдых. Так я думаю, когда вхожу в дверь, за которой мыслительный процесс прекращается.

Ночью я просыпаюсь на полу в горнице. Не помню, как здесь оказался. Через порог перешагнул, и — ничего не помню. Левая рука, которая лежала под головой, затекла, и я её не чувствую. Колющая боль возвращающегося тока крови по сосудам мне даже приятна. Медленно перемещаю тело в сидячее положение, придерживая левую руку. От ощущения, что умершая рука оживает, улыбаюсь — возвращение к жизни из полета в вихре торнадо дает мне чувство радости.

Я дома.

И я проспал целых три часа. Раздевшись до пояса, выхожу в ночь. Мне надо смыть боль в голове и пустоту в сознании. Вдохнув прохладу звездного неба и задержав дыхание, я погружаю голову и плечи в бочку с водой. На долгие минуты. Так, чтобы на краю умирания от удушья, почувствовать жажду жизни, которую невозможно утолить.

Отсутствие кислорода здорово прочищает мозги. Дурные и пустые мысли всасываются в венозную кровь и утекают к почкам, чтобы отфильтроваться в мочу и вылиться наружу желтой струей.

Больной мозг в желании получить такую желанную дозу кислорода готов на всё. И даже на то, чтобы принять простую истину.

Жить — это так замечательно.

Вынырнув, я с негромким выкриком вдыхаю воздух. Вода стекает по лицу слезами облегчения. Мне хорошо. Мы с Богиней всё так же идем по зимнему лесу, её теплая рука сжимает мою, и я слышу тихий голос, который звучит у меня в ушах.

Я поднимаю голову, чтобы увидеть её.

Черное бездонное небо с яркими искорками звезд.

Да, конечно, я помню, что она ушла. Надеюсь, что недалеко.

Вернувшись в дом, смотрю на своё отражение в зеркале.

Подмигнув ему, я задаю вопросы:

— Готов ли ты идти дальше? Или хочешь вернуться в зимний лес и сказать Богине, что готов сдаться? Отказаться от служения и предать путь, на который ты однажды встал? Обреченно склонить голову перед обстоятельствами? Сойти с пути и стать тенью?

Мокрое бородатое отражение снисходительно улыбается — уж мы-то с тобой знаем, что эти вопросы бессмысленны. С этого пути уже нельзя уйти, потому что позади бездна, а впереди — прелесть мечты, тишина Тростниковых Полей, и теплая рука Богини, которая идет рядом и говорит с тобой.

И, как обычно, называет тебя твоим именем.

14

Приятный запах кофе. Стук ложечки о край чашки. Майор Вилентьев, как радушный хозяин, открыл коробку конфет.

— Пожалуйста, Мария Давидовна, теперь моя очередь поить вас кофе. Угощайтесь.

— Спасибо.

Женщина пригубила напиток и отставила в сторону.

— Давайте, Иван Викторович, поговорим о деле.

Майор улыбнулся. С последней встречи женщина, сидящая за столом в его кабинете, неуловимо изменилась. Неделю назад она выглядела, как потасканная жизнью, задерганная на работе, потерявшая себя представительница слабого пола, смотреть на которую было, как минимум, скучно. Еще вчера уставшая доктор-психиатр за рутинной работой, строго смотрящая поверх очков. И сегодня — обаяние вернулось. Совсем как прошлом году, когда Вилентьев какой-то отдаленной частью сознания забывал о том, что он женат.

— Мария Давидовна, я готов. Вы пейте кофе, пока горячий. А я попытаюсь кратко систематизировать, что знаю.

Он помолчал, задумчиво посмотрев на лежащую перед ним папку.

— Итак, начиная с двадцать шестого июля, у нас в городе произошло три убийства. Второе и третье, соответственно, двадцать девятого июля и третьего августа. Все в ночное время или рано утром, как в последнем случае. Никаких следов убийцы, кроме наличия спермы во влагалище. Стандартный набор — удар тупым предметом по голове, изнасилование жертвы, живой или мертвой, как это было у первой девушки, которая умерла от удара по голове, затем умерщвление, как это случилось с двумя последними, затем разрезание живота и вытаскивание внутренних органов. Ну, и обязательно — выдавливание обоих глаз. Никто ничего не видел и не слышал, до последнего случая. Я не уверен, что наш свидетель всё правильно увидел, учитывая предрассветные сумерки и похмелье, но ничего другого мы пока не имеем. Еще — две первые жертвы имели какое-то отношение к медицине: первая девушка поступила в медицинский институт, а вторая училась в колледже на медсестру. Но третья жертва была бухгалтером. Таким образом, мы сейчас практически ничего не имеем, кроме сомнительного описания свидетеля: то ли обезьяна, то ли собака напала на жертву и растерзала её.

Иван Викторович вздохнул, закончив говорить.

Мария Давидовна кивнула. Отставила пустую чашку.

— Я внимательно посмотрела фотографии и подумала над этими убийствами. И вот к чему пришла.

Она расправила бумажку, которую извлекла из сумочки и, заглядывая в неё, стала перечислять:

— Первый пункт. С самого начала мы должны полностью исключить возможность того, что эти убийства совершает Парашистай. И дальше будет понятно, почему это надо принять, как аксиому.

Майор пожал плечами, как бы заранее соглашаясь.

— Второй пункт. Показания свидетеля. Я согласна, что протрезвевший утром человек, проснувшийся в незнакомом месте, увидев сцену убийства в полумраке, может, что угодно рассказать, додумав и нафантазировав то, что не разглядел. Но, так как мы больше ничего не имеем, будем исходить из того, что он рассказал. Итак, убийца к жертве подкрался сзади, передвигаясь, пригнувшись, и, резко выпрямившись, нанес удар. Затем, когда жертва упала, сорвал одежду и изнасиловал. Это то, что происходило. А свидетель легко мог от себя добавить про обезьяну и удар лапой. И про то, как собака терзала тело. Сознание человека, замершего от ужаса, способно нарисовать еще более страшные картины. Из всего этого, мне кажется, правдивы только сведения о росте убийцы и о том, что его голова выглядела, как у собаки.

Заметив недоумение в глазах Вилентьева, Мария Давидовна уточнила:

— Убийца мог надеть маску волка или собаки, ну, знаете, которые можно купить в любом детском магазине. С точки зрения убийцы, это разумно — мало ли, что может случиться, а в маске его лица никто не увидит. Вот я и думаю, что свидетель не ошибается в описании убийцы — человек невысокого роста в маске собаки. Этакий, знаете, киноцефал.

— Как, как вы сказали? — заинтересованно привстал со стула Вилентьев.

— Киноцефал. Человек с мордой собаки вместо головы. Или собачья морда с туловищем человека. Тут уж как посмотреть.

Мария Давидовна увидела, как майор старательно записал слово на листе бумаги и, улыбнувшись, продолжила:

— Третий пункт. Я думаю, что Киноцефал не готовится к каждому убийству, не выбирает жертвы. Он просто выходит на охоту, убивая и насилуя тех, кто попадется. Он выбирает отдаленный район, где мало людей и ждет. Когда появляется жертва — молодая женщина, тогда и происходит убийство. Может быть, он каждую ночь выходит на промысел, может, через день. Сейчас, когда народ напуган, я думаю, частота убийств резко снизится — одинокие девушки не будут выходить из дома, на ночь глядя.

— Четвертый пункт. Киноцефал достаточно много знает о Парашистае, что не так уж и сложно, учитывая, как наши средства массовой информации подробно описывали прошлогодние убийства. Он копирует его, пусть не во всем, но в основном. Выдавливание глаз и разрезание живота. Может, он хочет, что бы вы, Иван Викторович, пошли по ложному следу, разыскивая конкретного человека. Может, он, таким образом, чувствует свою причастность к тому, чье имя люди произносят с ужасом в голосе. В любом случае, убийца, выдавливая глаза и распарывая живот жертвы, пытается или спрятаться за этими ритуалами или напоминает нам о том, что его герой, Парашистай, жив и находится на свободе.

Мария Давидовна пристально посмотрела в глаза майора и, заметив его согласный кивок, продолжила:

— Пятый пункт. Мужчина невысокого роста. Очень часто у них, то есть у низкорослых мужчин, есть комплекс неполноценности. Они всю жизнь пытаются доказать всему миру в целом и себе в частности, что они чего-то могут достичь в жизни. Они изо всех сил пытаются доказать свою полноценность, — и умственную (маленький рост — маленький мозг) и физическую (маленький рост — маленький член). И у многих это получается, нормальными с точки зрения человеческой морали методами. А у некоторых не получается, и они в конце концов используют аморальные методы. Лучше убить и самоутвердиться, чем жить с чувством своей убогости.

— Шестой пункт. Он вытекает из предыдущего — Киноцефал насилует беззащитные жертвы. После удара по голове жертва не способна сопротивляться и он может совершить половой акт.

— Одна из жертв очнулась после удара, он задушил её и потом изнасиловал, — уточнил майор.

— О чем я и говорю, — кивнула Мария Давидовна, — я думаю, что у нашего Киноцефала в жизни ничего не получается в постели с обычными женщинами. Или у него какие-то проблемы в нормальном общении с девушками, и, соответственно, до постели просто не доходит, или — у него проблемы с эрекцией. Последняя возникает только в определенных условиях. Например, покорное неподвижное тело.

— И, наконец, седьмой пункт. Сомневаюсь, что Киноцефал имеет какое-то отношение к медицине. То, что две первые жертвы каким-то образом связаны с медицинскими учреждениями, не более, чем случайность. И совсем не надо иметь медицинское образование, чтобы разрезать живот у трупа и вытащить внутренние органы. Это и мясник сможет.

— Да, мы уже это проверяем, — кивнул Вилентьев. Он очень внимательно слушал Марию Давидовну, старательно записывая интересующие его моменты. — У вас всё?

— В общем, да. Ну, еще может, как лирическое отступление на древнеегипетскую тему, которое, скорее всего, не имеет никакого отношения к делу, — нерешительно сказала Мария Давидовна.

— Ну-ка, ну-ка, давайте, — подбодрил её майор.

— У египтян было слово «кехкех», которым обозначалось инфернальное безумие. Если переводить буквально, то — обезьяна с мордой шакала, киноцефал. Обезьяна — передразнивает, подражает, а шакал символизирует сумерки. Сумеречное состояние сознания, которое толкает человека к безумным повторяющимся поступкам, копирующие какие-либо другие подобные действия.

— Вы хотите сказать, что Киноцефал, — майор с удовольствием назвал убийцу понравившимся ему словом, — сумасшедший?

— В некотором роде, да. У него есть какое-то психическое расстройство, которое я смогу диагностировать при личном общении.

Они замолчали. Вилентьев раскладывал по полочкам полученную информацию. Доктор Гринберг подумала о Парашистае, душевное состояние которого тоже требовало помощи специалиста. И, как продолжение своих мыслей, она сказала:

— Теперь вы видите, что убийца никак не может быть доктором Ахтиным. Это подражатель, который прячется за маской шакала и ритуалами Парашистая, пытаясь самоутвердиться.

— Мария Давидовна, — вздохнул Иван Викторович, — я же не дурак, и уже после второго убийства тоже стал сомневаться в том, что эти убийства совершает доктор Ахтин, но, как вы понимаете, это совсем не повод не искать Парашистая. Следствие по его делу не имеет срока давности, поэтому рано или поздно мы его найдем и закроем.

Мария Давидовна кивнула, грустно улыбнувшись.

15

— Алина, ты серьезно? Тебе не нравится одна из лучших картин Винсента Ван Гога? «Подсолнухи» — это же классика! Это же гениальное творение Мастера! Это одна из лучших картин, какие я знаю! — Виктор изумленно похлопал длинными ресницами. Далеко не у каждой девушки бывают такие ресницы. Алина в очередной раз позавидовала этой природной особенности сокурсника по институту культуры. И громко сказала:

— Виктор, эти твои «Подсолнухи» всего лишь букет желтых цветов в вазе. В этой картине ничего нет. Обычный натюрморт и всё. Если бы её нарисовал не этот больной на голову членовредитель, то картина в лучшем случае украшала стену какого-нибудь ботаника, а в худшем, её давно бы уже не существовало.

Они сидели в кафе-мороженое. Как обычно вечером, многолюдно и шумно, и чтобы услышать собеседника, надо говорить громко. Алина, словно не заметив протестующе поднятую руку, продолжила громко говорить:

— Да, я согласна, что Винсент Ван Гог — отличный художник, но сейчас люди его знают, в основном, по автопортрету с отрезанным ухом. То есть, им не интересно, что он там рисовал, им безразличны его картины, — Алина подняла палец, акцентируя внимание на последнем слове, — им интересно, зачем он отрезал себе ухо. Что же могло такого случилось в жизни, чтобы человек сам себе отрезал часть своего тела? Какая такая причина заставила его взять нож и отсечь свое ухо?!

— Да какая разница, зачем он это сделал?! — эмоционально всплеснул руками Виктор. — Просто посмотри на картину гения. Полюбуйся сочностью оттенков желтого цвета. Необычностью сочетания — светлое на светлом. Переплетением цветков в вазе. Умиротворением природной гармонии. Умиранием желтого огня. В этой картине так много скрытого символизма и гениальной простоты. Не надо рассматривать жизнь и личность гения, надо просто смотреть и восхищаться его произведением. Твоя беда в том, что ты никогда не пыталась увидеть это.

— Увидеть что? Витя, очнись. Какой нахрен, символизм! Ваза с желтыми цветами и всё! Это ты не знаешь, где настоящий символизм. Ладно, пошли отсюда, — сказала Алина, отодвинула пустую креманку и встала.

Она познакомилась с Виктором Дачевским весной. Хорошо одетый стройный юноша с красивыми глазами. Следит за собой. Симпатичный. Внимателен к девушкам. Его просто невозможно не заметить. Кроме того, его имя имело некоторую известность в институте. Он написал фантастический рассказ про хомяка, который погиб во имя человечества, и победил с этим опусом на сетевом литературном конкурсе. После этого он стал считать себя Писателем. Да, именно так — с большой буквы. И как любой значительный Художник, он на всё имел мнение. Кстати, рассказ про хомяка действительно неплохой, многим в институте понравился. Некоторые сокурсники, так же, как и он сам, считали его талантливым писателем. Но Алина уже давно поняла, что в творческом плане Виктор Дачевский — порожняк. Он ничего больше не напишет, почивая на лаврах одного единственного рассказа. Он ничего значительного не создаст, потому что не способен на это. Они учились на втором курсе, хотя по возрасту он старше её на два года. Разница не большая, но, как оказалось, существенная. Виктор считал себя многоопытным знатоком, прожившим долгую жизнь, которая потрепала его, и с умным видом рассуждал о произведениях литературы и искусства, даже не замечая, что говорит чужими словами. Алина это видела и снисходительно к этому относилась. Встречались они редко, и если Витя еще питал какие-то иллюзии о плавном переходе их редких встреч в тесные дружеские отношения, то Алина уже всё для себя решила. Вот и сегодня — она слишком поздно заметила Виктора Дачевского, сворачивать было поздно, и пришлось улыбаться, подставлять щеку для поцелуя, и тратить время на пустые разговоры.

Виктор, уже на выходе из кафе догнав её, спросил:

— Ну, и где, в каком произведении, по-твоему, настоящий символизм?

— «Сад земных наслаждений» Иеронима Босха.

— Да, конечно, и как я сразу не догадался, — иронично улыбнулся Дачевский. И стал высказывать якобы своё мнение об этой картине. Алина, не слушая его, задумчиво смотрела на огни города. Желтые расплывающиеся шары фонарей, уходящие вдаль по улице, расцвеченной летящими фарами автомобилей. Раскидистые липы центральной аллеи, под которыми на лавочках сидят люди. Прямоугольники освещенных окон. Бесконечный шум и суета большого города. Она обещала маме, что не будет задерживаться и рано вернется домой. Собственно, она уже была дома — кафе, в котором они ели мороженное, находилось в том же здании, где она жила.

— Алина, ты слышишь меня?

— А, да, конечно.

— Так вот, я говорю, что «Сад наслаждений» — это бредовые галлюцинации. Здоровый человек такое нарисовать не мог. Этот Босх, наверняка, грибочки любил кушать, — хохотнул Виктор, — пожарит их себе, отведает на ужин, и к мольберту. Творить этот твой настоящий символизм. Выплескивать свои галлюцинации на холст. Да он даже рядом не стоит с Великими Мастерами, например, такими, как Винсент Ван Гог!

— Ладно, Витя, пока, мне домой пора, я обещала маме, что вернусь рано. Она беспокоится из-за этого долбаного маньяка. Вот, даже уже эсэмэску отправила, что ждет меня дома, — сказала она, подняв правую руку с зажатым в ладони смартфоном. Мама не умеет отправлять SMS, но собеседник этого не знает.

Девушка решительно повернулась и пошла в темную арку, мысленно перекрестившись, что наконец-то избавилась от этого кретина с завышенным самомнением. Спасибо, Господи, она сдержалась и не сказала Дачевскому все, что думает про него. И уже в темноте арки, когда, услышав далекий голос Виктора — Алина, подожди, я хотел тебе кое-что сказать — она повернулась, мысленно крикнув — шел бы ты нахрен, дебил.

И увидела перед собой неясные очертания чудовища. В дальней части темной арки очень мало света, но даже того, что было, ей хватило.

Двуногое существо с крысиной мордой.

Мерцающие глаза.

Приземистое тело.

Монстр, шагнувший из безумного мира Босха, в этот спокойный размеренный мир.

Застывшим сознанием Алина, как в замедленной съемке, смотрела — «крыса» поворачивается к бегущему человеку, крик неожиданности и ужаса, падающая фигура. Чудовище склоняется над телом и взмахивает рукой, в которой блеснуло лезвие. Затем монстр снова приближается к ней. И Алина, в сознании которой безостановочно вертятся глупые фразы, — поел грибочков и к мольберту, покушал грибов и творить, заглючило и отхватил себе ножом ухо, — неожиданно для себя совершает невозможное. Закричав изо всех сил, она нападает первой, со всего маху нанося удары по крысиной морде зажатым в правой руке телефоном. И даже резкая боль в животе не сразу останавливает её. Она продолжает хаотично махать рукой даже тогда, когда неловко сползает по стене, слабеющим сознанием отметив крики людей с улицы и топот убегающих ног.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Киноцефал
Из серии: Парашистай

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Доктор Ахтин. Возвращение предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я