История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I (И. Е. Забелин, 2006)

Данная книга является первой частью заключительного труда выдающегося исследователя Москвы И.Е. Забелина, в котором подробно и систематически описывается многовековая история российской столицы. Повествование книги охватывает период роста и развития Москвы в XII–XVIII веках. Описания московских зданий, улиц и площадей поражают читателя своей детальностью и яркостью изображения, перенося его в самую гущу событий московской жизни минувших столетий.

Оглавление

Из серии: Московский хронограф

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I (И. Е. Забелин, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

III

Старый город Кремль

Исторический обзор его местностей

1. Общий обзор

Первоначальное Кремлевское поселение города Москвы в незапамятные времена основалось на крутой береговой горе, на мысу Кремлевской высокой площади, которая некогда выдвигалась к устью речки Неглинной крутым обрывом у теперешних Кремлевских Боровицких ворот.

На таких излюбленных местностях, на крутых высоких мысах, при слиянии рек и речек или глубоких оврагов основывались все древние Русские города, как и малые городки, находившие в этом расположении местности не малую защиту и оборону в опасных случаях. Теперь Московской крутой угловой горы не существует. В течение веков она постепенно теряла свой первоначальный вид и окончательно была срыта и уравнена пологим скатом уже на нашей памяти, в 1847 году, по случаю постройки нового Кремлевского дворца, лицевая сторона которого стоит именно на том высоком уровне площади, какой некогда высился и у Боровицких ворот.

От древнего времени осталось неизменным только одно имя горы, сохраняемое и доныне помянутыми Боровицкими воротами. Вся гора была боровая, покрытая в древнее время, конечно, дремучим бором.

На это указывает и другой свидетель, стоящий неподалеку, древний храм Спаса на Бору во дворе Нового дворца.

Урочище Бор, стало быть, обозначало всю площадь древнейшего помещения Москвы.

По-видимому, к этому Бору относится и древнее замоскворецкое урочище церквей Иоанна Предтечи под Бором и Черниговских Чудотворцев тоже под Бором. Выражение под Бором, а не на Бору, вернее всего указывает, что обозначенная местность, лежащая хотя бы и за рекою, в действительности находилась под сенью Кремлевского бора. Часть этого бора, вероятно, произрастала и по замоскворецкому берегу, но главный сплошной бор все-таки простирался по Кремлевской нагорной стороне реки, почему и явилось урочище под Бором. Это урочище, как местность древнего поселения, должно относиться к той же отдаленной древности, как и Кремлевское урочище на Бору[36].

Упомянутые прозвания «на бору» и «под бором» и прозвание ворот – Боровицкие остаются древнейшими памятниками Московской топографии, а прозвание ворот вместе с тем служит свидетельством, что самые ворота на том же месте существовали от того времени, как была выстроена первая ограда для здешнего поселка. По всему вероятно, в начальное время они открывали путь не прямо на гору, а только на Подол Кремля, как это заметно и теперь по закладенной арке в Боровицкой башне, проводившей и в позднее время к тому же Подолу.

Надо также упомянуть, что прозвание ворот неподвижно сохранялось в течение веков именно только памятью Московского народа. Царь Алексей Мих., следуя своим благочестивым побуждениям, указом 17 апреля 1658 г., повелел эти ворота писать и называть Предтечинскими, во имя стоявшей перед ними церкви Иоанна Предтечи; однако не только народ, но и канцелярские официальные записи не всегда следовали этому указу и по-прежнему прозывали ворота Боровицкими.

Какая же была ограда у первого Кремлевского поселка? На это дают ответ во множестве рассеянные в близких и дальних окрестностях Москвы так называемые городки и городища, то есть древние места таких же поселков, каков был и первый Кремлевский. Они также устраивались на мысах или угловых высоких местах при слиянии рек, речек и оврагов, в лесной глуши, и всегда были укреплены валом и рвом. На валу, конечно, ставился еще деревянный частокол, тын, или острог из бревен, стоймя, остро отесанных вверху. Так, несомненно, был укреплен и первый поселок Кремля. Остатки его вала и рва были найдены близ юго-западного угла церкви Спаса на Бору при постройке Нового дворца[37], при чем оказывается, что церковь Спаса стояла вне окопа или ограды этого первичного поселка.

Городок и до постройки деревянных стен мог именоваться Кремником, Кремлем и Кремлевником, так как это имя в коренной форме Кремь и доселе в северном областном языке обозначает тот же бор или крепкий и крупный строевой хвойный лес в заветном бору, растущий среди моховых болот [38], которые и у Кремля оставили свое имя в улице Моховая.

У Ивановского монастыря Кулижки также обозначали болотистую местность.

Стало быть, прозвание Кремля идет не от крепких стен, не от крепости в смысле крепостной твердыни, а от имени бора – кремника.

В половине XV века (1461 г.), по случаю постройки вблизи Боровицких ворот упомянутой каменной церкви Рождества Иоанна Предтечи, летописец записал очень достоверное предание, что та церковь «была прежде деревянная, первая церковь на бору, в том лесу и рублена, и была соборная при св. Петре митрополите, и двор был Петра Чудотворца близко туто же[39].

Можно с вероятностью предполагать, что эта церковь была здесь выстроена вскоре по крещении тутошнего населения. Когда в 1847 г. каменный храм был окончательно разобран, то «под кирпичным полом каменного жертвенника (у Предтеченского престола) найдены скотские кости: лошадиная голова и две голени, из которых одна признана была за бычачью, а другая за коровью»[40]. Не воздвигнута ли первая деревянная церковь на самом месте древнего языческого капища? Воименование Рождества Предтечи также может служит указанием на бывавшее здесь языческое празднество, какое с именем Купалы совершалось накануне христианского празднования в честь Предтечи 24 июня. Известно, что во времена первого крещения русских племен христианские храмы повсюду поставлялись на местах прежних языческих требищ, о чем прямо свидетельствует, первый митрополит Русин, Иларион: «Начат мрак идольский от нас отходити», говорить он. «Уже не сотонинская капища сограждаем, по Христовы церкви зиждем… капища разрушилась и церкви поставляются, идоли сокрушаются и иконы святых являются…»[41]

По-видимому, Предтеченская церковь занимала серединное положение в этом древнейшем городке Москвы, несомненно, как упомянуто, и в то время обнесенном земляным окопом, валом и рвом. Замечается также и общий городовой обычай ставить главные соборные храмы по самой средине города. Если так было и в Московском первом городке, то это обстоятельство дает возможность, хоть приблизительно, определить пространство первоначальной Москвы, пространство, так сказать, ее зародыша.

Этот зародыш занимал Боровикий острый угол Кремлевской местности на протяжении не много более ста сажен и составлял острый трехуголыник, вершина которого направлялась к Ю. 3., к устью речки Неглинной, а основание примыкало к С. В., к уровню всей площади Кремля, где, не доходя церкви Спаса на Бору, был открыт, как упомянуто, ров и вал. Таким образом, весь городок помещался между Боровицкими воротами и Новым Императорским дворцом, занимая всю площадь, перегороженную теперь чугунной решеткой. Стороны этого трехуголыника – южная, к Москве-реке, и западная, к Неглинной, где высятся стены Кремля и здание Оружейной Палаты – спускались к потокам рек береговыми кручами, вышиною от уровня реки почти на 15 саж. или – по другому измерению – почти на 20 сажен, как это еще заметно со стороны Кремлевского сада.

От Боровицких ворот идите прямо к Новому дворцу, держа линию на среднее окно Государева кабинета, выходящего на угол дворца, и через 120 мерных шагов вы остановитесь на том самом месте, где находилась упомянутая первая церковь Москвы во имя Рождества Иоанна Предтечи. Как упомянуто, она разобрана в 1847 г. единственно по той причине, что будто бы, как за очень достоверное рассказывали некоторые из строителей Нового дворца, нарушала красоту вида на вновь построенный дворец из Замоскворечья и в особенности с Каменного моста. Действительно, этот небольшой старинный храм, дорогой памятник Московской древности, не был уже в архитектурном согласии с новыми постройками и казался каким-то случайно здесь забытым остатком исчезнувшей первобытной Московской старины.

История исчезновения этого храма любопытна.

«2 октября 1846 г. Государь Император Николай Павлович при осмотре Нового дворца, даже и из Замоскворечья и с Каменного моста, Высочайше повелел соизволил церковь св. Иуара (как в это время прозывался древний храм по имени предела) перенести в башню Боровицких ворот, ныне же существующее ее строение разобрать» (Судьба первой церкви на Москве, А. И. Успенского. М., 1901, с. 15).

Однако у начальства Московской Дворцовой Конторы естественно возникло опасение, не произойдут ли по этому поводу разного рода волнения и толки в народе. Такие опасения возникали и прежде по таким же поводам, напр., при Императоре Александре I по случаю предполагаемого Валуевым уничтожения некоторых старых зданий Кремля.

Имея это в виду, вице-президент Конторы, непосредственно заведывавший всей постройкой Нового дворца, гофмаршал барон Боде доносил Министру Двора 12 авг. 1847 г. следующее: «Находящуюся в Кремле церковь во имя св. Иоанна Предтечи Высочайше повелено сломать и перевести в Боровицкую башню. А как этот храм принадлежит к первейшим Московским древностям, то, дабы совершенно отстранить все могущее возникнуть по сему предмету в народе разного рода толки, я полагал бы на стене башни, обращенной ко Дворцу, сделать на особо вделанных камнях надписи, объясняющие причину сего перенесения».

Митрополит Филарет одобрил эту мысль и составил две надписи, которые по Высочайшему соизволению и помещены на свои места.

Сердечным печальником о разорении храма явился известный любитель святыни А. Н. Муравьев.

Он обращался с ходатайством о спасении древней Церкви к Владыке митрополиту, но получил от него ответ в следующих выражениях: «Простите меня, что я поклоняюсь древним иконам и прочей святыне, а не расседшимся камням Василия Темного». Владыка знал о построении церкви только один 1461 год. В примечании к этому ответу Владыки Муравьев, между прочим, пишет: «Ее (церковь) хотели сохранить ради древности при устройстве Нового Кремлевского дворца и потом вдруг ради ветхости разобрали, хотя она простояла бы еще многие годы. Узнав об этом намерении, я всячески старался спасти древний храм, обращался о том и к Владыке и к князю С. М. Голицыну, но не успел, потому что двор был за границей и слишком скоро исполнилось данное повеление».

Барон Боде в особом докладе о ветхости храма доказывал, что «всякое малейшее движение (т. е., вероятно, езда по площади возле церкви) причиняло бы быстрое разрушение зданию церкви». Владыка со своей стороны произнес при освящении нового помещения храмовой Святыни на Боровицкой башне утешительное и назидательное слово Москвичам, скорбившим о разрушении церкви.

Когда церковь разобрали, то вид на дворец из Замоскворечья стал еще непригляднее. Обнаружилась обширная и пустынная кривая площадь древнейшего помещения Москвы, среди зданий, расположенных по кривым линиям, не имевших правильного фасада или лица. Все это по необходимости заставило устроить здесь, в качестве фасада, существующую теперь чугунную решетку с двумя воротами.

А тут близко, возле сломанной церкви, находился и двор святителя Петра Чудотворца, основателя всего величия и могущества Москвы. Это было в 20-х годах XIV столетия. Но тут же близко еще раньше, в 1147 г., несомненно находился и тот двор вел. князя Юрия Владимировича Долгорукого, в котором и он устраивал сильный обед и пир своему несчастному другу Новгород-Северскому князю Святославу Ольговичу. Можно с достоверностью полагать, что княжий и впоследствии митрополичий дворы с их хоромами стояли с западной стороны храма, то ест между храмом и Боровицкими воротами. Очень также вероятно, что митрополиту Петру, когда он поселился в Москве, был отдан для житья прежде бывший княжеский дворец, или же самое место этого дворца. Летописцы ХV века свидетельствующие что дворец Чудотворца Петра находился на том самом месте, где в их время стоял двор кн. Ивана Юрьевича Патрикеева, перед самою церковью Иоанна Предтечи. А этот двор в прежнее время принадлежала вел. княгине Софье Витовтовне, супруге вел. князя Василия Дмитриевича, потом ее внуку князю Юрию Васильевичу, сыну вел. князя Василия Темного[42], что вполне подтверждает принадлежность двора и в древнее время Великокняжеской же семье. Отданный митрополиту этот двор после переселения митрополита на новое место, возле Успенского Собора, по всему вероятию, поступил опять во владение великого князя.


Когда Москва в 1147 году сильно и широко угощала Новгород-Северского князя, она в то время была еще только княжеским селом, хозяйственным княжеским хутором, а потому все ее население несомненно состояло только из одних дворовых слуг князя с ключником или дворецким во главе. Но когда, через 10 лет, в 1156 г. князь Юрий Долгорукий или собственно Андрей Боголюбский устроил из своего села город, т. е. обнес село крепкими, хотя и деревянными стенами, то это значило, что Москва с той поры становилась уже не княжеским селом, а целым полком княжеской военной дружины. В то время город и дружина-полк были однозначущи. Постройка города показывала, что окрестные близкие и дальные местности были уже достаточно населены и в опасных случаях требовали безопасного убежища, каким и являлись крепкие стены города. О весьма значительном населении подмосковных мест свидетельствуют многочисленные курганы, особенно по верхнему и нижнему от города течения Москвы-реки, в местностях сел Спас-Тушина и Царицына. В случае нападения и нашествия врагов вся населенная окрестность сбегалась обыкновенно под защиту городовых стен, унося с собою все дорогое и ценное из своего имущества и оставляя на произвол судьбы только постройки своих дворов. Так бывало в древней Руси во все время княжеских усобиц и Татарских и Литовских нашествий.

Но кроме того, Московский первый город ставился, как передовая сторожевая крепость со стороны Смоленских (Литовских) да и Новгородских неприятелей, для защиты нового стольного города Владимира Суздальского, а также и со стороны южных врагов, потому что дорога с юга к Владимиру пролегала через Москву и от Северской области, и от Рязани.

С того времени господствующим населением города являются уже не княжеские дворовые слуги, но дружинники, дружинное боярское сословие со своим тысяцким во главе или боярином-воеводою.

Само собой разумеется, что с устройством города к нему мало-помалу стало тесниться и окрестное население, стало садиться вблизи его стен, водворяя таким образом зародыш будущего обширного Посада.

Мы упомянули, что замоскворецкое поселение под Бором могло существовать еще в то время, когда Кремлевская гора была покрыта Бором.

Спустя 20 лет после постройки города, в 1176 г., во время наставшей по смерти Андрея Боголюбского княжеской усобицы, город Москва в лице своей дружины принимает живое участие в этой усобице, отстаивая права своего старшего города Владимира. Под именем Московлян, Москьвлян, дружина однажды выступила было в поход, сопровождая во Владимир своего излюбленного князя Михалку Юрьевича, но, услыхав, что к ее родному городу Москве идет соперник Михалка, Ярополк, поспешно поворотила назад, возвратилась вспять, блюдучи домов своих.

Однако как ни береглись Московляне, на другой же год (1177) осенью к ним внезапно пришел Рязанский князь Глеб «и пожже город весь и села».

Этим пожаром открывается длинный ряд пожаров, опустошавших весь город из конца в конец. В 1209 г. князь Рязанский Изяслав и Пронский Михаил снова приходили к Москве ратью, но были отбиты и едва спаслись бегством[43]. В это время Москва была только пригородом Владимира и потому находилась в непосредственном владении вел. князя, сначала Андрея Боголюбского, а затем его брата, Всеволода, потом второго Всеволодова сына, Юрия. По-видимому, и тогда уже она являлась городом настолько значительными, что 4-й сын Всеволода, Владимир, получивший по смерти отца в надел город Юрьев, не захотел в нем оставаться и перебрался в 1214 г. в Москву, действуя в усобице враждебно против Юрия, который, однако, осадил его в Москве, принудил сдаться и отправил его на княжение в Переяславль Киевский[44].

Как был обширен этот первый город Москвы, охранявший дома дружинников, об этом мы не имеем даже и косвенных указаний.

Должно полагать, что он занимал едва ли половину, а быть может, вернее, только третью долю теперешнего Кремля.

Со стороны речки Неглинной черта городских стен могла доходить до теперешних Троицких ворот, мимо которых в древнее время, вероятно, пролегала простая сельская дорога по Занеглименью в направлении к Смоленской и к Волоколамской или Волоцкой старым дорогам.

С другой стороны, вниз по Москве-реке, такая черта городских стен могла доходить до Тайницких ворот или несколько далее, а на горе включительно до Соборной площади, так что весь треугольник города, начиная от его вершины у Боровицких ворот, мог занимать пространство со всех трех сторон по 200 сажен, т. е. в окружности более 600 сажен.

Но это одни предположения, очень вероятные, но не имеющие за собою точных оснований.

В Батыево нашествие 1238 г. город был пленен и опять сожжен, сгорели и церкви, и монастыри все, и села. Эта летописная отметка, что погорели монастыри все, может указывать на значительность пригородного расселения Москвы, а стало быть и на достаточную населенность самого города. Как пригород стольного Владимира, Москва и до Татар, и во время первых десятилетий Татарщины оставалась не отменно во владении великого князя. После Батыева разгрома Вел. Княжение получил Ярослав Всеволодович, распределивший перед кончиною Великокняжеские волости своим сыновьям, при чем Москва досталась седьмому его сыну, Михаилу, прозванием Хоробриту, вскоре погибшему в битве с Литвою (1248 г.). Второй сын Ярослава, Великий князь Александр Невский († 1263 г.), вероятно по духовному завещанию, отдал Москву своему младшему сыну, двухлетнему ребенку Даниилу (родился в 1261 г.), который по малолетству и с своим городом находился под опекою дяди, Ярослава Ярославича Тверского, занявшего великокняжеский стол по кончине Александра. Если припомним древний обычай оставлять по своей кончине свой собственный двор младшему сыну, то можем предположить, что Москва в этом случае является собственным особым домашним гнездом Невского героя.

Тверская опека над Москвою продолжалась 7 лет и город управлялся тиунами Ярослава до его смерти в 1271 г., когда уже 10-летний Даниил Александрович основался в своем городе самостоятельным князем. С этого времени (1272 г.) и настало быти уже непрерывное Княжество Московское.

Даниил, живя в дружбе с Тверью, очень миролюбиво прокняжил в Москве с лишком 30 лет (33 года по свидетельству Родословной книги) и скончался в 1303 г. марта 5, оставив наследниками пятерых сыновей – Юрья, Александра, Бориса, Ивана и Афанасия.

Летописцы не оставили никаких свидетельств о том, каков был город Москва в эти 30 лет. Они упомянули только, что в 1293 году, во время усобицы сыновей Невского, Андрея и Дмитрия, она была взята Татарами в числе 14 городов, составлявших область Великого Княжества Владимирского.

По смерти Даниила тотчас же начались усобицы с Тверью из-за Переяславской вотчины, отказанной любимому дяди Даниилу его племянником, Переяславским князем Иваном Дмитриевичем. А вслед затем поднялся спор из-за Новгорода и о Великом Княжении между Тверским князем Михаилом и Московским старшим сыном Даниила, Юрием.

В этом споре Тверской князь два раза приходил к Москве. В первый раз в 1305 г. он отступил, помирившись с Данииловичами, а во второй, в 1307 г., после упорного боя под стенами города, он также ушел без всякого успеха для своих целей и города взять не мог.

Город, стало быть, и в то время был укреплен, как подобало хорошему городу.


В отчаянной борьбе с Тверским князем Московский Юрий Дан. все-таки успел утвердить за Москвою Великокняжеский стол, получив в Орде ярлык-грамоту на Великое Княжение, за что и погиб от руки Тверского князя, Михайлова сына, Дмитрия.

С этого самого года (1325), как был убит Юрий Дан., и начинается заботливое устройство города Москвы в том виде, какой сохранялся в ней и в последующие столетия и в основных чертах достиг нашего времени.

Начало положил святитель Петр, уже несколько лет до того времени живший в Москве у доброго и богомольного Юрьева брата, Ивана Даниловича.

Деревянный город с своими деревянными стенами, храмами и всеми жилыми зданиями, всегда готовая жертва для опустошительного пожара, не имел даже хотя бы и малого, но каменного соборного храма, соответственного по своему благолепию высокому положению пребывавшего в нем митрополита всея Руси. Об этом уже к концу своих дней сердечно и озаботился святитель Петр. Первый каменный храм в Москве во имя Успения Богоматери был заложен 4 августа 1326 г.[45] его собственными руками. Святитель, чувствуя приближение своей кончины, собственными же руками уготовал себе и гробницу в новом храме, с северной его стороны, близ жертвенника, и зимою того года 20 декабря почил, не увидев его совершения, но упокоился в той гробнице, послужившей как бы основным камнем для могущества и величия дотоле мало заметного города Москвы.

Таким же краеугольным основным камнем будущего величия Москвы являлась и гробница первого великого князя Москвы, Юрия Даниловича, погребенного в том же храме с южной стороны, в пределе св. Великомученика Димитрия Солунского, древнего страдальца за свое отечество, город Солунь.

Великий князь Юрий Данилович был убит в Орде Тверским князем Дмитрием Михайловичем 21 ноября 1325 г. Тело его было привезено в Москву для похорон в феврале 1326 года.

В это время приехал в Москву к митрополиту ставиться в архиепископы избранный Новгородский владыка Моисей, для чего собрались в Москве и другие владыки. При них и привезено было тело Юрия Даниловича. Владыка Моисей или один из его спутников записал это событие в свою Новгородскую летопись (I, 73) такими словами:

«И погребоша его митрополит Петр и архиепископ Моисей и Тверской епископ Варсонофий, Ростовский Прохор, Рязанский Григорий, в субботу первую (Великого) поста (8 Февраля 1326 г.). И плакася по нем брат его князь Иван (Калита) и весь народ плачем великим, от мала и до велика: убил бо его в Орде князь Дмитрий Михайлович без царева слова. Не добро же бысть и самому, ибо что сеет человек, тоже и пожнет. Но добро есть послушати рекшаго: Да любите друг друга яко же аз возлюбих вы. Иоанн же Богослов глаголет: Братие! Бог любовь есть, пребываяй в любви с братом в Бозе пребывает и Бог в нем. И паки инде в Писании глаголет: иже имать ко всем любовь, таковый без труда спасется».

О месте погребения вел. кн. Юрия в летописных свидетельствах существует разногласие. Некоторые летописцы прямо и верно указывают, что вел. князь был погребен в церкви Успения в пределе св. Димитрия. Другие, позднейшие, неверно указывают на Архангельский собор, по соображению поздних лет, что все Московские князья хоронились в этой Великокняжеской усыпальнице. Предполагаем, что погребение совершилось если не в новозаложенном храме, то на определенном для храма месте и что предел храма во имя св. Димитрия Солунского был построен над гробом вел. князя[46]. Несомненно, что благочестивая мысль Святителя указала и святое воимя для этого предела, ибо память о Солунском Мученике по многим обстоятельствам соответствовала печальному событию, так как великий князь Юрий погиб именно за свое отечество, за свой город – Москву.

Таким образом, первый неутомимый труженик Москвы, омывший все грехи своего исторического труда своей кровью за то именно, что выдвинул свой незаметный город на историческое поприще, по всем правам исторического деятеля удостоился погребения в том же храме, который по благословению св. Петра соделался святым покоищем первосвятителей всея Руси. И с каким торжественным почетом древняя Москва хоронила безвременно погибшего своего первого политического деятеля: отпевали с митрополитом владыки четырех главных областей: Новгородской, Тверской, Ростовской и Рязанской.

По-видимому, собрание в Москве владык для поставления Новгородского владыки Моисея произошло именно с целью встретить привезенное тело вел. князя. Владыка Моисей был избран Новгородцами еще в феврале 1325 г. и с того времени ожидал, когда позовет его митрополит для ставленья. Святитель Петр позвал его к прибытию в Москву тела покойника.

Выраженное приведенными выше словами Новгородского летописца сочувствие к тогдашней Москве со стороны Новгорода основывалось на заслугах вел. князя Юрия Дан., оказанных им вольному городу и на ратном поле с Немцами, и в мирных переговорах со Шведами, и постройкою Орешка, а главное оно основывалось на давней неприязни Новгорода к Тверским князьям, вследствие чего и отчаянная борьба Москвы с Тверью происходила собственно из-за Новгорода. Боролся с Тверью Новгород, и Московский князь в сущности был только подручником вольного города, главным его воеводою.

Как упомянуто, святитель Петр не дожил до совершения заложенного им соборного каменного храма. Совсем оконченный постройкою, храм был освящен уже в 1327 году 4-го, а по другим летописям 14 августа, накануне празднования Успения Богородицы, что вероятнее. Освящение совершил тот же Ростовский епископ Прохор.

Около того же времени в Твери произошло побиение Татар и грозного посла Шевкала – событие несчастное и роковое для Тверского княжества и решительное для возвышения Москвы, так как с этого времени Великое Княжение, т. е. старейшинство над всею Русскою Землею, уже навеки утвердилось в ее руках. Это старейшинство в то же время утвердилось и в церковном Управлении. Преемником митрополита Петра был поставлен в Царьград Феогност, родом Грек, который, придя на святительский Русский престол Киевский, а теперь, по местопребывании митрополитов, Владимирский, остался в Москве у Пречистой Богородицы Успения и у Чудотворцева гроба Петрова, севши на его кафедральном соборном месте и поселившись в его митрополичьем дворе.

И новый святитель благословил Московское дело и несомненно имел не малое влияние на политику нового Московского вел. князя Ивана Даниловича, как и на воспитание и поучение боярской среды в интересах крепкого единения, чего неуклонно требовала сама Церковь.

Само собою разумеется, как замечает и летописец, это поселение в Москве первосвятителя всея Руси, церковного властодержца, не было по сердцу другим князьям, особенно тем, кто простирал свои права на владычество и старейшинство в Русской Земле[47].

Приезд на жительство в Москву митрополита из Греков, кроме политического весьма сильного значения, был не менее важным событием и в культурном отношении. Феогност водворил в Москве греческое художество иконописное, а вместе с ним несомненно и другие художества, служившие церковному благолепию.

С этого времени Москва не только строила каменные храмы, но и богато украшала их иконами и стенописанием и различною кузнью из дорогих и недорогих металлов.

В 1329 г. вел. кн. Иван Данил., возвратившись из похода на Псков, то есть порешив трудное Псковское дело с беглецом Александром Мих. Тверским без пролития крови, в память этого события 21 мая заложил новую вторую каменную церковь в Москве во имя Иоанна Лествичника, которому празднуют 30 марта. Храм был построен в три месяца, так что 1 сентября он был уже освящен. По всему вероятию, этот небольшой храм был воздвигнут по обету, быть может, в благодарение Господу за мирное и во всех отношениях благополучное окончание всех затруднений по делу с Тверским беглецом.

Весть о погибели в Твери Шевкала, царева племянника, привела Царя Узбека в неописанную великую ярость, рыкаше аки лев на Тверских князей. Он тотчас же послал за Московским князем Иваном Дан., которому и пришлось быть водителем многих Татарских полков, опустошивших в наказание всю Тверскую область.

Александр побежал из Твери сначала в Новгород, но там его не приняли и он удалился в надежное убежище для всех изгнанников, к Псковичам.

После татарского разгрома Тверского княжества Московский Иван Данилович и Тверской Константин Михайлович и даже Новгородский посол отправились в Орду ожидать распоряжения, кому быть Великим князем. Царь отдал В. Княжение Московскому Ивану Данил., а Тверское – Константину и вместе с тем повелел отыскать и доставить в Орду беглеца Александра. Иван Данилович и Новгородцы послали к Александру послов с повелением Царя идти в Орду.

Но беглец за охраною Псковичей не послушал этого повеления и не пошел в Орду. Чтобы исполнить царево повеление, грозившее в противном случае новым опустошением уже всей Земли, оставалось идти на Псков ратным походом, для чего и собралась теперь вся Земля, и Суздальская, и Новгородская, и двинулась в поход в сопутствии самого митрополита Феогноста. А это явно обозначало, что кровавой междоусобной битвы не случится. Предводительствуя полками, Иван Данилович прибыл в Новгород 26 марта, т. е. за три дня до празднования Иоанну Лествичнику.

В Новгороде и решено было тотчас идти на Псков, но мирным путем. Известно, что митрополит Феогност победил упрямых, но великодушных Псковичей и Александра Мих. церковною клятвою. Александр ушел в Литву, а Псковичи заключили мир с вел. князем.

Таким образом, и повеление Царя было исполнено, и Тверской князь остался жив и невредим.

В нравственном отношении дело было в великой степени трудное и тяжкое. Немудрено, что в тягостных помышлениях о жгучих затруднениях этого события припоминалась многострадальная Лествица св. Иоанна, написанная и изображенная для спасения от греховных бед, окружающих человека, освобождавшая от этих бед по степеням восхождения к желанному спасению, как все и происходило в препирательствах с Псковичами.

Немудрено, что, достигнув такого спасенного освобождения из надвинувшихся очень опасных для Русской Земли и лично для вел. князя затруднительных обстоятельств, Иван Данилович в благодарение Господу дал обет увековечить это событие построением храма в честь Иоанна Лествичника.

Некоторые предполагают, что храм мог быть построен в честь тезоименитства второго сына Калиты, Ивана Иван., который, однако, родился еще в 1326 году и потому теперь, в 1329 г., спустя три года, едва ли представлялся какой-либо повод увековечить его тезоименитство[48].

Подтверждением тому, что обетный храм Иоанна Лествичника явился памятником упомянутого Псковского похода, может служить и другой небольшой, но также обетный и также каменный третий храм, пристроенный к Успенскому соборному храму с северной стороны, возле гробницы Петра митрополита, в честь спадения вериг св. апостола Петра и поклонения им, т. е. в честь освобождения апостола и от вериг, и от темницы. Едва ли возможно сомневаться, что и этот храм был основан в благодарение Господу по поводу спадения тяжких затруднений по делу с Псковичами о беглеце Тверском Александре, вообще по доводу умиротворения возникавшей вражды, готовившей страшный гнев со стороны Ордынского царя[49].

Этот третий храм был заложен того же (1329) года 13 августа (в то время, когда второй храм уже оканчивался строением) и совершен 14 октября, т. е. через два месяца после основания. Малое время, употребленное на постройку обоих храмов, указывает с одной стороны на малый размер их строения, а с другой, именно, на те обстоятельства, как в старину вообще строились обетные храмы: деревянные, напр., строились обыденкою, т. е. в один день, и так прозывались обыденными, а каменные, при более затруднительном сооружении, в два-три месяца.

Если не самые храмы, то их места и с их же именованиями сохраняются и до сих пор. Церковь Иоанна Лествичника впоследствии была устроена колокольнею для всех соборов, почему и обозначалась выражением, что под колоколы и прозывалась Иваном Святым. Затем при Годунове на ее месте выстроена высокая колокольня Иван Великий, в основании которой, в нижнем ярусе, и помещен престол Иоанна Лествичника. Церковь спадение вериг составила в новопостроенном в 1479 г. Успенском соборе предел с. Петра Апостола.

В том же достопамятном для Москвы 1329 году после постройки двух упомянутых обетных храмов возникла у Ивана Данил. мысль и о постройке четвертого каменного храма возле своего двора во имя Спаса Преображения, вместо обветшавшей, быть может, деревянной церкви Спаса на Бору, в которой еще в 1319 г. временно пребывали мощи убиенного в Орде Тверского вел. князя Михаила. Новый храм был заложен в том же году (1329), а по другим свидетельствам 10 мая 1330 года по благословению митрополита Феогноста, к которому вел. князь за этим благословением посылал даже в Киев, где тогда пребывал владыка. Прилагаем здесь старинный вид этой церкви Спаса Преображения или Спаса на Бору.

Вместе с постройкой храма здесь был тогда же основан и знатный монастырь со степенью архимандрии.

При церкви Спаса и прежде существовал монастырь, по всему вероятию, самый древний из всех монастырей Москвы, так как он находился возле первоначального ее городка, вблизи первой ее церкви Рождества Иоанна Предтечи, и был построен в самом Кремлевском бору.

Поздние предания от древних старцев рассказывали, что первоначально этот монастырь был устроен за Москвой-рекой с небольшим верстах в 4-х от Кремля еще отцом Ивана Даниловича, Даниилом Александровичем, у церкви св. Даниила, им же поставленной во имя своего тезоименитства, и что Иван Данилович в этом 1330 году перевел Даниловскую архимандрию в Кремль.

Однако Даниловский монастырь остался монастырем же на своем прежнем месте и предание, по всему вероятию, относило перемещение монастыря к перемещению в Кремль Даниловского архимандрита и избранной братии.

Любомудрия желатель и иноческого жития ревнитель Иван Данилович избрал в архимандриты отца Иоанна, «мужа сановитого и словесного и любомудрого сказателя книгам, и учительного божественных писаний». Само собою разумеется, что монастырь, находившийся вблизи Великокняжеского двора, был наделен значительными вкладами, имениями и различными льготами.

Учреждение монастыря возле своих хором и водворение в нем архимандрита, разумного и словесного сказателя книгам, показывало, что Иван Данилович высоко ценил книжное учение и любил беседовать с книжными людьми. Существенное значение монастыря в нашей древности заключалось именно в просветительном его влиянии на тогдашнее общество. В своем роде монастырь являлся академией или вообще школой, где можно было услышать многое от доброго церковного учения на пользу доброй жизни и душевного спасения. Поэтому учреждение монастыря в стенах Кремля равнялось в известном смысле учреждению просветительного училища.


Вид теремов и церкви Спаса на Бору.

Гравюра 1809 г. по рисунку Фр. Кампорези из книги «Travels in various countries of Europe etc., by Clare. London, lh


Спустя с небольшим два года, в 1333 г., Иван Дан. заложил новую, уже пятую, каменную церковь во имя Михаила Архангела на набережной стороне тогдашней площади Кремля, вероятно на месте древней деревянной, которая могла быть построена еще Московским князем Михаилом Ярославичем Хоробритом, братом Невского (†1248).

Новый каменный храм был в то же лето и окончен и освящен 20 сентября митрополитом Феогностом. Этот храм воздвигнут Иваном Даниловичем не без мысли о вечном упокоении в его стенах и самому его строителю. После его кончины он и послужил общей усыпальницей для Московского княжеского рода, как и Спасский монастырский храм послужил в то же время усыпальницей для великих княгинь.

В Архангельском храме первым был погребен сам его создатель Иван Данилович, а в Спасском – первая его супруга Елена, скончавшаяся в 1332 году и погребенная марта 4.

Таким образом в течение четырех лет (1329–1333) в Великокняжеской Москве было построено четыре каменных храма (в том числе один предельный) и каждый из них строился в одно лето не более четырех месяцев.

Одно это обстоятельство дает уже свидетельство, что храмы были не велики и образцом их может служить существующий до сих пор храм Спаса на Бору, ныне во дворе Нового дворца, о котором хотя и есть свидетельство Летописи, что он вновь построен в 1527 г. и с пределами, но, по всему вероятию, это свидетельство относится к постройке пределов с южной его стороны, главный же храм по своим очень малым размерам напоминает первоначальную постройку при Иване Даниловиче Калите.

Все такие постройки обнаруживали значительную бедность Московского князя и вообще бедность всего населения Суздальской Земли, столько раз опустошенной татарскими нашествиями из конца в конец. Теперь уже не было возможности вел. князю создавать такие храмы, как был воздвигнут при Андрее Боголюбском в маленьком же Владимире великолепный дивный Успенский Собор.

В Твери, успевшей обогатиться раньше, чем Москва, каменный храм во имя Спаса заложен еще в 1280 г. и окончен в 1290 г., а в 1292 г. украшен стенописью, судя по употребленному времени на его постройку, это был храм более обширный, чем даже Московский соборный храм Успения, Москва с малыми средствами могла строить из камня только малые храмы, которые оставались ее украшением почти целые полтораста лет.

Но кроме упомянутых каменных храмов, в городе Кремле не мало было храмов деревянных, о количестве которых мы узнаем из летописных известий о пожарах.

Как только Москва стала устраиваться твердым гнездом, так и начались пожары, происходившие и от несчастных случаев, и, вероятно, также и от злодейских поджогов. В течение 13 лет случилось четыре больших пожара, о чем, как бы с недоумением и намеком, отчего они могли происходить, заметил и летописец. Первый пожар случился 3 мая 1331 г., при чем летописец впервые наименовал: погорел город Кремник, Кремль. Второй пожар был в 1335 г. Третий – в 1337 г. июня 13, когда сгорело 18 церквей, а Новгородский летописец к этому присовокупляет, что тогда вся Москва погорела, после чего случился сильный дождь, так что все спрятанное в погребах или вынесенное на площадях, «все потопло что было где выношено от пожара».

Это свидетельство любопытно в том отношении, что, стало быть, Новгородцы были свои люди в Москве и заносили в свою летопись даже такие обстоятельства, о которых другие летописи совсем не упоминают. Второй пожар Москвы, случившийся в 1335 г., записан только в одной Новгородской летописи[50].

Четвертый большой пожар случился через два-три года после кончины Ивана Даниловича, при его сыне Симеоне, 31 мая 1343 г., когда также погорел весь город, одних церквей сгорело 28, по другим свидетельствам только 18.

Число церквей должно указывать и на численность городского населения, которое, кроме Великокняжеского двора, состояло главным образом из сословия дружины и богатых гостей-купцов, имевших как те, так и другие значительные достатки и потому строивших и на своих дворах особые домовые храмы. Один из таких храмов, как увидим, оставался в Кремле до последних годов XVIII ст., именно Воздвижение во дворе Головиных.

Что касается пожаров, то необходимо припомнить, что они бывали особенно часты в годы, когда политическая сила Москвы обнаруживала свое неуклонное возрастание, конечно, всегда сопровождаемое обидами и насилием для тех, кто не хотел идти по следам Московской политики, крепко державшей в своих руках идею государственного единения. Очень заметно, что пожары, это периодическое выжигание Москвы, совершались в известных случаях из ненависти и мести.

У оскорбленных и обездоленных людей, каких не мало могло явиться при первом усилении Москвы, пожар был единственным самым удобным средством нанести обидчику и насильнику желанное возмездие. Вот почему периодические пожары при первоначальном устройстве города Москвы в княжение Ивана Калиты, а потом в государствование Ивана Третьего, когда происходило еще более сильное и более богатое переустройство города, ряды таких пожаров невольно останавливают внимание исследователя и заставляют отыскивать, раскрывать их причины в тех обидах, какими особенно было богато время Ивана Третьего. Горела Москва и от воли Божией, и от воли обиженных ею людей и по правде, и по неправде.

Заботливо устраивая свой родной город и утвердив в нем каменными храмами вековечные места и доныне существующих главнейших зданий Кремля, Иван Калита года за два, по другим свидетельствам за 4 месяца, до своей кончины, 25 ноября 1339 г., заложил град Москву дубовый, который был срублен тою зимою и окончен великим постом 1340 г., когда 31 марта последовала и кончина строителя[51].

Поздние летописцы к этому присовокупляют: «Такоже и посады в ней (в Москве) украсив и слободы, и всем утверди»[52].

При постройке Нового дворца и его отдельных апартаментов со стороны речки Неглинной были найдены остатки упомянутых дубовых стен, состоявшие из больших дубовых дерев, толщиною в отрубе почти в аршин, наполовину уже истлевших и лежавших в земле на протяжении более семи сажень (22 арш.) и в расстоянии от стены Кремля на три слишком сажени[53].

Какое пространство занимал этот дубовый Кремник, на это мы не встретили свидетельств ни в летописях, ни в других письменных памятниках. Но по некоторым указаниям можем с вероятностью предполагать, что его предельная линия с восточной стороны на ровной площади доходила до Малого (Николаевского) дворца с включением местности самого дворца и Чудова монастыря. При обновлении дворца в 1874 году на его дворе, по направлению к его воротам, под слоями жилого мусора материк оказывался на глубине от 9 и до 13 арш., что явно свидетельствовало, что здесь в древнее время проходил глубокий ров, направлявшийся к Москве-реке под гору на Подол вблизи существующей церкви Константина и Елены, где на Подоле и в XVII ст. пролегала особая улица между старинными боярскими дворами и стоявшими там церквами. В то время одна из этих церквей во имя Рождества Богородицы обозначалась что на Трубе, след. стояла как можно полагать над древним рвом, который потом был обделан трубою для стока с площади весенних и дождевых вод. Эта труба проходила и под Кремлевскою стеною к Москве-реке.

С западной, то есть с С. З. стороны, по течению Неглинной, межа дубового города оканчивалась у грота в Александровском саду или с внутренней стороны у главных ворот Арсенала, против улицы Никитской. Именно эта Никитская улица, не имеющая теперь своего продолжения в Кремль, должна указывать, что некогда она служила большою дорогою от Волока-Ламского, откуда шел торговый путь из Новгорода к древнему Москворецкому торговому пристанищу, в первое время существовавшему еще на Подоле самого Кремля, почему и дорога пролегала возле восточной стены Кремника.

С южной стороны по течению Москвы-реки дубовый город оканчивал свою межу над упомянутым рвом или трубою XVII ст., против которых направлялась из Замоскворечья также некогда большая дорога Ордынская, превратившаяся в улицу Большую Ордынку. Эта дорога подходила к берегу реки прямо против низменной подольной части Кремля, где стоит церковь Константина и Елены и где, как упомянуто, существовало древнейшее торговое пристанище Москвы, передвинувшееся впоследствии к теперешнему Москворецкому мосту.

Со стороны теперешних Никольских ворот или от С. Востока стена дубового Кремника направлялась через Арсенал к Чудову монастырю и Малому дворцу, где, как упомянуто, открыты были следы древнего рва. Предположительно таков был объем дубового города Москвы.

Иван Калита в течение своего не особенно долговременного княжения настолько успел устроить город Москву в ее строительных частях, что его наследникам оставалось продолжать его дело уже только с художественной стороны, как это и было выполнено его сыном Симеоном Гордым. По-видимому, последний пожар, истребившей не то 18, не то 28 церквей, не распространился на новые каменные храмы, или же не повредил их значительно, потому что на другой же год (1344) эти каменные храмы не только были обновлены, но их стали украшать и стенописанием.

Иконописному художеству в Москве начало мог положить еще митрополит Петр, сам хорошо знавший это художество и оставивший в Успенском соборе икону Богоматери своего письма, именуемую Петровскою, которая, как великая святыня Москвы, в ознаменование святой охраны, всегда выносилась в крестных ходах вокруг города.

Но главным насадителем иконописного художества в Москве был преемник св. Петра, митрополит Феогност. При нем, несомненно по его призыву, появились в Москве Греческие иконописцы, которые своим мастерством и основали в Москве знаменитую впоследствии школу этого художества, послужившую образцом даже и для последующих веков. Греческие мастера в 1344 г. украсили стенописью, подписали митрополичью соборную церковь Успения, окончив работу в одно лето. А вел. князь Симеон Иван тоже повелел расписать у своего двора церковь Архангела Михаила, несомненно в память своего отца, в ней погребенного. Этот храм расписывали Русские иконники, старейшинами и начальниками у которых были Захарий, Деонисий, Иосиф и Николай. В то лето эти мастера не успели докончить стенописания, «и половины не подписаша», по случаю обширности храма и мелкого письма.

В следующем 1345 г. и вел. княгиня Анастасия (Августа, Литовка), супруга вел. князя Симеона, также пожелала украсить стенописью монастырскую церковь Спаса на Бору, где в тот год по кончине своей и была погребена. И здесь работали Русские же мастера, у которых старейшинами были Гойтан[54], Семен и Иван, ученики Греков, как обозначил их летописец.

Затем было приступлено к стенописанию и в церкви Иоанна Лествичника. Работы во всех этих церквах были окончены уже в 1346 г.

Но зарождавшаяся Москва водворила у себя не одно иконописное художество, она завела у себя и колокольное литье. В этом 1346 г. вел. князь Симеон с братьями Иваном и Андреем, значит на общий братский счет, слили три колокола больших и два меньших. Лил их мастер Борис Римлянин, который еще в 1342 г. уже слил колокол великий (вседневный) в Новгороде к св. Софии по повелению владыки Новгородского Василия, призвавшего для этого дела мастеров из Москвы и во главе их упомянутого Бориса, человека добра (по мастерству), замечаеть летописец. Русское имя Борис обнаруживает, что Римлянин был уже православным.

Таким образом и богатый и знатный Новгород, процветавший торговлею, воспользовался художеством колокольного литья все-таки из Москвы, успевшей начать самостоятельную независимую работу и на этом поприще народного развития.

Художники Греки появились в ней с митрополитом Феогностом, который сам был родом Грек и несомненно призвал к своему двору мастеров различных художеств, каких недоставало в Русской стране.

Художники Итальянцы появились в Москве по случаю торговых сношений с южными Черноморскими краями, особенно с Сурожем и с Генуэзскою Кафою, с тамошним богатым торгом. О прибывших в Москву гостях Сурожанах летописцы упоминают под 1356 г. Но по всему вероятию и раньше этого года Генуэзские торговцы уже хорошо знали дорогу в Москву, так как северный торг, направлявшийся прежде, до ХIII ст., на Киев по Днепру, теперь изменил это направление и шел уже через Москву по Дону, чему еще до нашествия Татар очень способствовали именно те же Итальянские генуэзские торги, сосредоточившие свои дела в устьях Дона и в Крымских городах Суроже и Кафе.

Сурожцы в качестве Итальянских торговцев упоминаются в 1288 г. по случаю кончины Волынского князя Владимира Васильевича, когда по нем во Владимире Волынском плакали Немцы, Сурожцы, Новгородцы и Жидове.

Надо вообще заметить, что первая Москва, как только начала свое историческое поприще, по счастливым обстоятельствам торгового и именно итальянского движения в наших южных краях, успела привлечь к себе, по-видимому, особую колонию Итальянских торговцев, которые под именем Сурожан вместе с Русскими заняли очень видное и влиятельное положение во внутренних делах Великокняжеской столицы и впоследствии много способствовали ее сношениям и связям с Итальянскою, Фряжскою Европою. К концу XV века эти связи завершились весьма важным событием – бракосочетанием Иоанна III с Софьей Палеолог, устроенным непосредственно одними Итальянцами и еще с большею силою водворившем в Москве Фряжское влияние не только в политике, но главным образом в области разного рода художеств.

Однако участь Русского художнического развития в течение всей нашей древней Истории была очень бедственна, постоянно встречая неодолимые препоны в нашем же древнем коснении, которое целые века заставляло нас обитать в деревянных городах, молиться в деревянных храмах, благо дремучие и непроходимые леса доставляли дешевые средства для скорейшего устройства жилищ и укрепления городов. А дерево постоянно съедал вольный огонь без остатка. С деревом погибало все, и богатое, и бедное в обстановке быта. Целые столетия над Русскою землею из конца в конец ходил неустанно Божий батог, Божий бич с страшным именем пожара.


Москва только что устроилась после четвертого великого пожара и вот, спустя только 10 лет, в 1354 году она опять горит: погорел Кремник весь, церквей сгорело 13. Затем, спустя еще 10 лет, в 1365 г., снова «загореся город Москва от (церкви) всех Святых с верху (реки Москвы) от Черторьи (так прозывался глубокий овраг и ручей у нынешних Пречистенских ворот) и погоре Посад весь и Кремль и Заречье». Эта церковь стояла близ нового храма Христа Спасителя, почти на том месте, где ныне сооружается памятник Императору Александру III.

Страшное было это лето! «Было тогда знамение на небеси, солнце являлось аки кровь и по нем места черны, и мгла стояла с поллета, и зной и жары были великие, леса и болота и земля горяше, реки пересохли и был страх и ужас на всех людях и скорбь великая».

Пожар Москвы в этот сухмень и зной великий сопровождался сильной бурей и вихрем, разносившим за 10 дворов головни и бревна с огнем, так «что не было возможности гасить: в одном месте гасили, а в десяти загоралось и никто не успевал спасать свое имение, – огонь все поедал. В два часа времени весь город погорел без остатка. Так этот пожар и прослыл – от Всех Святых «Всесвятский пожар». Прежде таков пожар не бывал, записал летописец.

В тот же год, очень вероятно, что после пожара, митрополит Алексей по откровению Божию заложил каменную церковь шестую в городе, во имя Чуда Архангела Михаила в Хонех с мыслью основать здесь митрополичий монастырь.

Небольшая церковь была выстроена в одно лето на восточном краю дубового города неподалеку от его стены, на месте, где до того времени находился Царев Посольский двор или подворье Ордынских послов. Очень вероятно, что митрополит Алексей, исцелив от болезни царицу Тайдулу, выпросил у ней это место для учреждения монастыря и конечно с целью выселить из Кремля татарских послов.

Можно полагать, что эта каменная церковь построена на месте прежней деревянной, сгоревшей во Всесвятский пожар. На другой же год после этого бедствия митрополит Алексей озаботился вместо обгоревших стен дубового города построить город каменный. По его совету и благословенно, не медля нимало, стали готовить камень, по всему вероятию в подмосковных Мячковских и других тамошних каменоломнях; зимою 1366 г. возили его к городу, а весною 1367 г. заложили город и началась постройка с великим поспешением, для чего отовсюду собраны были во множестве мастера каменного дела. Причины такой торопливости по всему вероятию скрывались в недобрых вестях со стороны враждебной Твери.

Пространство города в это время было увеличено. С восточной стороны, к торговой площади, оно было отодвинуто по крайней мере сажен на 30, к теперешней линии Кремлевской стены. Должно полагать, что и в других местах город раздвинулся шире прежнего дубового. Вьше упомянуто, что дубовые стены старого города находились уже в черте каменных.

Поспешность, с которою воздвигались каменные стены, оправдалась на другой же год (1368-й), когда побуждаемый врагом Москвы, Тверским князем, Литовский князь Ольгерд, недуманно, негаданно, внезапно явился под этими стенами со множеством своих полков. Москва успела только выжечь свой посад, дабы не дать врагу способов устроить из деревянных строений примет к городу, то есть своего рода мосты к его стенам. Литовские полки стояли около города трое суток, но взять его не могли. В окрестностях Ольгерд произвел великое опустошение, пожег остатки посада, монастыри, церкви, попалил села и волости, пограбил всякое имущество и даже отогнал с собою всю скотину. Это было первое зло Москве от Литвы, то есть в сущности от Твери, с которою борьба не утихала, а все более разгоралась.

Со времен Ивана Калиты целые сорок лет Москва наслаждалась общеземской тишиною и теперь поплатилась за свои грехи против Твери.

Спустя два года Ольгерд, опять побуждаемый Тверским князем, снова явился под каменной Москвой (6 декабря 1370 г.), стоял без успеха 8 дней, наконец начал просить мира, даже вечного мира, но получил только перемирие до Петрова дня будущего года. Он, защищая Тверь, тянул для своих выгод и к Москве, желал выдать дочь свою Елену за князя Владимира Андреевича, что и устроилось в 1372 г.

Таким образом, каменная твердыня Москвы очень помогла Московскому княжеству устоять против нападений Твери и удержать в своих руках и Великокняжескую власть.

Если все наши летописцы почитали как бы своим долгом упоминать о постройке каменных церквей, находя такие случаи не совсем обыкновенными, то постройка каменного города, как случая в то время редчайшего, должна была произвести в народе большое впечатление именно в пользу Москвы, в пользу ее политического могущества. Каменные стены у самих Москвичей подняли, возвысили чувство независимости и стойкости в борьбе с врагами, укрепили верование в непобедимую силу Московского великого князя, в самом князе укрепили самодержавное направление его отношений к другим князьям; говоря вообще, каменные стены города породили в населении естественное чувство твердой опоры и безопасности, когда вокруг стояла нескончаемая вражда и усобица. Вообще можно сказать, что каменные стены Москвы явились тою славною опорою, которая тотчас же обозначила крутой и прямой поворот к идеям государственного единения, так что через десяток лет это единение достославно выразилось сборищем в Каменной Москве всенародных полков для похода на Куликово Поле. Но еще прежде, в 1375 году, оно не первый раз выразилось тем, что в походе на Тверского князя, как на главного сопротивника Московским целям, собрались под предводительством Московского князя все удельные князья со включением Новгорода; вся Русская земля в ее Московской области восстала на Тверского слушника, крепкого и горячего борца за свои Тверские цели.

Летописец заметил государственное значение каменных стен и в своей книге обозначил его такими словами: «Князь Великий Дмитрий Иванович заложи град Москву камену и начаша делати безпрестани; и всех князей Русских привожаше под свою волю, а которые не повиновахуся воле его, и на тех нача посягати».

Однако чем сильнее становилась Москва, благодаря своим каменным стенам, тем грознее собирались над нею тучи и Русской и Татарской вражды. Небесные знамения сулили ей да и всему народу страшные бедствия. Еще в 1370 г., в год второго Ольгердова нашествия, осенью и зимою, являлись на небе кровавые столпы (северное сияние), все небо являлось кровавым, так что и снег виделся кровавым и люди ходили красные, как кровь, и хоромы представлялись как бы в крови. «Се же проявление, – замечает летописец, – проявляет скорбь великую и хотящу быть ратных нашествие и кровопролитие и междуусобныя брани, еже и бысть». А летом 1371 г. проявилось знамение в солнце: «явились на нем места чорны, аки гвозди, и почти два месяца стояла по земле великая непроглядная мгла, нельзя было и за две сажени видеть человека в лицо; птицы не видели летать, ударялись о головы людей, падали на землю и ходили только по земле; звери, не видя свету, ходили по селам и по городам, мешаясь с людьми, медведи, волки, лисицы и пр. звери. Сухмень был необычайный, зной, жар; хлеб и трава погорело, озера и болота пересохли, леса и боры и высохшия болота горели, настал голод велий».

Во все семидесятые годы мало-помалу скоплялась великая гроза Мамаева и разразилась его нашествием в 1380 году. В это время Москва впервые явилась уже не княжеством, а самым Государством, успевши на общее дело собрать народ на Куликово Поле, где Татарской Орде впервые дан был богатырский отпор. Однако такая борьба с Татарами была еще не под силу разрозненной Русской Земле. Татарин Мамай побежал с Куликова Поля без оглядки и погиб; но на его место появился новый Татарин – Тохтамыш. Он появился мстителем за разгром Орды, так как Мамаева дружина, перешедшая к нему на службу, не могла забыть своего бесславного поражения на Куликовом Поле и повела нового Мамая к Москве, чтобы улусника, Московского князя Дмитрия, как следует поустрашить и наказать за его враждебный подвиг против Орды. Тохтамьш все-таки побаивался Московской силы и именно того единения, с которым Москва стала на Куликовом Поле. Теперь этого единения уже не было. Услыхавши поход Тохтамыша, великий князь начал было собирать ратных и хотел идти против врага, но отовсюду встретил в князьях и боярах разньство и распрю, еще же и оскудение воинства. От Мамаева побоища оскудела вся Русская Земля, говорит летописец. Великий князь удалился к Костроме, Владимир Андреевич к Волоку, все-таки для сбора ратных, как всегда бывало в таких случаях.

Москва осталась без руководителя и попечителя, как рассказывает единственный в этом случае летописный свидетель, особая повесть о нашествии Тохтамьша, составленная по-видимому церковником, не знавшим всех настоящих обстоятельств события. В этой повести Москвичи являются глупыми малолетними детьми, чего по здравому рассудку невозможно допустить.

Удаляясь из Москвы, великий князь необходимо должен был устроить осадное положение города и оставить начальство кому-либо из бояр, тем более что в городе оставались, как указывает один летописец, и великая княгиня Евдокия и митрополит Киприан. Повесть главным образом описывает только возмущение черни и совершившееся неизобразимое бедствие, упоминая по именам о погибели двух архимандритов и одного игумена и ни слова не сказывая о том, был ли кто в городе из боярской среды, в качестве ли начальника или в качестве обывателя. Внезапно появляется какой-то внук Ольгерда, Литовский князь Остей, который и устраивает должный порядок среди взволнованного народа. Откуда он появился, по какому случаю стал руководителем обороны, об этом повествователь ничего не знает.

Когда пронеслась страшная весть о походе Тохтамыша, окрестный народ толпами повалил в город за каменные стены, сесть в осаду, как тогда говорили, неся с собою всякое имущество, что кому было дорого. Сбежались в город крестьяне из окрестных волостей, люди иных городов, которых застала у Москвы эта напасть, и свои люди, бояре, сурожане, суконники и прочие купцы, и архимандриты, игумены из монастырей, протопопы и попы от загородных посадских церквей, вообще приходское духовенство, а также и монашество, всякий возраст и пол, и с младенцами.

Затем посады все вокруг города были пожжены, стало все чисто, ни одного тына или бревна не осталось. Это и в Москве и во всех городах всегда делалось, дабы спасти город от примета[55].

Из множества собравшегося народа способные люди, заборольники, стали по всем стенам на заборолах[56], для защиты от осаждающих, заготовив всякие орудия для этой цели: большие каменья, каменные ядра, самострелы, тюфяки, пороки и самые те пушки. Наготовлены были также и котлы с водою, которую во время осады кипятили и поливали кипятком осаждающих, если они лезли на стены.

Но еще задолго до появления Татарских полчищ в городе произошла великая смута и замятня по тому поводу, что некоторые не захотели оставаться в осаде и намеревались по добру, по здорову уйти от предстоявшей опасности. По-видимому, первый об этом подумал митрополит Киприан, только дня за два до того прибывший в Москву из Новгорода. За ним, конечно, пожелала выбраться из осады и великая княгиня Евдокия. Святитель был ведь руководителем на всякое добро. Само собою разумеется, что за такими первыми лицами потянулись и их приближенные и многие из других чинов, более или менее знатных и богатых. Это обстоятельство до крайности возмутило всю собравшуюся чернь и всех патриотов города, потому что, по старым понятиям народа, не должно было уходить из осады именно великим людям, каков был митрополит и великая княгиня, да и всем сколько-нибудь значительным людям не должно было оставлять и бросать город на произвол судьбы. Таков был искони вечный обычай, соблюдавший древнерусские правила доброго и честного поведения. Митрополит был пришлец, внове, родом Серб и Русского обычая еще не знал.

Повесть об этом событии, написанная по всем признакам каким-нибудь клириком митрополита, возлагает всю вину на возмутившийся народ. «Гражданские люди возмятошася и всколебашеся, яко пьяни», говорит повествователь, «и сотвориша вече, позвониша во вся колоколы и всташа вечем народы мятежники, недобрые человеки, люди крамольники: хотящих изыти из града не токмо не пущаху, но и грабляху; ни самого митрополита постыдешася, и Великую Княгиню преобидеша; ни бояр нарочитых не устрашишася, не устрамишася седины старец многолетных, но на всех огрозишася; ставши на всех воротах городских, сверху камением шибаху (на беглецов), а внизу на земле с рогатинами и сулицами и с обнаженным оружием стояху, не пущающе вылезти вон из града; и потом уже едва умолены быша великим молением, выпустили их (т. е. митрополита и великую княгиню) из града и то ограбивши»…

Мятеж народа, стало быть, поднялся только против беглецов из города. Явился князь Остей и укротил волнение тем, что затворился со всеми в осаду, чего и требовали мятежники-патриоты, истые Москвичи.

Наконец появилась сила Татарская августа 23 в понедельник в пол-обеда. Граждане вострубили, давая тем весть всему городу о приближении супостатов.

В это время добрые люди, готовясь к смерти, постились и молились Богу день и ночь. А некие недобрые человеки начали обходить по богатым дворам, вынося из погребов меды господские в сосудах серебряных и стеклянных дорогих, и упивались даже допьяна, а к шатанию и дерзость прилагали, говоря: «не устрашаемся нашествия поганых Татар… Тверд город наш, стены каменные, врата железныя, не потерпят врага долго стоять под нашим крепким городом; два страха над ними будет: из внутри города бойцы, а со внешней стороны придут собранные полки наших князей».

Похмельные люди хотя и горделиво, но говорили сущую правду. Отсидеться в городе против Татар было вполне возможно. У Татар, кроме стрел и сабель, никаких стенобитных орудий не было. Они, делая приступы, осыпали город стрелами, как дождем, но вреда от этого было не много; погибали некоторые заборольники или же горожане на открытых местах, и только.

В первый день показались только передовые отряды Татарской рати. Не начиная дела, они приблизились к городу на расстояние одной или двух стрельбищ и кликнули: Есть ли в городе князь Дмитрий?

Нету, ответили с заборол заборольники. Татары поскакали вокруг города, обозревая и рассматривая приступы, рвы, врата, заборолы, стрельницы. Долго потом они смотрели на твердыню города, махая голыми саблями, давая тем знать, что так будут побиты горожане, и затем исчезли. Повесть при этом усердно описывает пьяное поведение Москвичей, которые, видя не особенно многочисленную Татарскую рать, подумали, что врагов только и есть налицо, и стали бесстыдным образом ругать Татар, поносить их царя и всячески оскорблять их.

На другой день утром приступил к городу с силою великою сам царь Тохтамьш. Началась перестрелка с обеих сторон. Татарские стрелы затмевали свет, летали на город, аки дождь великий. Вместе с тем появились лестницы и враги полезли на стены, но тотчас же были отбиваемы или камнями, или обливаемы готовым кипятком; на подступавших к стенам происходила с заборол стрельба из разных махин: из самострелов, тюфяков, пушек, которые в это время были в употреблении даже и у Волжских Болгар. Еще в 1376 г., когда Московская и Нижегородская рать осаждала Болгарский город, то с города гром пущаху, чтобы устрашить Русские полки.

Целые два дня Москва давала крепкий отпор Татарскому натиску. Враги то отступали для отдыха, то снова набрасывались к стенам, но всегда без успеха. Заборольники работали без устали и вот один из них Москвитин суконник, по имени Адам, стоя на Фроловских воротах, приметив одного знатного Татарина, натянул стрелу самострельную и угодил ему прямо в сердце. Это был нарочитый и славный Татарин, сын некоего князя Ординского. И сам царь опечалился об его смерти. Взять город силою оказывалось невозможным.

На четвертый день с утра 26 августа к городу подъехали с миром большие Ординские князья, а с ними и два князя Суздальские, сыновья тестя Московскому вел. князю Димитрию, Василий и Семен, работавшие для своих целей тайною враждою к Москве.

Начались миролюбивые переговоры с осажденными. «Царь хочет вас жаловать, – говорили Татарские князья. – Он не на вас пришел, вы ни в чем неповинны. Он пришел на своего ослушника, на князя Дмитрия. Царь ничего не требует от вас. Только выдте из города для его встречи и по обычаю дары принесите. Хочет царь видеть ваш город и побывать в нем, чтобы даровать вам мир и любовь, и для того отворите ему ворота города».

Русские князья, эти два доброхота Москвы, подтвердили клятвою, что так все будет, как повелевает царь. «Верьте нам, мы ведь ваше же Христианские Православные князи», – сказали доброхоты, при чем князь Семен снял с себя крест и поцеловал его Москвичам.

Ворота отворили, духовенство вьшло с крестами и иконами, а за ними и народ с князем Остеем во главе. Татары того только и ожидали и тут же начали свою кровавую расправу с несчастными осажденными.

Первого они убили князя Остея, перед самыми Фроловскими (Спасскими) воротами. Так рассказывает упомянутая повесть, свидетельствующая по другому списку, что Остея убили, тайно взявши его в полк свой.

Вообще же повесть рассказывает, что Остей был обольщен «лживыми речами и лживым миром».

К этому надо припомнить и то, что Рязанский князь Олег, обводя Тохтамыша мимо своего княжества, дабы спасти себя и направить его поход прямо к Москве, научал его своими советами, как без труда можно взять каменный город Москву, как победить и издобыть князя Дмитрия. Немудрено, что эти советы и были выполнены при помощи еще и Суздальских князей.

Кровавая расправа с горожанами началась тотчас же, как были отворены Фроловские ворота. Татары ворвались в город и без пощады побивали встречного и поперечного, очищая себе дорогу к грабежу церквей и богатых хором. В немногое время весь город был очищен, все было пограблено или пожжено. Между прочим, книг было многое множество отовсюду снесено со всего города и из сел, в соборных церквах до сводов наметано, сохранения ради спроважено, то все погибло без остатка. Казна вел. князя и многих бояр старейших, многих купцов богатых, сурожан, суконников и прочих, все собранные многими годами сокровища были разнесены до нитки. Церковная святыня разграблена, ободрана, поругана, кресты, иконы, драгоценные облачения и всякая утварь…

«Был дотоле Москва-град велик, град чуден, град многолюден, кипел богатством и славою, превзошел честию многою все города Русской Земли, и что же: в один день или в полдня мгновенно изменилась вся доброта его и слава его исчезла, повсюду пусто, одна горелая земля, дым и пепел, да лежат во множестве трупы мертвых». Когда вел. князь возвратился в опустевший город, расплакался горько и повелел хоронить трупы, назначив по полтине от сорока погребенных, вышло 300 руб., стало быть было погребено 24 тысячи, конечно не в одном только каменном городе, но и по всем окрестностям. Новгородский летописец, сводя счет всем потерям и убыткам от этого Татарского нашествия, заметил, что «мало сказать и тысяча тысяч».

Удалившись от Москвы, Тохтамыш распустил свои полки по всем городам Московского только Княжества, так как приходил наказывать только Московского улусника за его дерзость на Мамаевом побоище. До других больших Княжеств он не коснулся: Тверь Бог помиловал, с Суздальскими князьями Татарин дружил и досталось только одному Рязанскому Олегу, не добывшему спасения и за то, что показал Татарину добрый, легкий путь на Москву. Тохтамыш по дороге в Орду опустошил Рязанское Княжество, а Москва тотчас же и с своей стороны послала рать на Олега и отомстила так, что было ему злее и Татарской рати.

Другой виновник несчастья, спасавшийся от нашествия в Твери, митрополит Киприан, был уволен из Москвы и на его место призван Пимен, живший дотоле в заточении. Вел. князь разгневался на Киприана именно за то, что он не сидел в Москве в осаде. Но один летописец оправдывает его текстом писания: «Несть бо греха, еже бегати бед и напастей». Не так мыслил Московский Посад.

Москва-город своею добротою, то есть своим благосостоянием и славою этого благосостояния, исчезла, разграблена, опустошена, сожжена; Москвичи-горожане все порублены татарскими саблями, другие сгорели, иные потопли в реке; Москва-город превратилась в печальную пустыню, в отчаянную пустоту. Она мало-помалу могла и на самом деле запустеть и захиреть, как бывало со многими городами Старой Руси, как случилось даже с старой матерью Русских городов, с Киевом. Но с Москвой этого не случилось, потому что вокруг Москвы-города уже существовала Москва-народ, именно та сила, которая впоследствии заставила именовать и все народившееся Русское Государство – Москвою, Московскими Государством. А всего с небольшим пятьдесят лет прошло с той поры, как Московские князья укрепили за собою титул и власть великих князей. Нарождению, нарастанию, накоплению Москвы-народа послужила конечно сорокалетняя тишина, которую так умно и настойчиво содержали вел. князья города Москвы. И вот теперь, когда город разорен до запустения, его быстро восстановляет, обновляет и снова населяет Москва-народ. Оставшиеся крепкие каменные стены города и в этом случае оказывают свою притягательную силу на окрестное, и близкое, и дальнее население Московской области.

Князь великий Дмитрий Иван. поплакал вельми слезно над пепелищем разоренного города и повелел дворы ставить и град делать. Настал уже сентябрь и потому жилые помещения были построены вскоре, как и деревянные заборола на каменных стенах. Как после обычных пожаров, так и теперь деревянные постройки сооружались с необычайною скоростью. В неделю времени ставился целый двор. Окрестности Москвы богаты были непроходимыми строевыми лесами, остатки которых, наприм. Сокольники и Лосиный Остров, и теперь еще хорошо напоминают, как было за 500 лет тому назад. Посему с достоверностью можем судить, что город был обновлен и населен в течение одного следующего года.

Спустя семь лет, в год кончины вел. князя (1389), он снова был опустошен домашним врагом, обычным пожаром. Июля 21 загорелась церковь св. Афанасия (впоследствии Кирилловское подворье) и мало не весь город Кремль погорел, едва угасили. Потом, почти ровно через год (1390), 22 июня на посаде загорелся двор армянина Аврама и от него неколико тысяч дворов погорело. Спустя 5 лет в 1395 г. посад снова был опустошен пожаром и опять неколико тысяч дворов сгорело. Упомянем кстати, что в 1415 г. таким же образом «Москва выгоре», как записал об этом Новгородский летописец (Новг. 1-я, с. 105).

Такова была притягательная сила Москвы-народа к своему каменному гнезду, к Москве-городу. Через 8 лет после Татарщины, как Москвичи прозывали нашествие Тохтамыша, около города теснятся уже тысячи дворов, которые по обычаю горят и затем снова восстают теми же тысячами. Вместе с тем Москва-народ выносила и тяжелую дань по случаю полного опустошения от Тохтамьшева нашествия Великокняжеской казны. Весною 1384 г. была дань тяжела по всему княжению, всякому без отдатка, со всякой деревни по полтине. Тогда же и златом (т. е. драгоценными вещами) давали в Орду, и Черный Бор у Новгорода был взят. Именем деревни в то время обозначался один двор или много два-три двора, составлявших крестьянскую селитьбу среди лесов и полей.

К тому же в это время в Орде происходила тяжба о Великом Княжении между Тверским князем Михаилом Ал. и Московским Дмитрием, который вместо себя послал в Орду 12-летняго сына Василия Дмитр. Москва перетянула, конечно, усердною и умною работою своего боярства.

Такие отношения к Орде и к враждебным большим Княжествам, Тверскому, Рязанскому и даже к Суздальскому, не давали городу Москве никакой возможности устроиться соответственно приобретенной силе и политическому значению.

Надо было еще почти целому столетию пройти в бедственных испытаниях этой силы, в закаливании ее твердости и несокрушимости.

Неизобразимые ужасы Тохтамышева нашествия надолго оставили свои страшные следы в том безграничном трусливом опасении, с каким потом Москва встречала каждый Татарский набег.

В 1395 г., как упомянуто, в Московском посаде снова погорело неколико тысяч дворов и в то же лето снова надвинулась новая Татарская гроза. Пришел на Русскую Землю знаменитый Темир-Аксак (Тамерлан), завоеватель почти всего могометанского и христианского Востока, о чем слава разносилась повсюду и была принесена торговыми людьми и в далекую Москву.

Он уже стоял где-то на Дону в пределах Рязанской стороны и взял город Елец. «И бысть страх по всей Земле Русской!»

Однако вел. кн. Василий Дмитр. порешил встретить его и, собрав во множестве ратных, двинулся к Коломне на берег Оки с намерением дать врагу должный отпор по примеру своего отца, достославно встретившего Мамая.

Но в виду громкой побудительной славы Темира положение являлось вполне отчаянным. Предвиделось бедствие неизобразимое и оставалась одна надежда на милосердие Божие. Как и в Тохтамьшево нашествие в Москву собралось множество народа под защиту ее каменных стен.

Город готовился сидеть в осаде и каждый день приходили вести одна грознее другой, что похваляется супостат идти к Москве, попленить, пожечь, разорить ее. Живо помнилось Тохтамышево разорение. Но теперь и митрополит, тот же Киприан, оставался в городе, в осаде, и принимал святительские меры для спасения: заповедал всем людям поститься, молебны петь, милостыню творить, готовиться встретить гнев Божий в душевной и телесной чистоте.

Богомольные и благочестивые помыслы осенили и воинство вел. князя на Оке. Вспоминали великую помощь издревле Крепкой Заступницы стольного города Владимира и всей Суздальской, а ныне уже Московской Земли, Владимирской иконы Богоматери, и в этих помыслах вел. князь прислал митрополиту сказать свое богомольное решение, что было бы святым делом принести из Владимира чудотворную икону для спасения нового Владимирского же стольного города Москвы.

По общему совету с братьями вел. князя, митрополит благословил это дело и отправил во Владимир за иконою особое священническое посольство.

В самый день Успения Богородицы город Владимир далеко проводил икону с великими слезами и рыданиями, лишаясь святого «утешения и заступления и скорыя помощи и надежи».

А город Москва, весь город, все множество бесчисленное народа, с радостными слезами встретили икону 26 августа далеко на Кучкове поле, воссылая усердныя мольбы, да будет Владычица Богородица теплою Заступницею и скорою Помощницею и Покровом городу Москве.

Тамерлан слишком две недели стоял на своем месте, не подаваясь «ни семо, ни онамо», ни туда, ни сюда, и потом вдруг побежал без оглядки назад в свои степи, именно в тот самый день и в тот час, когда в Москве происходила торжественная встреча чудотворной Владимирской иконы, о чем свидетельствовали некоторые вестники, находившиеся в его стане.

В Москве стали потом рассказывать, что в тот день он видел страшный сон – гору высокую, а с горы идут к нему святители с златыми жезлами в руках, претяще ему зело, и же внезапно он видит на воздухе жену в багряных ризах со множеством воинства «претяще ему люте». Проснувшись в ужасе, он тотчас повелел всей своей силе немедля возвращаться домой, откуда приходил.

С той поры чудотворная икона, поставленная в Успенском соборе в среду местных икон на десной стороне от св. дверей царских, стала историческим знамением Москвы, как она была таким же святым знаменем и старого стольного города Владимира. Ее перенесение в полноте выразило в религиозном движении всенародного сознания ту истину, что отныне Москва становится стольным городом не одного Московского Княжества, но стольным городом и всех других Княжеств, стольным городом всей Русской Земли.

Чудотворная икона своим переселением в Москву освятила политическую твердыню города.

От Тохтамыша до пришествия Тамерлана прошло ровно 13 лет (1382–1395) и вот опять еще ровно через 13 лет от прихода Тамерлана по повелению царя Булата под Москвою явился в 1408 г. новый Татарин, Едигей, со множеством войска, с Ордынскими царевичами и прочими князьями. Это было в зимнюю пору, 1 декабря, как случилось и первоначальное Батыево нашествие. Москва не ожидала такой зимней грозы. Татарин устроил свой стан в селе Коломенском и распустил полки на грабеж по всем городам Московского Княжества, приказав и Тверскому князю идти к Москве «с пушками, тюфяками, самострелами, со всеми сосудами градобойными», чтобы до основания разбить и разорить город Москву. Однако Тверской князь, соблюдая договоры с Московским, по отзыву летописца, сотворил премудро, вьшел с малою дружиною да от Клина и воротился назад, угождал и нашим и вашим, и Москве и Едигею.

Почти все обстоятельства повторились, как было в приход Тохтамыша. Вел. князь, услыхав об опасности, ушел к Костроме собирать ратных. В осаду сел Храбрый Владимир Андреевич с племянниками, а с ним многое множество тмочисленно сбежавшегося со всех сторон народа, «ради твердости града», ради каменных его стен. Опять был выжжен посад вокруг города самими посадскими. Хорошо помня Тохтамышев разгром, все были в великом страхе и отчаянии и по-прежнему, надеясь только на милосердие Божие, молились и постились. А Едигей собирался и зимовать над городом, пока не возьмет и не разорит его. Готовя свирепую осаду, ожидая Тверской помощи, Едигей пока не приступал к городу, а стоял все время в Коломенском, целые три недели. Но милосердием Божим и молитвами Чуд. Петра грозные обстоятельства переменились. В то самое время в самой Орде настала усобица и по повелению царя Едигей должен был немедленно возвратиться с полками в Орду. Тая от осажденных это обстоятельство, Едигей запросил у них, что если дадут ему окуп, тогда он и уйдет от города. Для осажденных это было Божие помилование. Они собрали казну и отдали Татарину, вероятно по его запросу, 3000 р.

20 декабря, на память преставления св. Чуд. Петра, Едигей, стоявши под городом целый месяц, ушел со всеми своими силами, везя за собою награбленное добро и ведя пленных тысячами. Жалостно было видеть, говорит летописец, и достойно многих слез, как один Татарин вел по 40 человек пленных, крепко привязанных гуськом друг к другу.

Но еще жалостнее было разгадывать, как это нашествие по всем видимостям было устроено крамолою Московского боярства против вел. князя, т. е. против коренной Московской идеи тесного государственного единения. Московская область по этой крамоле была опустошена Едигеевыми полками от Рязанских пределов до Галича и Белоозера, «бысть тогда во всей Русской Земли всем христианом туга велика и плач неутешим и рыдание и кричание, вся бо Земля пленена бысть»…

Как упомянуто, Едигей ушел от города 20 декабря, накануне празднования св. Петру митрополиту в память его преставления. Благочистивые москвичи не могли не видеть этой особенной благодати Божией, избавившей их от конечной беды именно молитвами Святого Чудотворца, еще при жизни своей превозлюбившего Москву паче всех других городов и с того времени во всех Московских делах и бедствиях подававшего городу молебное заступление и охранение. В Московской истории не мало было случаев, где чудесная таинственная помощь святителя Петра с очевидностью подтверждала и укрепляла эту искреннюю веру Московского народа.

Как великий Христов мученик Димитрий, замечает летописец, избавлял многажды град свой Солунь от нашествия Срацин, так и сему граду Москве и людям, в нем живущим, дал Бог Чудного Святителя, могущего заступать и спасать от преходящих зол.

Едигей с дороги прислал великому князю письмо – замечательнейший памятник, ярко рисующий тогдашние внутренние дела Москвы, именно отношения прежде столько славного Московского боярства, всегда единодушного, а теперь разделившегося в своих интересах на две стороны, по той причине, что стала делиться на части и Великокняжеская семья. Старые бояре негодовали на молодых любимцев вел. князя, занявших передовые места на его лавках.

Татарин с большим выговором писал, что в Москве теперь делается не так, как было прежде. «Спросил бы ты об этом, – писал он вел. князю, – своих старых бояр, какое добро Орде было при них. Добрые были нравы, и добрые дела, и добрая дума была к Орде. А нынче ты старых не слушаешь. С молодыми засел и из их думы, из их совета и из их слова не выступаешь. Вот уже третий царь сидит в Орде на царстве, а ты ни к которому не бывал, ни сына, ни брата, ни старейших бояр не присылал. Доброе ли дело ты так делаешь? Над таким улусом старейший ты Великий Князь, а все дела твои не добры. Вперед того не делай. Собрал бы ты старших бояр и старцев Земских и думал бы с ними добрую думу о старой пошлине, чтобы твоим крестьянам в твоей державе не погибнуть до конца».

При этом Едигей наименовал некоторых бояр, кого следовало слушаться и которые по всему вероятию заявляли в Орде свои жалобы на новые порядки. Это были бояре Илья Иванович, Петр Константинович, Иван Никитич.

Здесь скрывался уже зародыш будущих смут и усобиц, выпадавших на долю несчастного сына Вас. Дм., Василия Васильевича Темного, против которого и действовали некоторые из упомянутых Едигеем бояр.

Началась и в Москве, как бывало в Киеве, домашняя усобица дяди с племянником, а потом племянника с двоюродными братьями. Началась она в тот же день, как помер вел. князь Василий Дмитриевич, и продолжалась с мирными перерывами, с переходом победы или поражения то на ту, то на другую сторону, в течение целых 27 лет (1425–1452). В то же время и татары не спали и внезапным набегами на Москву грозно напоминали свое разбойное владычество.

Во время этой усобицы, в 1439 году, в пятницу, 3 июля, внезапно пришел к Москве Ордынский царь Махмет. Гонимый от Орды своим братом, он пришел на Русь и поселился в Белеве. Вел. князь выслал на него большую рать, предводимую двумя Юрьевичами. Рать сначала одолела Татар, а потом была побита. Мстя такую встречу, Махмет появился у стен города. Вел. князь не успел собрать войско и удалился на Волгу, а в городе в осаду посадил князя Юрия Патрикеевича с бесчисленным множеством народа. Царь пожег посады, стоял под городом 10 дней, взять его не мог и ушел домой, опустошив по пути Коломну.

В 1445 г. тот же Махмет, теперь царь Казанский, с двумя сыновьями, побуждаемый Дм. Шемякою, стал опять воевать из Нижнего к Мурому. Вел. князь вышел против него. Услыхавши об этом, царь воротился в Нижний, но потом выслал на вел. князя своих двух сыновей. Вел. князь снова должен был идти в поход на этот раз с малым числом войска, вследствие чего и случился несчастный бой под Суздалем, у Ефимьева монастыря, на котором сам вел. князь попался в плен, потому что бился добре мужественно, весь был изранен. Это случилось в среду 7 июля. Татары привели его в монастырь, сняли с него кресты-тельники и послали их в Москву к матери вел. князя, Софье, и к его жене, Марье.

Татарин Ачисан привез эти кресты; плач великий и многое рыдание разнеслось по всему городу. В страхе Москвичи сели в осаду, ожидая и к Москве скорого прихода Татар. По-прежнему в город собралось множество и из других городов, кого только застала здесь недобрая весть.

К этому несчастию присоединилось еще другое. Ровно через неделю по пленении вел. князя, в среду же, 14 июля, в ночь загорелось внутри города (Кремля) и выгорело дерево все, так что и церкви каменные распались, и стены каменные упали во многих местах. Людей погорело великое множество, потому что здесь огонь, а из заградия боялись Татар и никто не знал куда деваться. Казны многие выгорели и всякого товара бесчисленно. Вел. княгини и с детьми, в числе которых был и пятилетний Иван Васил., а также и с боярами своими успели уйти к Ростову. Горожане остались опять, как овцы без пастыря, в великом волнении и страхе; как и при Тохтамыше, чернь, по-прежнему завладела положением и стала укреплять город, сколько было возможно, начав устраивать городовые ворота. «А кто хотел бежать из города, тех стали хватать, бить, ковать». Таким порядком и утихло волнение. Все сообща начали город крепить и всякий пристрой готовить. Шемяка торжествовал, тем более, что царь прислал к нему своего посла с радостною вестью, что вел. князь пленен. Шемяка отпустил посла со всем лихом на вел. князя, чтобы не быть ему на Великом Княжении.

Но Татары руководились не политикою, а жадной корыстью и потому, где надеялись больше получить, там и продавали свое слово и свое обещание, лишь было бы выгоднее. Так случилось и теперь. На Покров Богородицы, 1 октября, царь, дошед уже Курмышля, отпустил вел. князя, утвердив его крестным целованием, что даст за себя окуп сколько может больше.

В Москве в тот же самый день, в 6 часов ночи, люди слышали редкое явление: «потрясеся град Москва, Кремль и посад весь, и храмы поколебались. Спящие не слыхали, но не спавшие в большом страхе ожидали, что пришел конец мира».

На радость своей семье и всему городу вел. князь возвратился в Москву 17 ноября и, так как город еще не обстроился после пожара, остановился во дворе своей матери, Софьи, за городом на Ваганкове, а потом уже перешел в город на новый двор князя Юрия Патрикеевича.

В 1451 г. внезапно появился под Москвою Ордынский царевич Мазовша. По всему вероятию и в это время Москва содержала в степях особых сторожей-вестников из тех же Татар, получавших, конечно, щедрые награды за надобные вести. Таким путем была получена в Москве весть и о царевиче Мазовше. Вел. князь, не успев собраться ратными, все-таки пошел к Коломне навстречу Татарину, предполагая, что он еще далеко, а он уже приближался к Оке. Вел. князь поспешно воротился в Москву, дабы укрепить город в осаду, а небольшой свой полк отпустил с князем Иваном Звенигородским на Оку, чтобы замедлить Татарам переправу через реку. Князь Звенигородский рассудил однако также уйти к Москве, конечно, другой дорогой от вел. князя. Татары пришли к берегу, ожидая встретить московскую рать, и никого не встретили, кругом все было пусто. Спокойно переправившись, они быстро устремились к Москве и с восходом солнца явились под городом в пятницу, 2 июля, на праздник Положения Ризы Прч. Богородицы. В один час они зажгли все посады, а сами со всех сторон начали приступать к городу. Вел. князь Василий посадил в городе матерь свою, вел. княгиню Софью, да сына своего Юрия и множество бояр и детей боярских, а прежде всего отца своего, митроп. Иону, и Ростовского архиепископа Ефрема со всем священническим и иноческим чином и со множеством народа. Сам он с сыном Иваном по обычаю удалился к Волге собирать ратных, а свою княгиню с меньшими детьми отправил в Углич.

При пожаре посадов огонь со всех сторон объял весь город. Была при этом и великая засуха. Загорались и храмы, от дыма нельзя было и прозреть, а к городу, ко всем воротам и где не было крепости каменной приступали Татары. Горожане не знали, что делать; настало отчаянное сокрушение и скорбь. Молились к Пр. Богородице, крепкой Помощнице и Молебнице, «ее же празднику приспевшу».

Когда посады погорели, люди вздохнули свободно от великой огненной истомы и дыма и стали на вылазках отбивать Татар. Наступил вечер; в сумерках Татары отступили. А граждане, ожидая на утро приступа, начали поспешно пристрой градной готовить, пушки, пищали, самострелы, оружие всякое и щиты, луки и стрелы. Но ожидания граждан оказались напрасными. Взошло солнце и никого не было видно под городом. Горожане стали выходить, осматривали места и нигде никого не находили. Послали вестников в Татарские станы и узнали, что вся Татарщина исчезла, оставив на местах все тяжелое от меди и железа и много другого разного товара. Народ прозвал этот набег скорой Татарщиной – в какой день пришла, в тот же день и прочь побежала. И с каким усердием помолились люди, благодаря Господа и Пресв. Матерь Его и Чудотворцев за это изумительное спасение города. Митрополит Иона в ознаменование этого события в построенной им палате основал себе домовый храм в имя Положения Ризы Пр. Богородицы, который потом был выстроен особо у юго-западного угла Успенского собора, существующий и доныне.

Через 8 лет (1459 г.) те же Татары Седи-Ахматовой Орды похвалились опять идти на Русь и, конечно, разгромить Москву. На берегу их встретил сын вел. князя Иван Васил., со многими силами и не перепустил их через реку, так отбил их от берега, что они без оглядки побежали. Победа была славная, почему митрополит Иона и этот набег ознаменовал ради Татарской похвальбы постройкою небольшой каменной церкви во имя Похвалы Богородицы, пристроенной к алтарю Успенского собора возле южной двери.

Известно, как потом окончились Ордынские нашествия в 1480 г., когда пришедший на р. Угру царь Ахмат постыдно побежал от Московской рати, которая с таким же стыдом побежала в то же время и от его полков. «Дивное чудо тогда совершилось, – замечает летописец. – Едини от других бежаху, а никто не гнался. И тако избави Бог и Пречистая Русскую Землю от поганых».

Целых сто лет прошло от Мамаева побоища до этого чудного обоюдного бегства, и мы видели, сколько раз после Тохтамыша Москва в отчаянии ждала своей погибели от этих нашествий; но миловал Бог и город оставался по-прежнему нерушимою твердынею и в своих каменных стенах, и главное в народном стремлении свивать крепче и хранить твердо это гнездо Русского единения.

Как видели, народ после каждого разгрома Московского посада снова покрывал опустошенные местности тысячами жилых дворов, то есть снова неутомимо гнездился вокруг каменных стен города.

Но от времени постройки этих стен (в 1367 г.) протекло почти целое столетие, в течение которого город, постоянно испытывая неизобразимые бедствия или от Татарских нашествий, или от домашней усобицы, или от мора, голода, не упоминая о пожарах, не мог собраться с силами и средствами для должного своего устройства соответственно политическому единодержавному своему росту, быстро развивавшемуся наперекор всем затруднениям и препонам.

Столетняя бедность города явственнее всего выразилась в незначительности и малом количестве каменных построек. Летописцы заботливо упоминали о таких постройках, как о редкостях, выходящих из ряду обычных деревянных строений.

Еще до постройки каменных стен, как упомянуто, митрополит Алексей в основание своего монастыря (Чудова) построил в 1365 году небольшой каменный храм во имя Чуда Арх. Михаила.

В 1393 г. вел. княгиня Евдокия, вдова Донского, соорудила у своих хором каменную церковь Рождества Богородицы на месте, где прежде стояла малая деревянная церквица Воскрешение Лазарево, которая при новой церкви была устроена пределом близ алтаря с южной стороны. Вел. княгиня богато украсила свой храм иконами, многоценными пеленами и всякими церковными узорочьями, а также и стенописью.

Само собою разумеется, что Великокняжеский дворец после каждого разгрома или пожара немедленно приводился в надлежащее устройство и при накоплении средств украшался и новыми зданиями, но все-таки деревянными. Вероятно, около того же времени, как вел. княгиня Евдокия строила храм Рождества Богородицы у своих хором, с западной стороны дворца, ее сын, вел. князь Василий Дмит., с восточной стороны дворца построил каменную церковь Благовещения, за которой в 1404 г. поставил даже вельми чудные часы и с луною, стоившие более полутораста рублей, а потом в 1405 г. украсил новый храм стенописью. Часы своим устройством произвели такое внушительное впечатление, что летописец нашел необходимым описать их в подробности. «В лето 6912 (1404) князь Великий замысли часник и постави е на своем дворе за церковью за Св. Благовещеньем. Сий же часник наречется часомерье; на всякий же час ударяет молотом в колокол, размеряя и рассчитая часы нощныя и дневныя; не бо человек ударяше, но человековидно, самозвонно и самодвижно, страннолепно некако створено есть человеческою хитростью, преизмечтано и преухищрено. Мастер же и художник сему беяше некоторый чернец, иже от Святыя Горы пришедый, родом Сербин, именем Лазарь; цена же сему беяше вящьше полувтораста рублев».

Незадолго до своей кончины вел. княгиня Евдокия основала себе девичий монастырь возле Фроловских ворот у самой стены города и в 1407 г. заложила в нем церковь Вознесения, в которой, еще только застроенной, и была погребена. Храм этот сооружался более 60 лет. Совершала его и вел. княгиня Софья Витовтовна и довела стены и своды только по кольцо, где верху быти, но верху не сведе. Постройка с горем пополам была окончена уже в 1467 г. вел. княгинею Марьею, вдовою Василия Темного. Существующей доныне храм Вознесения, по свидетельству Арсения, архиеп. Елассонского, построен при царе Федоре Ивановиче.

Таким же образом строилась и церковь Успения в Симоновом монастыре. Она была освящена 1 октября 1404 г., по первом основании ее в 26 лето.

Все это служит достаточным свидетельством, какие затруднения в средствах переживал город в это бедственное столетие.

В 1411 г. Ростовский епископ Григорий построил в Дорогомилове на своем дворе каменную церковь Блоговещения.

В 1450 г. Владимир Ховрин заложил на своем дворе церковь каменную Воздвижения, на месте первые церкви, каменной же, что распалась в пожар 1445 г.

В тот же год митрополит Иона заложил на своем дворе палату каменную, а в ней потом, как упомянуто, устроил домовую церковь Положения Ризы Пресв. Богородицы.

В 1458 г. построена в Кремле на Симоновском подворье церковь Введения с палатою.

В 1459 г. пристроен небольшой предел у южных врат Успенского собора во имя Похвалы Богородицы.

В 1460 г. построена на Троицком подворье в Кремле церковь Богоявления.

В 1461 г. построена в Кремле же у Боровицких ворот церковь Рождества Иоанна Предтечи.

В 1462 г. была поновлена стена городная от Свибловы стрельницы до Боровицких ворот каменем, предстательством Вас. Дмитр. Ермолина (Изв. А. Н. т. VIII, кн. 4, с. 77).

В духовной вел. князя Василия Темного 1462 г. упомянута каменная церковь Егорья на посаде (Георгиевский монастырь). По случаю пожара в 1472 г. упомянута церковь Богоявление каменное, чудное, как его именовали (Богоявленский монастырь).

Вот все каменные постройки в течение столетия, о которых упоминают летописцы.

Может быть, встретятся и еще свидетельства о таких постройках, но и они не послужат опровержением той истины, что город целое столетие не обладал достаточным богатством для своего устройства.

Однако и в это небогатое устройством города время в Москве стали процветать некоторые художества, в особенности иконописное и стенописное, насажденные еще при митрополите Феогносте и к началу XV ст. достигшие полного расцвета с именем Русского мастера Андрея Рублева и под руководством и учительством иконника гречина-философа Феофана.

В 1394–1395 году он с Симеоном Черным и учениками расписал церковь Рождества Богородицы у хором вел. княгини; в 1399 г. собор Архангельский; в 1405 была расписана Благовещенская церковь на Великокняжеском дворе, а в 1408 г. собор во Владимире мастерами Даниилом иконником и Андреем Рублевым.

Очень любопытно и то обстоятельство, что Новгород и Псков при своем богатстве и при постоянных сношениях с Немцами, не успели водворить у себя надобные художества и по нужде обращались все-таки в Москву. Псковский летописец рассказывает такой случай. В 1420 г. Псковичи наняли мастеров Федора и дружину его «побивати церковь Св. Троицы свинцом, и не обретоша Псковичи такова мастера во Пскове, ни в Новгороде, кому лити свинчатые доски. К Немцем посылали в Юрьев, погании не даша мастера. И приехал мастер из Москвы от Фотия митрополита и научил Федора мастера Св. Троицы, а сам потом отъехал на Москву, И тако побита бысть Св. Троица Августа во 2 день и даша мастером 44 руб.».

Мы упоминали, что в 1342 г. Московский же мастер Борис лил колокола для Новгорода.

В то время все такие художества и ремесла сосредоточивались у Божьего храма и главным образом во дворе митрополита под защитою тех льгот, какие были даны митрополиту от Ордынских царей. Известно, что все церковные люди, состоявшие в ведомстве митрополии, были освобождены от всяких даней и пошлин, а к церковным людям принадлежали и ремесленники, писцы, каменные здатели, древоделы и иные мастера, каковы ни буди, как упоминалось в царских ярлыках-грамотах.

Очень понятно, что при этих льготах под крыло митрополичьего ведомства собиралось все сколько-нибудь выдающееся достоинством своего мастерства, и таким образом митрополичий двор становился доброю школою для всякого художества и ремесла на церковную потребность.

К концу XV ст. миновали тяжкие испытания Московской политической твердыни, миновали годы всяческих бедствий, длившиеся целое столетие.

Настало время Государя Ивана III, совсем другое время, какое было при Иване I, при великом князе, Иване Даниловиче Калите.

Но и в это другое время Московская История собственно города или его устройства в точности повторила те же основы городских событий, какими ознаменовалось время Ивана Калиты. Его праправнук Иван III Васильевич неотменно шествует в устройстве города по стопам своего знаменитого прапрадеда. Твердое основание Московскому первенству среди других Княжеств при Калите было положено в построении в Москве первого каменного соборного храма во имя Успения Богородицы, который собственными руками заложил первосвятитель всея Руси св. Петр митрополит, вскоре почивший и погребенный в недостроенном еще храме. Вскоре после того за Москвою уже навеки утвердилось и Великое Княжение, то есть великокняжеское старшинство в Русской Земле.

Божий храм на самом деле являлся как бы основным камнем для создания народного государственного единства. Прошло около полутораста лет, и это единство в полной мере укрепилось в сознании самого народа, как о том красноречиво засвидетельствовала вся история Шемякиной смуты. Здравый смысл, здравый рассудок народа, не покидавший его от древнего времени, восторжествовал. Единение, единство жизненных и всяких других сил, где бы оно ни возрождалось, от малого до великого, повсюду и всегда является созидающею мировою силою в противоположность всякой розни, которая в свой черед является везде и всегда мировою силою разложения и гниения и след. неминуемой гибели и смерти. Хорошо понимал и хорошо чувствовал жизненное действие этих мировых законов именно здравый смысл народа. А потому народное единение, политическое единодержавие уже существовало в народных умах гораздо прежде, чем начал свои подвиги в этом направлении сам единодержец или государь самодержец вел. князь. Ему оставалось только идти за общим направлением народных умов. Так и шел праправнук Калиты, Третий по имени Иван (Васильевич).

Великим, сильнейшим деятелем раздробленной древней Руси, сильнейшим деятелем именно ее раздробления, был Новгород Великий. Живя на далеком краю Русской Земли, он и в это время очень помогал политическому разъединению Земли и сам хотел уйти к Польскому королю Казимиру, то есть хотел бороться с единодержавием Москвы при помощи Литвы, как некогда боролась с Москвою не совсем счастливая Тверь.

Московское единодержавие не могло оставить эту Новгородскую попытку без должного напоминания, что Новгородская великая область искони составляет неотъемлемый край Русской Земли и не может отделяться от нее в Литовскую сторону. Дело началось ратным походом на Новгород, порешившим в битве на р. Шелоне, что замыслы разносить на части Русскую Землю теперь никогда уже не останутся безнаказанными. Это случилось в летнюю пору 1471 года, когда митрополит Филипп стал усердно помышлять о постройке нового каменного соборного храма в Москве, ибо старый, построенный Калитою, от древности и от многих пожаров грозил уже разрушением, своды его уже были подкреплены, подперты древами толстыми. А за год перед тем (1470 г.) после пожара, от которого в городе осталось всего 3 двора, разрушился совсем и зачтенный предел собора во имя Поклонения Вериг Апостола Петра. Теперь святитель Филипп прежде всего начал собирать казну для новой постройки: «Сотвори тягиню велику со всех попов и монастырей сбирати серебро на церковное создание сильно, а бояре и гости своею волею давали от своего имения. По всей своей митрополии он посылал с добром (разным товаром) Преч. Богородицы торговати (продавать), чтобы что прибыло церкви Божией в подможение».

Несомненно, это и вел. князь, получивший с Новгородцев за их вину 16 тысяч новгородских рублей, также вложил свою богатую лепту на новую постройку. Собравши премного-много серебра, митрополит замыслил выстроить храм великий и высокий, подобный собору Владимирскому, что был построен Андреем Боголюбским и его братом Всеволодом. Святитель много раз видел этот чудный храм и возгорался желанием создать такой же храм и в Москве. Призваны были мастера, каменосечцы, Ивашка Кривцов да Мьшкин, которых святитель отправил во Владимир осмотреть и исследовать тот храм и меру сняти с него, широту и высоту, и алтарь. Мастера подивились чудной постройке и взялись за дело с уверением, что выстроят еще и обширнее новый храм. Митрополит привлек к делу и множество умеющих делателей-работников всякого мастерства, нарочно для того даже и купленных им в крайность.

1 сентября 1471 г. святитель торжественно встретил вел. князя, возвратившегося на радость Москве со славою победителя Новгородских крамольников и непослушников, и тогда же осенью повелел камень готовить на создание церкви, который затем всю зиму возили к месту постройки. В ту же зиму месяца декабря, по Рождестве Христове, «явися на небеси звезда велика, а луч (хвост) от нее долог вельми, толст, светел, светлее самой звезды; а восхождаше в 6-м часу ночи (по нашему счету в 10-м часу вечера) с летняго восхода солнечного и идяше к западу летнему же; а луч от нее вперед протяжеся, а конец луча того аки хвост велишя птицы распростреся». Вслед за тем в январе по Крещении – другая звезда «явися хвостата над летним западом; хвост же ее тонок, а не добре долог, а первыя звезды луча темнее. Первая звезда за 3 часа до восхода солнечного на которое место приходила, сия другая по захождении солнца 3 часы на том же месте являлась, да к западу же идяше».

Такое чудное и страшное знамение сопровождало предпринятую постройку собора, когда еще готовился и привозился только камень для его сооружения.

Оно на самом деле предзнаменовало много важнейших событий для города Москвы.

В эту же зиму была покорена Пермь Великая и 16 января 1472 г. посланы послы в Рим за царевной Софией, сватовство с которою началось еще осенью 1471 г.

Как только прошла зима и стаяли снега в апреле 1472 г., мастера обмерили оклад или план нового храма вокруг старого обширнее даже и Владимирского собора в широту и долготу на полторы сажени, намереваясь настолько же прибавить и высоту церкви.

По порядку старого строительного дела выкопали по окладу рвы, набили в их подошву сваи и потом положили основание здания каменной кладкой. 30 апреля Митрополит с крестным ходом в сопровождении всего духовного собора, при звоне во все колокола, вышел совершить торжественно закладку храма. К торжеству прибыл и вел. князь с сыном и братьями, в сопровождении бояр и вельмож, при бесчисленном собрании народа.

После молебна святитель прежде всех своими руками положил начало, где быть алтарю, также по сторонам и по углам, укладывая основные камни. Летописец записал, что новый храм заложен спустя 146 лет без трех месяцев после основания древней церкви.

Предстательство, т. е. заведывание и попечение, о постройке вначале было поручено некоему Вас. Ермолину и Ивану Влад. Голове. Но промеж их произошла пря, разноголосица, и Ермолин отступился всего наряда, а Голова начал наряжати[57].

О чем была пря, летописец не оставил сведения, но, судя по последующему, именно по случаю несчастного разрушения недостроенного еще храма, возможно гадать, что отказавшийся от дела Ермолин, быть может, был правее Головы, так как имел более опытности и более толку в строительных делах, хотя и не был зодчим, архитектором и подрядчиком, а только предстателем, т. е. попечителем дела. Это явствует из указания, что после Ермолина предстателями, новыми попечителями, были отец Головы, Владимир Григор. Ховрин и его сын Голова.

Когда здание выведено было в рост человека, приступили к разборке древнего храма и очистили место до уровня гробниц митрополичьих. 29 мая в пятницу святитель с тем же торжественным собранием духовенства, во главе которого был Сарайский епископ Прохор[58], и в присутствии вел. князя, его матери и сына, а также и 4 братьев с служебными князьями и боярами и опять при всенародном множестве совершил перенесение гробниц из старых их мест на уготованные места в новостроящемся храме, где в стенах сделаны были для того особые киоты-впадины на тех же сторонах церкви. Мощи митроп. Киприана и Фотия поместили в одном киоте в ряд, с правой же стороны собора, у южной стены. Гробницу Феогноста митр. поставили в киоте об одну стену с гробницею св. Петра митрополита.

Когда приступили к гробу Ионы митрополита и сняли с него доску, в тот час «изыде из гроба блогоухание много по всему храму; мощи же его явились всей целы и нерушимы, прилпе бо плоть кости его и не двигнушася составы его».

Гробницу его поставили на левой стороне собора в углу северо-западном. Тут же вскоре от мощей св. Ионы последовали чудные исцеления хромого отрока 6-ти лет и некоего Рязанца, имущего внутри болячку. Множество народа стало прикладываться к мощам и при этом наметало немало серебра, которое митрополит все отобрал у попов на созидание церковное.

У митроп. Фотия обрели в теле едины только ноги, а Киприана обрели всего истлевша, оставались едины кости.

В это же время в пределе св. Димитрия Солунского вынули из стены и мощи первого великого князя Москвы, Юрия Даниловича, вложили их в деревянную раку и поставили на гробе Феогноста митрополита, где была церковь Поклонения Вериг, а потом, когда в новом здании уготовано было место для гробницы, поставили ее в стене же и на той же стороне в том же пределе св. Димитрия. Перенесение было совершено митрополитом с священным собором, в присутствии вел. князя, его сына и множества народа.

С великим освящением и с установлением даже особого празднования были перенесены мощи св. Петра митрополита.

Митрополит Филипп пожелал попревозвышено положити мощи святого в новой церкви, но на прежнем же месте, возле жертвенника, и сказал о своем желании вел. князю, который ответил, что это дело не его меры, а митрополичье и всего освященного собора, и предложил собрать для этого всех епископов и всю духовную власть, что и было исполнено.

Пока собиралось духовенство, святитель 14 июня в ночь с воскресенья на понедельник пришел к гробу святого и повелел священникам разобрать над мощами надгробницу, а сам с ними со страхом и обливаясь многими слезами помышлял: угодно ли это будет святому, что поднимут его мощи. Разобрали надгробницу и увидали гроб весь распавшийся от бывшего огня, а мощи, яко свет блещашися, ничто к ним не прикоснулось и благоухание многое исходяще от них. Говорили об этом так, что гроб в Тохтамышево нашествие Татары разорили, предполагая, что в нем скрыто какое-либо сокровище; потом в общем пожаре города погорел и гроб святого, но мощей и дымная воня не коснулась. Ризы на святом сверху также погорели, а под мощами остались целы. Митрополит со страхом и с радостью переложил мощи из распавшейся раки в новую, каменную, и поставил близ того же места, а потом, когда стали устраивать особый киот на том старом месте, в ночь же перенес до времени гробницу святого к гробнице митр. Ионы.

По этому поводу в народе говорили, что гроб св. Петра ночью ископаша и обретоша мощи его и людям не явиша, но ларец поставиша возле Ионина гроба, где ныне митр. Филипп лежит, и лобзаша его все приходящие. Однако неизвестно было, тут ли были мощи или нет. Если вправду они были тут, то нельзя было не подивиться, что такого Чудотворца положили здесь столь бесчестно и не вынесли его в другой храм, ибо делатели рабочие поверх его ходят, а что ни есть отесков каменных, то все на гроб его падает. Иону митрополита больше берегут! Иные говорили, что митрополит св. мощи Петра в своей палате поставил, а для народа явил, что они покоятся в ларце, возле Ионина гроба, чтобы толпы народа в палату не ходили. Записавший эту народную молву летописец присовокупляет, что Пахомий Сербин в своем Слове о житии Чудотворца и обретении его мощей написал, что в теле обрели Чудотворца, неверия ради людского, занеже кой только не в теле лежит, тот у них не свят, а того не помянут, яко кости наги источают исцеления.

С таким вниманием следит Московский народ за всеми порядками, какие происходили в новосозидаемом соборе.

Особый киот для св. мощей Петра митр., как упомянуто, был устроен на том самом месте, где впервые был погребен святитель, собственными руками устроивший себе гробницу. Новая гробница была помещена только значительно выше прежней, так как помост в новом здании построен был выше прежнего более чем в рост человека.

1 июля совершилось торжественное перенесение св. мощей Петра м. при служении митрополита, архиепископа, 4 епископов и всего священного собора и в присутствии вел. князя, его матери, сына, братьев, бояр и множества народа. Тогда же установили в этот день навсегда праздновать перенесение св. мощей.

Гробница в это время была открыта и всем были видимы мощи святого. Несметные толпы богомольцев теснились около гроба с желанием хотя бы только прикоснуться к святыне.

Во время перенесения мощей некоторые видели, как летал высоко над гробом святого белый голубь до тех пор, пока был открыт гроб, и затем исчез, когда были закрыты св. мощи. Литургию в новом еще только начатом постройкой здании невозможно было служить и потому митрополит служил в палате, на своем дворе в церкви Риз-Положения; епископы служили в Архангельском соборе и в других храмах Кремля.

Вел. князь закончил всенародный Московский праздник раздачей всему духовенству щедрой милостыни: и по всему городу во все церкви священникам, монастырям и нищим; а затем начальному духовенству и всем боярам на своем дворе устроил пир: «все ядоша и пиша».

Известному тогда писателю житий Пахомию Сербину поручено было написать и канон перенесению мощей Петра митр. и Слово о его житии, а также и канон Ионе митрополиту.

Невозможно было оставить св. мощи среди строящегося храма, среди повсюду лежащих каменных отесков, и потому великий князь повелел на месте будущего алтаря построить временный деревянный храм во имя Успения, приградивши к нему и гроб Петра Чуд., почему эта церковь впоследствии именовалась что у Гроба св. Петра.

В этом же деревянном храме совершилось потом и бракосочетание вел. князя с царевною Софьею.

В то самое время, как выстраивался мало-помалу новый собор, происходило и сватовство вел. князя с царевною. Посланный за царевною Антон Фрязин прибыл в Рим 23 мая, а 29 числа того же месяца последовало в соборе обретение мощей Московских святителей.

Затем 14 числа июня были обретены и мощи св. Петра митр. и в последующие дни включительно до 30 числа священство усердно готовилось к торжественному перенесению святыни на уготовленное место. За шесть дней или за неделю до этого события, именно 24 июня, с немалым торжеством отпущена была в Москву и царевна Софья.

В конце июля пришла в Москву весть, что Ордынский царь Ахмат со всей Ордой идет к Алексину. Вел. князь в тот же час, на 2 часу дня, отслушав обедню и ничего даже и не вкусив, вборзе, двинулся с полком к Коломне, к берегу, как тогда прозывалась река Ока, за которой, действительно, расстилался степной океан-море. Другие полки успели также собраться вовремя на этом берегу. Увидя множество Русских полков, аки море колеблющихся, царь быстро побежал домой.

Царевна прибыла в Москву уже в ноябре, 12 числа, в четверг. По всему пути от самого Рима и до наших городов Пскова и Новгорода везде ее встречали с великими почестями, как того требовал в своих странах сам Папа. Он отправил с царевною большого посла Антония Легатоса и дал ему честь великую, которая заключалась в том, что во время пути перед ним несли крыж, – Латинский крест. Так он шествовал по всем землям.

Первые Псковичи подивились этому Легатосу, заметив, что он был одет не по нашему чину, весь облачен в червленое красное платье, имея на себе куколь червлен, на голове обвит глухо как каптур Литовский, только одно лицо видно; и перстатицы на руках, и в них и благословляет; и крест пред ним с Распятием вылитым носят, на высокое древо взоткнуто вверх; святым иконам не поклоняется и креста на себе рукою не кладет.

Все это было не по нашему обычаю и чину.

Когда шествие царевны было уже близко Москвы, вел. князю донесли, что идет Легатос и крыж перед ним несут. Услыхавши это, вел. князь стал об этом мыслить с матерью своею и с братьями и с бояры. Одни советовали не воспрещать Легатосу: как он идет, так пусть и идет. Другие восстали против такой новины, говоря, что того не бывало в нашей земле, не бывало, чтобы в такой почести являлась Латынская вера. Учинил было такую новину Сидор, он и погиб. Вел. князь предоставил решить это дело митрополиту. Святитель дал такой ответ: «Не можно тому быть! Не только в город войти, но и приблизиться ему не подобает. Если позволишь ему так учинить, то он в вороты в город, а я в другия вороты из города выйду. Не достойно нам того и сльшать, не только видеть, потому что возлюбивший и похваливший чужую веру, тот всей своей вере поругался».

Усльшав такие речи от первосвятителя, вел. князь послал к Легату с запрещением, чтобы не шел перед ним крыж. Легат сопротивлялся немного и исполнил волю вел. князя. Другой летописец повествует, что вел. князь послал с этою целью боярина Федора Давыдовича с повелением – крыж, отнявши, в сани положить. Боярин встретил царевну за 15 верст и точно исполнил повеление князя. Так твердо и крепко старая Москва отстаивала коренные идеи своего существования.

Как упомянуто, 12 ноября в четверток царевна с Легатом прибыли в город. С бракосочетанием надо было торопиться. 14 ноября наставал Филиппов пост, поэтому в тот же день 12 числа последовало обручение, а на другой день 13 числа совершилось и бракосочетание в новопостроенной деревянной церкви, среди сооружаемых стен нового собора.

Весной на следующий 1473 г., в Похвальную неделю, 5-ю Великого поста, в воскресенье, 4 апреля, в Кремле случился большой пожар. Загорелось у церкви Рождества Богородицы, на сенях у вел. княгини; по близкому соседству загорелся и митрополичий двор и двор брата вел. князя Бориса Васил., и погорело много дворов по Троицкое подворье, по Богоявленье и по городские житницы. Сгорел Житничий двор вед. князя, а большой жилой его двор едва отстояли. Выгорели и кровли на стенах Кремля и вся приправагородная.

Митрополит от пожара удалился за город в монастырь Николы Старого на Никольской. Когда пожар стал униматься, уже на рассвете другого дня, 5 апр., он возвратился в церковь Богородицы к гробу Чуд. Петра и повелел петь молебен, обливаясь многими слезами.

В то время пришел к нему и вел. князь и, видя его плачущего, стал его утешать, думая, что он плачет о своем пожарном разорении. «Отче, господине! – говорил вел. князь, – не скорби. Так Бог изволил. А что двор твой погорел, то я сколько хочешь хором тебе дам, или какой запас погорел, то все у меня бери». А святитель после многих слез стал изнемогать, тут же ослабела у него рука, потом нога, и стал просить вел. князя отпустить его в монастырь. Вел. князь не пожелал отпустить его в дальний загородный монастырь, но поместил в кремлевском Троицком Богоявленском монастыре. Святитель, чувствуя приближение своей кончины, тотчас послал за своим духовником, исповедался, причастился и соборовался маслом.

На смертном одре он говорил и приказывал вел. князю только об одном, чтобы церковь была совершена. В это время она была возведена до большого пояса, до половины, где начали делать киоты святым на всех трех стенах (для написания в киотах ликов святых).

После того святитель стал приказывать о церковном деле Владимиру Григорьевичу (Ховрину) и сыну его Ивану Голове, казначеям вел. князя: «Только попечитесь, – говорил святитель, – а то все готово на совершение церкви». Также и прочим приставникам церкви все о том, не умолкая, говорил, и о людях, которых искупил на то дело церковное, приказывал отпустить их всех на волю после своей смерти. Подав всем благословение и прощение, он скончался 5 апреля, в исходе первого часа ночи, 1473 г. Многие тогда говорили, что он видение видел в церкви.

По кончине открыли на нем два креста железные и вериги, великие цепи железные, которые и ныне всем видимы на его гробе, замечает летописец, а до того времени никто того не знал – ни духовник его, ни келейник. 7 апреля совершилось его погребение в недостроенном его храме в присутствии вел. князя, его семьи, бояр. Весь народ града Москвы собрался на погребении; но из духовных властей был только один епископ, тот же Прохор Сарайский, при котором происходила и закладка храма.

Припоминая время постройки первого храма Богородицы при св. митрополите Петре, видим, что некоторые обстоятельства сходствуют с обстоятельствами постройки и этого нового храма. И святитель Петр имел видение о скорой своей кончине и потому, призвав к себе Тысяцкого Протасия, передал ему большую сумму, завещая употребить ее на сооружение церкви и доверяя ему попечительство об этом сооружении. Так и митрополит Филипп особенно возлагал такое попечительство на Ховриных, говоря им, что для строения у него все приготовлено, только бы они позаботились, чтобы дело шло правильно к окончанию. И первый святой строитель собора и второй его строитель в более обширном объеме и виде, по воле Божией, не дожили до окончания постройки и были погребены среди еще непокрытых ее стен, и тот, и другой с северной стороны, первый в алтаре, второй в самом храме близ Северных дверей, посторонь Ионы митрополита[59].

Постройка собора продолжалась своим чередом. К весне следующего 1474 г. церковь видилась «чудна вельми и превысока зело», уже была выведена до сводов, которые оставалось только замкнуть, чтобы на них соорудить верх большой, – среднюю главу. И вдруг мая 20 в час солнечного заката церковь внезапно разрушилась, упала северная стена, над гробами митрополитов Ионы и Филиппа-Строителя, вся по алтарь; наполовину разрушилась и западная стена и устроенные при ней палати (хоры), также столпы и все своды. И Чудотворца Петра гроб засыпало, но ничем не повредило его; у деревянной церкви верх разбило, но в остальном эта церковь осталась невредимою, иконы, св. сосуды, книги, паникадила – все сохранилось в целости. Алтарь нового здания и вся южная стена со столпами и сводами, также половина западной и с западными дверьми не подверглись окончательному разрушению, но были настолько повреждены, что было страшно войти и в деревянную церковь, почему великий князь вскоре повелел и их разрушить. Один летописец свидетельствует, что в этот день, 20 мая, «бысть трус во граде Москве и церковь св. Богородицы, сделана бысть уже до верхних камор, падеся в 1 час ночи, и храми вси потрясошася, яко и земли поколебатися».

Главною причиною такого несчастья и такой печали для всего города послужило плохое искусство мастеров или, вернее сказать, полная несостоятельность тогдашнего строительного художества по всей Московской области. Старый способ постройки каменных храмов, усвоенный от древнего художества, заключался, можно сказать, в непреложном обычае класть стены снаружи и внутри с наличной стороны из тесаного камня в один ряд, наполняя середину этой облицовки бутовым камнем и даже булыжным, при чем самое существенное в этом деле был добрый раствор извести, которая в древней кладке оказывалась столь же крепкою, как и булыжный камень. Такое изготовление извести совсем было забыто в это время и многие церкви сами собою падали повсюду, и в Новгороде, и в Ростове, и в самой Москве, и к тому же церкви не столь значительной обширности и высоты.

Но, кроме того, непосредственную причину, отчего разрушился собор, современники видели в том, что мастера, сооружая северную стену, в средине ее возводили высокую лестницу на палати, или хоры, расположенные над западными дверьми по западной стене, куда также проходила эта несчастная лестница. Тощая пустотелая стена не выдержала тяжести сводов и разрушила все здание. К счастию, что это случилось в недостроенном еще храме, но и достроенный он должен был развалиться рано ли, поздно ли.

Современники видели преславное чудо и благодатное заступление Богоматери в том обстоятельстве, что при разрушении церкви никто из людей не пал жертвою этого несчастья. Весь тот день каменосечцы усердно работали: одни сводили своды, другие замыкали своды, носили камень, известь, древие; многие обыватели тут же ходили, смотрели работу. За час до солнечного захождения работающие покончили работу и разошлись с подмосток. После них многие всходили посмотреть, пока было светло, но и те по заходе солнца также сошли всего за пятую часть часа до падения стен. Однако из любопытных остался на подмостках один отрок, сын князя Федора Пестрого; он еще ходил по сводам и, услыхавши треск, в испуге побежал на южную стену и тем спасся от верной погибели.

Великий князь, митрополит, и весь город Москва очень печалились об этом разрушении, ибо шел уже третий год, а соборной церкви не было в славном городе.

Великий князь теперь остановился на мысли призвать умеющих мастеров из иных земель и сначала послать во Псков, где мастера «каменосечной хитрости» навыкли у Немцев. Однако Псковские мастера, осмотрев строение, не взялись за дело; похвалили работу, что гладко делали, и похулили только дело извести, потому что жидко она растворялась и была оттого не клеевита. Псковичи, впрочем, остались в Москве и построили сравнительно небольшие каменные храмы: Троицу в Сергиеве монастыре (1477 г.) и в Москве Ивана Златоустого (1478 г.), Сретение на Кучковом поле, Ризположение на дворе митрополита и Благовещение на дворе великого князя.

Великий князь решил, наконец, послать за мастером в Венецию, так как с Дюком Венецейским в то время происходили оживленные сношения.

Через два месяца после разрушения церкви, 24 июля, туда был отправлен послом Семен Толбузин с поручением пытать отыскивать мастера церковного.

Возвратившись с успехом в Москву (в 1475 г.), Толбузин рассказывал, что много там у них мастеров, да ни один не пожелал ехать на Русь, и только один согласился, и порядился с ним давать ему за службу по 10 руб. на месяц. Его звали Аристотелем ради хитрости его художества. Звал его к себе ради его хитрости и Турецкий царь, что в Цареграде ныне сидит.

Церковь в Венеции св. Марка вельми чудна и хороша да ворота Венецейские, сказывают его же дела, вельми хитры и хороши.

Да еще показал он ему, Семену, такую хитрость свою: позвал его к себе на дом, а дом у него добр и палаты есть; да велел принести блюдо медное на четырех яблоках, а на нем сосуд, как умывальница, как оловяник (кувшин), и начал лить из него из одного воду и вино и мед, чего хочешь, то и будет.

Венецейский князь никак не хотел отпустить его на Русь и только после многих просьб и уверений в большой к нему дружбе великого князя Москвы едва отпустил его, как бы в драгоценный дар.

Взял с собою тот Аристотель своего сына Андрея да паробка, Петрушею зовут: может быть, это тот Петр Антон. Фрязин, прибывший в Москву в 1490 г. и строивший потом башни и стены Кремля.

Пока Толбузин хлопотал, ходатайствовав об отпуске Аристотеля, прошло не мало времени, так что они прибыли в Москву уже весною на другой год, 1475, на самую Пасху, 26 марта. Возвратился посол Толбузин, замечает другой летописец, и привел с собою мастера Муроля, кой ставил церкви и палаты, Аристотель именем, также и пушечник он нарочит лити их и бити из них, и колоколы и иное все лити хитр вельми.

Радостное торжество св. Пасхи увеличилось для всех Москвичей с приездом этого славного Муроля, о деяниях которого летописцы усердно и с любовью записывали в свои сборники всякую подробность, особенно по сооружению любезного им храма.

Муроль обстоятельно осмотрел разрушенный храм. Похвалил гладость сооружения, похулил известь, что не клеевита, да и камень, сказал, не тверд. Камень был, по всему вероятию, Мячковсий из подмосковных каменоломен. Плита, т. е. кирпич, тверже камня, примолвил он, а потому своды надо делать плитою. Он не согласился строить вновь северную стену, чтобы сомкнуть ее с южной, и решил все сломать и начать дело сызнова.

Для этого 16 апреля 1475 г. последовало новое перенесение мощей митрополитов св. Петра, Феогноста, Киприана, Фотия, Ионы теперь в церковь Иоанна Святого под Колоколы.

На другой же день 17 апреля Муроль начал разбивать оставшиеся стены собора и в тот же день разбил два столпа и западные двери со стеною.

А разбивал он таким образом: поставил три дерева, совокупив их верхние концы воедино, а между деревами повесил на канате брус дубовый, с конца окованный железом, и, раскачивая этот брус, разбивал им стены. А другие стены с исподи, с низу подбирал и на бревнах ставил, потом зажигал бревны, и от сгоревшего дерева стены падали. Чудно было видеть, восклицает летописец, что три года делали, а он в одну неделю и даже меньше все развалил, так что не поспевали выносить камень, а то бы в три дни хотел развалить. Книжники называли этот дубовый брус бараном и говорили, что написано в книгах, как таковым образом Тит Ерусалим разбил.

Ездил Муроль и во Владимир смотреть тамошний собор. Похвалил дело, сказавши: «некиих наших мастеров дело».

В начале июня Муроль начал рвы копать на основание церкви, снова, глубиною в две сажени, а в ином месте и того глубже. Во рвах также набил колие дубовое, сваи.

И кирпичную печь устроил за Андрониковым монастырем, в Калитникове[60], в чем ожигать кирпич и как делать, нашего Русского кирпича уже да продолговатее и тверже, когда его надо ломать, то в воде размачивают. Известь же густо мотыками повелел мешать, как на утро засохнет, то и ножом невозможно расколупить.

После того Муроль обложил церковь продолговатую палатным образом (1475).

На первое лето он вывел постройку из земли. Камень ровный и внутри велел класть. Известь как тесто густое растворял и мазали лопатками железными. Четыре столпа внутри самой церкви заложил круглые, так, говорил, крепче будут стоять, а в алтаре два столпа заложил четыреугольные кирпичные. И все делал в кружало (по циркулю) да в правило (по линейке).

На другое лето 1476 г. Муроль вывел стены храма по кивоты, которые сделаны снаружи стен в виде пояса и представляют ряд колонок, соединенных круглыми перемычками. Внутри же стен всуцепы железные положил как правило на веретенах, а меж столпов, где кладут для связи брусье дубовое в наших церквах, то все (т. е. все связи) железное кованое положил.

На третье лето (1477) достигнув подсводной части здания, Муроль, чтобы доставлять камень и кирпич наверх, сотворил колесо, с малыми колесцами, которые плотники векшею зовут, чем на избу землю волочат, и этим снарядом посредством веревок взволакивал на верх все тяжести. Уже не носили камни на плечах, а прицепляли их к веревкам и колесами без труда притягивали их на верх, – чудно было видеть, отмечает летописец.

Чудно было также видеть, как он на столпы положил по 4 камени великих и совокупил кружало (свод) и истесал на них по 4 конца на четырех странах, одно против другого, точно на каменных деревьях, насквозь каменье то сбито.

Наконец, на четвертое лето, в 1478 г., славная постройка была окончена вчерне. Аристотель соорудил у ней 4 верха, кроме большой средней главы. Внутри вокруг шеи этой главы устроил потаенную казну, хранилище для опасных случаев; палати построил возле алтаря от южных дверей и тут же вывел лестницу, всходить на верх храма. Церковные своды свел в один кирпич; помост намостил мелким камнем (мозаично); в алтаре над митрополичьим горним местом, за престолом, крыж Лятский истесал на камени, который после митрополит стесать велел. Перед передними, западными дверьми помост (площадку) накрыл камнем и свод в один кирпич свел и середку повесил на гире железной, как это существует и до сих пор.

Кровлю делать вел. князь повелел мастерам только что совсем покоренного им Новгорода, которые и покрыли здание сначала деревом вельми хорошо, а по дереву немецким железом белым. Совсем постройка была окончена на пятое лето в 1479 г.

Была та церковь, пишет летописец, чудна вельми величеством и высотою и светлостью и звоностию и пространством, таковой прежде не бывало на Руси кроме Владимирской.

12 августа 1479 г. собор был торжественно освящен митрополитом Геронтием с архиепископом Ростов. Вассианом, епископом Суздальским Евфимием и Сарским Прохором.

Радость в этот день всего города Москвы была неописуемая, потому что минуло уже 7 лет и 4 месяца, как древний Калитинский храм был разобран и не было в городе соборного храма. Вел. князь повелел раздать милостыню на весь город и на окружные монастыри, священникам, инокам и всем нищим, а высшему духовенству и боярам дал обед, на котором и все седмь приходских соборов на его же дворе в особой храмине также ядоша и пиша у него (по другим спискам летописи все соборы 7 дней ядоша и пиша).

Через несколько дней торжественно совершилось и перенесение мощей митрополитов. В церкви Иоанна под Колоколы, где они пребывали до этого времени, мощи св. Петра в ночь были переложены из каменной гробницы в деревянную раку и на другой день, 23 августа, в понедельник, перед вечернею были несены в новый собор самим вел. князем и его сыном Иваном Ив. с помогающими, кто удостоился, при звоне во все колокола. Принесенные мощи вначале поставили среди церкви на митрополичьем амвоне, где митрополиты облачаются. По совершении следуемых церковных служб на другой день утром 24 августа, во вторник, перед обеднею митрополит с святителями и вел. князь с сыном снова подняли раку и перенесли ее на уготованное место близ св. жертвенника. Потом была совершена литургия.

Самое празднование перенесению мощей, назначенное прежде на 30 июля, было тогда же перенесено на этот день, 24 августа.

Вел. князь снова роздал щедрую милостыню духовенству всего города.

Перенесение мощей других митрополитов и кн. Юрия Даниловича происходило 27 августа, в пятницу, также перед вечернею, в 9 час дня. К этому времени собрались к церкви Иоанна под Колоколы митрополит с священным собором и все священники города, которые в присутствии вел. князя и его сына подняли

каменную раку Киприана митр. и перенесли ее в собор, поставив в юго-западном углу храма у стены. Потом Фотиевы мощи в каменной же раке перенесли и поставили с Киприановыми в ряд и устроили над ними надгробницы каменные. Затем перенесли мощи Ионы Чудотворца в деревянной раке и поставили в противоположном северо-западном углу храма поверх помоста. Мощи Феогноста митр. поставили в пределе апостола Петра на верх помоста, обложивши кирпичом, об одну стену с Чудотв. Петром, как прежде лежали. Наконец, принесли мощи вел. князя Юрия Дан. в деревянном гробе и положили в пределе св. Димитрия в застенке в землю с помостом ровно и надгробницу учинили над ним.

Гробница строителя разрушившегося храма, митр. Филиппа, не была вынесена в церковь Иоанна под Колоколы, потому что она оставалась снаружи храма, за межею северной стены Аристотелевой постройки, которая, следовательно (то есть вся постройка), по плану была отодвинута немного к югу против прежнего Филипповского плана. Теперь подняли его каменный гроб и перенесли в церковь, поставив его в ряд с гробницею митрополита Ионы у северной стены, вероятно, против того же места, где он покоился за стеной новой церкви. Когда открыли его гроб, увидели его лежавшего всего целого в теле, подобно Ионе митр., и ризы его нимало не истлели, а прошло уже 6 лет и 5 месяцев без 8 дней от времени его кончины. Увидевши это, благочестивые люди усердно молились Богу, прославляющему угодников своих. 12 дней стоял его гроб непокрытым, быть может, в ожидании чудесных исцелений, какие явились у мощей Ионы, и только в 13 день склали над ним надгробницу кирпичную.

Богомольные Москвичи очень внимательно следили за всеми подобными обстоятельствами, а потому и усердно записывали их в летопись. Для них очень важно было, кто и как был положен, кто поверх помоста, кто вровень с помостом, кто в земле.

После этого уже окончательного устройства нового соборного храма вел. князь снова оделил все духовенство и всех нищих города щедрою милостынею и кормом, а высшим властям и служившим священникам и всем соборам дал обед и в почесть всему духовному чину на том обеде стоял перед ними и с сыном своим, угощая обедавших. Таков был старозаветный обычай в великокняжеском и потом в царском быту.

Упомянем также об одном немаловажном по тому времени для верующих и богомольных Москвичей обстоятельстве, какое возникло по случаю освящения нового храма. Некие прелестники наклеветали вел. князю на митрополита (Геронтия), что не по солнечному всходу, не посолонь, как солнце ходит, митрополит ходил со крестами около церкви. Вел. князь очень разгневался на святителя, «воздвиже на него гнев велики». Оттого, говорил вел. князь, гнев Божий приходит! Возбуждены были большие споры и пререкания. Старались найти в писаниях какой-либо устав об этом, посолонь ли ходити или не посолонь, и ничего твердого не нашли.

Было много спорных речей, большинство, все священники и книжники, иноки и миряне стояли на стороне митрополита. Очевидцы, бывалые в далеких странствованиях, указывали, что так святили церковь, ходя против солнца, во святой Афонской горе. Вел. князь под влиянием владыки Ростов. Вассиана, который, быть может, и заварил это дело, и Чудовского архимандрита Геннадия, и только с ними одними, стоял против митрополита. Эта сторона никаких свидетельств не указывала.

Много и премного спорили, но истины не обретоша, каждый оставался при своем мнении.

Спор однако продолжался долгое время. Вел. князь остановил даже освящение новопостроенных церквей, целый почти год не были освящены церкви Иоанна Златоуста (в монастыре), Рождества Б-цы в Кремле с пределом Онуфрия и многие другие, в ожидании, что митрополит положит на его мысли. В ответ на настойчивость вел. князя митрополит в 1482 году оставил посох свой в соборе и съехал на Симоново в келью, взявши с собою только ризницу. Он мыслил так: если князь великий, приехав к нему, не добьет челом и роптания своего, что посолонь ходити, не оставит, тогда он совсем оставит митрополичий сан и будет жить простым монахом в келье. И так как на его стороне стоял весь священный чин и все миряне города, то вел. князь поневоле уступил и послал к святителю своего сына просить, чтобы возвратился на свой стол. Митрополит не послушал этого призыва. Тогда уже сам вел. князь поехал к нему и бил ему челом, умоляя, чтобы возвратился на свой стол, а сам «во всем виноват сотворися» и обещал слушать святителя во всем, и в хождении волю ему дал, как велит, как было в старину. После такого покаяния митрополит возвратился.

В этом обстоятельстве ярко выразилась та сторона Московского благочестия и Московских общественных интересов, которая впоследствии мало-помалу стала развиваться в невежественное староверие, послужившее к расколу верующих на множество толков и суемудрий.

Но возвратимся к истории нового собора. В 1482 г. храм был украшен иконописью. На это дело упомянутый Ростовский владыка Вассиан еще при своей жизни (он помер в 1481 г.) дал сто рублей мастерам иконникам: Денисию, попу Тимофею, да Ярцу, да Коне, которые и написали чудно вельми Деисус и с Праздники и с Пророки.

История постройки собора весьма любопытна и с другой, именно с политической, стороны.

Когда летом 1471 г. митр. Филипп крепко стал помышлять о сооружении нового храма, вел. князь уже был в походе под Новгород Великий, обвиненный в то время всеобщим мнением Низовой Руси в отступлении от Православия и в намерении поддаться Латинскому королю. Тогда 14 июля 1471 г. произошла знаменитая битва на р. Шелони, послужившая первым подвигом Москвы к упразднению Новгородской независимости.

В 1474 г. новозастроенный собор, доведенный уже до замкнутия сводов, внезапно разрушился, как бы предзнаменуя, что так с неумелым, старым строительным художеством разрушится и старозаветный вечевой порядок Русской жизни, именно в Новгороде, как сильнейшем представителе и охранителе этого порядка.

В 1475 г., когда началась уже новая Аристотелевская постройка собора, вел. князь снова двинулся в Новгород со многими людьми, но пошел туда миром пировать с Новгородским Владыкою, с тысяцкими, посадниками и житьими людьми, со всеми людьми Новгорода Великого. Среди любовных встреч и пиров он встретил там и много обиженных людей, которые, воспользовавшись присутствием в городе вел. князя, пришли к нему от целых двух улиц с большими жалобами на тамошних сильных людей, на бояр, на посадников степенных и на других сильников в грабежах и убийствах. И множество других жалобников пришли к вел. князю искать своих обид и насилий, понеже, замечает летописец, та Земля от давних многих лет в своей воле живяху и о вел. князех, своих отчинниках, небрежаху и не слушаху их, и оттого много зла в той земле происходит, между себя убийства и грабежи и домам разорение, кто кого сможет. Таким образом, вел. князь нашел в своей давней вотчине то же самое, чем она начала свою Историю почти за 600 лет тому назад. Вел. князь поставил всем обиженным правдивый суд пред лицом Владыки и посадников и виновных тотчас же отправил в Москву.

Однако почти два месяца чуть не каждый день продолжались пиры у Владыки, у посадников, у богачей бояр и у самого вел. князя, угощавшего всю знать Великого города.

Но широкие пиры не успели преклонить вел. князя на милость к осужденным и отправленным в Москву боярам, как ни упрашивали о них и Владыка и все их товарищи. Когда малые обиженные люди почувствовали державную руку вел. князя, то в городе все двинулось на перемену прежних отношений и порядков и почва для этого была уже вполне подготовлена. Теперь обиженные уже прямо шли на Великокняжеский суд, как на единую крепкую защиту в их обидах. С своими жалобами и исканием суда они теперь шли уже прямо в Москву. «А того не бывало от начала, как и земля их стала: и как вел. князи начали быти от Рюрика на Киеве и на Владимире и до сего вел. князя, который на то их привел». Так это случилось на другой же год (в начале 1477 г.), когда и собор был выстроен по кивоты, т. е. до половины здания.

В это время, Великим постом, в Москву явилось многое множество новых жалобников, житьих, посадских поселян, черниц, вдов, все преобиженные сильниками. Быть может, видя такое движение жалобников, архиепископ и весь Вел. Новгород вслед за ними прислали к вел. князю своих послов с челобитьем и называя его Государем, чего не бывало от начала как и земля их стала, ни которого вел. князя Государем не называли, но господином.

В древности это было простое рядовое обычное наименование каждого домохозяина, владыки дома или своей земли и всякой собственности. Но в это время Московский вел. князь стал уже домохозяином и владыкой не одной Москвы, но и всей Низовой Русской земли, лежавшей в речном углу Волги и Оки. Здесь уже давно, особенно после Шемякиной смуты, ходила и утверждалась в самом народе очень ясная и всем понятная идея Государя и Государства, родная идея полного домохозяина в своем владении и полной его власти в своем государстве-домохозяйстве. Повторим, что самое слово Государь или Господарь ничего другого более обширного и высокого и не обозначало, как только домо- и землевладельца. Получив такое, в сущности очень обычное, простое наименование и от вольного города, вел. князь послал к Новгородцам своих послов подкрепить данное ему вольными людьми наименование с вопросом – какого они хотят от него государства? Но вольные люди, по-видимому, были обмануты своими послами, хотя один из них был вечевой дьяк, или же скоро одумались и отвечали, что они с такими речами не посылывали и назвали то ложью.

По этому случаю возник мятеж, созвонили вече, вскричали на какого-то Василия Микифорова и тут же без милости убили его, по обговору дьяка (?) Захария Овина, а потом и этого убили и брата его у Владыки на дворе. И оттого взбесились, яко пьяные, один одно кричит, другой другое, и заговорили к королю опять поддаться.

Услыхавши о таких делах у вольных людей, вел. князь очень пожалел убиенных и даже прослезился и отдал это дело на обсуждение митрополиту и всей своей боярской Думе.

«С чем присылали сами, – говорил он, – чего и не хотел я у них, государства, и они от того заперлись и на меня лжу положили!» Разгневался вел. князь на Новгород за эту ложь и, помолясь Богу и раздав повсюду милостыню церквам, повелел собираться ратным, чтобы шли к Новгороду со всех концов но всем дорогам.

А тем временем Псковские мастера заложили у Троицы в Сергиевом монастыре новую церковь каменную, а Аристотель довел постройку собора уже до сводов. Оставалось замкнуть своды и соорудить пять куполов, пять глав над совершенным зданием, как и вел. князю оставалось сомкнуть своды Новгородской вольности и соорудить политические государственные главы над пятью концами вольного города, то есть над всем его вольным бытом.

1477 г. 30 сентября вел. князь по старому порядку отношений послал Новгородцам складную грамоту с простым подьячим, а 9 октября сам выехал из Москвы казнить ослушников войною.

Московские Низовские рати, а с ними и Псковичи окружили Новгород со всех сторон, заняли вокруг города все монастыри, стеснили город так, что в нем от собравшихся во множестве в осаду людей появился мор.

Начались переговоры с Владыкою, посадниками, со всем Новгородом Великим. Начались рассуждения о том, какой смысл заключается в словах Государь и Государство.

Новгород, находясь уже в немалой тесноте от Москвы, промолвился, назвавши вел. князя Государем, конечно из особого почтения, как величали вел. князя в Москве, употребил, стало быть, Московскую речь, а вел. князь тотчас же спросил: какого же государства хочет Новгород?

Вот на этот вопрос и должны были отвечать вольные люди, окруженные войсками, едва дышавшие теперь в Московских ратных тисках. Очень естественно, что они стали отвечать по старым привычным уговорам с вел. князьями, ограничивая и теперешнего вел. князя своими вольностями, стали указывать ему, как он должен держать у них свое государство, т. е. свою государственную власть; стали просить, если не требовать, напр., чтобы в Низовскую землю к берегу (против Татар) службы им не было, что готовы они защищать только свои границы и т. п.

«Вы нынеча сами указываете мне, – говорил вел. князь, – и чините урок нашему государству, как ему быть у вас. Какое же мое государство, когда не я вам, а вы мне указываете и урекаете, как должен я держать вас. Я хочу такого государства, как живу на Москве. Как на Москве, так хочу быть и в отчине нашей в Новгороде». Тогда Владыка, посадники и житьи, говорившие от всего Новгорода, ударили челом вел. князю и вымолвили, чтобы вел. князь сам сказал, как его государству быть в Новгороде, потому что Новгород Низовой пошлины не знают, как государи наши вел. князья держат свое государство в Низовской земле.

«Наше государство вел. князей таково, – ответил вел. князь. – Вечу, колоколу в нашей отчине в Новгороде не быть, посаднику не быть, а государство все нам держать и всему остальному быть как у нас в Низовской земле».

Не знали Новгородцы такого Государства только в своем политическом устройстве, но в домашних своих порядках они хорошо знали, что такое Государь – хозяин дома и владетель своей отчины, своей волости, своего села. Они хорошо знали и помнили, как распоряжались и государили со своими подвластными землями и пригородами, напр., с Двиною, в 1398 г., с Заволочьем и т. д., не говоря о вечевом буйстве, когда целые улицы подвергались государскому разгрому. И то ведь было государство, т. е. власть силы, и таким же государем было вече.

Таким образом вольный Новгород быль покорен в полной мере Московскому государству. Как и стал Великий Новгород и Русская земля, такого изневоленья на них не бывало ни от которого вел. князя, да и от иного ни от кого.

Со стороны Новгорода событие совершилось мирным порядком – войны не было.

Со стороны Москвы оно теперь совершилось несравненно успешнее, чем бывало прежде, по той причине, что теперь уже по всей Низовской земли ходило в народе мнение, что государство (единовластие, единодержавие) прибыльнее для людей, чем разновластие; что один государь, как ни бывал он грозен, своеволен, все-таки скорее даст крепкую и верную защиту обиженным, чем множество государей, неспособных и себя защитить от насилий сильного.

Как в древние времена в народных отношениях господствовала, торжествовала и являлась принудительною силою идея веча, так теперь стала торжествовать и уже являлась принудительною силою идея государя и государства, и потому самый Новгород, как политическая вечевая сила, именует себя также государем, а Псковичи, другая вечевая сила, в это время прислали вел. князю грамоту, в которой величали его не только господином-госуда-рем, но и царем всея Руссии, предупреждая даже Московские понятия о значении государевой власти.

Итак, не только вольному Новгороду, но и всей Земле теперь было растолковано не одними словами, но еще сильнее самым делом окончательного покорения вечевого порядка государственным началам, было до точности растолковано, что значит и какой смысл имеет государево государство.

Все это происходило зимою 1477–1478 г. Дело совсем окончилось 20 января, когда вел. князь поспешил послать добрую весть в Москву к своей матери и к митрополиту и к сыну, что привел вольный город во всю свою волю и учинился на нем государем, как и на Москве. Через 7 дней, янв. 27, эта весть прибыла и в Москву. Сам вел. князь прибыл в Москву 5 марта, в четверток 5 недели поста, повелев за собою и колокол их вечевой привезти на Москву, и «как привезен был и взнесли его на колокольницу на площади с прочими колоколами звонити».

В этом достославном походе был и Аристотель. Он еще в начале дела построил через Волхов под Городищем мост на судах, который и после оставался надолго целым.

Итак, постройка Московского большого собора совершалась в одно время и шаг за шагом в ряд с постройкой Московского единодержавного государства. Очень понятно, как были рады Москвичи, по крайней мере в их властной среде, окончанию сооружения храма и концу вечевого порядка. Примечательно и то обстоятельство, что, как было упомянуто, Новгородские мастера устраивали и кровлю собора, покрывая его немецким белым железом.


Как во времена митрополита св. Петра и вел. князя Ивана Калиты, так и теперь сооружением соборного храма было положено только начало новому устройству города. Воздвигнутый величественный храм одною своею массивностью и светлостью нового строения, сравнительно с остальными малыми и низменными зданиями старинной еще Калитинской постройки, отражал в сильной степени их незначительность и бедноту и необходимо вызывал мысль о сооружении соответственных ему по красоте и величию вместо старых новых зданий.

Но для таких зданий не было мастеров-строителей, так как один Аристотель, занятый в это время пушечным и колокольным литьем, денежным делом и даже походами с новой артиллерией, напр., в Новгород, под Казань, в Тверь, по всему вероятию уже не имел времени заниматься архитектурным делом, и очень вероятно также, что он указывал на свою родину, откуда возможно было добывать мастеров, не одних только архитекторов.

С Италией в то время происходили самые оживленные сношения, и потому вел. князь не мало забот положил о вызове оттуда деловых, знающих людей самых разнообразных художеств.

Мы видели, каких трудов и препятствий стоил вызов и самого Аристотеля. Проходили годы, пока в Москве наконец стали появляться эти очень надобные и желанные художники.

Между тем, в ожидании Итальянских художников, вел. князь воспользовался и искусством Псковских мастеров и 6 мая в 1484 г. повелел им построить на месте старого свой дворцовый храм Благовещения, разобрав старый только по казну и по подклет, т. е. до цоколя.

Вместе с тем около того подклета была заложена казна, особые помещения для хранения казны, и кроме того была заложена кирпичная палата с казнами, наименованная впоследствии Казенным Двором.

Храм Благовещения строился более пяти лет от заложения в 1484 г. до 1489 г., когда был освящен, а разбирать его старое здание начали еще в 1482 г. и продолжали в 1483 г. Неизвестны причины такой медленной постройки.

Следуя за вел. князем, и митрополит в то же лето и с теми же Псковскими мастерами заложил у своего двора в1484 г. церковь Ризположения, совершенную в 1485 г. и освященную в 1486 г. авг. 31.

В этих двух храмах Псковские мастера занесли и в Москву типы своих Новгородских и Псковских церквей, заметным образом обозначенные в подробностях устройства подглавий или шей, иначе и неудачно теперь называемых трибунами, барабанами. Но еще прежде, лет за пять до постройки этих двух храмов, Псковские мастера соорудили в 1479 г. храм Иоанна Златоуста в монастыре того же воимя. Этот храм был построен в честь тезоименитого Ангела вел. князя и в память покорения Новгорода, так как последние дни Новгородской свободы, когда эта свобода окончательно была упразднена, эти дни совпали с днями рождения вел. князя и его именин 22 и 27 января 1478 г.


Неизвестно, когда именно прибыли в Москву первые после Аристотеля Итальянские архитекторы Антон Фрязин и Марко Фрязин, но их работы начались уже в 1485 г. и не постройкою храмов, а сооружением новых Кремлевских стен.

Старые стены, значительно обветшавшие и от времени и от многих пожаров, теперь уже не удовлетворяли новым требованиям и могуществу государственного гнезда, каким являлся этот ветхий Кремль. А величественный собор Успенский и здесь как бы указывал на необходимость окружить его достойным венком новых сооружений. Как мы упомянули, его здание ярко освещало ветхую старину всех остальных построек Кремля. Кроме того, и в чем была главная забота Моск. государя, требовалось укрепить гнездо славного государства новыми уже европейскими способами городовой защиты при помощи европейских же строителей.

Само собою разумеется, что постройка новых стен производилась не вдруг, но частями, мало-помалу, потому что в одно время с постройкою новой стены было необходимо оставлять возле нее и старые стены, дабы на случай опасности не раскрыть городскую ограду на произвол враждебной осады. Итальянец Контарини, бывший в Москве в 1475 г. и, стало быть, видевший старые стены, описывая город, говорит между прочим, что он «расположен на небольшом холме и что все строения в нем, не исключая и самой крепости, деревянные». Это указание не иначе можно объяснить как тем, что обветшавшие стены по местам были починены деревом вместо камня.

Кроме того, надо иметь в виду, что городовые каменные стены всегда были покрываемы деревянною кровлею; из дерева же устраивались и заборолы, род разборного забора, который защищал осажденных в пролетах между зубцами стен. Все это придавало стенам вид деревянной постройки.

Сооружение и доселе существующих стен Кремля началось, как упомянуто в 1485 году, с теперешних Тайницких ворот, что над Москвой-рекой перед соборами.

В то время находившиеся здесь старые ворота именовались Чешьковыми, Чишковыми, Чушковыми и Шешковыми. По всему вероятию от имени боярского двора, здесь находившегося.

В числе знатных бояр у кн. Юрия Дм. Галицкого был Данила Чешек, являвшийся в качестве посла к вел. князю Василию Васил. Темному об утверждении мира в 1425 году. Можно предполагать, что у ворот на Подоле Кремля находился и двор этого Чешка, так как неподалеку на горе стоял двор и князя Юрия Дмитриевича, соперника Василию Темному в споре о Великом Княжении. Ворота назывались также и Водяными, как в Москве назывались и другие такие же ворота, устраиваемые не для проезда дальше по улицам, а только для добывания воды, каковы были ворота у теперешнего Каменного моста и в Китае у Зарядья.

19 июля 1485 г. Антон Фрязин вместо этих ворот заложил новые под именем Стрельницы, под которые вывел Тайник, тайный подземный проход к реке для добывания воды во время тесной осады. Отсюда и сохранившееся доныне прозвание ворот Тайницкими.

Затем в 1487 г. была совершена стрельница наугольная, вниз по Москве-реке, называвшаяся Беклемишевскою от находившегося близ нее двора боярина Беклемишева (Никиты и Семена)[61]. Строителем ее был Марко Фрязин.

На другой год (1488) мая 27 Антон Фрязин заложил другую наугольную стрельницу вверх по Москве-реке, где прежде в старых стенах стояла Свиблова стрельница, так прозываемая от боярского же двора Федора Свибла, и под нею также вывел тайник. Таким образом прежде всего город был укреплен со стороны реки, т. е. с Татарской Ордынской стороны.

Зимой, в начале 1490 г., в Москву прибыл еще Фрязин, Петр-Антоний с учеником Зам-Антонием, мастер стенной и палатный, архитектон, как его только одного величали этим именем, вероятно, за особое искусство в строительном деле.

В течение того же года он построил две стрельницы, одну у Боровицких ворот и со стеною до наугольной Свибловой стрельницы, другую над Константино-Еленскими воротами (недалеко от церкви свв. Константина и Елены), которые находились на Подоле Кремля и потому именовались Нижними, а также и Тимофеевскими от стоявшего здесь двора знаменитого окольничего при Дмитрии Донском Тимофея Васильевича роду московских тысяцких.

На следующий год (1491) Петр-Антоний и прежний Марко заложили две стрельницы со стороны Большого Посада, Фроловскую (Спасские ворота) и Никольскую, обе с воротами. По другим свидетельствам обе стрельницы были заложены одним Петром-Антонием в марте месяце, при чем Никольская была заложена не по старой основе, не на месте старой стрельницы, но, вероятно, с прибавкою городского пространства. Тогда же он заложил и стену от Никольской стрельницы до р. Неглинной. Фроловская стрельница была им окончена в том же году. На ней и доселе существуют сохранившиеся надписи на каменных досках с внутренней стороны по-русски, с внешней, загородной, по-латыни.

Приводим их старинный список: «В лето 6999 году Июля (пробел) Божиею милостию зделана бысть сия стрельница повелением Иоанна Васильевича государя и самодержца всея Росии и Великого князя Владимерского и Московского и Новгородского и Псковского и Тферского и Югорского и Вятского и Пермьского и Болгарского и иных в Л (30) лето государства его. Делал Петр-Антоние от града Медиолана».

В том же списке латинская надпись так переведена: «Иоанн Васильевич Божиею милостию Великий князь Владимерский, Московский, Новгородский, Тферский, Псковский, Вятский, Югорский, Перьмский, Болгарский и иных и всея Росии Государь в лето Л (30-е) государства своего сии стены созда. Строитель же бысть Петр-Антоние Сонъарии (Solarius) Медиоланянин в лето от Рож-ства Х-ва Спасителя 1493-е». Ошибка вместо 1491 г. (Тверского музея сборник, № 3237). В подлинной надписи, согласно ее русскому списку, вместо «сии стены» упомянуто сии башни, т. е. стрельницы. Множественное число, быть может, указывает и на отводную башню, существующую перед воротами.

Постройка стен с этой посадской стороны продолжалась и в 1492 г., когда между этими двумя стрельницами была заложена подошва (фундамента), а вместе с тем и новая стрельница наугольная над Неглинною с тайником, которая впоследствии прозывалась Собакиною, вероятно также от боярского двора роду Собакиных.

В то время, как мало-помалу сооружались стены и стрельницы, в 1493 г. Кремль был окончательно опустошен двумя пожарами, следовавшими один за другим с небольшим через три месяца. После первого пожара, случившегося на Радунице, апреля 16, когда выгорел почти весь город, для временной его защиты поставили в опасном месте деревянную стену от Никольской стрельницы до тайника на Неглинной или до Собакиной стрельницы, но в новый, небывалый по своим опустошениям, пожар всей Москвы эта стена сгорела.

Пожары явились как бы Божиим гневом по случаю новых распоряжений государя, касавшихся и до обывателей Московского посада. В том же несчастном 1493 году было приступлено к укреплению местности и к постройке стен со стороны течения р. Неглинной, где теперь расположен Кремлевский Александровский сад. Для этой цели был вырыт глубокий ров от Боровицких ворот до Москвы-реки, так как здесь течение Неглинной значительно удалялось от Кремлевской горы и от стен города, а за речкой Неглинной, для безопасности города от пожаров, государь повелел очистить посадское пространство по всей линии городских стен так, чтобы строения отстояли от стен по мере на 110 саж., по другим, вероятно ошибочным, указаниям на 109 саж. Для этой цели были снесены все деревянные дворы в этой местности и разобраны самые церкви, о чем духовный чин очень печалился, как увидим ниже.

Наконец в 1495 г. была заложена и последняя городовая стена возле Неглинной, не по старой основе, но с расширением городового пространства[62]. В тот же год была очищена вся местность и за Москвой-рекой против стен Кремля также для безопасности от пожаров, причем были снесены все дворы и разобраны церкви и на чистом месте разведен государев сад, существовавший там до конца XVII ст. уже с именем Царицына Луга.


Ровно десять лет продолжалась постройка новых стен Кремля и по случаю принудительного разрушения близ стоявших на посаде церквей возбудила в благочестивых людях большие сетования и суеверные толки о том, что не подобает так разрушать святые места.

Архиепископ Новгородский Геннадий, бывший Чудовский архимандрит, писал по этому поводу к митрополиту Зосиме следующие строки, весьма любопытные для характеристики носившихся в то время мнений даже в высшем духовенстве. Главным образом он жаловался на то, что в Новгороде его одолевали еретики, жидовствующие и стригольники, и указывал, что «на Москве еретики живут в ослабе, почему и из Новгорода все они сбежали к Москве, да и ходят там в ослабе. Например, Денис поп, тот в Архангельском соборе служит да на литургии за престолом плясал да и Кресту наругался». Замечая такую Московскую распущенность, владыка кстати писал и о государской распущенности:

«А ныне беда стала земская да нечесть государская великая: церкви старые извечные выношены из города вон, да и монастыри старые извечные с места переставлены; а кто веру держит ко святым Божиим церквам, ино то писано сице: “Освяти любащая благолепие дому Твоего и тех прослави божественою Твоею силою”. Да еще паки сверх того и кости мертвых выношены на Дорогомилово, ино кости выносили, а телеса ведь туто остались, в персть разошлись; да на тех местах сад посажен; а Моисей писал во Втором Законе: “Да не насадиши садов, ни древа подле требника Господа Бога твоего”. А господин наш отец Геронтий митрополит о том не воспретил; то он ведает, каков ответ за то даст Богу. А гробокопателям какова казнь писана! а ведь того для, что будет воскресение мертвых, не велено их с места двигнути, опричь тех великих Святых, коих Бог прославил чудесы; да Божиим повелением и ангельским явлением бывает перенесение мощем на избавление людем и на утверждение и на почесть градовом. А что вынесши церкви, да и гробы мертвых, да на том месте сад посадити, а то какова нечесть учинена! от Бога грех, а от людей сором. Здесе приезжал жидовин новокрещенной, Данилом зовут, а ныне хрестьянин, да мне сказывал за столом во все люди: “понарядился де есми из Киева к Москве, ино де мне почали жидова лаять: собака де ты, куда нарядился? Князь де великий на Москве церкви все выметал, вон”, а сказывал то пред твоим сыном боярским пред Вяткою: ино каково то безчестие и нечесть Государству великому учинена?.. А церкви Божии стояли колико лет! А где священник служил, руки умывал, и то место бывает не проходно; а где престол стоял да и жертвеник и те места непроходны же; а ныне те места не огорожены, ино и собаки на то место ходят и всякий скот. А что дворы отодвинуты от града, ино то и в лепоту; а церкви б стояли вкруг города, еще бы честь граду болшая была. А егда бывает по грехом нахожение иноплеменник, ино, выносив иконы, да сожгут стены. А что которые церкви были в городе, а то також бы подняти на подклетех да сени нарядити вокруг церкви да переходы с Великого князя двора, да поп бы ходячи пел у тех церквей и коли случится Великому князю или Великой княгине саду посмотрети, и он бы посидел у церкви, ино лепо видети. А ныне розговорити того некому Государю Великому князю, разве тобя господина отца нашего, с Божиею помощью; а нам, твоим детем и сослужебником, пригоже тебе о том воспоминати; а ты, господин отец наш, сыну своему Великому князю накрепко о том воспоминай, понеже должно ти есть».

В начале своего послания Геннадий упоминает, что церкви и из города, т. е. из Кремля, были вынесены, а вместе с ними и гробы погребенных возле них покойников, как можно судить по упоминанию Геннадия о таких гробах. Все это, конечно, являлось необходимостью, когда происходила постройка новых стен с распространением городской местности за пределы старых стен, в окружности которых и стояли, вероятно, упоминаемые церкви. Что касается переставления извечных монастырей, то это указание должно относиться к монастырю Спаса на Бору, который был переведен на новое место вниз по Москве-реке на горы возле Крутиц, отчего и стал прозываться Новоспасским.

Весною в 1491 г. по повелению государя Спасский архимандрит Афанасий заложил церковь каменную на Новом Преображение Спаса. Она строилась медленно в течение пяти лет и в 1496 г. сент. 18 была освящена.

Поводом к этому переставлению древнего монастыря послужило решение государя выстроить себе новый более обширный дворец, к чему было приступлено в 1492 году. При новых порядках государева быта теперь уже не совсем было удобно оставлять среди нового дворца, так сказать в своих комнатах, сторонние жилища монастырской братии.

Полное устройство Кремлевской крепости окончилось уже в 1508 г., когда с весны Фрязин Алевиз вокруг города, особенно со стороны торга и Красной площади, выкопал глубокий ров и выложил его камнем белым и кирпичом, а со стороны Неглинной устроил обширные глубокие пруды, из которых по рву Неглинная была соединена с Москвой-рекой, так что крепость со всех сторон окружилась водой и Кремль стал островом.

Глубина этого рва, как обнаружилось при измерениях, произведенных в 1701 году, простиралась до 4 саж:., ширина показана в 17 саж. вверху и 15 саж. внизу.

Об этом новопостроенном Кремле находим, к сожалению, очень краткие свидетельства почти от современников его окончательного устройства.

Итальянец Павел Иовий, писавший о Москве в 1535 году, рассказывает следующее:

«Город Москва по своему положению в самой средине страны, по удобству водяных сообщений, по своему многолюдству и, наконец, по крепости стен своих есть лучший и знатнейший город в целом государстве. Он выстроен по берегу реки Москвы на протяжении пяти миль, и домы в нем вообще деревянные, не очень огромны, но и не слишком низки, а внутри довольно просторны, каждый из них обыкновенно делится на три комнаты: гостиную, спальную и кухню. Бревна привозятся из Герцинского леса; их отесывают по шнуру, кладут одно на другое, скрепляют на концахъ, – и таким образом стены строятся чрезвычайно крепко, дешево и скоро. При каждом почти доме есть свой сад, служащий для удовольствия хозяев и вместе с тем доставляющий им нужное количество овощей; от сего город кажется необыкновенно обширным. В каждом почти квартале есть своя церковь; на самом же возвышенном месте стоит храм Богоматери, славный по своей архитектуре и величине; его построил шестьдесят лет тому назад Аристотель Болонский, знаменитый художник и механик. В самом городи впадает в р. Москву речка Неглинная, приводящая в движение множество мельниц. При впадении своем она образует полуостров, на конце коего стоит весьма красивый замок с башнями и бойницами, построенный итальянскими архитекторами. Почти три части города омываются реками Москвою и Неглинною; остальная же часть окопана широким рвом, наполненным водою, проведенною, из тех же самых рек. С другой стороны город защищен рекою Яузою, также впадающею в Москву несколько ниже города… Москва по выгодному положению своему, преимущественно пред всеми другими городами, заслуживает быть столицею; ибо мудрым основателем своим построена в самой населенной стране, в средине государства, ограждена реками, укреплена замком и по мнению многих никогда не потеряет первенства своего». Все это Иовий рассказывает о Москве со слов Москвича Димитрия Герасимова, отправленного из Москвы в 1525 г. посланником к Папе Клименту VII. Иовий говорит, что он составил свое сочинение о Московии из ежедневных беседах с Димитрием, а потому оно и вышло очень достоверным и обстоятельным, так наш

Димитрий оказался по тому времени очень образованным и знающим человеком, заслужившим большие похвалы от Иовия. Автор говорит, что сохранил в своем сочинении ту же простоту, с какою вел свой рассказ Димитрий. Это признание Иовия дает нам повод заключать, что сочинение Иовия есть собственно сочинение Димитрия, за исключением средневековой учености о Страбоне, Птолемее и т. п. Особенно дорого высказанное убеждение старого Москвича, что Москва по мнению многих никогда не потеряет своего первенства.

Тем временем, когда началась и продолжалась постройка городских стен, и в самом Кремле и на посаде в разных местностях сооружались новые каменные храмы, конечно, на старых от века местах, ибо, как мы видели из толкований владыки Геннадия, перестановка храма на новое место почиталась чуть не грехом.

В Кремле, кроме упомянутых выше Благовещенской и Ризположенской, за это время были построены: в 1480 г. ц. Богоявления на Троицком подворье. В 1481 г. сент. 8 заложены два обетные предела у Архангельского собора – Воскресение да Акила апостол, в память победы над Новгородцами на р. Шелони, случившейся 14 июля 1471 г. в воскресенье, на память св. апостола Акилы. Вел. князь тогда же дал обет построить церковь св. апостола, а воеводы Данила Холмский и Федор Давыд. Палецкий – церковь Воскресения. Неизвестно, где первоначально была сооружена эта вторая церковь, памятник боярского благочестивого усердия. Можно с большою вероятностью предполагать, что этот храм, быть может, только деревянный, существовал на том месте, где в 1532 г. был заложен, а в 1543 г. окончен строением храм тоже Воскресения, возле колокольни Иоанна Лествичника, или святого Ивана, впоследствии известной под именем Ивана Великого. Новый храм был выстроен также для колокольни, более обширной, которая существует и доныне, вмещая в себе самые большие колокола. Подробности об этой постройке мы помещаем ниже.

В 1483 г. архимандрит Чудовский Геннадий Гонзов заложил каменную церковь во имя Алексея Чуд. да и трапезу каменную заложил. В 1491 г. совершили церковь Введения Б-цы и палату каменную на Симоновском дворе у Никольских ворот. Освящена 13 ноября.

В 1501 г. по повелению государя в Чудовом монастыре разобрали старую церковь Чуда Архангела Михаила, строение Алексея митрополита, и стали сооружать новую, доныне существующую. Освящена в 1503 г. сент. 6.

В 1504 г. была разобрана старая церковь Козмы и Демьяна, стоявшая против задних ворот Чудова монастыря, и заложена новая, повелением вел. князя.

Наконец, незадолго перед своею кончиною, вел. князь 21 мая 1505 г. повелел разобрать уже ветхую соборную церковь Архангела Михаила, строение Ивана Калиты, и заложил в октябре на том же месте новую более обширную.

Тогда же и другую церковь разобрали, также строение Ивана Калиты, св. Иоанн Лествичник, иже под Колоколы, и заложили новую не на старом месте, отмечает один летописец (П. С. Л. VI, 50). Другие летописцы указывают, что на старом месте.

Через пять месяцев, 27 октября 1505 г. вел. князь Иван Вас. скончался и погребен в новозаложенном соборе Архангела Михаила, как и митроп. Филипп в только что начатом постройкою Успенском соборе.

Постройка храма продолжалась и по кончине вел. князя и совсем была окончена уже в 1508 г., когда ноября 8 храм был освящен. Но за год прежде, когда храм был доведен до верхних камор, 1507 года октября 3 в него были перенесены и мощи прародителей государевых, гробы вел. князей, начиная с Ивана Калиты. Не упомянуто в летописях, где до того времени находились их гробы. Вероятно, оставались на своих старых местах и были перенесены на новые, устроенные возле стен более обширного храма. Строителем храма был Фрязин Алевиз Новый.

Таково было неутомимое строительство Ивана Третьего, совсем изменившее облик старого Кремля, который теперь больше походил на европейский замок, чем на старинный русский город. Действительно, замком и называли его путешественники-иностранцы.

Этим именем обозначался, так сказать, каменный облик вновь устроенного города Кремля. Дотоле Кремль носил облик обычного на Руси города, построенного из одного дерева. Старые и ветхие каменные его стены, как упомянуто, уже не отличались своим видом от остальных деревянных сооружений, а старые каменные храмы по своим малым размерам совсем исчезали в общей массе деревянных хором великокняжеских и боярских, строившихся высоко и широко.

Вообще, каменные строения в древней Москве столь были редки, что летописцы старательно заносили в свои сборники временных лет всякую подобную постройку, даже ворота и в особенности, конечно, Божии храмы.

Вне Кремля на посаде каменная церковь являлась такою редкостью, что обозначалась как особое урочище: Егорий каменный в Георгиевском, Богоявление каменное в Богоявленском монастыре указывались как памятники, заслуживающие удивления и особого примечания. Что касается жилых каменных зданий, то о них и в самом Кремле никто не помышлял. Даже и вел. князья нимало об этом не заботились.

Древняя Москва был город деревянный со всеми ее жилищами и со всеми очень многочисленными ее храмами, а потому всегда во время пожаров выгорала из конца в конец.

Казалось, что именно непрестанные пожары должны были научить горожан какой-либо правильной борьбе с этой бытовой стихией, и, однако, более чем целые полтораста лет от пожаров при Иване Калите все оставалось по-старому и после каждого пожара горожане, как бы сохраняя заветы отцов и дедов, строились опять из дерева и опять старым же порядком сгорали дотла.

Это изумительное деревянное коснение не одной Москвы, но и всех других городов объясняется, впрочем, великою дешевизною в то время строительного деревянного материала, а вместе с тем и необыкновенной скоростью постройки не только обывательских жилищ, но и самых церквей, нередко очень обширных и высоких, а также и городских стен, еще более обширных.

В свою очередь это самое обстоятельство очень препятствовало развитию строительного каменного дела, которое, не встречая нигде особого попечения и привета и ни с какой стороны никакой потребности в его художестве, принуждено было год от году слабеть и, если можно так выразиться, едва двигало ногами даже при постройке небольших храмов, а с большими и совсем не могло совладать, как это обнаружилось при начальном сооружении Успенского собора в Москве, что подтверждают также и нередкие падения новостроенных храмов и в Московской области и в Новгороде.

Тип хорошей каменной жилой постройки должны были выработать богатые Новгородцы, но и они в течение веков точно также, одолеваемые беспрестанными пожарами, по-старому оставались в тех же деревянных жилищах. Само собою разумеется, что в каменных зданиях никто не решался жить, когда более удобно, более просторно и более полезно для здоровья можно было жить в вековечных деревянных хоромах.

Впрочем, в первой половине ХV века Новгородский владыка архиепископ Евфимий начал строить и на своем дворе каменные здания, но только приемные и служебные палаты, оставляя самое жилье все-таки в деревянных постройках. Быть может, по его примеру и старая Москва мало-помалу стала строить и для своего обихода каменные палаты и первым начинателем этого подвига явился сам митрополит Иона, положивший столько труда и забот для установления и утверждения в Москве государственной идеи, отчего его святое имя и возглашается вместе с его святыми предшественниками, Петром и Алексеем, создателями Русского государственного единения.

Первоначальник каменных жилых построек митрополит Иона еще в 1450 г., во время. Шемякиной смуты, заложил на своем дворе палату каменну, в которой впоследствии устроил и обетную церковь Ризположения в память избавления Москвы от Татарского нашествия царевича Мазовши.

Не скоро этот первый опыт нашел себе последователей. Прошло слишком 20 лет, когда, наконец, и граждане положили основание для таких построек. В 1471 г. купец Тарокан заложил себе палаты кирпичные, у городовой стены, у Фроловских ворот, в одно лето и построил их.

По всему вероятию место этих палат занимает теперь небольшое здание Дворцового ведомства, стоящее возле старинной еще стрелецкой сторожки, или гауптвахты.

Затем в 1473 г. новый только что возведенный на стол митрополит Геронтий на том же святительском митрополичьем дворе заложил новую палату и у двора поставил, нарядил врата кирпичные кладены кирпичом ожиганым. Эта палата также кирпичная на четырех каменных подклетах была окончена постройкою на другой 1474 год, когда 13 ноября владыка и перешел в нее жить.

Можно полагать, что святитель, достраивая в 1474 г. эту палату и ворота, воспользовался материалом от разрушившейся соборной церкви, так как этот материал, камни и кирпичи, оказался для новой уже Аристотелевской стройки негодным в дело для большого храма, но очень пригодным для рядового строения. Впоследствии, в 1493 г. после пожара митрополит Зосима поставил на своем дворе три кельи каменные с подклетами.

Должно упомянуть, что после Геронтиевых построек и монастыри стали сооружать полужилые палаты, называемые трапезами. Такие трапезы были сооружены в 1483 г. в Чудовом монастыре, в 1485 г. – в Симоновом монастыре, в 1504–1506 гг. – в Андроникове.

В 1485 г. начали строить себе каменные хоромы и большие бояре. Сын государева казначея Владимира Ховрина, Дмитрий, построил в этом году палату кирпичную и ворота кирпичные. Следом за ним тогда же заложили кирпичные палаты старший брат Дмитрия, Иван, прозванием Голова, и боярин Василий Фед. Образец[63].

Наконец и вел. князь решился построить себе вместо деревянных каменные помещения для жилья, конечно на старом прапрадедовском месте у церкви Благовещения, сооружением которой в 1484 г. и началась перестройка всего дворца. В тот год под церковью были устроены казны, а возле нее с набережной стороны – Казенный двор, на котором в 1485 г. был заложен обширный каменный погреб.

Перед тою же церковью с западной стороны внутри государева двора в 1487 г. Марко Фрязин заложил палату велику на месте, где терем стоял, то есть по набережной стороне. Эта большая палата впоследствии именовалась Набережной.

После того дворцовые здания были выдвинуты на соборную площадь, где в 1491 г. Марко Фрязин и Петр-Антоний построили большую палату, названную Грановитой по случаю обделки ее наружных стен по-итальянски гранями.

Весной на следующий 1492 г. вел. князь окончательно решил выстроить себе каменные жилища и 5 апреля со всею семьею перебрался из своего двора в новый двор Ивана Юрьевича Патрикеевича, стоявший против церкви Иоанна Предтечи у Боровицких ворот, а старый свой двор, деревянный, велел разобрать и на его месте ставить каменный двор.

Однако в новом и притом в чужом жилище, вероятно было тесно, почему тогда же вел. князь поставил себе временной деревянный двор за Архангелом, т. е. с восточной стороны Архангельского собора, на месте, некогда принадлежавшем сыну Калиты, Андрею, и потом сыну Андрея, знаменитому Владимиру Андреевичу Храброму, герою Куликовской битвы. Теперь это было опальное место, отобранное у провинившегося перед государством внука Храброго воеводы, Василия Ярославича. Место так и прозывалось Ярославичевским.

С небольшим через год 16 апреля 1493 г. нутрь Кремля весь выгорел, остался только этот новый двор за Архангелом, где вероятно уже и пребывал вел. князь.


Красное Крыльцо и Грановитая Палата.

Из издания «Виды Москвы, изданные Академией наук (в 1755–1761 гг.) по снимкам ее ландкартного мастера М. Махаева»


А потом ровно через три месяца, 16 июля случился опять такой пожар в Кремле, какого не бывало с тех пор, как и Москва стала. Погорел не только весь Кремль и с упомянутым новым двором, но почти и весь посад вокруг Кремля. Очень трудно было при таких губительных обстоятельствах продолжать даже и производимую постройку каменных стен Кремля, а о продолжении постройки дворца нельзя было и помышлять. Поэтому закладка каменного дворца совершилась уже в последний год XV ст., в 1499 г. в мае месяце, когда вел. князь заложил двор свой камен, палаты каменные и кирпичные, а под ними погреба и ледники, на старом дворе у Благовещения, да и стену каменную заложил от двора до Боровицкой стрельницы, для защиты двора с набережной стороны, откуда из Замоскворечья могли достигать и татарские стрелы и горевшие головни.

Строителем всего жилого дворца быль Алевиз Фрязин от града Медиолана.

Постройка продолжалась несколько лет, по одному известию (Устюж. Лет. 179) даже 12 лет, и была окончена в 1508 г., через два с половиною года по кончине основателя этих строений вел. князя Ивана Васильевича.

7 мая 1508 г., во второе воскресенье по Пасхе, новый государь Василий Ив. перешел на житье в эти кирпичные палаты, которые сохранились и до нашего времени, составляя три нижних этажа ныне существующего так называемого Теремного дворца (Альбом видов, № XIV).

С кончиною вел. князя Ивана III, первого Московского государя, не произошло никаких перемен и ни малейшего ослабления ни в делах развития государственности, ни в домашних делах по устройству гнезда этой государственности, отныне славного и преименитого города Москвы.

Достойный преемник первого государя, Василий Ив., рожденный от Царевны Грекини, прямо уже стал именовать себя Царем, т. е. прямо обнаружил могущество и силу водворенной его отцом государственной идеи.

В городском устройстве Москвы он также неутомимо следовал по направлению, указанному и утвержденному отцом, которое ставило необходимою задачею по крайней мере хотя одни Божии храмы строить каменные и кирпичные.

Всего через 8 месяцев по кончине отца он начал свои строительные работы сооружением в Кремле кирпичной церкви во имя Чуд. Николы, которая была заложена 21 июня 1506 г. на месте, где прежде стояла деревянная старая церковь, прозываемая Никола Лняной и Елняной. Храм был выстроен в 9 недель и освящен 1 октября. Вел. князь поставил в ней чудотворную икону Николы Гостунского, отчего храм стали прозывать Никола Гостунский. Затем в 1508 г. окончены были строением Архангельский собор и колокольница Иоанн Лествичник, которую строил Фрязин Бон. Несомненно, что и тогда она была выстроена столпом.

В том же 1508 г. Фрязин Алевиз Новый построил церковь Иоанна Предтечи у Боровицких ворот. Освящена ноября 5.

В 1508 г. весной вел. князь велел Алевизу Фрязину вокруг града (Кремля) ров делать камением и кирпичем и пруды чинити вокруг града. В 1516 г. на Неглинке для этих прудов заложили третью плотину против Ризположенской стрельницы (Троицких ворот) и мост каменный, а ниже по течению две плотины были прежде заложены.

Пользуясь пребыванием в Москве Итальянских мастеров и в особенности славного Фрязина Алевиза, государь со многим желанием и верою повелел в 1514 г. весною заложить и делать каменные и кирпичные церкви не только в Кремле, но и на обширном близком и далеком посаде. В Кремле таким образом была заложена на сенях дворца церковь Рождества Богородицы с пределом св. Лазаря. На посаде в разных местностях были заложены девять церквей, строителем которых был тот же Алевиз.

В то же время в Кремле, как упомянуто, Юрий Григорьев Бобынин, вероятно богатый гость, поставил кирпичную церковь св. Афанасия Александрийского, на Кирилловском подворье.

После того в 1519 г. государь повелел разобрать старую ветхую церковь Вознесения в Вознесенском монастыре и заложил новую.

В 1527 г. государь поставил церковь камену с пределы на своем дворе во имя Преображения Спаса (Спас на Бору) и другую у Фроловских ворот св. муч. Георгия.


Подобно тому, как после Ивана Калиты сын его Семен старательно украшал построенные отцом церкви иконами и стенописью, так и новый государь Василий Ив. с таким же старанием стал украшать стенописью и иконами новые храмы, сооруженные его отцом. Переселившись весною 1508 г. в новый кирпичный дворец, он тогда же повелел подписывати свою дворцовую церковь Благовещение. Мастер этой подписи был Феодосий Денисьев с братиею. Другое свидетельство об этом рассказывает, что вел. князь с великою верою и желанием повелел церковь подписати златом и все иконы церковные украсить и обложить серебром и златом и бисером, Деисус и Праздники и Пророки, повелел и верх церковный покрыть и позлатить.

В 1514 г. с такою же щедростью был украшен и Успенский собор, в котором его святое сокровище Владимирская икона Богоматери была благоговейно поновлена митрополитом Варламом и богато украшена, при чем устроен был для нее и особый кивот, украшенный серебром и златом, а весь собор вел. князь повелел украсить стенописью, которая была исполнена уже в 1515 г. августа 27, «вельми чудно и всякой лепоты исполнена». Изумительно было видеть, говорит современник-летописец, каждому входившему в храм созерцая превеликое пространство соборной церкви и многочудную подпись и целбоносные гробы чудотворцев, воистину можно было думать, что не на земле, а на небеси стоишь.

Само собою разумеется, что постройка в это время многих новых церквей влекла за собою не малые заботы об их внутреннем устройстве не только иконами, но и различною церковною утварью, для чего требовались мастера разнородных художеств. Мы видели, что Итальянские мастера проживали и работали в Москве еще со времен Ив. Калиты. Римлянин Борис лил колокола еще в 1340-х годах. С той поры Итальянцы, по-видимому, не оставляли Москвы, приезжая в нее и по призыву и по своей воле. Особенный их наплыв последовал со времени прибытия в Москву знаменитого Аристотеля. Путешественник Итальянец же Контарини в 1476 г. нашел в Москве золотых дел мастера, по имени Трифона, Катарского уроженца, который работал для вел. князя прекрасные сосуды.

Вызывая из Италии первее всего архитекторов и пушечных литейщиков, вел. князь Иван Вас. вместе с ними призывал и других техников, особенно по отделу металлического производства, которое больше всего требовалось и для литья колоколов и для украшения икон окладами, и для изделий всякой церковной и домовой утвари.

В 1490 году, если еще не раньше, вел. князь посылал даже двух немцев, Ивана да Виктора, на Печору отыскивать серебряную руду, которые и нашли руду на р. Цимле, серебряную и медную, в 1491 г., на пространстве 10 верст, за 3½ тысячи верст от Москвы.

В 1490 г. зимой прибыли в Москву с нашими послами архитектор Петр-Антоний, ученик его Зам-Антоний, мастера стенные и палатные; пушечный мастер Яков с женой, серебряные мастера: Христофор с двумя учениками от Рима, Олберт Немчин из Любека, Карл с учеником из Медиолана, Петр Райка Грек из Венеции, каплан белых чернцов Августинова закона Иван Спаситель, органный игрец, и затем лекарь жидовин Мистро-Леон из Венеции[64].

В 1493 г. в мае снова были посланы наши послы в Венецию и в Медиолан призывать мастеров. На этот раз в 1494 г. прибыл в Москву стенной мастер Алевиз и Петр пушечник и иные мастера.

Надо заметить, что вызов мастеров, кроме затруднений в приискании охотников ехать в неведомую Москву и в уговорах с ними, сопровождался еще более важными и несносными затруднениями в том, что добрые наши соседи не пропускали их через свои земли – на северной границе немцы, на средней Литовско-Польское государство, на юге Валашские владетели. Так в 1493–1495 г. наших послов с мастерами не пропустили Поляки, почему послы должны были поворотить к Стефану воеводе Валашскому, который, пользуясь случаем, задержал их у себя и велел мастерам делать ему, кто что умел. Это продолжалось года три-четыре. Вел. князь принужден был просить Крымского Менгли-Гирея, дабы выручил их из плена. Гирей исполнил его просьбу и забрал послов и мастеров к себе в Перекоп, откуда, вероятно, они и были доставлены в Москву. Однако воевода Стефан все-таки оставил у себя четырех мастеров лучших да насчитал расходов на 150 тысяч, будто издержал на послов во время их пребывания у него, им же и задержанных (Сборник Истор. Общ., т. 95, с. 22, 54–56).

В ноябре 1504 г. опять наши послы привели с собой из Заморья многих мастеров серебряных, пушечных и стенных.

О пушечном литье летописцы оставили мало сведений. Они упомянули только о великой пушке, слитой в 1488 г. Фрязином Павлином Дебосисом.

Наибольшее их внимание было обращено на литье колоколов. Между прочим они записали, что в 1503 г. слит колокол большой Петром Фрязином, меди в нем 350 пудов, кроме олова.

В 1532 г. Николай Фрязин слил колокол в 500 пудов.

В 1533 г. Николай Немчин слил колокол большой благовестник весом в 1000 пудов, поставленный дек. 19 на деревянной колокольнице.

Эти обозначения Фрязин и Немчин с одним именем Николай по всему вероятию относятся к одному лицу.


Василий Иванович скончался 3 декабря 1533 г. Трехлетнему сыну своему Ивану, будущей кровавой грозе для всего царства, он оставил город Кремль в полном устройстве. Стены, храмы, дворец – все было ново, крепко и красиво. За год до своей кончины в 1532 г. он заложил на площади возле Ивана Святого новую обширную колокольню с храмом во имя Воскресения.

Оканчивая этим новым храмом каменные постройки в Кремле, Василий Ив. в то же время помышлял обнести крепкой оградой и Торговый посад. Однако его кончина помешала исполнению этого намерения. В правление его вдовы вел. княгини Елены (Глинских) Торг был обнесен земляным городом, т. е. по древнему способу земляными стенами, хитро связанными плетеницами из хвороста, по тому месту, где мыслил ставить Василий Ив. Город был устроен в 1534 г., но на другой же год (1535) весною заложен вокруг этого земляного города каменный город, строителем которого был Итальянский мастер Фрязин Петрок Малый, новокрещенный.

Этот же Петрок Малый строил и упомянутый храм Воскресения. Он окончил постройку уже в 1543 г., не доделав только каменной же лестницы к храму, которую, как и двери в храм, приделали уже Московские мастера в 1552 году. Неизвестно, по какому обстоятельству храм был устроен на высоте третьего яруса всего здания и для каких потребностей оставались нижние два яруса, возле которых построена упомянутая лестница. Летопись не упоминает при этом, что здание было построено для колоколов, и именно для больших колоколов, какой, напр., был слит в 1533 г. с именем Благовестник, помещенный до времени на деревянной колокольнице за алтарем Архангельского собора, по всему вероятию в ожидании, когда построится упомянутое здание новой колокольни. Должно заметить также, что колокольня была выстроена в стенообразном виде на четыре угла по древним Русским образцам Новгородским и Псковским. Что здание строилось именно для такой колокольни, это вполне подтверждает весь склад его основания необычайной фундаментальности и прочности. Строительная масса нижнего этажа состоит из сплошной кладки камня или кирпича и имеет стены толщиною в 4 арш. Основные стены Ивана Великого имеют 3 арш. толщины.

По-видимому, свидетельство о постройке этого здания в 1543 г. описателями Московских достопамятностей было забыто, так что здание обозначалось именем пристройки к Ивану Великому, сооруженной будто бы при царе Михаиле Фед. и при патриархе Филарете, почему здание стали именовать Филаретовской пристройкой и Филаретовской башней[65]. Между тем в действительности выходило наоборот. Самый Иван Великий, построенный в 1600 г., являлся пристройкой к этому коренному древнему зданию с южной стороны, а с северной его стороны при Михаиле Фед. была сооружена так называемая Филаретовская патриаршая пристройка, что и составило одну связную группу колоколен, состоявшую из трех отделов: из Ивановского Столпа, из здания, сооруженного Фрязином Петроком, и из Филаретовской пристройки, как это в том же виде существует и доныне. В 1812 г. Наполеон, просвещеннейший из европейцев, старался взорвать всю эту группу и достиг цели только наполовину. Были разрушены Филаретовская пристройка и верхняя половина здания Фрязина; Иван Великий оказал только неопасную трещину, о чем будет сказано в своем месте (Альбом видов, № XVI).


Благодаря особенному пристрастию к постройкам всякого рода на укрепление и украшение города, чем прославили свое время вел. князь Иван III и сын его Василий Ив., благодаря постоянному пребыванию в Москве Итальянских архитекторов, стенных и палатных и разных других Итальянских или Фряжских мастеров, Русские люди настолько хорошо усвоили себе строительное дело, что к началу царствования Ивана Грозного основательно выработали свой самобытный, своеобразный Русский стиль церковных построек, превращая старозаветные типы и образцы своих деревянных строений в кирпичные сооружения с прибавкою к ним фряжских образцов, что касалось мелких деталей по преимуществу в так называемых обломах по отделке и украшению поясов, карнизов и всяких подзоров[66]. В таком виде явился построенный в 1555–1561 гг. собор Покрова (Василий Блаженный) в память покорения Татарских царств Казанского и Астраханского. Нельзя сомневаться, что замышление построить этот собор в том виде, какой существует, принадлежало сколько художеству строителя-архитектора, столько же и мыслям самого царя. Все сказания и легенды о том, кто был строителем этого удивительного храма, теперь упразднены открытием летописного свидетельства, что его строили русские мастера: один по прозванию Барма, другой по прозванию Посник[67]. Несомненно, что это тот Посник Яковлев, церковный и городовой мастер, которому в 1555 г. была поручена постройка нового города Казани, каменного (Доп. Акт. Истор., I, 136). Таким образом еще не совсем Грозный царь в одно время ставил каменную Казанскую крепость и строил в Москве памятник взятии Казани.

В Кремле государь выстроил для двух своих сыновей внутри дворца с набережной стороны на взрубе особые хоромы и при них каменный храм во имя Сретения Господня (1561 г.). Потом надстроил над папертями Благовещенского собора 4 предела (1563–1564 гг.) и соорудил в 1565 г. Посольскую палату возле Ивановской колокольни. Не упоминаем о других менее значительных постройках (Альбом видов, № XVII).


По смерти Грозного, как все скоро поняли и почувствовали, настало царствование Бориса Годунова под именем смиренно-убогого царя Федора Ив., которому поэтому и приписывались все дела, совершенные при его жизни. Годунов, всеми правдами и неправдами расчищая и укрепляя себе путь к царствованию, очень заботился о том, чтобы своими деяниями на пользу народа и государства привлечь на свою сторону и народное сочувствие. Для достижения этой цели виднее всего была особенная заботливость именно о добром устройстве города Москвы, о безопасности парадного жилища и вообще о городском благосостоянии народа. И как бы ни было, упомянутая его заботливость о Москве ознаменовалась такими сооружениями, которые после сооружений Ивана III и его сына Василия Ив. составляют новую эпоху в истории городского строительства.

Патриарх Иов в житии царя Федора Ив., восхваляя со всех сторон выше меры управление Годунова и его самого, говорит между прочим: «Сей изрядный правитель Борис Федорович своим бодроопасным правительством и прилежным попечением, по царскому изволению, многие грады каменные созда и в них привеликие храмы, и словословие Божие возгради, и многие обители устрои – и самый царствующий богоспасаемый град Москву, яко некую невесту, преизрядною лепотою украси, многие убо в нем прекрасные церкви каменные созда и великия палаты устрои, яко и зрите их великому удивлению достойно; и стены градные окрест всея Москвы превеликия каменные созда, и величества ради и красоты проименова его Царь-град; внутрь же его и палаты купеческие созда во упокоение и снабдение торжником, и иное многое хвалам достойно в Русском государстве устроил».

Народная молва, а глас народа – глас Божий, объясняла некоторые события и подвиги Годунова его давнишним хитростройным замыслом достигнуть царского престола. Эту общенародную молву засвидетельствовал и современник Годунова, усердно восхвалявший его благочестие, Арсений архиеп. Елассонский. В самом деле, почти все, что ни происходило в это время, само собою как бы указывало на него как на виновника очень дальновидных и очень хитрых дел, приводивших мало-помалу к задуманной им злонамеренной цели.

Чтобы отвлечь внимание народа от создаваемых злодеяний, вроде, напр., разгрома в 1586 году знатных боярских родов и самого митрополита, за которых стояли гости Московские и все купецкие люди, вся чернь Москвы, Годунов тотчас же, в тот же 1586 г., устрашив волнение ссылками и казнями (семи человекам гостей были усечены головы), он тотчас же начинает сооружать «град каменный около большого Посада», подле, т. е. по черте Земляной осыпи, или земляного вала, какой существовал до того времени. Это был Белый город, белокаменный, получивший наименование Царев град. Его сооружали семь лет. Мастер был из Русских людей Федор Конь. Для купцов и Московской посадской черни это было великим благодеянием, почему ропот и неудовольствие народа мало-помалу умолкли. Сооружение каменных стен почти на пять верст по окружности потребовало множество рабочих сил при добыче камня, при его провозе к городу, при употреблении камня в кладку и т. д., что, конечно, произвело в народе, вместо гневного ропота и волнения, самое благоприятное впечатление, так как для всякого являлся здесь постоянный хороший заработок.

Потом в 1591 г. совершилось убиение царевича Дмитрия 15 мая, а в субботу Пятидесятницы, 6 июня, начались страшные пожары в Занеглименье, где находились боярские и дворянские дворы, и на Покровке, где проживали богатые торговые люди. Вслед затем июля 2–4 под Москвою внезапно появились полчища Крымского Хана, быстро наскоро прибежавшего к Москве.

Один хронограф (Сергея Кубасова) прямо говорит, что народ Московский с ужасом услыхал об убиении царевича и возмутился.

«Той же Борис, видя народ возмущен о царевичеве убиении, посылает советники своя, повеле им многие славные домы в царствующем граде запалити, дабы люди о своих напастях попечение имели и тако сим ухищрением преста миром волнение о царевичеве убиении, и ничто же ино помышляюще людие, токмо о домашних находящих на ны скорбех».

Вот что рассказывает современник событий Исаак Масса: «Когда известие об убиении царевича пришло в Москву, сильное смущение овладело и придворными и народом. Царь (Федор) в испуге желал, чтобы его постигла смерть. Его по возможности утешили. Царица также была глубоко огорчена, желала удалиться в монастырь, так как она подозревала, что убийство совершилось по внушению ее брата, сильно желавшего управлять царством и сидеть на престоле».

О быстром нашествии Крымского Хана и еще быстрейшем его бегстве от Москвы в народе стала ходить молва, что Хан был призван Годуновым из-за боязни от Земских Московских людей про убиение царевича Дмитрия. Такая молва была заглушена жесточайшими пытками и казнями, говорунам отрезывали языки.

А между тем в действительности все обстоятельства этого нашествия заставляли угадывать, что оно было поднято теми людьми из Москвы же, которым до крайности было надобно направить народные умы в другую сторону от совершившегося злодейства в Угличе. Самая защита города походила на трагикомедию. Повелено было весь день и всю ночь стрелять нз пушек со стен города и монастырей, не умолкая, хотя никакого нападения с Татарской стороны нигде не виделось. Но именно этого пушечного стреляния и убоялся Хан и 5 июля опрометью побежал от Москвы домой.

Годунов тотчас же по удалении Хана в видах большей безопасности от нового такого нашествия занял Московскую чернь постройкою вокруг всех посадов деревянного города, который и был совершен в один год на протяжении 14 слишком верст.

По случаю такой небывало быстрой постройки новый город стал прозываться Скородумом и Скородомом, т. е. скоро задуманным и скоро выстроенным а также и собственно Деревянным.

Эти деревянные стены, высокие башни, ворота, составлявшие целое не малое здание, так были хорошо отделаны, что заслужили большую похвалу от очевидца, поляка Маскевича, который потом участвовал в их поджоге и полном разрушении пожаром в 1611 г.

Народ, конечно, очень радовался этой постройке, которая давала ему хороший заработок и вместе с тем хорошую твердыню на случаи опасных нашествий. Строение на 14 верст длины потребовало неимоверно много лесного материала и работы и по провозу леса и по обделке его в целое сооружение.

Можно предполагать, что постройка в Кремле каменной высокой колокольни (Иван Великий) руководилась также мыслию доставить городу такую высокую башню, с которой было бы можно обозревать и свои полки и полки Татар во время ожидаемых нашествий.

В Кремле, кроме Ивана Великого, сооруженного в 1600 году, Годунов построил особое обширное здание для Приказов, тогдашних Присутственных мест, с восточной стороны Архангельского собора, как продолжение стоявшей там Посольской палаты, т. е. Приказа Посольского, построенного Грозным в 1565 году. Эта постройка по всему вероятию совершилась во время голодных годов 1602–1604, когда добрый царь «чтобы людям питатися, повелел делати каменное дело многое». Тогда же сооружены были каменные палаты большие на взрубе, где были царя Ивана хоромы. Это здание впоследствии именовалось Запасным двором; при царе Михаиле на нем были устроены дворцовые сады.

Таким образом, великая строительная деятельность Годунова явилась выражением его строительных забот о привлечении умов Московского народа на свою сторону, «к себе вся приправливая и аки ужем привлачаше», дабы вернее пройти на царский престол, а потом, когда воцарился, дабы смелее и вернее губить своих недоброжелателей и подозреваемых соперников.

С этими целями, после упомянутых пожаров, он с необычайною щедростью раздавал погорельцам деньги и материалы вдвое и втрое против их убытков.

В 1595 г. выгорел весь Китай-город, не токмо дворы, но и в храмах каменных и в погребах все погорело. Не медля нимало Годунов, в утешение торговому миру, в тот же год заложил новые каменные ряды – палаты купеческие во упокоение и снабдение торжникам, которые были окончены строением через год, в 1596 г.

Во всех тяжких случаях будущий царь спешил с широкою помощью и рабочему, и торговому люду, льстя всех, творяся ко всем через меру милостивым благотворителем.

В течение лет он успел своим милосердием так настроить посадские умы, что при избрании его на царство Московский посад явился непобедимою для избрания силою, пред которою должны были замолкнуть все противники этого избрания.

Окончим обзор строительной и благотворительной деятельности Годунова описанием его подвигов, составленным его искренним приверженцем архиепископом Елассонским Арсением.

«Он (царь Борис), – говорит архиепископ, – возобновил и украсил многие церкви и монастыри; храм Богородицы (Успенский собор), патриархию покрыл железной крышей; украсил, возвысил и покрыл золотом большую колокольню (Иван Великий); в большом дворце внутренние палаты золотые росписал живописью (Грановитую Палату); воздвиг вновь большой дворец близ реки Москвы (на взрубе, как выше упомянуто); построил большой мост в средине Москвы со многими камарами (лавками, мост через Неглинную, у Воскресенских или Неглиненских ворот); еще воздвиг с основания большой храм Николая Чудотворца в Москве на Арбате (Никола Явленный); устроил много серебровызолоченных рак, украсив их многочисленным жемчугом и драгоценными камнями, и переложил в них чудотворные святые мощи святых, просиявшие в Москве и во всей России, иже во святых митрополита Московского и всея России Алексея чудотворца, св. блаженного Василия чуд., препод. Макария Калязинского чуд., препод. Пафнутия Боровского чуд.; устроил и другие многие ковчеги из чистого золота и положил в них все святые частицы мощей, которые находятся в царской казне и которые патриарх вместе с царем и со всем архиерейским и священным чином приносят в Великую пятницу с торжественною литаниею в соборную церковь Пресв. Богородицы и поют великие часы и после часов и вечерни снова относят в соборный храм Благовещения в казну, где они хранятся. Этот же царь устроил плащаницу, с изображениями Господа Христа с Божией Матерью, двенадцатью апостолами и Иосифом и Никодимом из чистого кованого золота тонкой работы, достойной удивления. На изображение Господа Христа пошло чистого золота 200 литр и на каждого апостола по 200 литр. Он же отлил два большие колокола, один для Москвы в патриархию, в который звонят в великие праздники, а другой в монастырь св. Троицы. Подобной величины колоколов и такой красоты нельзя найти в другом царстве во всем мире. Он возобновил и украсил девичий (Новодевичий) монастырь близ Москвы и совершил многочисленные другие прекрасные дела и украшения» (Дмитриевский, с. 96–97).

Когда, в 1607 г., по мысли патриарха Ермогена и царя Василия Шуйского происходило всенародное покаяние в грехах совершившейся смуты во время первого самозванца и потребовалось изложить эти грехи в особой прощальной и разрешительной для народа грамоте, то бывший патриарх Иов упомянул в этой грамоте между прочим и о плащанице Годунова. Он описал следующий неистовый печальнейший во грехах случай:

«Множество народа царствующего града Москвы, – писал святитель, – внидоша во святую соборную и апостольскую Церковь, со оружием и дреколием, во время святого и божественного пения и не дав совершити божественные литургии, и внидоша во святой олтарь и меня, Иева, патриарха из олтаря взяша и во церкви и по площади таская, позориша многими позоры, и в царских палатах подобие Христова телеси и Преч. Богородицы и архангелов, иже уготовлено было на Господню плащаницу под златые чеканные образы, и то вражиею ненавистию раздробиша, и на копья и на рогатины встыкая, по граду и по торжищу носяху, позорующе, забыв страх Божий» (А. Э. II, 154).

О ковчегах со св. мощами очевидец, поляк Маскевич, рассказывает следующее: «Они хранятся в склепе, длиною около 5 саж., с окнами в двух противоположных стенах, и вложены в шкапы столярной работы, занимающие три стены от пола до потолка. Эти ковчеги золотые, длиною поллоктя, с литерами на конце, означающими чьи мощи в себе заключают. Среди склепа идут еще два шкапа, от пола до потолка, с подобными же золотыми ящиками по обеим сторонам. Таким образом, ковчеги занимают 7 стен, нигде не оставляя пустого места» (Маскевич, 109).


О состоянии города в Смутное время свидетельствует народное прозвание, данное этому времени в имени Московская Розруха. Действительно весь город был разрушен во всех своих частях.

«В Кремле на царском дворе (говорить рукопись Филарета), в святых Божиих церквах и в палатах и по погребам – все стояху Литва и Немцы и все свое скаредие творяху…» Все палаты и хоромы были без кровель, без полов и лавок, без окончин и дверей; все деревянное Поляки пожигали для отопления своих жилищ.

«Излияся фиал горести царствующему граду Москве, всеобщее разорение. Падоша тогда высокосозданные домы, красотами блиставшие, все огнем поядошася, и вси премудроверхие церкви скверными руками до конца разоришася…»

В первые годы царствования Михаила Фед. для прихода Крымских людей вместо сгоревшего деревянного города около всех посадов был насыпан земляной вал со рвом и на валу устроен острогтын, что являлось крайней необходимостью ввиду Татарских и Польских нашествий.

Но в это время, не так, как при Годунове, построившем деревянные стены в 14 верст длины в один год, сооружение по той же черте земляного вала, рва и острога продолжалось около 8 лет (1633–1640). С той поры это сооружение стало прозываться в качестве города Земляным балом и Земляным городом.

Один из составителей хронографов с великими похвалами отзывается о строительной деятельности царя Михаила, перечисляет его подвиги в этом направлении, отмечая, что благоверный царь такие подвиги показал о своем царствующем граде, «якоже ин ни ктоже», что невозможно подробно рассказать или описать множества ради его сооружений.

Прежде всего автор упоминает о чудной вещи, как благоверный царь «хитростройными художествы возвел воду из Москвы реки на царский двор ради великого потребования». Потом речь ведет о постройках церквей, которых много воздвиг заботливый царь и между прочим в своем царском дому построил церковь Спаса Нерукотворенного Образа и верхи позлатил; в Девичьем монастыре церковь Алексея человека Божия, церковь прекрасную Казанской Богородицы, а иные, старые поновил. Создал в своем дворе палату, зело пречудну, сыну своему царевичу Алексею (Тюремный дворец); колокольню большому колоколу (деревянную); на Фроловских воротах верх надстроил зело хитро; соорудил каменную Мытоимницу, яже есть Таможня и Гостиный двор (в 1641 г.) каменный, в нем палаты двокровные и трикровные, и на вратах Двора повелел свое царского величества имя написати златыми письмены, и вверху постави свое царское знамя – орел позлащен. При нем же созданы у Спаса на Новом и у Пречистая в Симонове – ограды каменные. Все это было построено в 1630-х годах.

В начале 1640-х годов царь «повелел соорудить дом преукрашен и в нем палаты двокровные и трикровные на душеполезное книжное печатное дело в похвалу своему царскому имени; и палату превелику создал, где большое оружие делаху, еже есть пушки, и на ней постави своего царского величества знамя – орел позлащен. При нем же многие св. церкви каменные воздвигнуты и от боголюбивых муж».

К этому надо присовокупить, что тогда же в Кремле сооружена особые башня, пристроенная с северной стороны к старой колокольне, построенной в 1543 г. Петром Фрязином, известная под названием Филаретовской пристройки, о чем мы упоминали выше.

Однако Кремлевские стены оставались в своем старом и отчасти ветхом состоянии и заботы о них, по-видимому, откладывались до благоприятного времени.

В год кончины царя Михаила (1645) эти стены представляли с наружных своих сторон великую обветшалость, как это видно из описания их ветхостей (порух), составленного в 1646–1647 г., конечно, с целями приступить к обновлению разрушенных частей.

По всему Кремлю-городу, по городовой стене и в башнях местами на десятки сажен кирпич осыпался, стены отсели, белые камни вывалились, своды в иных башнях расселись или обвалились.

Царь Алексей Мих. не скоро приступил к обновлению обветшавших стен. Сначала по его указу для этой цели печник Куземка Кондратьев в 1647 г. устроил кирпичный завод, сделал в Даниловских сараях, под Даниловым монастырем, кирпичную обжигальную печь немецким образцом в 34 500 кирпичей. Затем работы начались только 10 лет спустя, в 1658–1659 гг., а минуло еще 10 лет – стены и башни снова обветшали, хотя и в меньшей мере, и снова в 1667 г. их ветхости были подробно описаны для необходимых починок.

За год перед тем, в 1666 г., как обыкновенно водилось, были разосланы государевы грамоты по городам о собрании всех до одного человека каменщиков и кирпичников, и даже горшечников в Москву для церковного, дворцового палатного и городового (стенного) дела в Кремле, в Китае и в Белом городе, с строгим наказом, что если кто из них ухоронится, то жен их и детей повелено метать в тюрьму, покамест мужья их объявятся. Такова была государственная нужда в этих мастерах и такова была служба государству всех рабочих людей, знающих и умеющих сработать какое-либо надобное производство или изделие.

Починка и поновления стен периодически происходили и в последующее время, так как их кирпичная облицовка отчасти и каменная даже и на нашей памяти по местам разрушалась нередко. В течение XVIII ст. стены все больше и больше ветшали, почему постоянно производились архитекторские описи ветхостей, но поправка ограничивалась очень малым. Такие описи составлялись в 1741, 1748, 1753 и 1760 годах. В запущенном ветхом виде стены были переданы и XIX столетию, когда в 1802–1803 гг. их наконец привели в возможный порядок. Должно вообще заметить, что теперешние стены Кремля очень многое утратили из первоначального своего устройства. Остается неприкосновенною от времен Ивана III только внутренняя их каменная толща.

Облицовка или наружные их стороны по случаю обветшания по временам, как упомянуто, подвергались возобновлениям и обделкам новым кирпичом, причем мало-помалу исчезали и некоторые их архитектурные части, служившие их украшением, каковы, напр., белокаменные пояса, существовавшие и в верхнем, и в нижнем отделах. У стены, идущей от Боровицких ворот к реке, построенной Петром-Антонием, такой нижний пояс сохраняется и доселе под землею, как это обнаружилось в 1894 году по случаю производимых кн. Н. С. Щербатовым изысканий о внутреннем подземном устройстве стен. Кроме того, стены всегда были покрыты деревянною кровлею со скатом на наружные стороны Кремля.

Строительные работы царя Алексея Мих., после его отца, не выдаются чем-либо особенно значительным. В 1664 г. он построил в Китай-городе возле отцовского Гостинного Двора новый более обширный Гостинный Двор. Потом, когда старое здание Приказов в Кремле стало разваливаться, он повелел построить новое, но по случаю его кончины, начатое постройкою, оно было окончено уже при его сыне, царе Федоре Алексеевиче, надпись на портрете которого свидетельствует, что он многие церкви Божии пречудне украсил всяким благолепием и царский свой дом и грады Кремль и Китай преизрядно обновил.

В 1680 г. по случаю обновления в разное время обветшавших стен и башен Кремля на них во многих местах оставались белизны, т. е. потеки извести, что и возбудило вопрос о том, как покрасить стены. В прежнее время они не были известью белены, потому что их облицовка состояла из белого камня. Починки и поновления, отчасти и кирпичом, обезобразили белокаменную окраску, а потому потребовалось или возобновить эту окраску, т. е. выбелить известью, или расписать стены и башни по образцу Спасских ворот, которые были «прописаны черленью и белилом в кирпич». Таков был доклад государю. Государь указал: город Кремль выбелить известью (Доп. А. И., IX, 147).

Семилетнее управление государством царевны Софьи с Вас. Вас. Голицыным не ознаменовалось особо значительными постройками, хотя иностранец Невиль очень восхваляет именно строительную деятельность Голицына, приписывая ему и такие дела, которые, как постройка здания Приказов, как упомянуто, были начаты при царе Алексее и совсем окончены при царе Федоре Алексеев. Он говорит, напр., что при Голицыне в Москве построено больше 3000 каменных домов. Если это не ошибка, то явная нелепость, потому что спустя с лишком сто лет, перед нашествием в 1812 г. Двадцати язык, в Москве числилось каменных домов только 2567, из которых сгорело 2041.

Относительно времени управления царевны Софьи верно только одно, что она во дворце выстроила в 1683 году каменные хоромы для себя и для сестер царевен и что при Голицыне в 1687 г. была начата постройка каменного моста через Москву-реку, доконченная уже при Петре в 1692 году. Царственные большие печати и государственных великих дел оберегатель, кн. Вас. Вас. Голицын, с особенным старанием устраивал свой Посольский Приказ, именуемый теперь уже Государственным Посольским Приказом. В 1684 г. он надстроил над ним верхние палаты, которые украсил живописью. Живописцы Лазарь Иванов, Матвей Федоров с товарищами за 130 р. расписали между прочим верхнюю большую палату, подволоку (потолок) и стены паволоками. Для устройства мебели в этих палатах было куплено 190 кож, по красной земле золотных немецкой работы по рублю за кожу и за шесть стулов кожаных золотных же по 2 р. за стул. Кожами обита казенка (так называлась небольшая кабинетная комната), а «стулы поставлены в той же казенке, сидеть на них начальным людям» (Доп. А. И., XI, 24, 25).

В том же 1684 г. было отпущено 1000 р. Кремля города на городовое дело и к строению Грановитой Палаты, т. е. на возобновление этих сооружений.

В своем месте мы говорили, что время Петра в Истории Москвы есть время окончательного счета с ее стариной. Отсюда начинается ее новая история. В первый же год нового столетия (1701 г.) Петр действительно произвел точный и подробный счет остававшейся к этому году всякой наличности по всем ведомствам Управления с их доходами и расходами. По этому случаю и Земский Приказ в Москве составил впервые точный общий счет всех ее обывательских дворов. В этом счете в Кремле числилось патриарших, архиерейских и монастырских подворий 9, дворов соборного и приходского духовного чина – 29, боярских – 3, кравчего – 1 и стольничьих – 1, всего 43 обывательских двора.

В других частях города считалось: в Китае-городе 272, в Белом – 2532, в Земляном – 7394, за Земляным – 6117, всего и с Кремлевскими 16 358 дворов.

Сосчитано было и окружное пространство каждого городского отдела. Вокруг Кремля и с проезжими воротами и глухими башнями измерено 1055½ саж:., вокруг Китая – 1205 ½ саж:., вокруг Белого – 4463 ¾ саж., вокруг Земляного вала – 7026 саж.

В этом пространстве с небольшим на 14 вер. в окружности помещалось 10 241 двор, затем за чертою Земляного вала, как упомянуто, находилось 6117 дворов.

Впоследствии заселенное пространство было измерено даже и квадратными саженями, при чем оказалось в Китай-городе 66 490 саж., в Белом городе – 695 704, в Земляном – 1 375 124, за Земляным – 570 726 саж.

Присоединим сюда свидетельства о числе дворов и в 1732 и 1734 гг., любопытные в том отношении, что они сильно разноречиво указывают это число. В 1732 г. было показано дворов 19 417, покоев, кроме холодных—39 047, а в 1734 г. показано дворов 15 655, покоев (жилых квартир) —33 110. Статистика невероятная, почему по начальству был запрос, но ответа нам не встретилось.

По случаю этой Петровской отчетности подробно были описаны и крепостные сооружения Кремля с измерениями их вышины, ширины и длины.

Как упомянуто, длина Кремлевских стен вокруг города простиралась на 1055½ саж. (По новым измерениям оказалось 1040 саж.). Вышина стен в разных местах была различна, от 5 до 8 саж. до зубцов; зубцы имели вышину по сажени. Ширина (толщина) стен равнялась 1¾ саж., а инде и двум саженям. Между воротами и глухими башнями стены разделялись на 18 отделов. Проезжих ворот числилось, как и теперь, пять, башен глухих и отводных – 16. Вышина воротных и других башен обозначена: Спасской и Троицкой по 30 саж:.. Боровицкой – 28, наугольные круглые башни: Беклимешевская имела около 24 саж., Водовзводная – 27 саж.; остальные имели различную вышину – от 7½ до 20 с лишком саж. и в большинстве около 15 саж.

Со стороны Китай-города за стенами Кремля находился глубокий ров, выкладенный с обеих сторон каменными стенами длиною 253 саж., глубиною в 4 саж., а против Константино-Еленских ворот в 6 саж.; шириною в подошве от 14 до 16 саж., вверху на 17 саж. Стены рва вверху были устроены зубцами, как у стен Кремля; зубцы выходили изо рва выше уровня площади. Это хорошо обозначено на рисунках Мейерберга (Альбом видов, № III). Через этот ров от Спасских и Никольских ворот протягивались мосты на каменных сводах длиною сажен по 20 (Цветущее состояние Всероссийского государства, Ив. Кириллова, М., 1831 г., с. 90–91). Как мы упоминали, этот глубокий ров был построен в 1508 г. Фрязином Алевизом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Московский хронограф

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги История города Москвы. От Юрия Долгорукого до Петра I (И. Е. Забелин, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я