Победы, которые не умирают (Юлия Ефимова)

Греция, Малая Азия, Северное Причерноморье – огромный мир, населённый эллинами. В конце 6 – начале 5 вв. до н.э. здесь происходит множество событий: падение тирании в Афинах, поход Дария против скифов, противостояние Афин и Спарты, греко-персидские войны… Роман рассказывает о судьбе трёх героев – Гектора из Афин, Клеанта из Спарты, Леандра из Каркинитиды – в эту переломную эпоху.Это также роман об Олимпийских играх, которые постепенно становятся связующим звеном эллинского мира.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Победы, которые не умирают (Юлия Ефимова) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

– Гектор, выходи! Опоздаем! – раздался крик матери. – Нам ещё до города надо добраться. – Они жили в доме, расположенном не в самих Афинах, а в нескольких стадиях от них, между Афинами и Элевсином.

Мать с отцом стояли у двери. София поправила искусно сделанные складки нового льняного шафранового хитона3, который поддерживался узким кожаным пояском на поясе и груди. Роса успела намочить коричневые кожаные сандалии и подол с вышитым волнистым орнаментом, но солнце уже пламенело на горизонте, а грядущий летний денёк обещал быть жарким. Лёгкая прозрачная лазурная накидка соскользнула с головы, и в ушах засверкали недавно подаренные Проклом изящные золотые серьги с подвесками в виде фигурок птиц, которые тут же запрыгали, поднимая настроение. Золотая гривна на шее казалась невесомой, и запах духов из фиалки и шафрана щекотал ноздри.

София радовалась возможности выбраться из дома, ведь замужней даме не пристало бывать на людях, и лишь во время больших праздников она могла позволить себе показаться на публике. Сегодня был последний день празднества Великие Панафинеи, который со времён тирана Писистрата стал самым популярным и грандиозным в Афинах, прославляя победу афинского царя Тезея над Минотавром. Сыновья Писистрата – Гиппий и Гиппарх – старались поддерживать созданные отцом традиции. Празднество, состоявшее из состязаний музыкантов, атлетов и конных соревнований, продолжалось несколько дней. Победители уже были известны, призы – большие амфоры4 с оливковым маслом – розданы, и теперь предстояла самая торжественная часть действа – процессия к акрополю во славу богини Афины с жертвоприношениями и последующим пиром для горожан.

София вспомнила, как молодой девушкой участвовала в этих празднествах, и её охватил знакомый восторг. Даже обычно спокойный и невозмутимый Прокл в доспехах гоплита с улыбкой наблюдал за женой, опираясь на копьё и держа щит в левой руке.

Наконец в дверях появился Гектор, и семейство на повозке отправилось к Дипилонским воротам Афин, откуда начнётся шествие к установленному на акрополе памятнику богине Афине – покровительнице города.

Толпы народа стекались туда же, повсюду звучало пение, ревели предназначенные для жертвоприношений быки. Словно предчувствуя свою судьбу, один бык вырывался так яростно, что хозяин с трудом с ним управлялся, укрытый в столбе дорожной пыли. Лица людей были освещены восходящим солнцем и улыбками, наряды женщин и девушек соперничали друг с другом в красоте и пышности, их украшения переливались и сверкали, мужчины бряцали копьями и щитами. В воздухе стоял запах свежесрезанных оливковых ветвей и цветов, а в корзинах на головах девушек позвякивала серебряная посуда – будущий дар покровительнице Афин. Над всем этим людским морем возвышался, словно парус, натянутый пеплос, искусно сотканный из тончайшей ткани и укреплённый на мачте с колёсами. Этот плащ, на котором были вышиты сцены сражений Афины с гигантами, наденут на статую Афины в храме на акрополе.

– Прокл, подожди, – послышался чей-то голос, и рядом, протиснувшись сквозь толпу, возникли братья Диадор и Финний.

Братья только что вернулись из путешествия в Северный Понт и могли поделиться интересными новостями. Гектор был рад им и хотел о многом спросить, но те были явно чем-то озабочены и не расположены к разговорам с подростком.

– Я слышал, что в Афинах неспокойно, – без преамбул обратился Диадор к Проклу. – Мы так долго отсутствовали, что совершенно не в курсе дел. Надеюсь, эти двое не устроили какую-нибудь очередную глупость, – он кивнул на Гиппия и Гиппарха, которые присоединились к процессии в окружении свиты наёмных телохранителей-дорифоров. Они были в белом, как и все должностные лица. Впрочем, Гиппарх вскоре отделился от толпы и ускакал: ему предстояло встречать процессию на акрополе.

Прокл огляделся, и, убедившись, что никто не обращает на них внимания, тихо заметил:

– Не сказал бы. Их власть с каждым днём кажется менее прочной, но так продолжается все тринадцать лет их правления. Особых потрясений в последнее время не было. Они пытаются укрепить своё положение, и многие этим недовольны. Их методы становятся грубее, а доступ к управлению государством для тех, кто не слишком близок их семье, практически закрыт.

– Похоже, твоё мнение о них не изменилось, – вмешался Финний. – Ты поэтому никогда не пытался возглавить какую-нибудь коллегию?

– Верно. Люди, способные убить олимпийского чемпиона, недостойны власти, и служить им мне претит.

– Ты всегда был идеалистом, Прокл. Я знаю – Кимон был не только твоим родственником, но и почти отцом, а третья победа в гонке тетрипп могла дать ему величайшую славу…

– Третья? – прервал брата Диадор. – Насколько я помню, свою вторую победу он подарил Писистрату ради возможности вернуться в Афины, так что победителем тогда стал тиран Афин, а не Кимон. Подари он Писистрату и третью победу, может, остался бы жив.

– Боюсь, попытки договориться с такой властью слишком дорогое удовольствие, и чем дальше, тем дороже, – в словах Прокла слышалась горечь.

– Ладно, довольно вспоминать прошлое, – прервал Диадор. – Ведь Кимон погиб больше десяти лет назад. Знаешь, мне тоже было жаль его. Писистрат и его сыновья могли завидовать его победам, а я ими восхищался. Они приносили славу Афинам. Ведь до Кимона был только один трёхкратный победитель в гонке колесниц – и тот из Спарты.

– Кто? – поинтересовался Гектор, который в течение всего разговора не столько слушал, сколько глазел по сторонам в поисках приятелей. Отец никогда не пытался привить ему любовь и интерес к политике, спорт же интересовал его, сколько он себя помнил.

Взрослые, уже позабывшие, что находятся на празднике, поначалу растерялись, но Прокл почти сразу ответил:

– Его звали Эвагор. Праксидам знал его – они вместе выступали на играх. Кстати, – обратился он к братьям, – в Спарте в прошлом году появился новый царь – Демарат.

– И кого из двух царей он сменил – Клеомена или Аристона?

– Аристона. Демарат – его сын. Клеомен по-прежнему правит, и он достаточно молод, чтобы стоять во главе государства ещё долго.

– Да уж, на счастье Гиппия. Ведь у него со Спартой весьма тесные отношения.

– Не думаю, что они так уж прочны, а Гиппий, к тому же, связан и с врагом Спарты – Аргосом. И потом, Спарту всегда больше волновали внутренние дела Пелопоннеса, чем всей Эллады.

– Боюсь, это продлится недолго. Скоро всем нам придётся заниматься делами Эллады. Мы с Финнием давно не были на родине, но, поверьте, некоторые вещи виднее со стороны, – голос Диадора понизился, словно он боялся высказать то, что хотел.

– Ты имеешь в виду персов? – спросил Прокл. – Что ты узнал?

– Дарий силён, как никогда. Несколько лет назад он провёл успешный поход против саков-массагетов – это племена, что живут на восток от Каспийского моря, те самые, которые погубили персидского царя Кира. Государство, созданное Киром, Дарий держит твёрдой рукой, а ведь это огромная территория – от Ионии и Вавилона до самой Индии, не считая Египта и Финикии. Эти страны платят ему огромную дань, всюду он ставит своих наместников-сатрапов и верные гарнизоны. Победа над саками так его раззадорила, что теперь он задумал пойти против скифов.

– Он уже давно собирается.

– На этот раз дело серьёзное. Он готовит огромные силы. По дороге из Понта я побывал на Херсонесе Фракийском у Мильтиада. Он подтвердил, что Мандрокл с Самоса будет строить для Дария мост через Боспорский пролив. Это неспроста. Мне показалось, что Мильтиад и сам не знает, как ему быть. С одной стороны, приходится считаться с персами, с другой – он не из тех, кто любит подчиняться. Кому понравиться быть персидским ставленником вместо того, чтобы оставаться единоличным тираном Херсонеса? Да что я говорю, ты знаешь своего родственника получше меня.

– То, что мы из одного рода, и он – сын Кимона, не значит, что мы хорошие друзья. Мы редко находили общий язык, к тому же, он в основном жил на Херсонесе. Однако если он растерян, это действительно серьёзно. Как бы я к нему ни относился, его умение разбираться в любой ситуации меня с детства восхищало.

Внезапно разговор прервал какой-то шум и движение в толпе.

– Что происходит? – увлечённые беседой Прокл и Диадор только теперь заметили, как вокруг поднялось странное волнение. Со всех сторон толпу окружали телохранители Гиппия, и помаленьку люди оказались в кольце вооружённых охранников во главе с тираном. Все вокруг перешёптывались и, вытянув шеи, взволнованно и обеспокоенно оглядывались по сторонам.

– Всем положить оружие на землю и отойти к стене! – команда прозвучала решительно, а угрожающие позы дорифоров не оставляли сомнения: попытка сопротивления ничего не даст. На землю полетели копья и щиты. Несколько телохранителей полезли в толпу, выискивая оружие.

София придвинулась к Гектору, прикрывая его от охранников. Прокл, в свою очередь, подошёл к жене.

Послышался торжествующий вопль, и какой-то дорифор поднял вверх кинжал, отнятый у одного из присутствующих. Деревянная рукоять была украшена бронзовым ажурным навершием в виде сфинкса с тёмно-красным камнем в одном глазу. Камень из второго глаза выпал и остался валяться на дороге. Кинжал не был частью воинского снаряжения для праздника, а то, что владелец попытался его скрыть, вызывало подозрения. Очевидно, дорифоры искали подозрительных лиц. Пятеро охранников набросились на владельца кинжала и начали избивать его, хотя тот и не пытался сопротивляться. Толпа заволновалась, но никто не осмелился вмешаться.

Когда охранники отошли от своей жертвы, понять, жив ли мужчина, было невозможно. София отвернулась, крепко прижавшись к мужу и стиснув руку сына. Гектор ошарашенно смотрел на происходящее, и при виде окровавленного, покрытого пылью тела ему стало тошно. Он не понимал, что происходит, но не мог не жалеть скорчившегося в три погибели человека, которого почти покинула жизнь. Гектор много слышал о смерти, но это были героические смерти в сражениях во имя своей страны или ради открытия новых стран. Спортсмены гибли на состязаниях, его друг утонул в море, но то были обычные смерти, несчастные случаи, воля богов, а вот с такой гибелью ему сталкиваться не доводилось.

Мальчик видел, как напрягся отец, видел братьев, которые, стиснув зубы, наблюдали за избиением, видел белое лицо матери, переводившей взгляд с охранников на Гиппия и обратно. Люди словно оцепенели, покорённые кучкой чужестранцев-наёмников. Ожидание продолжалось долго, и солнце успело высоко подняться над горизонтом. Наконец к Гиппию прискакал взмыленный гонец и что-то тихо передал ему на ухо. По знаку тирана телохранители бросились к нему, прихватив избитого мужчину, после чего они все вместе направились в центр Афин.

– Что происходит? – этот вопрос волновал всех, но ответа не было. Атмосфера праздника, витавшая над городом утром, испарилась, сменившись разочарованием и горечью. Люди начали приходить в себя и расходиться – подальше от лужи крови на земле.

– Мы идём домой, – резко заявила София, не дав Проклу и слова сказать. Тот лишь кивнул:

– Я провожу вас, а потом постараюсь выяснить, что случилось.

– Ну а мы ждать не будем. Думаю, стоит пойти туда, – Финний махнул в сторону, куда отправился Гиппий. – Такое ощущение, что раскрыт какой-то заговор. Не знаю, как вам, а мне страшно. – Братья быстрым шагом направились к афинской агоре – рыночной площади, где всегда можно было узнать последние новости.

Когда Прокл, София и Гектор на повозке добрались до дома, Прокл, несмотря на протесты жены, тут же распряг лошадь и поскакал на ней обратно. По возвращении он был не просто обеспокоен, но растерян. Гектор сказал бы напуган, если бы мог представить испуганного отца. Братья были с ним.

– Гиппарх убит, – с порога сообщил Прокл жене и сыну. – Его убили Гармодий и Аристогитон.

– Но зачем? – воскликнул София. Она отлично знала обоих: они происходили из рода Гефиреев, к которому по матери принадлежала и она сама.

– По городу хотят одни слухи – никто толком ничего не знает. – Прокл устало опустился в кресло, откинув голову на высокую спинку и уронив руки на подлокотники. – Кто-то говорит, что Гиппарх оскорбил сестру Гармодия, запретив ей участвовать в процессии Панафиней. Гармодий достаточно горд, чтобы ему это не понравилось. Однако, судя по всему, они действовали не одни. Мне кажется, были и другие сообщники, а их за день не соберёшь.

– Я слышал, что Гиппарх преследовал Гармодия, ведь ему нравились красивые юноши, – вмешался Диадор. – Некоторые, правда, считают, что не Гармодия, а его сестру. Ты же знал Гармодия – как ты сам считаешь? Это нас целый год не было, но разве ты слеп? Ничего не замечал?

– Будто ты не знаешь Прокла, он не из тех, кто станет интересоваться политикой. Он бежит от неё, как от чумы, – вмешался Финний.

– Я видел, что они замышляют кое-что, но меня это не особо беспокоило. Род Гефиреев с давних пор борется за увеличение политических прав. Многие до сих пор смотрят на них, как на чужаков, – пожал плечами Прокл.

– Не могу сказать, что не согласен с Гефиреями, – заявил Финний. – Наши роды в последнее время тоже не жалуют.

– Что толку жаловаться? – голос Прокла прозвучал так резко, что присутствующие замолчали. – Пока у власти тираны, остальным приходится лишь терпеть, теша себя воспоминаниями о своей знатности и подсчитывая почти бесполезные богатства. Добиться реальной власти можно, лишь забрав её у Гиппия. Похоже, Гармодий и Аристогитон так и решили поступить и проиграли. Гиппий жив, Гармодий мёртв, Аристогитон сбежал, но сумеет ли он скрыться из Афин?

– А что было делать? – Диадор готов был взорваться. – Что ты предлагаешь?

– Ничего я не предлагаю. Мне претит любое убийство. Я не люблю Гиппия, но теперь он будет бояться, а напуганный тиран, как вы понимаете, может быть страшен, как загнанный зверь. Страх потерять власть помрачит его и без того не самый большой ум.

– Это мы понимаем. Но сидеть и ждать, пока он творит, что пожелает, мы не хотим.

– Тогда почему вы не присоединились к тираноубийцам?

– Мы ничего не знали.

– А если бы знали? – жёстко усмехнулся Прокл. – Стали бы действовать вместе с ними? Или предпочли бы посмотреть на результат? Вы только говорите о совместных действиях, но каждый род думает только о собственных интересах. Бутады – один из древнейших и знатных родов – никогда не будут на одной стороне с вами, Алкмеонидами. В свою очередь, Клисфен и Мильтиад друг друга терпеть не могут. Гефиреев до сих пор воспринимают, как чужаков, хотя живут они в Афинах немногим меньше нас или того же Писистрата.

Никогда Гектор не видел, чтобы его отец говорил так запальчиво. Тема явно волновала его до глубины души, но не в его привычке было высказывать свои суждения так резко и решительно. Гектору стало не по себе. То, что происходило, было из ряда вон выходящим, а насторожённые и даже раздражённые взгляды братьев усилили беспокойство мальчика.

Громкий стук в дверь заставил всех вздрогнуть.

Однако вновь прибывший казался безобидным – то была женщина лет тридцати, к тому же рабыня. Она испуганно попросила, нельзя ли повидать госпожу, и прошмыгнула на женскую половину, когда Прокл кивком дал согласие.

Вскоре София появилась в сопровождении рабыни и подошла к мужу.

– Меня зовёт подруга. Она на улице. Я сейчас вернусь.

Прокл собирался проводить жену, но София махнула рукой мужу и, не дожидаясь его, вышла. Несколько мгновений спустя раздался страшный крик.

– София! – Прокл рванул к двери. За ним выскочили на улицу братья с Гектором.

На пыльной дороге лежала женщина в шафрановом хитоне и лазурной накидке. Приблизившись, Гектор остановился в нескольких шагах от тела. Он чуть не зажмурился. Он не хотел верить, что это мама, даже глядя на отца, который опустился на колени, крепко прижал женщину к груди и застыл, стиснув зубы и чуть раскачиваясь взад-вперёд. Гектор не замечал и не слышал ничего вокруг. Мало-помалу реальность начала давать о себе знать. Сначала послышался стон, полный боли и тоски. Затем крики соседей, а потом на него обрушились другие звуки жаркого летнего дня.

– Мама, – голос дрожал и срывался. Гектор не мог остановиться, повторяя это слово снова и снова, будто пытаясь уверить себя, что обращается к живой Софии. Потом он кричал, захлёбываясь слезами, не стесняясь никого, а потом отец притянул его к себе, обнял и говорил какие-то слова.

Неслышно подошёл Финний и что-то тихо прошептал Проклу. Тот, неохотно кивнув, выпустил сына из объятий и наклонился над женой, чтобы поднять её тело и перенести в дом. Взгляд Гектора невольно обратился вниз, на платье матери. Одна вещь приковала внимание Гектора. В боку Софии торчал кинжал. Гектор похолодел, глядя на смертельное оружие. То был кинжал, который дорифоры Гиппия забрали у убитого ими мужчины.

Не в силах больше смотреть, Гектор отвернулся, даже не пытаясь вытереть слёзы. Мир расплывался перед глазами, но даже алевшее вдали заходящее солнце напомнило ему о кровавой драме. Он всегда был уверен в будущем, но сейчас его шатало, весь мир вокруг кружился. Впервые в жизни он не представлял, что ждёт его в новом году, который только что начался.

***

– Приветствую тебя, Мильтиад. Знакомься, мой сын Гектор.

– Да ведь мы знакомы – я видел его лет десять назад, – мужчина смерил Гектора весёлым взглядом. – Правда, он был куда меньше ростом. Что ж, приветствую тебя, Гектор. Нравятся мои владения? – широким жестом тиран Херсонеса Фракийского обвёл рукой вокруг.

Гектор кивнул и невольно улыбнулся, столько энергии и живости исходило от этого человека. Ему было за сорок, худощавое вытянутое лицо с бородой и усами, вьющиеся волосы, ощущение силы и уверенности.

После смерти Софии Прокл немедленно принял решение об отъезде, и Гектору пришлось подчиниться, хотя он мечтал лишь о мести. Он во сне видел тот проклятый кинжал, а убийца в этих снах был тенью без лица, точнее, он напоминал маску, которую надевали актёры в театре: чёрную, плачущую кровавыми слезами.

Театр был относительно недавним развлечением и быстро обретал популярность в Афинах, превращаясь из праздника в честь бога вина и веселья Диониса в увлекательное зрелище. Прокл несколько раз водил Гектора на агору, где на специальной площадке устраивались представления, за которыми зрители наблюдали со склонов акрополя. Раньше мальчик был в восторге от песнопений и музыки, от поэтических диалогов хора и актёра, надевающего различные маски, но теперь Гектор был уверен, что никогда больше не захочет видеть ни одного представления.

Гектор не хотел уезжать: он мечтал найти подонка и расплатиться с ним за смерть мамы, даже если придётся выступить против Гиппия, но отец был настроен решительно и вместе с тем Гектор ощущал его неуверенность и страх. Что-то, чего Гектор не понимал, вынуждало Прокла покинуть родной край ради жизни на чужбине. Впрочем, понимать мальчик не хотел. Как понять человека, который смирился с такой потерей и отказался от розысков?

Глаза защипало, и Гектор изо всех сил зажмурился. Воспоминания о матери вызывали сильную боль, и Гектор не знал, сколько это продлится. Отец тоже был сам не свой. Прокл старался не показывать этого сыну, но Гектор замечал, как он напряжён и рассеян – иногда до полного равнодушия к окружающему миру. И всё же простить отцу это бегство из Афин он не мог. Они с Проклом почти не разговаривали в последние дни.

– Что ж, погуляй пока по городу, познакомься с кем-нибудь. Нам с твоим отцом надо кое-что обсудить, – слова Мильтиада прозвучали как приказ, хотя и смягчённый улыбкой.

Ещё недавно Гектор обиделся бы на такое пренебрежение, но сейчас лишь кивнул и отправился к морю.

Херсонес Фракийский – вытянутый с запада на восток полуостров, омываемый Эгейским морем с севера и проливом Геллеспонт с юга, – был, по сути, границей между Европой и Азией, границей между миром северных варваров и цивилизованных эллинов. На нём располагались несколько небольших поселений: Сест, Элеунт, Кардия, Пактия, Мадит. В Сесте они в данный момент и находились. Городок обладал самыми мощными укреплениями на полуострове. На противоположном берегу Геллеспонта, чуть дальше на юг вдоль эгейского побережья Азии, располагалась знаменитая Троя, но если ещё не так давно Гектор мечтал бы её увидеть, то теперь даже не вспомнил о битвах, гремевших неподалёку столетия назад.

Порт Сеста, как и Фалерская гавань Афин, был шумным, повсюду царила суета, сновали туда-сюда моряки, торговцы, рабы-грузчики, слышалась речь не только эллинская, но и совершенно незнакомая, а одежды поражали пестротой расцветок и разнообразием фасонов.

Это было неудивительно, ведь Херсонес находился на перекрёстке важнейших торговых путей: отсюда можно было попасть на юг – в Египет – и на север – во Фракию. Но главное, вдоль берегов Херсонеса протекали воды Геллеспонта – пролива, через который проходил путь из Эгейского моря в Пропонтиду, а оттуда через Боспор – в Понт Эвксинский.

В отличие от Афин, в Сесте преобладали выходцы с Востока и другие представители варварских народов. Здесь были фракийцы в лисьих шапках с острым верхом и закрывающими уши лентами, пёстрых бурнусах, с ногами, обмотанными оленьими шкурами; персы с войлочными тиарами на голове, в кафтанах и кожаных штанах, иногда – в диковинных железных панцирях, напоминающих чешую; арабы в длинных развевающихся бурнусах; финикийцы в богатых украшениями одеяниях из прекрасных тканей, которые славились повсюду, и многие другие, кого Гектор не знал. Он с любопытством рассматривал всех вокруг и вдруг заметил мальчика, примерно своего ровесника, который тоже пялился на окружающих. Впрочем, «пялился» было не совсем точным выражением. Скорее, спокойно и внимательно рассматривал, прикидывая что-то про себя. Судя по одежде – короткому хитону и плащу-хламису, мальчик был эллином, но было в его облике что-то варварское, необычное, что показалось Гектору привлекательным. Ему захотелось узнать о незнакомце побольше, да и скучно было бродить в одиночестве по новым местам.

Однако не успел Гектор подойти поближе и познакомиться, как мальчик высмотрел какой-то корабль, стоявший в гавани, улыбнулся и помчался к берегу. Гектор последовал за ним. Мальчик явно кого-то встречал, и когда Гектор увидел кого, то и сам не удержался, кинувшись навстречу новоприбывшим. Он узнал Праксидама, чья мощная фигура выделялась на фоне остальных словно гигантская статуя бога или царя.

Праксидам и мальчик едва успели обменяться приветствиями, когда Гектор вмешался и схватил Праксидама за руку.

Тот удивлённо перевёл взгляд на Гектора, и удивление сменилось узнаванием.

– Гектор? Приветствую тебя. Как ты здесь оказался? Ты с отцом?

– Да, мы только что приехали. Маму убили, вот отец и решил уехать. Я не хотел, но он заставил! А я не ожидал вас увидеть! Так рад, что вы здесь! – Праксидам решительным жестом остановил его и резко спросил:

– Софию убили? Кто? Как это случилось?

– Мы не знаем. Я говорил, что не надо уезжать, что мы должны найти убийцу, но он меня не слушал…

– Подожди, не торопись. Вы где остановились?

– У Мильтиада.

– Ну, конечно, где же ещё. К сожалению, мне нужно идти. Я должен навестить старого друга. Кстати, познакомься, это его сын Леандр из Каркинитиды. Леандр, это Гектор из Афин.

– А где это – Каркинитида? – обратился Гектор к Леандру.

– В Таврии. Это полуостров там, на севере Понта, на границе со Скифией. Называется так, потому что населён таврами – это племя горцев…

– Вижу, что твоя любознательность не уменьшилась, – Праксидам чуть улыбнулся Гектору, но в глазах его читались тревога и грусть. – Послушай, сейчас мы с Леандром должны уйти. Передай отцу, что вечером я зайду к нему в дом Мильтиада. До вечера, Гектор.

Леандр тоже кивнул на прощание, и Гектор остался один.

***

Леандр тихо стоял у окна, не вмешиваясь в разговор Феодора и Праксидама. Оба взрослых познакомились в прошлом году, когда Феодор побывал на Хиосе, который вёл активную торговлю с Понтом. Здесь же оказался Праксидам, закупавший хиосское вино. На Хиосе находился также Меарон из Милета, с которым были знакомы и Праксидам, и Феодор, так что все трое легко нашли общий язык. Эгинец рассказал об обществе, созданном несколькими его соотечественниками для торговых операций. Корабль принадлежал наиболее богатому члену общества, а ещё трое, включая Праксидама, под взятые кредиты наняли команду и закупали товары на далёких рынках, с немалой выгодой продавая их на Эгине или переправляя дальше на Пелопоннес.

Вообще-то, Эгина больше торговала с западными землями и с Египтом, но Понт, который несколько десятилетий назад был в основном торговым партнёром ионийских полисов, постепенно становился всё привлекательнее для эллинских, в частности, афинских, купцов. Эгинцы решили не стоять в стороне. Эгина недаром была одним из центров эллинской торговли, собрав на небольшом клочке земли немалые богатства. Этот остров стал первым местом в Элладе, где лет сто назад появились деньги, и именно Эгина начала когда-то устанавливать единые меры веса монет.

Феодор уже давно налаживал связи для торговли. Каркинитида не была крупным полисом, скорее пока это было очень маленькое поселение, находившееся вдали от торговых путей. Основной поток товаров Северного Понта шёл через Ольвию с соседней Борисфенидой и Пантикапей, которые между собой почти не были связаны, и лишь те корабли, что изредка курсировали между этими полисами, иной раз бросали якорь в гавани Каркинитиды, да и то ненадолго. Каркиниты пользовались любой возможностью достать ценные товары, но продавать свои вне Северного Понта у них было очень мало возможностей. Феодор постоянно бывал в Ольвии для покупки или продажи товаров, но он давно хотел наладить прямые поставки в Элладу или Ионию из Каркинитиды и обратно. Своих товаров жители Каркинитиды пока производили немного, но они вполне могли торговать зерном, рыбой, морепродуктами или полученными в обмен от скифских племён шерстью, шкурами и кожами. Собственно, Ольвия торговала тем же, но Каркинитида могла продать кое-что подешевле или без торговых пошлин.

В последние годы торговля была затруднена из-за захвата Персией торговых путей в Эгейском море, многие эгейские купцы боялись отправлять в Понт свои корабли, но потребности растущих городов Эллады вынуждали их идти на риск, сбиваясь в крупные караваны. Так корабль Праксидама и его товарищей оказался на Херсонесе Фракийском, из которого шёл путь в Понт. Отсюда корабль должен был сопровождать Феодор. С караваном они планировали добраться до Истрии, а затем плыть в Каркинитиду через Ольвию, где они собирались продать часть товаров.

В качестве товара на обмен и продажу были отобраны амфоры с дорогим хиосским вином, которое славилось среди понтийских эллинов не меньше, чем рабы с этого острова, где был один из крупнейших рынков рабов. Ещё одна партия более дешёвого вина была закуплена на Лесбосе. Это вино через эллинов нередко шло на обмен скифам. Высоко ценилось и оливковое масло с Самоса, Фасоса или Клазомен, и эгинцы предпочитали закупать именно их отправки в Понт.

Сотрудничество обещало быть выгодным настолько, что в этом году Феодор решился оставить свои поля и вместе с сыном пустился в плавание, чтобы встретить корабль из Эгины на Херсонесе и лично доставить в Каркинитиду. Херсонес Фракийский был выбран потому, что отсюда легко было отправиться в любом направлении. Кроме того, Праксидам был знаком с Мильтиадом, чьё благоволение позволило бы им чувствовать себя более-менее в безопасности в проливах. Тот мог обеспечить и охрану и связь.

План Феодора состоял, помимо торговли, в том, чтобы познакомить сына с эллинскими традициями, обычаями и научить морскому делу. Поэтому по возвращении из Каркинитиды корабль с грузом должен был плыть на Эгину вместе с Леандром, которого Праксидам обещал устроить в обучение к эгинским морякам. Леандр предвкушал поездку с огромным нетерпением.

Оказавшись до прибытия Праксидама в Сесте, Феодор сплавал на попутном корабле в родной Милет. Город показался ему незнакомым. Некогда богатый и могущественный, выводивший многочисленные колонии повсюду, Милет превратился в провинцию ещё более богатой и могущественной Персидской державы, которая диктовала городу свою политику и назначала своих правителей. Впрочем, нельзя сказать, что Милет не процветал – он оставался богатым городом, но не был самостоятельным. Тираном Милета Дарий сделал Гистиея, который во всём следовал указаниям сюзерена.

То, что Феодор увидел в Ионии, его испугало. Меарон, сын друга Феодора, долго рассказывал, как Дарий готовится к походу на север против понтийских кочевых племён. Судя по количеству войск и кораблей, война предстояла нешуточная, и цели этой войны явно не исчерпывались победой над скифами. Кочевники вряд ли достаточно привлекательная добыча: они переезжают с места на место, не строя городов и дорог, не обладают большими богатствами, кроме стад и людей, и живут в степи, где места не пригодны для земледелия, а заниматься торговлей очень трудно. Поскольку на новой родине Феодору не раз приходилось иметь дела со скифами, он знал, что и особо значительными ресурсами скифские территории не обладали. Зато в тех краях располагались эллинские колонии. Феодор не сомневался, что именно они – цель Дария. Если Дарий победит скифов, то его дальнейшие завоевания коснутся эллинских городов Понта, и тогда бегство из Милета окажется бессмысленным. Они снова попадут в руки персам. Своими опасениями и страхами Феодор делился с сыном, понимая, что Леандру, возможно, ещё доведётся с оружием в руках отстаивать свободу новой родины.

Воевать жителям городов Понта приходилось часто, но не с регулярными армиями, а с племенами тех же скифов, мелкими отрядами фракийцев, каким-то чудом добравшихся до Таврии с берегов Истра, группами тавров, обитавших в горах, но постоянно беспокоивших набегами население равнин. Для варваров грабёж был образом жизни, но хотя их набеги были частыми, по масштабам они были невелики. Захватив награбленное, что называется, «собрав дань», они вновь исчезали, порой прихватывая с собой не только вещи и продукты, но и людей, которых обращали в рабов и отдавали родным за выкуп или продавали – зачастую тем же эллинам. Изредка отряды скифов были настолько сильны и велики, что устанавливали контроль над каким-нибудь полисом, вынуждая население откупаться и оплачивать их пребывание возле города из своих закромов. Некоторые варвары потом так и оставались в городах, даже заводили дом и семьи, но в основном они уходили, чтобы вернуться к жизни на колёсах – единственной, какую они понимали и ценили.

В колониях Понта существовало ополчение, как и в полисах Эллады. Каждый мужчина, внесённый в списки граждан, обязан был защищать своё государство в случае войн. Но реально практически некому было заниматься обучением и подготовкой армии. Города Северного Понта только становились на ноги. Во многих полисах шло активное строительство, у них, как правило, почти не было укреплений, способных защитить город от набегов. Что будет, если в этих местах появятся персы, представить было нетрудно.

Переполненный тяжёлыми предчувствиями, Феодор вернулся на Херсонес, куда вскоре прибыл и Праксидам.

***

Вопросы, связанные с торговлей, Праксидам и Феодор уладили быстро. Особенно радовало то, что у Феодора была возможность посодействовать беспошлинной продаже товаров в Каркинитиде. Внезапно Праксидам замолчал и посмотрел на Леандра:

– Хочешь познакомиться с местным правителем? – спросил он мальчика, после чего перевёл взгляд на Феодора: – У него сейчас гостят мои друзья из Афин.

– Афин? – глаза Феодора едва на лоб не вылезли. – Неужели эгинец и афинянин могут быть…

– Почему же нет? Мы познакомились, когда плыли на Олимпийские игры. А во время их проведения грешно помнить о враждебности, – усмехнулся Праксидам. – Кроме того, я предпочитаю судить о людях не по городу, который они представляют на играх. Прокл тоже. Думаю, он тебе понравится, и сын у него хороший парень – Леандр сегодня с ним познакомился. Так как?

– Согласен.

– Отлично. Я знавал Мильтиада совсем молодым в Олимпии, когда в играх участвовал его отец. Жаль, что одна из побед стоила Кимону жизни. Знаешь, ведь Мильтиад происходит из рода Эака, который был выходцем из Эгины, так что мы с ним почти земляки. Прокл, кстати, родственник Кимона.

– Тогда понятно, почему ты так к нему относишься.

– Думаешь? Прокл – не Кимон. Он другой. Похож на тебя.

– Или на тебя?

– Трудно сказать. Невозможно быть судьёй самому себе.

***

– Я бы на вашем месте не стал здесь задерживаться, – заявил Мильтиад решительно.

– Мы и не собирались ждать. Завтра Феодор отправляется в Каркинитиду с другими кораблями, которые идут в Истрию. Думаю, успеем обернуться с товаром за лето, – Праксидам пристально смотрел на Мильтиада. – Или ты имел в виду другое?

– Мы тут постоянно в напряжении. Боюсь, грядут события, которые могут привести к закрытию проливов.

– Дарий? Значит, слухи верны? Он собирается напасть на варваров?

– Всё говорит в пользу этого.

Праксидам подошёл к окну, откуда открывался великолепный вид на море, но вид этот не произвел на него никакого впечатления – лицо его было мрачно. Гектор никогда не видел его в таком настроении. Казалось, бывший борец никогда не терял оптимизма. Но не в этот раз.

– Ему не одолеть скифов, – устало произнёс Феодор. – Он не знает, во что ввязывается. Он не угонится за ними в голой степи, где нет дорог. Персы просто не смогут со своими обозами далеко уйти, а для скифов расстояния не помеха. Дарий проиграет, как когда-то проиграл сакам Кир, испив чашу крови до дна.

– Неужто они так сильны? – недоверчиво спросил Прокл. – Обычные варвары, им нечего противопоставить Дарию.

– Просто ты привык видеть скифских рабов в Афинах, где они подчиняются вашим законам, верно служат государству и правителю, где их мало, а вооружение они хотя и носят, но нечасто пускают в дело. Ваши скифы знают эллинский язык, живут в домах и их можно не бояться. Но понтийские племена совсем другие. Для многих из них война – образ жизни, способ заработать. Эти люди не знают усталости, не строят долговременных планов, но чужие планы умеют путать. Меч, кинжал, лук – скифы знают их с раннего детства, наездники они дай боги каждому, ну а количеству их лошадей можно только позавидовать. Скифов много, у них есть вожди, которым подчиняются не меньше, чем Дарию – его самые отборные дружины. Мне с их старейшинами приходилось вести переговоры, и, поверьте, это люди, не знающие, что такое сложить оружие.

– Ты, похоже, ими восхищаешься? – подколол Мильтиад, однако взгляд его на мгновение стал задумчивым. – Мы тоже не раз имели с ними дело, но в основном через фракийцев. Сам я не могу похвастаться, что много о них знаю.

– О них и мы мало что знаем, но, к сожалению, их силу нам на своей шкуре пришлось испытать.

– Надеюсь, шкура Дария порвётся от такой встречи, иначе вам суждено оказаться в персидских владениях, как ионийцам.

Феодор повернулся к Проклу: – А вы что делать собираетесь? В Афины не вернётесь?

– Нет, – лицо Прокла напряглось, а голос прозвучал сухо и резко. – Пока там нынешняя власть, это небезопасно.

Гектор презрительно глянул на отца, но тот ещё не закончил.

– Алкмеониды собирают силы. Я не хотел участвовать в их попытках отобрать власть у Гиппия, но выбора не осталось. Не собираюсь всю жизнь скитаться по чужим краям или искать новую родину. Я хочу жить в своей стране, и если ради этого придётся воевать с Гиппием, да будет так!

Гектор был потрясён – никогда он не слышал от отца столько воинственных заявлений, никогда он не отзывался так отрицательно о власти и не призывал её свергнуть. Отец казался незнакомцем. Хотя ещё недавно мальчик мечтал услышать подобные слова, сейчас ему показалось, что происходит нечто неправильное. Столь несвойственное Проклу поведение делало его непредсказуемым, а если даже отец мог так измениться, то что говорить обо всех окружающих. Ощущение было таким, словно идёшь по болоту, не зная тропинок, и в любой момент можешь провалиться и утонуть в мутной чёрной жиже. Гектор поёжился.

– Праксидам, ты когда собираешься на Эгину? – вопрос Прокла прервал мысли Гектора.

– Провожу Феодора и сразу домой. Хочешь присоединиться?

– Пожалуй. Афинские дела сейчас мало волнуют здешних обитателей. Судя по тому, что рассказал Мильтиад, вскоре предстоят большие перемены, а, оставаясь на Херсонесе, своих проблем мы не решим. Мне сообщили, что Клисфен собирает силы, вот к нему мы и направимся.

Мильтиад хмыкнул:

– Подумать только, а недавно ты бы и слышать о союзе с ним не захотел.

– Союз, как правило, штука вынужденная и временная. Сейчас у нас нет выбора. Смотри, тебе и самому скоро придётся договариваться с персами.

– Что делать – Херсонес важен для Афин, нельзя просто его бросить. Не зря же мой дядя старался и завоёвывал его. Пока я здесь – это афинская территория.

– Скорее, твоя личная. И Гиппий не тронет – далековато.

– А ты сам разве не для того приехал, чтобы пожить здесь – подальше от этого тирана?

– Нет. Я надеялся на поддержку в том, чтобы от него избавиться. Но ты предпочитаешь жить сам и дать жить ему. Твоё право.

– Ты получишь поддержку. Я ведь сказал, доходы с моих поместий в Аттике в твоём распоряжении. Я отправлю своим управляющим приказ доставить тебе нужные суммы. Но это не должно дойти до Гиппия. Мне не резон сейчас ссориться с ним.

– Он – убийца! Тебе ли не знать, ведь твой отец…

– Я не забыл, но каждый мстит по-своему. Хотя, если честно, не уверен, что именно Гиппий причастен…

– Мы это уже обсуждали, – прервал Мильтиада Прокл. – Идём, Гектор, уже поздно. Мы возвращаемся домой.

***

Леандр вертел головой по сторонам, пытаясь отыскать дорогу в обезумевшей толпе. Одни, похватав, что могли, мчались по склону плато вниз, к гавани, в надежде покинуть город. Другие, вооружившись, собирались в верхнем городе, возле агоры. Здесь, в непосредственной близости от священных участков с алтарями Аполлона, Зевса, Гермеса, Афродиты и других богов, люди чувствовали себя спокойнее, но даже решимость на лицах не всегда скрывала испуг. Магистраты и жрецы, как могли, успокаивали собравшихся, но сами явно не представляли, что делать. Лишь каменные да деревянные статуи богов спокойно взирали на происходящее своими мраморными или костяными глазами.

Ольвия была в панике. Только что с юга, из Истрии, пришло известие о надвигающихся ордах персидского войска. Перебравшись через Боспор, армия Дария ползла, заглатывая обширные территории Фракии вплоть до Истра, откуда начиналась Скифия. Истр был полноводен, образуя при впадении с запада в Понт обширную дельту с многочисленными рукавами. Вызванные Дарием тираны нескольких городов спешно поплыли на север и навели мост через реку как раз в том месте, где разветвлялся Истр, и теперь персидское войско целенаправленно двигалось дальше на северо-восток вдоль берегов Понта, в сторону Никония. От него до Ольвии оставалось немного.

В Ольвии Леандр бывал часто, поскольку именно отсюда шли пути, позволявшие эллинам торговать с другими эллинами, с фракийскими и скифскими племенами, а также и с более отдалёнными народами, о которых Леандр знал лишь по описаниям и слухам – сам он так далеко не забирался.

Феодор, добравшись от Херсонеса до Ольвии почти полмесяца назад, оставил сына тут, а сам поплыл в Каркинитиду – подготовить корабль с товаром для возвращения на Эгину. Леандру полагалось самостоятельно заняться закупкой зерна в Ольвии, одной из самых древних эллинских колоний Северного Понта, бойко торговавшей со всеми подряд. Город процветал благодаря количеству купцов из Ионии и налаженным отношениям со скифами, которые при всей воинственности нечасто вмешивались в местные дела. Впрочем, объяснялось это не столько мощью самого города, сколько его способностью заинтересовать даже кочевников тем или иным товаром или услугой. Мастерские Ольвии изготовляли вещи, которые шли на обмен скифам: железное оружие, ножи, украшения, посуду, бронзовые зеркала. Отряды скифов нередко останавливались в городе и его округе, восстанавливая силы после набегов на других скифов или эллинов. Среди постоянных жителей города было немало варваров и их потомков, хотя в основном они жили на многочисленных сельских поселениях, разбросанных вокруг Ольвии. В общем, торговля была здесь на первом месте.

Сейчас это равновесие грозило рухнуть под ударом новой силы, которой не было дела до установленного за долгие десятилетия порядка. Скифы, кочевавшие по степи, с лёгкостью уходили от войска Дария, не обременённые скарбом и накопленными товарами, сжигая за собой землю и бросая скот – известия об этом также прилетели с юга. Горожане не знали, что им делать: бежать, захватив всё возможное, или сражаться, рискуя всё потерять. То, что Дарий идёт на скифов, значения не имело: это не помешает царю захватить по дороге пару эллинских полисов, как это уже произошло с Истрией и вот-вот случиться с Никонием. Ольвия могла стать следующей. Ведь чтобы по пути на север и восток пересечь реки Тирас, Гипанис и Борисфен, Дарию понадобятся такие же мосты, как и через Истр, а на пути через Гипанис перед персидскими кораблями будет лежать Ольвия.

Друг отца Мнесибул, у которого остановился Леандр, жил в квартале горшечников. Сейчас он тоже готовился к возможным битвам, и ему было не до Леандра. Не то, чтобы юноше хотелось сбежать от опасности – он предложил свою помощь, – но Мнесибул заявил, что Леандру лучше отправиться домой, чтобы сообщить обо всём жителям Каркинитиды.

Леандр с трудом протискивался сквозь охваченную страхом толпу. Он мчался к пристани, где был причален небольшой корабль, на котором юноша намеревался переправиться домой. Там уже было сложено зерно, которое он сумел приобрести у местных торговцев. Цена за путешествие до Каркинитиды была непомерной, но выбирать не приходилось. Леандр нащупал на поясе мешочек с деньгами, которые не успел обменять на местные деньги у трапезита – рыночного менялы. Там позвякивали несколько серебряных эгинских статеров с изображением черепахи и серебряная афинская тетрадрахма с головой Афины на одной стороне и изображением совы на другой. Было в мешочке и несколько медных дельфинчиков – ольвийские деньги. Они стоили немного, но этого хватит, чтобы расплатиться с перевозчиком, который довезёт его до корабля.

Леандр огляделся. Здесь, в нижнем городе, находился ольвийский рыбный рынок, и обычно было много лодок, которые доставляли свежую рыбу и морепродукты на продажу, но сегодня никто не торговал. Леандр побежал к пристани. В порту было несколько кораблей – редкость для Ольвии. Почти все они готовились к отплытию. Судно, на котором Леандр собирался плыть домой, стояло далеко от берега. Леандр взглядом поискал какую-нибудь лодчонку, но свободных лодок на берегу не оказалось. Он бросился в воду и поплыл к своему судну, которое покачивалось на волнах, готовое сорваться в путь. Небольшой корабль, прибывший из Пантикапея, изначально должен был плыть в Истрию, но из-за тревожных известий собирался вернуться обратно. Леандру сообщили, что утром судно отправляется в Таврию, так что он грёб изо всех сил.

Мимо проплывала триера – длинный военный корабль с тремя рядами вёсел, расположенными один над другим. Нос триеры украшала деревянная фигура Медузы Горгоны. Послышался детский вопль, и в воду с триеры упала девочка. Она пыталась удержаться на воде, но, судя по всему, плавать не умела и вот-вот могла пойти ко дну. Самое удивительное, что она не звала на помощь, а молча бултыхалась в солёной воде, судорожно размахивая руками.

Леандр осторожно подплыл к ней, стараясь не дать ей ухватиться за себя мёртвой хваткой: тогда наверняка утонули бы оба. Однако девочка, словно поняв, что ей помогут, прекратила метаться. Леандр осторожно ухватил её и медленно поплыл к своему кораблю.

Сверху спустили канат, и вскоре они оба оказались на борту. Девочка дрожала, в глазах её застыл страх. Она дико озиралась и бросала быстрые взгляды на окружающих, словно ожидая, что они выбросят её обратно за борт. Леандр попытался успокоить девочку, но она по-прежнему с опаской осматривала всех вокруг, намертво вцепившись в руку своего спасителя.

Впрочем, до неё никому не было дела – все готовились к отплытию. Рулевой уже занял своё место, якорный камень был поднят со дна. Девочка, видя, что никто не обращает на неё внимания, тоже начала отходить. Её одежда – короткий грубый пеплос – превратилась в лохмотья, обувь и плащ отсутствовали, тело покрывали ссадины, а спутанные мокрые волосы свисали на плечи. Ей было лет одиннадцать, черты её лица выдавали варварское происхождение, длинные волосы отливали медью, а глаза казались синими.

Вскоре корабль направился к выходу из ольвийской гавани. Леандр с девочкой провожали взглядом удалявшуюся землю, дрожа от ветра в мокрой одежде. Сшитый из шкур квадратный парус хлопал над головой, оставляя странное чувство одиночества.

Течение Гипаниса, на правом берегу которого лежала Ольвия, несло судно вдоль берегов лимана на юг, где воды реки встречались с течением другой реки – Борисфен. Оттуда уже новое течение понесёт их на запад, мимо расположенной на полуострове древней Борисфениды. Когда корабль выбрался на морскую гладь Понта, Дикай, который возглавлял экспедицию, приказал повернуть на юго-восток и плыть вдоль берега к Таврии. После этого он бесцеремонно обратился к Леандру:

– Кто это? Зачем ты её притащил?

– Она упала с другого корабля, не мог же я дать ей утонуть, – Леандр помолчал и на всякий случай соврал: – Я её знаю, она дочь моего знакомого. Её родители погибли. Я отвезу её к себе домой.

– Ну, как знаешь. Только кормить её будешь сам. И скажи ей, пусть сидит вон там, – Дикай ткнул пальцем на место у носа, где качка ощущалась сильнее всего, – и не путается под ногами.

Леандр кивнул и без лишних слов потащил девочку в указанное место. Он и сам уселся там же, даже не пытаясь вырвать свою руку из ладошки девочки. Спрашивать, как её зовут, он не стал, чтобы не вызывать лишних подозрений – ведь он сказал, что знаком с ней.

На четвёртый день они достигли Каркинитиды. Во время ночёвки на берегу Леандр успел выяснить, что девочку зовут Иола, отца у неё нет, а мать-скифянка умерла. Сама Иола находилась на положении рабыни в доме одного знатного эллина из Византия – это с его триеры она упала. Ничего больше Леандр не добился. Иола больше молчала, отстранённо разглядывая морские волны.

Когда показались родные берега, Леандр впервые за последние дни вздохнул с облегчением. Дикай, не скрывая довольной ухмылки, ссадил двух пассажиров с их грузом зерна, после чего сразу отдал приказ отчаливать.

Отец был дома, но куда-то спешил, так что объяснение получилось коротким. Он быстро, но крепко обнял сына:

– Что случилось, почему ты так быстро вернулся? Кто это с тобой?

– Дарий начал поход против фракийцев и скифов. Он захватил Истрию. Ольвия готовит ополчение. Я хотел побыстрей тебя предупредить. Надо всем сообщить. А это Иола, она из Ольвии…

Феодор прервал рассказ, коротко поприветствовал Иолу, предложил ей быть гостьей в его доме, после чего вышел, сказав, что скоро вернётся и выслушает подробности.

В другое время Леандр пошёл бы с ним, но сейчас ему надо было позаботиться о девочке, которая едва держалась на ногах, но и не думала жаловаться. Она не знала, что её ждёт, но если и испытывала страх, то надёжно скрывала его за видимым равнодушием.

Вечером Леандр уложил Иолу спать, а сам уселся ждать отца.

***

– Она чужая рабыня, мы не можем её оставить! Зачем ты её привёз?! Ты понимаешь, что нас могут в воровстве обвинить? – Феодор старался сдерживаться, но чуть не сорвался на крик.

– А что было делать? – Леандр говорил спокойно, но кулаки его были стиснуты. – Дать ей утонуть? Я же не знал, кто она.

– А если бы знал?

– Ничего бы не изменилось.

– Я так и думал, – Феодор отвернулся и посмотрел на Иолу. – Ну, и что делать будем? – теперь Феодор говорил деловито, словно уже принял решение. Леандр улыбнулся.

– Пусть живёт у нас, отец. Её хозяина я не знаю, но в любом случае он решит, что она умерла, и со временем о ней забудет. Триера, с которой выбросили Иолу, направилась вроде бы на юго-восток. Может, к Боспору. Даже если её хозяин вернётся в Ольвию, нам-то что? Пожалуйста, папа.

– Что ты о ней знаешь?

– Ну, она – полукровка. Работала в доме какого-то богача, но она не говорит, кто он. Не стану же я её пытать. Больше я о ней ничего не знаю. Пусть работает у нас. Нам не помешает кто-нибудь для работы по дому.

– Пожалуй, – с сомнением покачал головой Феодор. – Может, и я так скучать не буду, когда ты отправишься на Эгину.

– На Эгину? Зачем? Я нужнее здесь!

– Так надо. Вчера на городском совете мы обсуждали последние события. Не думаю, что Дарий до нас доберётся. Мы же планировали, что ты поедешь к Праксидаму, вот и езжай. Вернёшься через год. Посмотришь, наконец, как живут в Элладе, а не только в здешних краях. Я всю жизнь мечтал, как однажды ты увидишь места, о которых я тебе когда-то говорил. Я хочу, чтобы ты стал своим среди настоящих эллинов.

– А тут разве живут ненастоящие? – Отец часто с тоской вспоминал прошлые времена, Ионию, Элладу, но никогда не выражал недовольства своей нынешней жизнью.

– Здесь мы наполовину варварами стали. Многие там нас такими и считают. Ну если не варварами, то деревенщинами. Они смеются над тем, как мы живём, – Феодор обвёл взглядом их землянку. Стены прямоугольного котлована, вырытого несколько лет назад, высились почти в рост человека, пол был глинобитным. По краю котлована были выстроены невысокие стены из сырцового кирпича. Внутри стены были обмазаны глиной и побелены известью. Крыша из камыша опиралась на пару столбов внутри единственной комнаты, угол которой занимала переносная жаровня. В принципе, можно было сделать перегородку и разделись жилище на две комнаты, но пока в том не было необходимости. От двери в стене вниз шли деревянные ступени. Временное жилище для новых колонистов. Такие жилища были обычным делом в Каркинитиде, но в Ольвии и Пантикапее их постепенно сменяли наземные дома из сырцового кирпича, а землянки оставались уделом бедняков с окраин.

– Ты должен им показать, что ты – такой же, как и они. Делай для этого всё! Поклянись, что будешь достоин чести называться эллином! – Феодор был взволнован. Они с сыном часто говорили о далёкой Элладе, и в такие мгновения Феодор не мог скрыть от сына своей тоски по прежней родине. Он часто мечтал побывать там, но недавний визит в Милет не принёс ему облегчения. Милет слишком изменился, и Феодор всё чаще говорил не о Милете или Ионии, а об Элладе. Леандр с детства рос, впитывая отцовские заповеди, и для него само собой разумелось, что он – эллин, а оказывается, это надо кому-то доказывать.

– Поклянись Аполлоном, – повторил Феодор, указывая на деревянную статую Аполлона Врача в одном из углов их дома, – что не заставишь меня краснеть за тебя перед Праксидамом и его друзьями. Я хочу, чтобы ты заслужил их уважение, и, помимо прочего, для этого я тебя туда посылаю! – в голосе Феодора звучала страсть, которую редко можно было услышать.

– Клянусь, отец, что ты будешь мной гордиться! Я всё сделаю ради твоей мечты! – торжественно поклялся Леандр.

– Уверен, что ты меня не подведёшь. Помни свою клятву, когда приедешь в Элладу.

– А корабль готов?

– Он в гавани. Мне сообщили, что Боспор не столько персы контролируют, сколько их представители – ионийцы. Договоритесь с ними, если что. Из Херсонеса в Элладу вам поможет добраться Мильтиад.

Леандр слушал и не верил собственным ушам. Отец никогда не доверял ему таких важных дел. Либо дела совсем плохи, либо он сделал что-то, чтобы заслужить такое отношение отца. По коже забегали мурашки, но губы сами собой растягивались в широкую улыбку. Он не подведёт отца!

***

Погрузка зерна на корабль была в разгаре: наполненные амфоры аккуратно сгружали в быстро заполнявшийся вместительный трюм потрёпанного, но крепкого судна с широкой кормой и парой рулевых вёсел по бортам, явно купленного у финикийских купцов. Были тут и сосуды с солёной рыбой и крабами и ещё какие-то мешки.

По словам Феодора, корабль отправится из Каркинитиды прямо в Истрию – это было рискованно, так как придётся выйти в открытое море, но плыть через Ольвию и дальше вдоль пути персидской армии было безумием.

Руководил погрузкой молодой шустряк по имени Эвмолп.

– Да-да, хорошо, мы доставим твоего сына куда надо, – Эвмолп кивал Феодору, но казалось, молодой человек сейчас думает только о грузе. Погрузка закончилась, и Эвмолп щёлкнул пальцами, быстро осмотрелся, затем пробежал по уложенному на место палубному настилу и заглянул в трюм. Длинные ряды амфор, стоящих в несколько слоёв, вызвали у него восторженную улыбку, хотя свободного места оставалось ещё много. Он спустился на берег, довольно похлопал Леандра по плечу и прокричал кому-то:

– Всё в порядке, готовьтесь к отплытию!

– А Леандр? – бесцеремонно вмешался Феодор. – Ему надо успеть собраться.

– Ну, до отлива у него есть время, так что пусть твой сын его не теряет. Мы в расчёте, ждать нет смысла. – Торопливость, очевидно, была достоинством для торговца, но вести с ним осмысленную беседу было непросто.

Феодор понял, что лучше не спорить, и обернулся к сыну:

– Собери вещи и к отливу будь здесь. Я сюда же подойду. И своей служанке объясни, что она теперь работает у меня, и я ей не дам бездельничать. Или пусть работает или убирается.

По закону раб принадлежал хозяину, пока не умрёт, либо пока тот не продаст его или не освободит. Если всё откроется, их могли обвинить в краже и заставить платить большой штраф. Феодор понимал это, но и выбросить девочку за дверь у него не поднималась рука. Рано или поздно её поймают, и кто знает, что её ждёт. Феодор посмотрел на сына. Тот явно считал себя ответственным за спасённую жизнь.

У них уже было двое рабов – Феодор купил их за двести драхм на рынке Ольвии. Это было дорого, но обойтись своими силами они не смогли бы, тем более что занятия торговлей тоже требовали времени. Всякий эллин покупал раба при первой же возможности: это было не только престижно, но и помогало в делах. Рабы работали на земле, выделенной Феодору, и жили в небольшой землянке там же. Оба они были варварами.

После слов Феодора Леандр понял, что отец не возражает, чтобы Иола осталась у них, и, повеселев, бросился к дому.

С тех пор как они сошли с корабля, Иола не произнесла ни слова. Когда Феодор вернулся домой, она просто сидела и смотрела на него синими глазами. На предложение позавтракать она просто кивнула. Вот и сейчас девочка тихо сидела в углу у жаровни, безучастно глядя в пол. Леандр подошёл, опустился на корточки, осторожно повернул её лицо и посмотрел ей в глаза:

– Иола, я должен уехать. – На мгновение в её глазах промелькнул страх, а потом его сменили усталость и смирение перед судьбой. – Не бойся, тебя никто отсюда не выгонит, и никто не найдёт тебя у нас в доме. Ты ведь хочешь остаться? – уточнил Леандр.

Иола кивнула.

– Тогда скажи это.

– Я хочу остаться, – послушно повторила девочка и снова замолчала.

– Хорошо, но ты понимаешь, что я не могу всё время быть рядом?

Иола затрясла головой.

– Скажи.

– Не уходи.

– Я должен. Но я вернусь. А пока о тебе позаботится мой отец. Ты мне веришь?

Молчание. Потом тихое:

– Да.

– Ты умеешь убирать в доме, готовить еду, ткать?

– Да.

– Ты будешь это делать, пока живёшь у нас?

– Да.

– Обещаешь?

– Да.

– Я тебе верю. А ты можешь верить мне, когда я говорю, что вернусь. Отец скажет, что тебе надо делать. Можешь даже не пытаться заговорить его: он этого не любит, – девочка слегка улыбнулась.

– Главное – делай, что он скажет. Он не причинит тебе боли. Он строгий, но добрый. Не бойся его. И заботься о нём хорошо – кроме него у меня нет никого. Ладно?

– Ладно, – теперь Иола улыбалась – робко, но искренне. Леандр не знал, что за человек был её прежний хозяин, но, видя такую реакцию девочки, понял, что сделает всё, чтобы тот ничего о ней не узнал.

– Помоги мне пока собрать вещи, я должен быть на пристани к началу отлива. Хочешь меня проводить?

Иола кивнула. Больше они не сказали друг другу ни слова, пока не оказались у трапа корабля. Там уже ждал Феодор, нетерпеливо вышагивавший по берегу.

– Готов? Ну, тогда вперёд. Я буду ждать тебя, сынок, – казалось, отцу было трудно говорить, а слова совсем не выражали того, что он хотел сказать. – Будь осторожен.

Он пытался добавить что-то, но Эвмолп уже кричал с борта корабля, что пора плыть, и Леандр порывисто обнял отца.

– Всё будет в порядке. Я справлюсь. Позаботься об Иоле. Она обещала делать то, что ты ей скажешь. Правда, Иола?

Иола кивнула, подошла к Леандру и взяла его за руку. Юноша сжал её ладонь, а затем взбежал по трапу на борт. Пока убирали трап, складывали на корме причальный канат, прилаживали рулевые вёсла и вытягивали якорь, он смотрел на берег, а когда корабль отчалил, его взгляд до последнего не отрывался от двух фигур, которые застыли рядом, словно боялись тронуться с места, лишившись опоры.

***

– Вижу Византий, – крик Эвмолпа оторвал Леандра от невесёлых мыслей, и он вытянул шею, осматриваясь вокруг. Впереди раскинулось гигантское сооружение, строительство которого Леандр видел, когда плыл из Херсонеса в Понт. Понтонный мост через Боспор, построенный Мандроклом Самосским, вытянулся на четыре стадия, соединяя Европу и Азию с помощью кораблей-понтонов, между которыми на натянутых канатах были положены доски. Кое-где были оставлены проходы для мелких судов.

На северном берегу Боспора, у входа в Пропонтиду, расположился Византий. В его порту кораблей было довольно много, однако особой суеты не наблюдалось.

Какая-то громадина преградила им путь, и Леандр разглядел длинную триеру с обшитым медью тараном и вырезанной из дерева фигурой на носу. Эта фигура заставила Леандра прищуриться и пристальнее вглядеться в судно. Медузу Горгону, чьи выкрашенные чёрным змеи-волосы казались живыми из-за мокрого блеска, он уже видел в порту Ольвии. С этого корабля упала Иола, а значит, её хозяин, вероятнее всего, находится на борту или в городе.

Первым побуждением Леандра было спрятаться от взоров команды триеры, но оно быстро прошло – кто мог его узнать? Одновременно его охватило любопытство: что за человек был этот тип? Какую роль он сыграл в судьбе девочки? Знал ли он, что та жива? Леандр почему-то был уверен, что найдёт ответы на эти вопросы.

***

Выяснить, кто командовал триерой, оказалось на удивление просто. Эвмолп представил Леандра своему приятелю, портовому таможеннику Хрисиппу, и тот на вопрос юноши охотно ответил:

– Корабль Лисимаху принадлежит, нашему местному богачу. Ну, то есть принадлежит-то он, конечно, не ему, а Византию, но он – триерарх. Оснастил триеру за свой счет и вот теперь командует. Свои корабли у него тоже имеются – не триеры, а помельче. У него вообще-то несколько кораблей, по большей части торговых да грузовых, сам понимаешь. Говорят, торговлю рабами и металлами он ведёт с таким размахом, какой мало кому снился. Ну, не сам, конечно, торгует, а нанимает людей или сдаёт внаём корабли.

– И где живёт этот Лисимах? – словно невзначай спросил Леандр.

– А те-то зачем? Думаешь, на тебя польстится? – громко загоготал Хрисипп, но потом ехидно хмыкнул и ткнул пальцем куда-то в сторону города. – Вон, видишь, холм с крепостью? Вот возле него-то он и обитает. Громадный дом – не чета моему. Там тебе любой покажет.

– А ты сам с ним не встречался?

– Не. Куда там. У него есть, кому переговоры вести с таможней. Да ладно, пусть его. Хочешь посмотреть город? Я так понимаю, вы здесь весь день пробудете. Вон сынок мой, бездельник, пусть хоть тебя займёт, посмотрит, как ведут себя умные люди. Эй, Ксанф, подь сюда!

Мальчишка лет восьми подбежал к отцу. Руки он держал за спиной.

– Знакомься, это Леандр. Он здесь проездом, так что займи его на денёк, покажи город. И чтоб до вечера я тебя не видал, – Хрисипп торопливо направился к очередному прибывшему в порт судну.

Леандру совет понравился. Он предупредил Эвмолпа, что уходит до вечера, и вместе с Ксанфом пошёл в город.

Леандр и его спутник шли по улицам, и всё это время молодой человек держал в уме направление, указанное Хрисиппом к дому Лисимаха. По пути Леандр успел уточнить местоположение дома у Ксанфа, который в отсутствие отца оказался не прочь поболтать, между делом уплетая пирог, который раньше прятал за спиной.

– Ага, вон его дом, – вдали уже виднелась красная черепица на крыше. – Огроменный. Таких у нас немного.

– А сейчас он дома?

– Почём я знаю? Он несколько дней как вернулся, значит, мог пойти на рынок. Давай сходим и глянем. Это близко.

Рынок Византия мало чем отличался от рынков других крупных городов. Та же вонь, торговые ряды с продуктами, палатки с ювелирными украшениями, одеждой, посудой, тканями, лавки с благовониями, вином или лекарствами, всюду людские толпы, которые, впрочем, быстро редели в связи с надвигающимся дневным зноем. Небольшая группа мужчин оживлённо обсуждала новости.

Вдруг Ксанф вцепился в руку Леандра и возбуждённо зашептал:

– Вон тот, видишь, в коричневом плаще? Ну, в светлом хитоне? Это Лисимах.

Леандр остановился как вкопанный, глядя на незнакомого мужчину. Лицо его было мало примечательным, но выражение глаз, жёсткий рот и уверенные манеры говорили об умении и желании властвовать. Даже ростом он был выше остальных.

Говорили о Дарии.

– Значит, мост через Истр ещё стоит?

– Да. Дарий велел его уничтожить, если армия не вернётся через два месяца. Время на исходе, и не исключено, что скоро персы опять будут здесь. Я слышал, война со скифами не принесла ему успеха. Армии, чтобы воевать, нужен видимый враг, а не призрак.

– Ничего себе призрак, – заметил кто-то. – Поля на пути армии Дария он жжёт вполне реально.

– Да, угроза голода и заставила персов вернуться – Дарий и до Тираса не успел добраться. Даже раненых не берут – оставляют на милость варваров. Скифский царь Иданфирс может праздновать победу. Скоро персы будут у Истра. Надо предупредить тиранов, которых он оставил сторожить тамошний мост. – Все посмотрели на Лисимаха.

– Я виделся с Аристоном, когда возвращался из Ольвии, – неохотно обронил хозяин Иолы. До этого он чуть заметно улыбался, слушая разговоры, и помалкивал. – Всё, что знал, я ему сообщил.

– А кто там ещё, кроме нашего Аристона?

– Там их много: Гистией из Милета, Гиппокл из Лампсака, Стратис из Хиоса и другие. Мильтиад Херсонесский тоже там. Дарий знал, кого оставлять: все они зависят от него.

– Да уж, хотел бы я знать, что происходит, – мужчина, стоявший возле Лисимаха в полном боевом облачении гоплита, стукнул копьём о землю. – Известия одно противоречивее другого. Похоже, придётся опять ждать персов в гости. Лишь бы мост Мандрокла продержался до той поры, тогда они тут не задержатся.

Леандра порадовали новости о том, что персы возвращаются. Значит, не только Таврия, но и Ольвия не пострадали.

Беседа плавно перетекла в рассказ о привезённых товарах, а потом мужчины разошлись, и Лисимах в сопровождении трёх рабов отправился к своему дому. Он шёл неторопливо, по правой стороне улицы, приветствуя знакомых и расталкивая с помощью рабов нерасторопных бедняков.

Леандр с Ксанфом проводили его взглядом. Ксанф порывался что-то спросить, но Леандр стиснул его руку и тихо пробормотал: – Потом. Мне нужно кое-что выяснить. Ты знаешь кого-нибудь из тех, с кем он говорил?

– Ага, вон тот, видишь? Мой дядя. – Он указал на пухлого мужчину лет сорока. – Его Тисамен зовут. Пошли, спросишь, чего надо.

– Просто представь меня ему.

– Дядя, – Ксанф помахал рукой, привлекая внимание.

– О, племянник. Ты как тут оказался? Отец знает? – видимо, на последнюю часть вопроса он положительного ответа не ждал, потому что сразу добавил: – Смотри, скажу ему – выдерет по полной.

– Ничего подобного, – обиделся племянник. – Он мне сам наказал помочь Леандру посмотреть город, он ведь тут впервые. Кстати, это Леандр. Его корабль только что из Понта. Я думал показать ему агору, но тут мы вас увидали, и он говорит, что знаком с Лисимахом…

Леандр хотел вмешаться, чтобы прервать словесный поток, но не успел. Тисамен с любопытством взглянул на юношу, которому было явно не больше шестнадцати.

– Вот как, знаком? Ты уже бывал у нас? Мне показалось, ты тут впервые, – племянника он явно слушал внимательно.

– Нет, конечно. Я всего лишь видел его триеру, когда недавно был в Ольвии.

– В Ольвии? Да, Лисимах только что оттуда. Ты был там? – Тисамен явно оживился. – Правда, что оттуда все сбежали?

– Не совсем. Но люди боялись войны с персами. Одни готовились к ней, другие бежали. Когда я уплывал, то увидел триеру, которую встретил у вас в порту. Вот мне и стало интересно, чья она. Вы, наверное, хорошо знаете Лисимаха? Хрисипп говорил, он очень известен в Византии.

– Лучше не скажешь. Его все знают.

– Я видел его дом – у нас в Таврии таких и нет. Наверное, у него не меньше десятка рабов?

– Десятка? Пожалуй. Для обслуживания дома. Не считая тех, кто работает в его мастерских и на полях.

– У него несколько мастерских?

– Три штуки. Оружие делают, доспехи. На его триере все вооружены его же товаром. Удобно.

– И выгодно. Особенно в наше время.

– Конечно. А твой отец чем занимается?

– Тоже торгует. Сейчас мы как раз везём груз в Элладу.

– В Афины?

– Нет, на Эгину. Я вообще-то впервые в таком путешествии.

– Понимаю. Молодым это на пользу. Взять того же Лисимаха – где он только не был. С юности плавал всюду, всё изучил, нашёл нужных людей. Теперь вот ему товары везут со всего света.

– А с Понтом он тоже торгует? Раньше я про него не слышал.

– Конечно, торгует. В основном с югом и западом: Синопа, Гераклея, Истрия, Аполлония. Ну а на севере разве только Ольвия, и то лишь в последнее время. Раньше там рабов немного было, а сейчас что ни поездка – то кого-то привезут. Рынок там, видимо, растёт.

Это была правда. Последние годы ольвийская агора разрослась, торговые пути, на перекрёстке которых находился город, становились всё более оживлёнными, и потоки товаров со всех концов варварского мира встречались в этой точке на берегу обширного лимана.

Леандр понял, что добиться чего-то ещё от Тисамена будет непросто, не рискуя привлечь его внимание своим любопытством. Он предложил Ксанфу остаться с дядей, чему паренёк был не слишком рад. В отличие от дяди, который не прочь был заставить племянника поработать – поднести с рынка до дома корзинку с едой.

Леандр решил пройтись в ту сторону, куда ушёл Лисимах. Двигался он неторопливо, поглядывая по сторонам, делая вид, что его не интересуют белые стены дома Лисимаха. Внезапно послышался вскрик, затем звуки палочных ударов – и снова крики.

Леандр пробежал до конца стены и осторожно выглянул за угол. Лисимах избивал одного из своих рабов, который пытался сдерживать крики, но выдержка изменяла ему, когда удары были особенно сильны. Несколько человек, проходивших по улице, равнодушно или с интересом поглядывали на происходящее. Раб, который при ближайшем рассмотрении оказался мальчишкой – ровесником Леандра или чуть младше – дёргался и извивался, а рядом на земле валялась корзина, откуда вывалились две амфоры, треснувшие от удара. Наполнявшее их вино быстро впитывалось в уличную пыль, окрашивая её кроваво-красным цветом.

Истязание продолжалось до тех пор, пока мальчишка не затих, уже не в силах сопротивляться. Тогда господин швырнул его оземь и величественно удалился.

Лисимах с одним рабом вскоре скрылся за углом, противоположным тому, за которым прятался Леандр. Только тогда третий раб из тех, что были с местным богачом, нагнулся над мальчиком и затормошил его.

Леандр решил не медлить и шагнул к ним. Общение с чужими рабами могло бы вызвать удивление и недоумение среди горожан, но Леандр был чужаком, его никто не знал, и он решил попробовать.

– Давай я помогу. – Он присел на корточки и дотронулся до лежащего без сознания мальчика.

– Ты кто? Чего хочешь? – подозрительно спросил мужчина.

– Ничего я не хочу, просто помочь подошёл. Да и разве ты можешь мне что-то предложить?

– И как ты поможешь?

– Могу помочь до вашего дома дотащить, могу перевязать раны и смазать их, чтобы зажили лучше. Ты что предпочитаешь?

Раб пристально посмотрел в глаза молодого человека, осмотрелся по сторонам, словно ожидая подвоха, потом опустил глаза на покрытого кровью паренька и после краткого размышления кивнул.

– Давай втащим его в дом. Здесь ему не поможешь.

Вдвоём они подняли мальчика за плечи и ноги и потащили вдоль стены. Крошечная дверца, скрытая зелёными листьями плюща, легко отворилась, и Леандр оказался на территории, принадлежавшей человеку, чьей судьбой он сегодня так живо интересовался.

Дом был и впрямь огромным: внешняя каменная стена служила внутренней стеной помещений, которые шли по её периметру. Крышу над помещениями с внутренней стороны поддерживала колоннада. Центральное место занимал двор с мощёными дорожками, в центре двора на высоком постаменте высилась статуя бога торговли Гермеса. Были и другие статуи, но кому они принадлежат, Леандр не разглядел.

На противоположной стороне двора находился каменный хозяйский дом. Леандр, повинуясь знакам раба, повернул вправо от калитки, и они зашли в помещение, явно предназначенное для слуг. Здесь не было мебели, кроме пары лежаков и некоего подобия стола на очень коротких ножках. На лежаках валялись разбросанные в беспорядке тряпки. Кувшин с водой и пара горшков, один из которых был с отколотым горлом, составляли на столе компанию куску ячменной лепёшки.

Мальчик застонал и заметался, и мужчина, взяв его за плечи, тихо что-то зашептал на незнакомом Леандру наречии. Потом раб перешёл на эллинский:

– Тихо, Таркай, тихо. Сейчас мы тебе поможем. Бедняга! С тех пор, как он отправился с хозяином в это последнее плавание, несчастья на него так и сыплются. Сначала сестры лишился, теперь вот хозяйские побои каждый день. Так он долго не протянет.

Леандр между тем вынул из-за пояса мешочек, который всегда носил с собой. В нём лежал пузатый арибалл5 с мазью, которую он научился делать по совету Праксидама. Тот был в своё время знаком с известным лекарем Демокедом из Кротона, который, как говорили, попал в плен к Дарию и служил его личным врачом. Вернувшись домой, Демокед женился на дочери самого Милона. Этот Демокед когда-то два года жил на Эгине, и Праксидам воспользовался случаем узнать у него множество полезных вещей. Одной из них был состав заживляющей мази, помогавшей спортсменам лечить постоянно появлявшиеся травмы.

– Принеси чистую тряпку и воды, – попросил он раба и, пока тот искал тряпки, спросил: – Как тебя зовут?

– Спарток, – раб протянул тряпку, держа в руках кувшин.

– А я Леандр. – Он протянул руку за тряпкой, порвал её надвое, смочил одну часть водой и начал обтирать спину Таркая. Осушив её второй тряпкой, он вынул мазь. Запах лаванды и розмарина наполнил комнату. Леандр начал осторожно наносить мазь на кровоточившие раны. Явно не первые – спина была исполосована плетьми, верёвками и палками. Не отрываясь, Леандр спросил:

– Его сестра погибла? Как?

– Бросилась с корабля и утонула. Это в Ольвии случилось. Такая чудесная была девочка, наша Иола. Все её любили…

– Иола?

– Да, самое имя для рабыни. Её мать тоже была тут рабыней, рано умерла… Алида её звали. Всё надеялась, что у дочери судьба будет не как у нас, но куда там… – Спарток резко замолчал. – Брат любил её больше всего на свете, хоть отцы у них разные. Баловал, как мог. – Он замолчал, вспоминая те дни, а Леандр отметил про себя, что если судить по отношению Спартока к Иоле и Таркаю, мать их много для него значила. Он говорил на удивление правильно для раба-варвара, а его сдержанные, без подобострастия, манеры вызывали у Леандра уважение.

– Так они с детства жили тут?

– Конечно. Другой судьбы не знали и уже вряд ли узнают.

Таркай снова застонал и открыл глаза. Он попытался перевернуться на спину, но Леандр придержал его за плечи. Мальчик недоумённо смотрел на чужака, затем перевёл взгляд и, увидев Спартока, слегка успокоился.

– Ты как? Помнишь, что случилось? – обеспокоено спросил Спарток.

Таркай сглотнул и посмотрел на чашку, стоявшую возле топчана. Леандр протянул её, и мальчик, с трудом приподняв голову, жадно к ней припал.

Леандр изучал его черты, ища сходство со своей знакомой, но помимо волос, отливавших медью, не было ничего, что позволило бы назвать его братом Иолы. Ему оставалось узнать, что же случилось на судне, и тогда решить, говорить ли брату правду о сестре.

– Ты кто? – хриплый голос прервал его размышления, и Леандр посмотрел вниз. Пристальный взгляд тёмных глаз заставил его вздрогнуть. – С какой стати ты взялся мне помогать?

– А почему бы нет? Ведь мне это не трудно.

– Да такое у нас никому бы в голову не пришло.

– Наверное, у вас так принято.

– А ты сам нездешний?

– Нет, я из Понта.

– Понт? – Боль вспыхнула, вызвав тяжёлые воспоминания. – Ненавижу Понт, – еле слышно пробормотал Таркай.

– Да, Спарток сказал, что твоя сестра погибла там. Мне жаль. Она была моложе тебя?

– На четыре года моложе, – Таркай откинулся на ложе, рассеянно уставившись в потолок.

– А ты уверен, что она утонула? – спросил Леандр.

– Да куда ей деваться в воде-то? – Спарток сокрушённо покачал головой. – Она и плавать не умела. Никто из нас не умеет. И Таркай сказал, что сам всё видел.

– Да, видел, – после краткого колебания решительно произнёс Таркай. – Видел, и так и сказал хозяину. Как он тогда орал, винил меня, да разве ж я мог что-то сделать? Нет. Ей не было пути назад. – Глаза его блеснули, и Леандр внезапно понял, что брат отлично осведомлён о спасении сестры, но не намерен ставить кого-либо в известность, даже такого близкого человека, как Спарток. Он будет защищать сестру до конца. Леандр повернулся к Спартоку и попросил:

– Не мог бы ты принести чего-нибудь попить? Нам с ним это не помешает. – Поскольку в комнате ничего не было, Спарток вынужден будет оставить их наедине, а этого Леандр и добивался.

Когда тот вышел, Леандр решительно спросил:

– Ты ведь видел, как она спаслась?

– Кто? – глаза Таркая вспыхнули, но он тут же взял себя в руки.

– Иола.

– С чего ты взял? И откуда ты знаешь Иолу?

– Это я спас её в Ольвии, – Леандр решил взять быка за рога. – Я был в воде, и помог ей забраться на наш корабль. Я запомнил триеру твоего хозяина, увидел её тут в порту и решил выяснить побольше о нём и об Иоле, если получится.

Всего три предложения, но за то время, что Леандр их произносил, на лице Таркая подозрительность успела смениться недоверием, а потом надеждой. Леандр видел, что тот хочет, но боится задать следующий вопрос. Мучить парня смысла не было.

– Она в порядке. Я у моего отца её оставил. Он не причинит ей вреда.

Таркай слушал молча, а губы его растягивались в улыбку. Казалось, он готов был часами слушать о том, что ей хорошо.

– Расскажи о ней, – попросил Леандр. – Она молчит почти всё время, о себе не рассказывает.

Таркай нахмурился, закусил губу и внимательно посмотрел на Леандра.

– Ты мне не веришь?

– Верю. Видишь ли… Мне было четыре, когда она родилась. Я жутко ревновал поначалу. Мой отец – свободный, но я его не знал. Мама сама из скифов, как раз из-под Ольвии, жила с родителями в какой-то деревне, потом вышла за эллина, даже имя взяла эллинское. Мама говорила, что если ребёнок рождается, то он получается ни эллин, ни скиф. Там много таких полукровок, навроде меня. Не помню, как их называли… Калип… капил…

– Каллипиды, ну или эллиноскифы, – поправил Леандр, ему не терпелось услышать, что было дальше.

– Вот. Но во время какой-то стычки отец погиб, а мать захватили в плен скифы – не из её племени, а другие, их ведь там много, так она говорила. Они и продали её на невольничьем рынке, правда, не в Ольвии, а в Аполлонии, и там её купил мой хозяин. Это мне Спарток рассказывал, он и сам был куплен на том же рынке. Он-то ведь фракиец. Он говорил, – Таркай понизил голос и заколебался, но потом продолжил, – что Лисимах как маму увидел, так мигом выложил за неё больше пятисот драхм.

Леандр вспомнил двести драхм, заплаченных за двух рабов, и покачал головой.

– Да, потом Лисимах привёз маму сюда, но она ждала меня, так что он получил разом двух рабов. А через четыре года родилась Иола. В доме Лисимаха об этом говорить нельзя, но все знают, что её отец… Ну, он, в общем. Но мне то что, я её вскорости полюбил жуть как сильно. Да её все слуги обожали. Даже жене хозяина она нравилась. Своих-то детей у неё нет. И сестра моя любила общаться с ней. Это потом Иола стала молчаливой, слова не добьёшься, а сначала весёлая была, счастливая – пока не поняла, что вокруг происходит. А это случилось, когда мама померла.

Таркай замолчал, лицо его напряглось и исказилось гримасой боли, а взгляд устремился в угол, словно пытаясь прожечь стену.

– Года четыре назад объявился брат хозяйки Агесарх, будь он проклят. Он живёт не здесь – в Аполлонии. Они в тот вечер хорошо повеселились, но Лисимах отправился спать, а Агесарх вышел во двор. Что там случилось, мне никто не рассказал, но я не дурак, сам догадался. Утром маму нашли мёртвой. Говорили, она убила себя, но она бы так не сделала. Агесарх наутро уехал, и его здесь больше никто не видел. Его счастье, пусть этот гад только сунется!

Леандр поёжился, услышав угрозы раба эллину. Закон против раба, поднявшего руку на свободного, был суров, и оправданий не предусматривалось.

– И что дальше?

– Лисимах тогда как озверел. Иногда мне казалось, что он и сам не прочь прибить братца жены… Я как-то подслушал, как он говорил с женой, что ноги её брата тут не будет. И хозяйка переменилась. Раньше она, наверное, думала, что он так просто, развлекается, как другие. Тут-то она и поняла, как он на самом деле к маме относился. Иолу начала третировать, как никого. А Лисимах наоборот, защитить пытался, только вот свободу дать не хотел. Сам понимаешь, как Иоле пришлось тяжело. Уборка, готовка, работа на ткацком станке, стирка. Она толком поспать не успевала, а уже снова зовут. А коли не успеет чего – хозяйка тут как тут, ругает и даже бьёт. Не при муже, правда. Через несколько месяцев Иола была кожа да кости, вся прозрачная. Я боялся, что помрёт. Вот Лисимах и решил, что возьмёт нас в плавание. Мне-то и прежде доводилось с ним ходить в море – я у него навроде оруженосца.

Может, ты слышал, что Аристон, наш тиран, по приказу Дария оставался у моста через Истр: следил, чтобы его не разрушили, пока Дарий возится со скифами. Лисимах – его правая рука, и вот Аристон его отправил на триере вслед армии Дария, чтобы быстрее получать новости. Мы побывали в Истрии, потом в Никонии. Когда Дарий стал приближаться к нему, отправились в Ольвию. Лисимах узнал, что хотел, и мы уже готовились к отплытию, когда хозяин решил прикупить кое-чего на агоре. Но там всем было не до торговли. Обычно у них на оптовом рынке можно найти немало полезного, но тут склады были закрыты. Всех больше волновало, как бы найти на кораблях свободные места для бегущих людей, чем как заполнить их товаром. Ему не повезло: новых товаров не приобрёл и Иолу потерял.

Таркай усмехнулся:

– Товаров не было, – повторил Таркай и помрачнел, – зато с агоры Лисимах вернулся не один: с ним был Агесарх. Триера сразу отчалила и направилась в Истрию, к Аристону. Как Агесарх оказался в Ольвии, я не знаю – сбежал, наверное, из Аполлонии, когда персы туда подобрались. Иола бросилась на него, я попробовал её оттащить, но Иола успела добраться до Агесарха. У него был нож, так она его умудрилась вытащить, и этим ножом пырнула Агесарха в брюхо и тут же прыгнула в море. Гребцы даже не заметили, как это случилось: все бросились к Агесарху на помощь, никто не подумал о рабыне. Только я и видел, как её спасли и втащили на чей-то корабль. Я никому не сказал, даже когда Лисимах чуть не запорол меня до смерти за то, что я не смог остановить сестру, а потом дал ей прыгнуть в воду.

– Почему ты её спас? – внезапно от рассказа Таркай перешёл к вопросам.

– Потому что рядом был и смог спасти. Я ей обещал, что у нас её не обидят. Тебе я обещаю то же. А что с Агесархом?

– Выжил. Нож только слегка его задел. Ругался, хотел вернуться, найти Иолу и убить, но куда там. Лисимах в шутку предложил ему тоже прыгнуть за борт, только тогда Агесарх и заткнулся. Лисимах привёз его сюда, поскольку Аполлония сейчас не в лучшем положении.

– Лисимах ему простил смерть твоей матери?

– Она же просто рабыня. А он – родственник, хоть и ублюдок. К тому же, он в смерти Иолы не виноват – он сама его чуть не грохнула. Жаль, что не насмерть, – кровожадно оскалился Таркай.

– Я всем сказал, что она утонула. Когда вспомнили о ней после ранения Агесарха, её в воде уже не было. Мне поверили – мы ведь плавать не умеем. Лисимах разозлился на меня, я тебе говорил, но было поздно. Зато не очень-то он сожалел, что Агесарх ранен. Он сейчас тут, в доме, в себя приходит. Так что мне достаётся и от него, и от Лисимаха, и от его жены. Но это можно вынести, потому что я знаю: моя сестра жива. Благодаря тебе. Простой раб ничего не может предложить свободному человеку, вроде тебя, но если выпадет мне шанс помочь тебе, я всегда буду на твоей стороне. Всегда!

Слова прозвучали как клятва, настолько торжественно и твёрдо произнёс их Таркай. Чужой раб присягал на верность Леандру. Это было немыслимо, но после прозвучавших признаний молодой человек не стал его останавливать. Всё равно ему предстояло уехать, а Таркай останется здесь, и неизвестно, увидятся ли они когда-нибудь. Они оба это понимали.

Через мгновение тряпка, скрывавшая вход, впустила Спартока. Стало видно, что на дворе уже темно. В руках Спартока был небольшой кувшин с вином и пара кубков. Он налил в них вино, один передал Леандру, а из второго напоил Таркая. Пора была уходить.

– Позаботься о нём, – попросил Леандр Спартока. – Он слишком безрассуден.

– Ты мне это говоришь? – усмехнулся Спарток, но потом добавил: – Он мне как сын. Я за ним пригляжу.

– Мне пора. Прощайте. Мой корабль завтра утром уходит в Элладу. Если доведётся быть в Византии, я вас постараюсь разыскать. Таркай, я рад, что мы познакомились. Похоже, это судьба, и она на нашей стороне, а значит, мы ещё увидимся. – Ответом был лишь блеск глаз и лёгкая улыбка.

Леандр вышел за дверь, и Спарток проводил его к выходу на улицу. Странное ощущение не оставляло Леандра всю дорогу. Только оказавшись в гавани, он понял, что Таркай так и не спросил ни разу, где живёт Леандр. Он не хотел знать то, что не хотел, чтобы знали другие.

***

Приближение лета уже вовсю ощущалось по жаре и буйной растительности, покрывавшей всё вокруг. Речки ещё не успели обмелеть, воздух не раскалился от летнего зноя, и Эгина казалась Леандру раем. Оливы, фисташки, миндаль, виноград – чего тут только не росло.

Леандр жил в мире, который казался отчасти нереальным, настолько жизнь здесь отличалась от того, к чему он привык в Таврии. Мореплавание, составлявшее одну из основ благосостояния Эгины, здесь процветало, и дети с малых лет учились управлять вёслами и парусом. Уже почти год Леандр постигал эту премудрость под руководством эгинских моряков, среди которых он особенно сдружился с бывшим учеником Праксидама Калиппом – опытным мореходом, чей сын Ксенокл, ровесник Леандра, давно готовился к Олимпийским играм среди юношей.

Леандр как никогда ощущал теперь свою близость культуре эллинов, о которой постоянно твердил отец. Свободное от учёбы время он проводил в гимнасии и палестре, впервые получив возможность заниматься атлетикой и бегом. Местный оружейник изготовил Леандру доспехи гоплита, и Калипп, который сам принадлежал к классу тяжеловооружённых воинов, пристроил его в свой отряд обучаться военной премудрости вместе со своим сыном. Вечера они часто проводили вместе, говоря обо всём за ужином в компании других моряков, воинов, атлетов, а также молоденьких танцовщиц. Леандр даже научился играть на авлосе6, который часто использовался в военных походах. А ещё он познакомился с театром: Калипп свозил его в Афины на Великие Дионисии7, где можно было посмотреть необычное для жителя дальних колоний представление, и Леандр был очарован зрелищем. Новый мир стал неотъемлемой частью новой жизни Леандра, и он был счастлив, почти не думая о возвращении домой, хотя скучал по отцу и очень хотел узнать, как там Иола. С приближением лета Леандр хотел было заговорить с Праксидамом об отъезде, когда всё чаще стали говорить о грядущих Олимпийских играх. Отъезд был отложен.

В этот день Леандр, Ксенокл и их старшие товарищи пришли на рыночную площадь столицы острова, которая также носила название Эгина. Леандр осмотрелся – его привлекло странное оживление. Народ стекался на агору, где явно происходило нечто интересное. Всё вокруг заполонила толпа, а в центре на выстроенном на скорую руку пьедестале возвышался глашатай-спондофор в венке из оливковых листьев. Внезапно установилась тишина – немыслимая на вечно заполненной народом агоре – и гонец заговорил. Леандр почти не слышал его слов, так как находился слишком далеко, но одна фраза всё же долетела до юного понтийца: «Пусть не будет отныне убийств и преступлений, прекратятся войны и не слышно будет звона оружия». Все внимательно слушали глашатая, радуясь чему-то. Леандр протиснулся поближе к пьедесталу и наконец понял, в чём дело. Гонец сообщал о начале очередных Олимпийских игр, которые должны были состояться через месяц. Леандр мечтал увидеть Олимпийские игры с тех пор, как впервые услышал о них на борту судна, увозившего их с отцом в дальние неведомые земли Северного Понта. Для него игры всегда означали связь с другими эллинами, с прежней жизнью отца, он мечтал ощутить единение с народами, чьи предки создали огромный мир, знакомый с детства по рассказам и мифам. Леандр дослушал гонца, который объявил о начале экехейрии – священного перемирия, во время которого не должно быть места войнам. Нарушение грозило исключением полиса, начавшего войну, из числа участников. Любой, кто хотел посмотреть игры, имел право сделать это свободно и беспрепятственно, не боясь за свою жизнь.

Гонец закончил свою речь и отправился далее, а люди начали расходиться, переговариваясь и делясь планами поездки в Олимпию. Ксенокл с горящими глазами предвкушал поездку в Элиду.

«Я тоже поеду», – решил Леандр. Разве можно упустить такой шанс?

***

Клеант готовился к Олимпийским играм так, словно от них зависела его жизнь. Даже во сне он без конца бегал по дорожке гимнасия: накручивал круг за кругом, не в силах остановиться, а потом просыпался, натянутый как тетива. После долгих месяцев тренировок его выбрали среди других претендентов, разрешив прибыть в Элиду, чтобы там готовиться последний месяц.

Прошедший год оказался трудным. Клеант и подумать не мог, что это так трудно – стать кандидатом на участие в играх. Дело было не столько в том, чтобы показать, на что ты способен, сколько в том, чтобы убедить власти Спарты позволить ему ехать на игры. Ведь вся оплата за подготовку к соревнованиям ложилась на плечи государства, а оно не станет помогать тому, кто не соблюдает его обычаев и традиций.

Поэтому Клеант стал вести себя иначе среди спартанцев. Раньше он был для многих изгоем, держался особняком, не умея и не желая становиться частью воинственной массы, которая жила воспоминаниями о войнах, подготовкой к ним и участием в бесконечных заварушках, которых много было в это неспокойное время. Не было в нём безудержного стремления силой оружия утверждать своё превосходство. Слишком часто он сам испытывал на себе действие чужой силы, не обременённой мыслью.

Однако Клеанту пришлось менять своё поведение и отношение к окружающим. Чтобы государство не мешало выполнить мечту, надо было быть его частью, выделяясь не за счёт отличия от остальных, а благодаря доблестям, почитаемым в Спарте. Прежде всего смелости, силы, умения выживать, подчиняться приказам старших, умения быть лидером, терпеть боль. Уроки Ликурга были усвоены им давно, но до сих пор он не пытался применять их на практике. Теперь, решил Клеант, время пришло.

По возрасту Клеант уже мог принимать участие в Олимпийских играх, пусть и среди юношей-эфебов, а не взрослых. Когда-то именно юные спартанцы завоёвывали многочисленные победы на играх, но те времена давно миновали. Спарта предпочитала готовить воинов, а не атлетов. Желающих, впрочем, это не останавливало.

Поставив цель принять участие в следующих играх, Клеант решительно шёл к ней уже четыре года. Для начала он расспросил Каллитела, который был его единственным другом, о том, что надо, чтобы стать участником игр. Каллител, хоть и безуспешно, но принимавший участие в прошлых играх, поделился опытом, который очень пригодился Клеанту, и когда пришло время, он сумел показать, на что способен. Бегать быстрее него не мог никто. Клеант каждый день пробегал по тридцать стадий, и даже самые ярые его недоброжелатели постепенно перестали относиться к нему с презрением. Жаль, конечно, что пришлось отказаться от долихоса – для эфебов разрешены только бег на стадий, борьба и кулачный бой, – но, в конце концов, бег есть бег, даже если юношам приходилось бежать не целый стадий, а немного меньше. Конечно, бег не ценился в Спарте так, как разные виды борьбы, но победить в этих видах Клеант не мог – это он понимал. Впрочем, борьбой Клеант тоже занимался всерьёз, отдаваясь этому со всей страстью, на какую был способен, поскольку те, кто участвовал в играх, обязаны были принимать участие во всех видах состязаний. За три года он успел нарастить мышцы и укрепить торс. Благодаря бегу его ноги были подвижны и неутомимы. Соревнования-агоны, проводившиеся в Спарте, никогда не обходились без участия Клеанта. Он упрямо и решительно избавлялся от противников, побеждая их или заставляя платить за победу такую цену, что, даже победив, они не могли назвать себя лучшими бойцами. Конечно, победить сильнейших борцов, которые приезжали на Олимпийские игры, он не сможет, но своим выступлением уж точно не посрамит Спарту.

Постепенно взрослые отметили настойчивого юнца, который не боялся самых сильных соперников, и начали поручать ему руководство отрядом, в который он входил. Клеант и сам не заметил, как на него начали смотреть снизу вверх те, кто совсем недавно почти его не замечал, а ровесники начали гордиться тем, что он возглавляет их отряд. Ему всё чаще говорили, что такой сын – гордость для любого отца.

На занятиях он по-прежнему преуспевал. Впрочем, обучение всему, кроме военного дела, по мере взросления сводилось к минимуму. Умения читать и писать для спартанца более чем достаточно – многие даже имя своё написать едва могли, но не слишком огорчались по этому поводу. Лишь рассказы о победах Спарты и Ликурге, музыка и поэзия Тиртея, прославлявшая образ жизни Спарты, оставались предметом изучения в школе.

Клеант следовал заветам Ликурга, создавшего Спарту, которая внушала страх окружающим странам. Для успешного военного государства главным были система воспитания, дисциплина и военная организация. Для Клеанта это выражалось в том, что следует быть сильным духом и телом, умелым воином и атлетом, способным идти вперёд, даже когда остальные бегут назад. Там, где одни брали мощью тела, он обладал стойкостью и умением анализировать действия противника. Праксидам в Олимпии сказал ему, что борьба происходит не только на площадке палестры, но и в головах. Тогда он не понял смысла этих слов, но постепенно пришёл к выводу, что умный в состоянии победить сильного, если сможет предугадать его действия. Клеант изучал приёмы борьбы, наблюдал за ходом схваток, учился молниеносно реагировать на выпады противников. Там, где не хватало силы, он использовал ловкость, скорость и ум. Клеант и сам удивлялся, как легко он сумел стать тем, кого называли «настоящий спартанец», стал частью организма, который представляла собой Спарта, живущая по единым установлениям, нормам и законам. Соблюдай их – и всё. Иногда Клеанту казалось, что спартанцы даже во сне дышат в едином ритме, где нет места сбоям. Что будет, если нарушить налаженную работу, если отдельные части захотят чего-то, не предусмотренного Ликургом, – эти вопросы Клеанта не волновали. Единственное, что он не мог изменить в себе, это отношение к Праксидаму, которое было слишком личным для Спарты, но Клеант решил, что тут нет ничего плохого. Брать пример с олимпийского чемпиона – это естественно.

За год до очередных игр Клеант обратился к коллегии пяти эфоров, управлявшей в Спарте почти всеми делами, и получил разрешение на участие в играх. Клеант несколько месяцев усиленно тренировался, чтобы за месяц до начала игр прибыть в Элиду. Отец должен был сопровождать Клеанта, но погиб во время на охоты на медведя.

***

Дождь, редкий гость для начала лета, поливал с неба, размывая засохшую землю. Чёрный плащ, накинутый поверх чёрного же хитона, промок до нитки, но Клеант стоял у только что насыпанной могилы, глядя, как остатки возлияний – вина и молока – ручейком сбегают с могильного холма вместе с дождевой водой. Несмотря на рыхлую землю, ручеёк не впитывался в неё, а стекал вниз, прямо в Аид. Ветер разметал прядь волос, срезанную Клеантом с собственной головы и положенную на могилу. Мелькнула крамольная мысль, что даже боги не принимают посмертной жертвы отцу от сына, словно понимая, насколько далеки друг от друга, насколько чужды были эти два человека. Для Спарты это было нормально, потому что полагалось считать отцами и почитать как таковых всех мужчин государства, но ведь Клеант в Олимпии видел: может быть иначе. Поэтому он до сих пор стоял под дождём, хотя все остальные давно разошлись, даже близкие друзья отца, которые на плечах принесли к месту погребения кипарисовый гроб.

Клеант пытался понять, чувствует ли он что-то особенное, то, чего не чувствовал, когда хоронили, например, преподавателя гимнастики. Но сколько он ни копался в памяти, найти хотя бы крошечный проблеск сожаления о смерти родного отца не смог. Да, община потеряла отличного воина, который с честью исполнял свои обязанности, помог воспитать много достойных членов спартанского государства, но то, что он был ещё и отцом его, Клеанта, ничего не значило ни для государства, ни для Клеанта лично. Юноша поднял лицо, и дождь окропил его водой, которая стекла по лицу и закапала вниз. Это были единственные слёзы, которые он смог пролить по лежавшему в могиле человеку.

Клеант снова посмотрел на безымянную могилу – надгробия с именами полагались только погибшим на войне – и мысленно сказал «прощай» мужчине, который подарил ему жизнь, но не имел ни желания, ни возможности стать её частью. Затем он равнодушно повернулся и направился к дому. Его ждал месяц тренировок в Элиде, а затем – Олимпийские игры.

***

Элида была небольшим полисом, который относительно недавно из нескольких посёлков начал становиться городом. По прибытии Клеант вместе с сопровождавшим его тренером и одним из пяти эфоров – небывалая честь для юного атлета – отправился к гимнасию, возле которого располагались помещения, где ему предстояло прожить следующий месяц.

Гимнасий находился рядом с рыночной площадью на берегу реки Пеней, водами которой Геракл когда-то чистил конюшни Авгия. Атлеты прибывали сюда весь день, и к вечеру набралось уже десятков пять мужчин и юношей. Одним из последних прибыл юный атлет из Эгины. Помимо стоявшего рядом отца и тренера, его сопровождал Праксидам и какой-то юноша. Стоило Клеанту увидеть знакомую фигуру олимпийского чемпиона, как он замер на месте. Ему хотелось подойти к Праксидаму, но он не знал, узнает ли тот его, и захочет ли общаться с соперником своего кандидата.

Впрочем, стоял он недолго. Праксидам заметил смотрящего на него Клеанта и сделал шаг ему навстречу. Внешне мальчик изменился: он был теперь эфебом, а эфебам разрешалось отращивать волосы, носить красивую одежду и украшать оружие. Но взгляд его остался прежним: пытливым, оценивающим, пронзительным.

– Приветствую тебя, Клеант, – Праксидам искренне улыбался старому знакомцу.

Клеант также поздоровался, стараясь сдерживать радость, которая непроизвольно прорывалась в улыбке, резких, неловких движениях и в том, что впервые за много времени он не мог подобрать слов для беседы.

– Как ты жил всё это время? – казалось, Праксидам не замечал неловкости. – Присоединяйся к нам. Это Ксенокл, один из наших борцов. У нас на Эгине вообще хорошая борцовская школа. А ты какой спорт предпочитаешь?

– Бег. Но в борьбе я тоже участвую.

– И в кулачном бою? – вмешался Ксенокл.

– Нет, – с достоинством ответил Клеант. – В кулачном бою спартанцы не участвуют.

– Почему?

– Потому что схватка заканчивается только тогда, когда один из атлетов признаёт своё поражение, а мы не имеем на это права. Это против наших законов.

– Законов? У вас есть законы, которые касаются спорта?

– Не спорта. Закон запрещает нам сдаваться в принципе, а в спорте ли в бою – неважно. Нас учат бороться до конца, а не искать способ спастись. Мы должны победить или погибнуть, – Клеант, не задумываясь, повторил слова своих преподавателей, и сам удивился, насколько хорошо врезались они не только в память, но в саму его сущность.

– Но ведь если ты проиграешь в беге или борьбе, то ты всё равно проиграешь, так какая разница? – гнул своё Ксенокл.

Клеант мог понять недоумение Ксенокла. Результат ведь один – поражение. Поэтому, кстати, спартанцы нечасто ездили теперь на игры. Прошли те времена, когда их победы были подавляющими, а испытывать горечь поражения никто не любил.

– Разница в том, что мне не придётся признавать себя побеждённым.

– Конечно, ведь за тебя это сделают судьи. В чём разница? Только в формальностях?

– Это формальности для тебя, Ксенокл, поскольку ты воспитан по-другому, – Праксидам внимательно посмотрел на Клеанта. – Но спартанцы, насколько я знаю, не отделяют спорт от военных сражений и считают, что человек, привыкший избегать борьбы до последнего вздоха на площадке гимнасия, поступит так и на поле боя. Признать поражение, чтобы закончить схватку, неприемлемо. Верно, Клеант?

– Да. Если в борьбе прижать противника к земле трижды, то ты победил, и все живы, а в кулачном бою, где такого правила нет, я бился бы до смерти – своей или соперника. Стал бы ты участвовать в играх, если бы знал, что твой соперник-спартанец убьёт тебя или умрёт сам? – Клеант не любил долго говорить, но он хотел объяснить это не столько этому мальчишке, сколько Праксидаму.

Ксенокл наморщил лоб и промолчал.

– Я стал бы, если бы ставка была высока, – обронил другой юноша. Он был ровесником Клеанта, чуть ниже его, с короткими жёсткими выгоревшими на солнце волосами, обветренной кожей и шелушащимся носом. До сих пор он помалкивал.

– Самые высокие ставки делают те, кто в играх не участвуют, – усмехнулся Клеант. – А какую ставку ты имеешь в виду?

– Возможность быть одним из лучших, одним из эллинов.

– А ты разве не эллин?

– Конечно, эллин, но я издалека. Мой полис тут никто не знает, и многие думают, будто там одни варвары живут.

– Это Леандр из Каркинитиды в Таврии. Боюсь, что в желании стать эллином он скоро забудет родной город, – чуть насмешливо произнёс Праксидам, но Леандр не обиделся. Клеанту показалось, что подобные разговоры они вели уже не раз.

– Я не забуду город, где живёт мой отец. Если понадобиться, я ради него умру, но это лишь один маленький город, а тут – целый мир, – горячо возразил Леандр. – Отец всегда мне внушал, что я должен стать его частью, и я поклялся ему, что так будет, – Леандр говорил взволнованно, и Клеант с любопытством смотрел на него. В Спарте подобные речи не услышишь, потому что важнее Спарты для спартанца нет ничего.

– Знаешь, Леандр, куда бы я ни ехал, я помню, что дом мой на Эгине, и я знаю, что вернусь туда, – Праксидам нахмурился, но потом улыбнулся: – Однако, в твоём возрасте я тоже хотел стать героем Эллады, хотел поездить всюду, меня, как Одиссея, немало помотало по свету, о чём я не жалею. Благодаря этому я победил, благодаря той победе я познакомился со многими людьми, вот с тобой и Клеантом, например.

Вечером после прогулки Праксидам угостил юношей эгинским вином и спросил Клеанта, кто приехал с ним. Клеант огляделся, разыскивая тренера и эфора, но его спутники проводили время за пределами гимнасия, обсуждая дела, касавшиеся отношений Элиды и Спарты.

Клеант рассказывал Праксидаму, как прошли эти четыре года, слушал рассказ Леандра о походе скифов против Дария. Праксидам упомянул и о том, что Гектор с отцом вынуждены были уехать из родного города и сейчас жили возле Афин, в местечке под названием Лепсидрий, где один знатный афинский род – Алкмеониды – копил силы для борьбы с тираном Гиппием. Эти имена мало что говорили Клеанту, но слушал он внимательно, задавая вопросы. Обычно он не был столь разговорчив, но сегодня чувствовал себя как пьяный или пленный, ненадолго вырвавшийся на свободу. Клеант неохотно ушёл спать и долго возился на козлиной шкуре, расстеленной прямо на земле.

Весь следующий день шли испытания, сначала в беге, потом в борьбе и других видах спорта. К вечеру Клеант был так измотан, что заснул, едва прикоснувшись к постели. Но он прошёл!

С этой мыслью он и проснулся на следующее утро, слушая звуки пробуждавшегося города. Он достоин участия в Олимпийских играх! Клеант вспомнил, как поздравил его Праксидам, обняв за плечи и от всей души пожелав успеха на играх. Тренер и эфор сказали, что удовлетворены его подготовкой, и снова ушли обсуждать какие-то дела.

Сегодня предстоял поход к местной агоре. Атлетов и их сопровождающих повели от гимнасия на север. Миновав по дороге могилу, которая, как сообщил с гордостью один из судей, принадлежала Ахиллу, они вышли к памятнику Оксилу, основателю города. Всех провели в южную часть агоры, где находились жертвенники в честь Зевса. Здесь участники поклялись, что провели десять месяцев, готовясь к играм. После этого отцы, тренеры и другие представители спортсменов выступили вперёд, подтвердив эти клятвы и поклявшись не нарушать законов. С этого дня для атлетов начинался месяц суровых тренировок под присмотром бдительных стражей, которым впоследствии предстояло решить, кто будет участвовать в олимпийских соревнованиях, а кто этого недостоин.

Наутро Праксидам с Леандром уезжали из Элиды – у Праксидама были дела на Эгине, после чего он собирался в Аттику. Клеант даже себе не хотел признаться, что разочарован отъездом старика. Праксидам долго о чём-то говорил с Ксеноклом. Клеант ничего не слышал, хотя не сводил с них глаз, забыв попрощаться со своими сопровождающими. Но они его не забыли: эфор по имени Этеолк подошёл к своему подопечному и выразил уверенность, что Спарта не зря потратила время на его подготовку и поездку сюда.

– Мы все верим в тебя, Клеант, – Этеолк старался быть кратким, поскольку в Спарте его ждали более важные дела, – сделай всё, чтобы победить, и твои желания сбудутся.

Клеант кивнул. Когда-то в детстве он хотел стать чемпионом, чтобы его оставили с покое и не мешали делать, что он хочет. Он и теперь хотел победить, но не из-за того, о чём мечтал в детстве.

– Я не уроню честь Спарты, – заверил он эфора, и тот, довольно кивнув на прощанье, ушёл.

Клеант тут же оглянулся и увидел, что Праксидам стоит неподалёку. Ксенокла уже не было, так что они остались вдвоём на почти пустынной улице.

Клеант подошёл к бывшему борцу, в который раз поражаясь тому, как много силы и здоровья сохранилось в нём, несмотря на возраст. Ему захотелось лет через сорок быть в такой же форме.

– Я приеду на игры, Клеант, – видя нерешительность Клеанта, заверил юношу Праксидам. – Я был уверен, что увижу тебя среди участников, поэтому и приехал.

– Я думал – из-за Ксенокла.

– Я не его тренер, знаешь ли, ведь я не единственный борец на Эгине. У нас отличная школа, хотя она пока только развивается. Много молодых атлетов, – он улыбнулся, глядя, как кривится Клеант.

– Придёт время, и наши молодцы себя покажут. А пока… Ксенокл хороший парень, но в нём больше энтузиазма, чем умения. Ты и сам увидишь.

Клеант хмыкнул. Праксидам продолжил:

– Надеюсь, вы с Ксеноклом подружитесь. Эгина и Спарта – союзники, так что постарайтесь укрепить этот союз. Я бы очень этого хотел.

Праксидам слегка наклонился и коротко обнял Клеанта.

– Увидимся через месяц в Олимпии. Я обязательно приеду и буду болеть за тебя. И не огорчайся, если не выиграешь, потому что тогда будет к чему стремиться дальше. Прощай, Клеант, я рад, что наши пути пересеклись именно в Олимпии. Говорят, что те, кто становятся друзьями в том священном месте, остаются ими навсегда. Найди там друзей, и это тоже будет победа. Ну да ладно, мы ещё поговорим об этом и о многом другом. Тебе с завтрашнего дня будет не до моих советов. Я сам проходил через это и помню, как было трудно. Удачи тебе. Пусть судьба подарит тебе успех.

– Увидимся через месяц, – послушно повторил Клеант и посмотрел прямо в глаза Праксидама: – Я горжусь, что знаком с вами. – У него никогда не было проблем с тем, чтобы выражать свои мысли кратко и метко, как и положено спартанцу, но в присутствии чемпиона с Эгины Клеант терялся. Этот человек был из другого мира, и спартанские законы его не касались. Ни один спартанец не стал бы так относиться к мальчишке из чужого полиса, да что там чужого – своего тоже. Эта раскованность и непринуждённость, готовность делиться своими мыслями, поддержать, помочь – это было необычно для суровой Спарты.

Разговор прервал появившийся откуда-то Леандр, который простился с новым знакомым и быстро исчез. Праксидам неторопливо зашагал следом, и складки его плаща, обёрнутого вокруг тела, колыхались в такт ходьбе. Клеант сглотнул горький комок и смотрел старику вслед, пока пыль и расстояние не скрыли его из вида. Он много не успел рассказать Праксидаму, даже о смерти отца не сообщил, но у них ещё будет время, ведь эгинец обещал, что они увидятся через месяц.

***

Месяц подготовки подходил к концу, и напряжение среди атлетов в гимнасии Элиды росло с каждым днём. Они были уверены в своих силах, но не могли не замечать, что противники подготовлены не хуже. Всех лихорадило, схватки на площадке ужесточались, словно бойцы пытались заранее выбить соперников из числа участников.

Всего было две группы атлетов – молодые юноши вроде Клеанта и Ксенокла, у которых ещё не росла борода, и куда более многочисленная группа взрослых спортсменов. Клеант особенно любил смотреть, как соревнуются бегуны на стадий, отмечая особенности бега. Больше всех ему нравился Фанас из Пеллены, что находится в Ахайе, на самом севере Пелопоннеса. Он одинаково быстро бегал на стадий и два стадия. Также он был быстр в беге в полном вооружении гоплита: его щит с изображением богини Деметры всегда оказывался впереди, победно сверкая медью.

Вообще, среди атлетов были представители самых разных мест: Коринфа, Кротона, Дельф, Афин, Фив, островов Самос и Родос и многих других. Каждый любил порассказать вечерами о своей родине, о происходящих там событиях. Говорили, что Милон – многократный победитель игр, – тоже приедет, чтобы снова принять участие в борьбе за венок победителя. Вроде собирался приехать и Тимасифей – победитель прошлых игр в панкратии.

Клеант слегка наклонился, выравнивая дыхание после бега. Выпрямившись, он откинул назад отросшие волосы. Прошло то время, когда их приходилось сбривать наголо, но и ухаживать за ними он до сих пор не научился. Ему было не до красоты, хотя даже спартанцы при всей своей неприхотливости не одобряли неряшливости.

Это были последние испытания перед окончательным решением судей. Клеант только что победил всех соперников в беге на стадий. Впереди были состязания в борьбе, но он был уверен, что не будет выглядеть слабаком на фоне остальных. Клеант пригладил волосы и пошёл передохнуть перед следующим агоном.

К вечеру всё было кончено. Получилось, как планировал Клеант. Судьи дали ему разрешение участвовать в Олимпийских играх! Он был так истощён, что даже не сразу сообразил, что случилось, но потом радость переполнила его, и торжествующая улыбка появилась на перепачканном песком лице. Казалось, победа в Олимпии уже у него в руках.

После соревнований Клеант долго отскребал песок и жир с тела, водя бронзовым стригилем8 по коже, а потом умывался прохладной водой, уставший, но почти умиротворённый. Остальные занимались тем же, забыв на время о тяжёлых тренировках. Несмотря на усталость, ночью все долго не могли заснуть, мечтая ознаменовать этот год олимпийским венком. Затем последовал пеший переход в триста стадий до Олимпии, мимо поселений Летрины и Пиргос, где каждые четыре года проходили новые участники. Полные надежд и сил, по пути они приносили жертвы богам, которые могли помочь претворить эти надежды в жизнь.

Олимпия не изменилась за четыре года, что Клеант тут не был. Так же зеленел Кронос, пестрели бесконечные палатки, покрывавшие долину Алфея, шумели собравшиеся на игры торговцы и зрители. Атлеты разместились в постройке возле гимнасия. Клеант не стал тратить время и в тот же день приступил к тренировкам. Впрочем, он был не один – все хотели быть на пике возможностей. На этот раз зрители заворожённо смотрели уже на Клеанта. Выяснилось, что в Олимпийских играх и впрямь будут участвовать Милон и Тимасифей – чемпионы прошлых игр – и то, что Клеант будет соревноваться на одном стадионе с ними, придавало сил и помогало собраться, чтобы не ударить в грязь лицом.

Как оказалось, Гектор тоже приехал. После тренировки он подошёл к Клеанту, поздравил его с участием в играх и пожелал победы, но не было в нём прежней весёлости, жизнерадостности, удовольствия от новых впечатлений. Клеант уже слышал от Праксидама о гибели матери Гектора, но не знал, как выразить другу то, чего никогда не испытывал сам.

– Мой отец тоже умер, и у меня никого не осталось, – неловко выдавил Клеант. – А отчего она умерла?

– Её убили, – эту фразу Гектор произносил часто, но она по-прежнему вызывала боль, от которой сжималось горло и билось сердце. Гектор сглотнул и продолжил: – Не знаю, кто, но обязательно найду того ублюдка. – Он помолчал: – Давай не будем об этом. И мне правда жаль твоего отца. Если бы я своего потерял…

– А где Прокл? – Клеант решил сменить тему, не желая показывать истинного отношения к своему отцу.

– Ушёл куда-то. Ты слышал про убийство Гиппарха?

– Да, немного, – рассказ Праксидама тут же всплыл в памяти.

– Он был убит пару лет назад, в тот же день, когда и моя мама, и после этого мы уехали из Афин. Живём теперь в небольшом посёлке. Похоже, скоро что-то начнётся. Там у нас есть такой Клисфен – так он собирает своих сторонников, и отец тоже решил присоединиться к нему.

– Кто он такой – этот Клисфен? – Клеант спросил скорее из желания отвлечься от разговора на темы смерти, о которой не хотелось думать сейчас, накануне самого важного дня своей жизни.

– Он из одного знатного и богатого рода Алкмеонидов. Мой дедушка, мамин папа, тоже был Алкмеонид, хотя он не был богатым. Выходит, Клисфен мой очень дальний родственник. Кстати, их родоначальник Алкмеон побеждал здесь в Олимпии в гонке тетрипп. Правда, давно это было. Отец говорит, что Клисфен мечтает о славе если не олимпийского победителя, то хоть бы победителя тирании. А по мне пусть мечтает, о чём хочет, лишь бы помог в войне с Гиппием. Лишние друзья не помешают. – Гектор повертел головой и добавил: – Клисфен, кстати, тоже приехал на праздник.

– Искать в мирной Олимпии союзников для войны? – ехидно спросил Клеант. – Самое место. Одни объявляют мир, другие втихаря готовят войну.

– Да ладно тебе, мы с отцом в Афины не вернёмся, пока Гиппия не прогонят или не убьют. А то этот тиран после убийства брата совсем чокнулся. Все, кто его знают, так говорят. А отец считает, что это от страха перед новым заговором.

«Бремя власти, полученное от отца, оказалось опасным даром. Но Гиппий отдавать его не собирается» – таковы были слова Прокла.

– Из Афин многие поуезжали, а мне надо вернуться – как иначе найти маминого убийцу? А я его найду, клянусь! – видно было, что Гектор злится, что его заставили уехать.

– А твой отец что говорит? Он разве не хочет найти убийцу?

– Я его не понимаю. Сначала думал, что он просто не хочет терять свою привычную жизнь, но теперь мне кажется, что он нацелился на что-то большее. – Гектор не мог остановиться, выкладывая то, что никогда не говорил никому.

– Он решил присоединиться к Клисфену, чтобы убрать Гиппия, а раньше он даже не слишком его ругал.

– Может, он считает, что Гиппий имеет отношение к смерти твоей матери?

Предположение Клеанта не слишком удивило Гектора.

– Есть одна странная вещь – маму убили кинжалом, который я видел у телохранителя Гиппия. Даже если он убийца, то непонятно, зачем он это сделал. В любом случае я хочу вернуться в Афины, и если для этого надо помочь Клисфену, я это сделаю. А ещё отец говорил, что у Клисфена какие-то дела с дельфийским оракулом. Клисфену даже поручили восстанавливать храм Аполлона, который сгорел тридцать с лишним лет назад.

– Да, я слышал, что Дельфы – богатое место. Наши часто туда ездят. Значит, ваш Клисфен тоже решил счастья попытать? Повезло – этот храм славится на всю Элладу, так что восстанавливать его будут долго и дорого. Ну, и как тебе на новом месте?

– Да так себе. Народу там полно, и все мечтают оттуда поскорее перебраться в Афины. – Гектор внезапно улыбнулся, заметив кого-то, и замахал рукой: – Леандр, иди к нам! Знакомьтесь, это Клеант из Спарты, а это Леандр из Каркинитиды в Северном Понте.

– Мы знакомы, – Леандр вертел головой, ещё не до конца освоившись в Олимпии.

– Мы говорили о Дельфах – ты был там? – спросил Гектор Леандра.

– Нет, но слышал. Это ведь святилище Аполлона, где оракул находится и предсказания делает? Мне говорили, что туда за пророчествами едут со всех концов эллинского мира, так же как со всей Ионии люди собираются к оракулу храма Аполлона Дидимского у Милета.

– Это точно. Все любят знать, чем кончится то, что даже не началось, – хмыкнул Клеант.

– А что, в Спарте разве не обращаются к оракулу? – спросил Гектор.

– Да, спартанцы ездят в Дельфы или сюда, в Олимпию, где тоже есть оракул, только Зевса, а не Аполлона. Ты был в Дельфах?

– Нет, но знаешь, – обратился Гектор к Клеанту, – мы ездили на Херсонес Фракийский…

– Это где?

– Где пролив Геллеспонт, ну тот, что ведёт из нашего Эгейского моря в Понт. А там, представь, я встретил Праксидама – помнишь его? – Клеант слегка вздрогнул, но Гектор не обратил внимания: – Вот он нас и познакомил с Леандром. И ещё я там познакомился с Мильтиадом, местным правителем, и он тоже мне понравился, куда больше, чем Клисфен.

Мильтиад, как и Клисфен, Клеанта не интересовал, зато весть о Праксидаме он не пропустил, поэтому прервал восторги Гектора:

– Что там делал Праксидам?

– У них с отцом Леандра какие-то торговые дела. Чем вы торгуете, хлебом?

– Да, – коротко ответил Леандр. – Зерно поставляем на Эгину.

Тут Клеант не выдержал:

– А где он сам? Он обещал приехать к своему ученику.

– Да, к Ксеноклу, – кивнул Леандр. – Но и тебя он тоже хотел видеть. Когда он из Элиды вернулся, то сказал, что ты можешь стать чемпионом. Он тебя, похоже, уважает. У него ведь учеников хватает, но он про тебя очень хорошо отзывался. Праксидам просил тебе и Ксеноклу передать, что скоро будет. Несколько дней назад он по делам поехал в Аттику. Сказал, что в Олимпию приедет прямо оттуда. Я думал, что он уже здесь, ведь соревнования начнутся завтра?

– Завтра только первый день – он посвящён жертвоприношениям и клятвам. Будет процессия. Соревнования послезавтра. Ты ведь здесь первый раз?

– Да, всё так необычно. У нас почти не проводят соревнований, тем более таких. Можете показать, что тут где?

Троица, к которой незаметно присоединился Ксенокл, направилась к воротам Альтиса, чтобы повторить тот путь, которым Праксидам четыре года назад вёл Клеанта с Гектором.

***

Торжество переполняло Клеанта, когда он в составе процессии на следующий день возносил свою мольбу богам, и то же чувство он испытал, когда обогнал всех эфебов в беге на укороченный стадий и первым пересёк заветную линию. Но когда весь стадион приветствовал его, Клеанта, он понял, что победа не принесла ничего, кроме горечи. Он хотел, чтобы за него порадовался Праксидам, но тот так и не приехал. Соревнования начались с рассветом, и Клеант до конца надеялся, что эгинец успеет, однако когда вечером Леандр с Гектором налетели на него после победы, чтобы поздравить, Клеант понял, что Праксидама нет. И не будет.

Уже позже, после соревнований, Калипп, отец Ксенокла, сообщил, что Праксидам и ещё несколько человек погибли при нападении, совершённом на их корабль афинянами. Новость принёс один из эгинцев, который уезжал в Аттику с Праксидамом, – он единственный выжил в стычке.

Клеант впервые услышал, что Эгина и Афины – давние враги, что между ними идёт постоянное соперничество за торговые пути в Эгейском море, за влияние на соседние полисы, за что-то ещё, что для Клеанта сейчас не имело никакого смысла. Важно было лишь то, что из-за этой враждебности какая-то кучка афинских ублюдков напала на судно Эгины, напала в дни, когда военные действия запрещены. Ничего толком не было известно: тот, кто выжил, мало что мог сообщить, так быстро всё произошло. Он почти ничего не помнил, потому что сразу был оглушён и потерял сознание – наверное, его сочли мёртвым. Афиняне, конечно, заявили, что не отвечают за всех пиратов, но многие, особенно эгинцы, хмурились, поглядывая на пришельцев из Аттики.

Весёлый пир, который закатили устроители после соревнований, не принёс Клеанту радости. Даже Милон из Кротона, который в седьмой раз участвовал в играх и уступил схватку своему соотечественнику Тимасифею, не выглядел таким расстроенным. За вечер Клеант уже успел искусать себе губы до крови, и ему всё тяжелее было отбиваться от настойчивых зрителей, которые считали его счастливчиком. Этеолк поздравил Клеанта с победой и пообещал, что государство непременно его вознаградит. Леандр был мрачен и мало что замечал: новость о смерти Праксидама была для него ударом, как и для Ксенокла, который на играх победить не смог, но сейчас об этом и не думал. Гектор был скорее задумчив: после гибели матери другие потери не вызывали у него сильных эмоций.

Незаметно выбравшись из толпы, Клеант пошёл в темноту, мимо гимнасия, туда, где слышалось тихое журчание Кладея. Юноша нагнулся над водой и сполоснул лицо. Лучше не стало, и он лёг на живот, погрузив лицо в воду. Через несколько мгновений он отфыркивался, с трудом восстанавливая дыхание. Глаза жгло, губы болели, стиснутые зубы ныли от напряжения, ногти впивались в сжатые ладони, а сил, чтобы подняться, не было. Клеант перевернулся на спину и уставился в небо, где давно сияли звёзды, а лунный диск мягко светился, расплываясь перед глазами. Слёзы текли по лицу, смешиваясь с оставшейся на коже водой Кладея, но Клеант не замечал их. Завтра будет чествование – он получит оливковый венок из рук агонофета, а потом его ждёт торжественная встреча в Спарте, но мысль об этом вызывала лишь раздражение. Он, конечно, выдержит, будет вести себя, как чемпион, ведь Праксидам так хотел этой победы, и пусть душа его радуется, но сам Клеант не испытывал ничего, кроме боли. Теперь он понял, каково было Гектору после смерти матери, понял, что он должен был, но не мог испытывать после смерти собственного отца. Понял значение слова «потеря» – это тяжесть, от которой опускаются плечи, а внутри образовывается пустота.

Леандр видел, как Клеант ушёл, но решил ему не мешать. Только теперь он осознал, насколько тяжёлой оказалась смерть Праксидама для Клеанта. Он и сам чувствовал нечто подобное, ведь за последний год Праксидам так прочно вошёл в его жизнь, многому научил, помог лучше понять Элладу, о которой Леандр раньше слышал от отца. Он погиб в то время, которое богами было определено, как время мира, и это усиливало ощущение нереальности и абсурдности происходящего.

Олимпийские игры всегда были всеобщим праздником, но на этот раз он обернулся трагедией по крайней мере для нескольких человек. Гектор весь вечер вспоминал прошлые игры, когда его мать была жива, а жизнь казалась простой и весёлой. Клеант не знал, куда деваться от своей славы после того, как узнал о смерти Праксидама. Леандр даже заметил, что спартанец, не отдавая себе отчёта, сторонился Гектора – представителя тех самых Афин, граждане которых напали на корабль Эгины. Он надеялся, что Клеант сумеет преодолеть своё горе и не ожесточится, но вряд ли ему, Леандру, представится возможность это узнать. Завтра он покидает Олимпию. Леандр решил, что заедет на Эгину отдать последние почести Праксидаму, а оттуда поплывёт домой. Он соскучился по отцу, который всегда был ему другом, отдавал ему всего себя – теперь Леандр видел это как никогда ясно. Он хотел порадовать Иолу рассказом о её брате и их странных взаимоотношениях. Завтра начинается его путь домой, и вернётся ли он в Элладу – кто знает. Но он никогда не забудет эмоций, которые охватили его здесь, в Олимпии. Свобода, лёгкость, сопричастность великому событию, радость в первые два дня, не омрачённые смертью друга, заставили Леандра задуматься о своей судьбе. Он жаждал снова оказаться среди этих людей, показать, на что способен. Но он знал также, что линия судьбы не известна никому, и Леандр сомневался, что даже дельфийский оракул смог бы её предсказать.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Победы, которые не умирают (Юлия Ефимова) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я