Скифия–Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 2

Д. А. Мачинский

Дмитрий Алексеевич Мачинский (1937–2012) – видный отечественный историк и археолог, многолетний сотрудник Эрмитажа, проникновенный толкователь русской истории и литературы. Вся его многогранная деятельность ученого подчинялась главной задаче – исследованию исторического контекста вычленения славянской общности, особенностей формирования этносоциума «русь» и процессов, приведших к образованию первого Русского государства. Полем его исследования были все наиболее яркие явления предыстории России, от майкопской культуры и памятников Хакасско-Минусинской котловины (IV–III тыс. до н. э.), включая скифскую эпоху, раннеколонизационный период освоения греками Северного Причерноморья и греко-скифские контакты, до варварского мира Европы первых веков новой эры. Эти процессы Д. А. Мачинский воспринимал как прорастание будущего «древа России». Свои наиболее важные статьи Д. А. Мачинский собирался объединить в книгу. В настоящем издании трудов предпринимается попытка осуществить это намерение автора.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скифия–Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

«Дунай» русского фольклора на фоне восточнославянской истории и мифологии[1]

Есть известная доля правды в пословице: «Новое — это хорошо забытое старое».

В XVIII в., когда первым ученым-славистам стали известны различные списки «Повести временных лет» (далее: ПВЛ), бесхитростный и убедительный рассказ летописи «о расселении словен с Дуная» был в основном воспринят с простодушным доверием и гипотеза о «дунайской прародине славян» надолго стала краеугольным камнем славянской истории. В первой половине XIX в. собиратели русского фольклора обратили внимание на широко распространенную в русских песнях и былинах лексему дунай и, не задумываясь, поставили ее в связь с древнейшей славянской прародиной на Дунае и с восточнославянским наименованием этой великой европейской реки. Однако к концу XIX в. знакомство славистов со всей суммой сведений античных авторов по истории Подунавья, достижения языкознания, успехи археологии, данные топонимики и ономастики убедительно показали зыбкость гипотезы о «дунайской прародине». Было установлено, что с VI в. до н. э. по середину II в. н. э. среднее и нижнее Подунавье (где ПВЛ помещает славян) занимали неславянские этнические общности; лишь с конца II в. н. э., а особенно в IV–V вв. появляются основания говорить о проникновении в Подунавье отдельных групп славян, однако массовое появление и доминирование славян на левом берегу нижнего Дуная становится реальностью с рубежа V–VI вв. (в другие области Подунавья славяне проникают еще позднее).

Поэтому начиная с конца XIX в. прародину славян обычно ищут в пределах лесной области между Эльбой и Десной, Карпатами и Балтикой, исходя уже в основном из чисто лингвистических соображений. Однако в 1876 г. В. Ягич публикует свою превосходную статью о «Дунае» в славянском фольклоре, в которой он на основе анализа собранного материала приходит к выводу, что фольклорный «Дунай» безусловно обязан своим происхождением Дунаю-реке (Jаgič 1876: 289–333). Более того, В. Ягич, не пользуясь изживавшим себя к тому же времени представлением о «дунайской прародине», все же ставит фольклорный «Дунай» в непосредственную связь, с одной стороны, с сообщением ПВЛ о том, как «сели суть словени по Дунаеви» и «разыдошася» оттуда «по земли», которое он считает записью народного предания, а с другой — с отмеченным рядом греческих и латинских авторов натиском славян на дунайскую границу Восточной Римской империи в раннем Средневековье. Только одного небольшого (но сколь важного!) шага не хватило В. Ягичу, чтобы замкнуть треугольник и поставить в непосредственную связь сообщение летописи и греко-латинских писателей VI–VII вв.

В более позднее время, насколько нам известно, тема Дуная в славянском фольклоре (а также в гидронимии, в народных говорах и представлениях), продолжая привлекать внимание, не вызвала, однако, к жизни исследования, сопоставимого по широте охвата материала со статьей В. Ягича.

К сожалению, некоторые работы последнего десятилетия (1968–1978 гг.) отличаются слабостью общеисторической базы, неглубоким знанием источников по древней истории Восточной и Юго-Восточной Европы. Так, в интересной статье Д. М. Балашова, основанной на проецировании результатов фольклорного анализа на славянскую историю, единственной исторической работой, на которую автор, судя по аппарату, опирается, является книга В. П. Кобычева, построенная на ничем не стесненном жонглировании вырванными из контекста историческими, археологическими и лингвистическими фактами и снова возвращающая нас к гипотезе «дунайской прародины», только аргументированной значительно слабее, чем это имело место у историков и фольклористов XIX в. (Кобычев 1973; Балашов 1976).

На фоне всего этого особо плодотворными представляются до сих пор не оцененные по заслугам идеи и наблюдения И. И. Ляпушкина, показавшего, что известный рассказ ПВЛ о поселении славян на Дунае и расселении оттуда повествует отнюдь не об изначальной славянской прародине и происхождении славян (как понимали этот рассказ ранее), а о древнейшем историческом периоде, сохранившемся в этнической памяти славянства, существовавшего, как это явствует из текста ПВЛ, задолго до дунайского этапа его истории. Кроме того, И. И. Ляпушкин убедительно сопоставил дунайский этап славянской истории по ПВЛ со сведениями византийских авторов и Иордана об активном выступлении славян в Подунавье в VI–VII вв. в тех самых местах, где отмечает их первичное расселение ПВЛ (Ляпушкин 1968: 5–22, 170–171). Автор настоящей статьи в ряде работ развил и уточнил идеи своего учителя, включив их в собственную концепцию догосударственной истории славянства (VIII в. до н. э. — VIII в. н. э.), основанную на анализе доступных ему письменных и археологических источников, освещающих историю тех земель, которые оказываются занятыми славянами к IX в. н. э. (Мачинский 1965б; 1971; 1973а; 1973в; 1974; 1981; Mačinskij 1974; Мачинский, Тиханова 1976).

Ниже автор пытается рассмотреть некоторые собранные им материалы по употреблению лексемы дунай в восточнославянском фольклоре на фоне современных представлений истории, языкознания и этнологии о судьбах, а также языческих верованиях и обрядности древнейшего единого славянства, а позднее — его восточной (русской) ветви.

Автор стремился в рамках статьи охватить в сжатой форме бо́льшую часть тех разнородных источников и материалов, привлечение которых необходимо при серьезной постановке темы, а также изложить свою систему взглядов на «дунайскую проблему». При этом пришлось отказаться от изложения и рассмотрения тех плодотворных идей и наблюдений по исследуемой теме, которые содержатся в работах Б. Н. Путилова, К. В. Чистова, В. Н. Топорова, О. Н. Трубачева, В. В. Иванова, Д. М. Балашова, Ю. И. Смирнова, В. Г. Смолицкого, К. Мошиньского, И. Бартминьского, В. Н. Петрова и других. Темы и положения, разработанные в других работах автора, даются тезисно, и внимание сосредоточивается на заострении еще слабо затронутых аспектов проблемы.

I. Дунай в общеславянской и ранней восточнославянской истории

Предлагаемый очерк является сжатым изложением результатов исследования, в котором предпринята попытка независимого анализа и суммирования данных о древнейшем прошлом славянства в рамках каждой из трех основных изучающих его наук — языкознания, истории, археологии, с последующим сопоставлением полученных результатов. При этом мы старались выявлять не только отмечаемые обычно преемственность в цепочке фактов и вероятностей и случаи совпадения данных различных дисциплин (что зачастую приводит к созданию подозрительно стройных концепций), но и отмечать зияющие лакуны в фактическом материале каждой отдельной науки и противоречия между показаниями различных отраслей знания. Картина, вырисовывающаяся в итоге, представляется нам приемлемым (при современном состоянии знаний) приближением к изучаемой реальности.

Не позднее рубежа III и II тыс. до н. э. (а возможно, и много ранее) некое население, говорившее на одном (или нескольких) из индоевропейских диалектов (или близкородственных языков), проникает с юга (или юго-запада, или юго-востока) в южную часть лесной зоны Центральной и Восточной Европы. Невозможно пока установить, откуда именно пришло это население, и Карпато-Дунайский бассейн также называется в числе одной из возможных промежуточных его прародин. В лесах пришельцы, возможно, вступают в контакт с иным, неиндоевропейским населением, которое, однако, вскоре ассимилируется в языковом отношении.

Примерно со II тыс. до н. э. где-то в лесной области между Эльбой и Десной, Карпатами и Балтикой складывается та языковая (а возможно, и культурная) общность, которая известна в науке под именем балто-славянской общности. Неясно, существовало ли внутри этой общности изначальное тяготение к окраинным центрам (праславянскому и нескольким прабалтским), или же окраинные диалекты объединялись вокруг общего центрального ядра, игравшего роль генератора лингвистических и культурных импульсов.

С течением времени группы населения, тяготевшие к южной части очерченной территории (и, возможно, изначально отличавшиеся определенной самобытностью), под влиянием контактов с более развитыми и родственными индоевропейскими общностями (иранской, фракийской, иллирийской и т. д.) на юге в результате спорадических проникновений в благодатную лесостепь стали развиваться в культурном и языковом отношении несколько быстрее, нежели их северные соседи, образуя основу праславянского этнического массива.

С конца IV в. до н. э. (начиная с вторжения сарматов в Поднепровье) в степной и лесостепной зоне Северного Причерноморья устанавливается своеобразный ритм жизни, когда периоды расцвета оседлой жизни на черноземах лесостепи каждые 200–300 лет прерываются разрушительными вторжениями кочевников с востока, приводящими к временному потрясению устоев оседлой жизни, гибели и отливу большой части населения. Этот своеобразный ритм жизни создавал для праславян возможности вклинивания (в период затишья степи) на отдельные участки опустошенной лесостепи, хотя от берегов Черного моря и нижнего Дуная их отделяли мощные союзы племен во главе с кочевыми ордами. Естественное движение на благодатный юг затруднялось еще и тем, что несколько позднее, чем в степи, в лесной зоне Европы (примерно с конца III в. до н. э.) также устанавливается своеобразная волнообразная пульсация населения, сердцем которой является Западная Прибалтика и особенно Скандинавия. Идущие отсюда волны иногда распространяются на юго-запад (кимвры), но дважды (не считая более мелких передвижений) они обрушиваются и на юго-запад Восточной Европы, достигая Нижнего Подунавья (бастарны и скиры, продвигающиеся сюда в конце III в. до н. э. из области между Эльбой и Западным Бугом под натиском германцев с севера и запада, и гото-гепиды, двигающиеся из нижнего Повисленья в конце II — первой половине III в. н. э.). Упорное стремление праславян, двигаясь по лесным массивам Волыни, Подолии и Восточных Карпат, проникнуть на юг могло увенчаться успехом только тогда, когда оно осуществлялось в благоприятных условиях, при известном затишье в деятельности обоих вулканов — центральноазиатского и западнобалтийского.

Видимо, первое удачное проникновение праславян в Прикарпатье и к северу от нижнего Дуная происходит во второй половине II в., одна-ко движение гото-гепидов (и части вандалов) приостанавливает этот процесс, и в III–IV вв. славяне (известные германцам под именем вене-тов) не играют сколько-нибудь существенной роли в бурных событиях в Подунавье.

Если для более раннего времени трудно установить конкретную область обитания праславян внутри обширного региона между Одером и Десной, то для периода между серединой II в. до н. э. и 380 г. н. э. можно уверенно утверждать, что основная масса праславян безусловно обитает восточнее Западного Буга, занимая южную часть лесной зоны Восточной Европы и временами распространяясь на всю северопричерноморскую лесостепь; отдельные группы славян, вероятно, проникают в это время в левобережное Подунавье и обитают в поречье Вислы.

Важно отметить, что обе этнические группы, проникавшие в Подунавье с севера раньше основной массы славян, переживали ярко выраженные «дунайские периоды» в своей истории. Так, бастарны, в момент первого их натиска, между 220-ми и 168 г. до н. э., активно выступают в Подунавье и даже пытаются осесть там, затем расселяются в лесостепи от Дуная до Днепра и кончают свое самостоятельное существование на северо-восточных склонах Карпат, позднее включаясь в готские племенные союзы.

Такой же «дунайский период» отмечается и в истории готов в момент их первого появления в Причерноморье в первой половине III в. н. э. С большим трудом Римской империи удается остановить готов на нижнем Дунае, отражая их многократные вторжения к югу от римской границы. Позднее активность готов на «дунайском фронте» ослабевает, и с середины III в. н. э. они расселяются на лесостепных и частично степных черноземах от Дуная до левобережья Днепра, смешиваясь здесь с различными группами иранцев, фракийцев, праславян-венетов, включая в свой состав остатки германизированных бастарнов и новые группы германцев, проникающих с северо-запада.

Второй «дунайский период» в истории гото-гепидских племен начинается с 376 г., когда уже не добровольно, а под натиском мощного гуннского союза племен с востока сначала везиготы (376 г.), а позднее остроготы (ок. 453 г.) переселяются на какой-то срок в Подунавье.

Первое достоверное событие в истории праславян-венетов — это их война с могущественным готским рексом Германарихом (ок. 350–370 гг.). Для этого периода основная масса праславян-венетов локализуется в пределах области, ограниченной с запада Западным Бугом, с востока — линией, соединяющей верховья Псла и Оки, с юга — северной кромкой лесостепи и черноземов. Отдельные группы праславян-венетов существуют в то время и в причерноморской лесостепи, а также, возможно, в Прикарпатье и Повисленье, куда они начинают продвигаться большими массами с V в., после ухода ряда германских группировок на запад и юг.

Вскоре после двух грандиозных «битв народов» — на Каталаунских полях (451 г.) и несколько лет спустя на р. Недао — в Подунавье и Северо-Западном Причерноморье наступает затишье. Остроготы около 453 г. уходят из Причерноморья на Балканы, затем на средний Дунай, а в 467 г. еще дальше — в Италию. Утомленные длительными войнами, потерпев поражение на р. Недао, гуннские орды отходят на восток, в степи Приазовья. Западная Римская империя прекращает свое существование (476 г.), а Восточная Римская империя ограничивается пассивной обороной своих границ по Дунаю.

Именно тогда, заполняя образовавшуюся относительную лакуну, массы праславян устремляются из лесов и лесостепей Восточной Европы, из занятого ими Среднего и Верхнего Повисленья на юг, в Нижнее Подунавье, где они и фиксируются как значительная сила с начала VI в., разделяясь на две близкородственные группировки — собственно славян («склавинов») и антов. Благоприятные условия жизни на черноземах Нижнего и заселенного славянами позднее Среднего Подунавья приводят к своеобразному демографическому взрыву, между антами и «склавинами» начинается борьба, в результате которой анты к середине VI в. отступают на восток, в причерноморскую лесостепь, принимая после этого лишь незначительное участие в подунайских событиях, и позднее (в конце VII — начале VIII в.) подвергаются сокрушительному удару хазар. В Подунавье остаются в основном «склавины», среди которых выделяются сильные и достаточно независимые племена на левом берегу нижнего Дуная. Их ожесточенная борьба с Восточной Римской империей (романоязычную армию которой, а также вообще романцев Балканского п-ова славяне именовали «волхами») после ряда побед, одержанных «ромеями», кончается тем, что, воспользовавшись неурядицами, возникшими в связи с государственным переворотом в Константинополе в 602 г., славяне и авары в начале VII в. прорывают дунайскую границу и расселяются на юг до Эгеиды, сокрушая позднеантичную цивилизацию на большей части занимаемой территории.

Именно в Прикарпатье и в Подунавье с середины V по середину VII в. в условиях некоторой обособленности и удаленности от родственного и довольно аморфного балтославянского массива на северо-востоке, в условиях консолидации праславянских племен в борьбе с сильными иноязычными и инокультурными противниками и происходит окончательное оформление наиболее активных юго-западных групп праславян в самоосознающее свое единство историческое славянство, что и нашло свое отражение в сообщении ПВЛ о дунайском этапе истории славян и о борьбе их с «волхами».

Прорыв римской границы приводит к катастрофическому упадку византийской городской культуры южнее Дуная и к заселению этой области славянами. В связи с этим области к югу от Дуная становятся менее привлекательны для славян, оставшихся севернее Дуная и в Прикарпатье; система военных походов в Подунавье с целью захвата богатств, пленных, а иногда и земель для поселений оказывается нарушенной. В 623–631 гг. происходит подрыв могущества авар, приведший к нарушению сложившегося аваро-славянского симбиоза; возникает относительная перенаселенность, выражающаяся в попытке всех сербских племен между 610 и 641 г. переселиться обратно на север, за Дунай; консолидируется отрезанное от Византии и предоставленное самому себе романское население Подунавья и Адриатики («волхи»), отмечаемое под именем «влахи», как самостоятельная группа в связи с событиями конца VII в.; византийские армии вновь начинают успешные войны против славян (658 г.); с 660-х гг. начинается наступление с востока теснимых хазарами болгар, которые в 679 г. переходят Дунай и производят ряд перемещений в среде славянских племен. В итоге Подунавье перестает быть центром притяжения всего славянства (в том числе повисленского и восточноевропейского), и поэтому отдельные группы славян Подунавья и Прикарпатья начинают с середины VII в. мигрировать в северном и северо-восточном направлении, возвращаясь на свои более древние прародины (встречая там и праславянское, и праславяно-балтское, и балтское население), что и нашло отражение в повествовании ПВЛ о «расселении славян с Дуная».

Уход группы славянских племен с Дуная на северо-восток не прервал их связей с Подунавьем. Несмотря на постоянное движение степняков с востока, особенно усилившееся в IX — начале X в. (угры и печенеги), еще долго сохранялся, а после разрушений вновь восстанавливался славянский «мостик» в области, прилегавшей с севера к нижнему Дунаю и соединявший восточных славян с южными. Эта область до начала X в. была заселена тиверцами, отличавшимися пограничным многоязычием, а позднее — выходцами из Галицкой земли, сосуществовавшими здесь с половецкими ордами. Мечта о благодатных дунайских землях, память о них как о «земле предков и изобилия» постоянно сохранялась в народных преданиях восточного славянства и до начала XII в. постоянно освежалась различными событиями его политической и культурной жизни.

Первым отражением этой обратной «тяги на Дунай» является рассказ ПВЛ о попытке Кия снова осесть на Дунае и основать там городок.

Затем, скорее всего в первой половине X в. (и, во всяком случае, не позднее 971 г. — года разгрома дунайской Болгарии), некий славяно-христианский писатель записывает бытовавшее в народе предание о поселении «словен по Дунаеви» и изгнании их волхами и делает эту легенду отправным пунктом рассказа о том, «откуда есть пошла Русская земля», что способствовало укреплению и развитию общенародных представлений о «дунайской родине» в сознании русской аристократии и великих русских князей X — начала XI в., по заказу которых, вероятно, и создавался древнейший текст, лежащий в основе ПВЛ. И когда Святослав, в 967 г. приглашенный за деньги Никифором Фокой разгромить дунайскую Болгарию, через год, будучи вынужден вернуться в осажденный Киев, оставив в Болгарии небольшой гарнизон, вдруг заявляет, что в Переяславле на Дунае «есть середа земли» его, то вряд ли это знаменитое речение опирается лишь на зыбкие успехи 967–968 гг. и не имеет под собой более глубоких оснований, коренящихся в легенде о пришествии славян, в том числе и полян («еже ныне зовемая Русь»), с Дуная.

Наряду с этими представлениями о Подунавье как земле «своей», благодатной и желанной, возникает важное представление о Дунае как о границе. Нижний Дунай стал границей между Римской империей и варварами еще в I в. до н. э. и сохранял это свое назначение с небольшим перерывом до V в. н. э. Еще в VI в. Дунай являлся границей между славянами и Византией, и переход через него был опасен, хотя и притягателен. С начала VII по начало X в. Дунай теряет свое пограничное значение, так как земли по обе его стороны занимают сначала славяне, а потом подчиняющие славян и ассимилируемые ими болгары. Болгарское царство, владевшее землями по обоим берегам нижнего Дуная, достигает апогея своего могущества при царе Симеоне (893–927 гг.). Однако уже при его сыне Петре земли к северу от Дуная занимают печенеги, а когда в X в. Киевская Русь прокладывает регулярный торгово-военный путь к Константинополю, Дунай вновь приобретает (для Руси) значение границы. Описывая торговое путешествие русов, начинавшееся на севере в областях Ладоги, Новгорода и Полоцка и объединявшееся в единую «экспедицию» в Киеве и Витичеве, Константин Багрянородный, дав картину трудного плавания по Днепру до Черного моря, далее сообщает: «Они… приходят к Селине, так называемому рукаву реки Дуная. Пока они не минуют Селины, по берегу за ними бегут печенеги <…>. От Селины они никого уже не боятся и, вступив в Болгарскую землю, входят в устье Дуная» (De adm. 9).

Когда князь Игорь после первого неудачного похода 941 г. предпринимает в 944 г. новый поход на Царьград, то, сомневаясь в его успехе, он останавливает свой флот у устья Дуная, где и вступает с греками в переговоры, завершившиеся заключением договора. Первая битва Святослава с болгарами произошла также в низовьях Дуная, у Переяславца; здесь же через год, прижатый в Доростоле к Дунаю, он мужественно и безнадежно отстаивал свои права на землю, где «вся благая сходятся». После ухода Святослава землями по берегу Черного моря до Дуная вновь овладевает Византия, ведущая, однако, до 1018 г. упорную борьбу с Западно-Болгарским царством за преобладание на Балканах. Борьба эта кончается полной победой Византии и утверждением ее государственной границы по Дунаю. И когда в 1043 г. сын Ярослава Мудрого Владимир ведет Русь в последний поход на Царьград, то русский флот вновь останавливается на границе, у устья Дуная, где и решается вопрос: начинать ли здесь, в Подунавье, сухопутную войну (как хотела «русь» — жители Среднего Поднепровья) или же плыть на кораблях морем к Царьграду (как советовали варяги). Принятие второго решения приводит к поражению русского флота в морской битве, и остатки разбитых русских высаживаются на территорию прежде болгарской, а в то время «гречьской» земли, где их захватывают в плен и ослепляют греки.

Думается, что хорошим знакомством с этой некогда славянской, потом болгарской, а в XI в. «гречьской» землей по Дунаю объясняется и известное, внешне довольно непонятное обращение киевлян в 1069 г. к князьям Святославу и Всеволоду в связи с угрозой захвата Киева польскими войсками Болеслава и Изяслава: если вы не поможете нам, говорят киевляне, то мы, «зажегше град свой, ступим в гречьску землю» (ПВЛ 1950а: 116). Вряд ли киевляне понимали под «гречьской» землей Константинополь или малоазийское побережье, где даже русских купцов встречали с известной опаской и предосторожностями. И наоборот, угроза киевлян становится понятной и реально исполнимой, если предположить, что под «гречьской землей» подразумевалось принадлежавшее с 1018 г. грекам Подунавье, где некогда хотели обосноваться и Кий, и Святослав, где было известно городище Киевець и жило родственное славянское население.

О том, что киевские князья никогда не оставляли надежды на возвращение земель по Дунаю, говорит тот показательный факт, что, когда во главе Древнерусского государства в 1113 г. становится мудрый и осмотрительный Владимир Мономах, то первой его крупной внешнеполитической акцией становится неудачная попытка захватить в 1116 г. подунайские города, воспользовавшись внутренними неурядицами в Византии. Примерно в то же время (не позднее 1119 г.) из княжеских архивов, видимо, извлекаются договоры Олега, Игоря и Святослава с греками, а также текст первоначальной «Повести временных лет», содержащей рассказ о «дунайском этапе» общеславянской истории. Эти документы и сочинения включаются в официальный киевский летописный свод, редактируемый под непосредственным присмотром Мономаха и его сына Мстислава.

В начале XII в. заканчивается первый период общерусской заинтересованности в Подунавье; в дальнейшем здесь действуют лишь отдельные (преимущественно галицкие) князья и русская вольница — «берладники». Татарское нашествие прерывает непосредственные военно-экономические контакты Руси с Подунавьем, которые возобновляются только в начале XVIII в.

На основе предложенного очерка можно выявить некоторые устойчивые соотношения, связывающие Дунай с определенными историко-географическими ситуациями, представлениями, реалиями. Они оказываются небезынтересными при сопоставлении их с семантическим полем лексемы дунай в восточнославянском фольклоре, а также в народных говорах и топонимике. Эти соотношения таковы:

1) в VI в. славяне и анты «имеют свои жилища по ту сторону реки Дуная, недалеко от его берега» (Прокопий), а «их реки вливаются в Дунай» (псевдо-Маврикий), и позднее (VII–XII вв.) на Руси сохраняется память о том, как славяне «сели по Дунаеви»;

2) Дунай — граница для славян в VI в., важный рубеж для Руси в X–XII вв.;

3) за Дунаем — добыча и опасность (VI, X–XII вв.);

4) Дунай — благодатная земля, принадлежавшая славянам (VI — сер. VII в.), впоследствии — «земля устремлений» (VIII–XII вв.);

5) Дунай — море: а) Дунай ассоциируется с морем, в которое он впадает (VI–XII вв.); б) морской путь из Руси в Царьград отчетливо делится устьем Дуная на две части — путь по морю до Дуная и затем по морю за Дунай (IX–XII вв.).

II. Происхождение лексемы дунай по лингвистическим и историческим данным

В тесной связи с историей проникновения славян в Подунавье стоит вопрос о происхождении славянского названия реки Дунав/Дунай и вообще лексемы дунай в славянских гидронимии, говорах и фольклоре.

II. 1. Древнейшим известным наименованием величайшей реки Европы (в античном понимании) является гидроним Matoas, бытовавший, видимо, ранее VIII в. до н. э. С VIII–VII вв. до н. э. обычным названием Дуная становится Istros, видимо заимствованное греками у фракоязычного населения его побережий. В середине I в. до н. э. в античной литературе впервые появляются сведения о том, что Дунай в верхнем течении именуется Danuvius (Caes. Gal. VI, 25). Считается, что название Danubius/Danuvius является кельто-италийским по происхождению и распространяется на нижнее течение Дуная вместе с римскими колонистами с запада. Плиний Старший (в труде, оконченном в 77 г.) продолжает именовать нижнее течение Дуная Истром, а гидроним Danuvius применяет для обозначения верхнего и среднего течения реки (NH IV, 80; 81). И лишь Тацит в работе начала II в. н. э. определенно называет нижний Дунай Danuvius, а в «Географии» Кл. Птолемея, написанной во второй половине II в. н. э., нижнее течение Дуная именуется и Danuvius и Istros, что явно связано с завоеванием в 101–104 гг. задунайской Дакии императором Траяном, последующей колонизацией ее и радикальным увеличением романоязычного населения в нижнем Подунавье. Псевдо-Кесарий (нач. VI в.) в своем сочинении упоминает «одну из четырех рек, текущих из райского источника, называемую в нашем писании Фисон, у греков же Истром, у ромеев Данубис, а у готов Дунабис» (SC I: 717), а в другом месте уточняет, что Данубисом реку называют «иллиры» и «рипеане» — жители римских провинций Иллирика в Дакии Рипенской, т. е. в основном романоязычное население среднего и нижнего Подунавья, которое автор в другом месте именует «данубиями», т. е. дунайцами, и противопоставляет его мирные обычаи «зверскому» образу жизни приближающихся к Подунавью с севера склавинов (SC I: 718).

В этом бесценном свидетельстве особое внимание привлекает готское название Дуная — Dunavis, на основе которого (и с привлечением других германских форм названия реки) восстанавливается древняя готская праформа Donawi (по Мюлленхоффу, с вероятным вариантом Dunavi), род. п. Donaujos, восходящая к кельто-латинскому Danuvius и дающая, в свою очередь, славянское Dunav/Dunaj.

II. 2. Из приведенных лингвистических и исторических данных процесс возникновения славянского названия реки реконструируется с достаточной ясностью. Несколько усложняет картину широкое бытование форм, производных от корня даун-дун и обозначающих различные проявления водной стихии в балтийских говорах и гидронимии. Эти факты заставили еще Я. Развадовьского предположить, что, кроме полученного от германцев названия великого Дуная, балты и славяне с давних пор независимо от этого имели водные названия от корня dun, иного происхождения, что выглядит весьма вероятным.

II. 3. Употребление лексемы дунай в славянских народных говорах: dunaj (старопольск.) — «далекая, незнакомая река», «море»; dunaj (польск.) — «глубокие воды с высокими берегами», «стоячая глубокая вода»; дунай (укр.) — «лужа», «водный разлив»; дунай (русск.) — «ручей» (Олон., Кировск.). С представлением об отдаленности, запредельности местонахождения Дуная сталкиваемся в поговорке «За горами вода дунаями» и в зафиксированном в белорусском Полесье представлении о том, что в конце концов все реки впадают в Дунай. Небезынтересными для определения семантического поля лексемы оказываются и редкие значения — дунай-дунаем (о быстрорастущей буйной растительности): «бахчи дунай-дунаем стоят» (русск., Урал, Малеча), Dunaj — г. Вена (словенск.). Представление о Дунае как о реке — опасной границе зафиксировано на грани обиходной речи и фольклора в польских поговорках: jag za morze vrucic moze, jag za dunaj, to ne dumaj; iak pojezez za dunaj, to o domu ne dumai, имеющих русские и украинские эквиваленты.

Значение некоторых производных от основы dun в балтских языках: dunavas (латв.) — «маленькие незамерзающие речки», «источники», «стоячая незамерзающая вода», «наледь»; dunojus (лит.) — «глубина на озере», «озеро»; dunava (латв.) «болото»; dunas (латв.) — «ракита», «верба», «камыш».

II. 4. Гидронимы с основой дунай-/дунав — встречаются довольно часто на польской, восточнославянской и балтийской территории в четырехугольнике, образуемом бассейнами рек Висла, Нева, Вятка и Ворскла (нам известно 32 гидронима), и реже — за пределами этой зоны. Славянские формы: Дунай, Дунавец, Дунаец, Дунайчик, Дунайка; балтские: Dunajus, Dunojus.

II. 5. Проанализируем приведенный материал.

А. Все сконцентрированные на довольно ограниченной территории Литвы балтские гидронимы Dunajus и Dunojus, если отбросить окончание, являются точным повторением гидронима с той же основой у славян. Поэтому вполне вероятно, что эти гидронимы заимствованы у славян, так же как и, по мнению Фасмера, балтские апеллятивы с той же основой. Эти гидронимы могли быть перенесены балтами на запад при их вытеснении из областей Поднепровья, где они долгое время проживали смешанно и чересполосно со славянами.

Б. В пользу подобного предположения говорит и то, что балтские гидронимы образованы именно от основы dunaj-, абсолютно доминирующей у восточных славян и поляков лишь в позднее время, а не от основы dunav-, которая на ранних этапах также довольно широко была им известна. Кроме двух названий Дунавец — в бассейне Десны и в Костромской обл. — отметим древнее название Dunawiec (п. п. Вислы) и Дунавец (Дунавесь) — озеро и река (п. п. Западной Двины), известное в XVI в.

В. Одновременное распространение двух вариантов основы dunav-/dunaj, известных как название великой реки и в самом Подунавье, говорит в пользу сравнительно позднего (не ранее VII в.) и южного происхождения «дунайской» гидронимии Польши, Руси и Литвы. Важно отметить, что повсеместно известная форма Dunav, более близкая готскому названию Donawi/Dunawi, как доминирующая выступает именно в нижнем и среднем Подунавье (Болгария и Сербия), т. е. именно там, где славянское название великой реки образовывалось под влиянием того названия, которое бытовало у гото-гепидских племен, живших в этих местах.

Г. Важно отметить, что все рассмотренные гидронимы, образующие четко очерченный и достаточно изолированный пласт, произошли непосредственно от основы дунав-/дунай-, а не от реконструируемой праформы daun/dun, которая должна была бы дать иные и более разнообразные формы гидронимов.

Д. В «дунайской» гидронимии восточного славянства резко преобладают уменьшительные названия (Дунавец, Дунаец, Дунайка), что предполагает определенное знакомство с полной формой названия реки Дунай/Дунав, от которой местные являются лишь производным. Отметим, кстати, три интересные особенности: «дунаями» именуются в основном мелкие местные водные объекты — речушки, ручьи, болотца; наряду с этим в народных говорах отражено представление о «далеком Дунае» как о большой и опасной воде (реке, море); на восточнославянских землях, расположенных поблизости от великого Дуная, там, где представление о нем было отчетливым (к западу от Днепра и к югу от Припяти), «дунайской» гидронимии пока не обнаружено.

Таким образом, рассмотрев определенные системы фактов и взвесив различные возможности их интерпретации, мы вынуждены резюми-ровать, что столь широкое распространение лексемы дунай в славянских языках объясняется в основном так же, как в более частном случае В. Н. Топоров и О. Н. Трубачев объяснили широкое распространение гидронима Дунай: «Значительное распространение этого гидронима можно рассматривать как вторичное перенесение названия известной реки Дунай, которое объясняют через готское Donawi из кельтско-латинского Danuvius» (Топоров, Трубачев 1962). При этом безусловно нельзя сбрасывать со счетов и наличие в балтославянских языках древней основы дун-/даун — (кажется, лучше сохранившейся в балтийских), использовавшейся для образования слов, обозначавших водные (или связанные с водой) объекты, наличие которой, вероятно, способствовало широкому распространению и закреплению лексемы дунай/дунав как в славянских, так и, вероятно, под влиянием славянских заимствований — в балтских языках.

III. Языческий обрядово-мифологический фон усвоения и распространения лексемы дунай

Повсеместное употребление и глубокая укорененность лексемы дунай в обрядовом фольклоре и в архаичных пластах русского эпоса, относительно слабое ее распространение в обиходном говоре, отсутствие случаев проникновения ее в литературные языки (за исключением собственного имени великой реки) — все это говорит в пользу определенной изначальной сакрализованности связанной с этой лексемой системы понятий, что и обязывает нас рассмотреть тот позднеобщеславянский и ранневосточнославянский обрядово-мифологический фон, в который была включена лексема дунай/дунав.

III. 1. Методические предпосылки. Тесная и органичная связь лексемы дунай в славянском фольклоре с темой воды и женщины обязывает нас выявить место именно этих тем в развивающейся языческой обрядово-мифологической системе очерченного периода. В качестве основных источников используются свидетельства древних авторов, синхронные или близкие к изучаемому периоду активного внедрения образа великой реки в пространственно-временные и сакральные представления славянства.

Интересующие нас обрядово-мифологические представления славянства мы стремимся изучать как систему, неразрывно и диалектично объединяющую сакральное и профанное, самобытное и заимствованное. Все иноэтничные по происхождению включения в общеславянский и древнерусский мифообрядовый фонд, сделанные до конца эпохи язычества как самостоятельной системы (X–XI вв.), рассматриваются как неотъемлемые элементы той языческой древнерусской мифообрядности, которая стала существеннейшей составной частью народной культуры восточного славянства более поздней, христианской поры.

Круг источников сознательно ограничен, дабы воссоздать пусть не достаточно разветвленную и насыщенную образами, но зато достоверную в основных соотношениях мифообрядовую систему (в интересующем нас ракурсе) в рамках очерченных периодов и регионов.

III. 2. Мотив женщина — вода в дославянской мифологии Северного Причерноморья. Еще Геродот повествует о том, что первочеловек Таргитай был рожден в результате брака верховного божества скифов Папая (Зевса) с дочерью реки Борисфена (Днепра). По свидетельству греческого писателя II в. н. э., существовала легенда о том, что «амазонская река» (Дон) получила свое имя от юноши Танаиса, который, будучи не в силах бороться с любовью к своей матери-амазонке, внушенной ему Афродитой, бросился в волны реки. Надо полагать, что подобные легенды могли слышать от своих южных соседей и славяне по мере продвижения на юг.

Среди народов, описываемых Геродотом, к славяно-балтскому этноязыковому массиву, по общему мнению, могут быть отнесены, скорее всего, невры, жившие в верховьях Южного Буга и севернее и позднее передвинувшиеся на Днепр. Об их обрядах и мифах Геродоту известно немногое, однако следует отметить поразивший его и слышанный от «очевидцев» рассказ о том, что каждый невр на один день в году превращается в волка, а также утверждение, что за поколение до похода Дария невры переселились на восток из-за огромного количества змей, появившихся из пустынных северных земель, т. е. из области Центрального Полесья в бассейне Горыни, название которой, по О. Н. Трубачеву, восходит к дославянской субстратной кельто-иллирийской основе. Надо отметить, что Полесье до сих пор является местом, славящимся обилием гадюк, и не исключено, что мистически осмысленный факт достижения «пика» в росте змеиного поголовья мог вызвать временное переселение невров. Отметим, что древнейшее упоминание о змеях и некой «оппозиции» к ним связано с областью Горынского Полесья, позднее ставшей западной границей враждебной Киеву Древлянской земли, что следует взять на заметку в связи с широко известным и обычно осмысляемым как производное от «гора» прозвищем Змея Горыныча в русском фольклоре.

III. 3. Мотив женщина — вода в общеславянской мифообрядовой системе в области Подунавья и Поднепровья (VI — сер. IX в.). Наиболее раннее упоминание имени славян содержится в сочинении уже цитировавшегося Псевдо-Кесария (ок. 525 г.). Он рассказывает о «зверском» образе жизни этих подвижных лесных жителей, противопоставляя их мирным «данубиям» — романоязычным христианам Подунавья, и отмечает, что они «вызывают друг друга волчьим воем» (что ассоциируется с рассказом о неврах и со вторым наименованием славянского племени лютичей — «вильцы», т. е. «волки»), а также упоминает об убиении славянами женщин и детей. Из контекста создается впечатление, что речь идет в первую очередь о некоей «внутриславянской практике», хотя, конечно, не щадились женщины и дети и при военных действиях. Упоминание об особом употреблении ампутированных женских грудей позволяет предположить, что речь идет в первую очередь о ритуальных убийствах; известную аналогию этому рассказу составляет рассказ ПВЛ о том, как во время восстания 1071 г. в Верхнем Поволжье волхвы взрезали заплечья у женщин, вынимая оттуда «спрятанные» жито, рыбу, мед, и затем убивали их. Правда, описанное событие происходило на славяно-финской окраине Руси и подобные обычаи зафиксированы и у мордвы, однако вполне возможно, что и славяне издревле имели подобные же общераспространенные представления о связи женщины с плодородием. Не исключено, что убиение женщин и детей было связано с жертвами, приносимыми рекам и низшим божествам. В пользу этого говорит как засвидетельствованный Львом Диаконом обряд утопления русами младенцев в Дунае, так и сопоставление с данными Прокопия (ок. сер. VI в.), к которым переходим ниже.

Прокопий утверждает, что «владыкой надо всем» у склавинов и антов являются «бог, творец молний» (вероятно, Сварог или Перун), распоряжающийся жизнью и смертью, которому они приносят в жертву быков. Затем он сообщает, что «они почитают и реки, и нимф, и всяких других демонов, приносят жертвы им и при помощи этих жертв производят гадания» (Procop. Goth. VII, 14, 23–24).

В число этих неназванных конкретно жертв могли входить и человеческие (женские и детские преимущественно) жертвоприношения, на которые, видимо, указывает Псевдо-Кесарий. Важно отметить, что в единые комплексы у Прокопия объединены, с одной стороны, бог молний — бык (тема жизни и смерти), с другой — почитание рек, нимф, неких «демонов» и тема гадания. Прямого противопоставления двух комплексов у Прокопия нет, но отметить столь точно установленные им связи, в частности связь река — низшие женские божества («нимфы») — «демоны», необходимо.

К сведениям Прокопия и Псевдо-Кесария можно присоединить свидетельства Псевдо-Маврикия и арабских авторов о самоудушении славянских женщин в случае смерти мужа.

Подтверждением данных Прокопия о значительной роли, которую играли водные культы в религии древних славян, служит сообщение Новгородской Первой летописи младшего извода о том, что, наряду с культом «бесов на горах», т. е. верховных богов, там, где «ныне же <…> святые церкви <…> стоят», поляне, кроме того, еще во времена Кия (VII–VIII вв.) «жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочии погани». Важно отметить, что если имена трех братьев (Кий, Щек, Хорив) закрепились за тремя киевскими холмами, то имя их сестры совпадает с названием протекавшей поблизости речки Лыбедь, где и позднее в низине на берегу реки жили киевские княгини (Рогнеда, Предслава), что лишний раз говорит о сакрально-профанной связи «женского» и «водного».

Трудно сказать, каким мыслился образ «демонов», упоминаемых Прокопием сразу вслед за реками и нимфами и объединенных с ними в одну систему. Из относительно поздних сказаний можно в связи с этим привлечь легенду о Змее — Крокодиле в Волхове, чей образ, однако, слился уже в одно неразрывное целое с образами Перуна и волхва, став в новгородском сказании неким обобщенным воплощением язычества.

Завершая обзор первоисточников по этому периоду, вспомним упоминаемый ПВЛ обычай ненавистных полянам и олицетворявших «языческую нечистоту» древлян совершать браки путем умыкания девицы у воды, что опять-таки, если исходить из норм сельской жизни и условий жизни деревенских девушек, вероятно, имело и сакральный, и профанный смысл (ПВЛ 1950а: 15). К рассказу ПВЛ о языческих игрищах радимичей, вятичей и северян, где по предварительному сговору умыкали жен, имеется интересное дополнение в Летописце Переяславля Суздальского (ПВЛ 1950б: 227), где в повествовании о свободе нравов, допускавшейся на таких праздниках, рассказывается о том, что иных жен «метааху на насмеание до смерти».

Итак, для рассмотренного периода можно вывести немногие, но достаточно устойчивые соотношения. Верховное мужское божество (или божества) небес, распоряжающееся жизнью и смертью, связанное с небесными «огненными» явлениями, с понятием верха, дополняется целой системой верований более низкого порядка, в основе которых лежат культы в первую очередь водных объектов и населяющих их существ — женских божеств низшего ранга; рядом с ними существуют какие-то мужские божества, часть которых, возможно, имела, по представлениям словен, звериный или змееобразный облик.

Положение женщины в бытовом и в сакральном отношении у славян этого периода было незавидным. Можно подозревать наличие определенных идей о женской нечистоте и вторичности, что зачастую приводило к жестоким обычаям и обрядам; иногда их выполнение кончалось смертью женщин, а также биологически и семантически неразрывно связанных с ними младенцев.

Область самостоятельной женской обрядовой жизни на основе рассмотренных источников не реконструируется, но тесная связь ее с водой и водными культами несомненна.

III. 4. Мотивы «водного» и «женского» в древнерусских языческих верованиях и обычаях (период единого Древнерусского государства, конец IX — начало XII в.). Основу древнерусской языческой религиозной системы образуют, по мнению ряда исследователей, отношения пары божеств — Перуна и Волоса (Велеса). Взаимная связь и оппозиция этих главных персонажей имеет многочисленные аналогии в индоевропейской мифологии и славянском фольклоре: тема соотношения этих божеств и их аналогов часто связана с темами воды и борьбы за скот или женщину.

Подробному анализу летописных свидетельств о Волосе (Велесе) и Перуне, определению образа, функций и атрибутов первого и обрядово-мифологического его соотношения со вторым будет посвящено отдельное исследование, результаты которого излагаются в настоящей статье тезисно.

Убедительный итог исследованиям образа Перуна на основе первичных и вторичных источников подведен В. В. Ивановым и В. Н. Топоровым. Функции этого бога как верховного божества языческой Киевской Руси, божества дружины, связанного с культом оружия, его атрибуты — возвышенности, дубы, громы и молния — не вызывают сомнений. А вот определение функций и атрибутов Волоса, суммированных этими же авторами в той же таблице, представляется весьма спорным (Иванов, Топоров 1965: 11–62; табл. 1 на с. 27).

Внимательное прочтение текстов договоров Руси с греками убеждает в безусловной ошибочности утверждений, что атрибутом Волоса является золото и что определение его («скотий бог») надо понимать в значении «бог денег, богатства». Авторы этих утверждений позднее косвенно отказались от них, указав в другой работе на связь с золотом балтославянского бога-громовика и трактуя Волоса (и его аналогов) как бога «скота» в значении «домашние травоядные животные» (Иванов, Топоров 1974: 45, 82, 137, 138, табл. 1 на с. 138–140).

Золото, и в частности золотые обручи (браслеты), должно быть включено в число бесспорных атрибутов Перуна; определение же Волоса как «скотьего бога» нуждается в разъяснении. Безусловно, исходно он был богом — покровителем домашнего скота, причем первым номером в ряду животных, находящихся под его покровительством, стояли кони (быки были особенно тесно связаны с культом бога-громовика); остальные домашние копытные были в сакральном отношении второразрядными. Есть серьезные основания полагать, что северный аналог киевского Волоса — ростовский Велес — мыслился в виде медведя, хозяина лесов. Териоморфность киевского Волоса, предполагавшаяся рядом исследователей на основании общих посылок и косвенных соображений, доказывается путем анализа миниатюр Радзивилловской летописи, где в сцене клятвы Олега «Перуном, богом своим, и Волосом, скотьим богом» (ПВЛ 1950а: 25) имеется изображение антропоморфного идола Перуна и змеи у ног Олега, которая не может быть не чем иным, как Волосом. Изображение идола Перуна и отсутствие змеи на миниатюре, иллюстрирующей аналогичную клятву Игоря, соответствует реальной ситуации, поскольку Игорь клялся только перед идолом Перуна (ПВЛ 1950а: 39). Змея у ноги Олега не является его постоянным атрибутом и отсутствует в ряде других сцен с его участием. Вновь она появляется в сцене смерти Олега, где изображена выползающей из черепа коня. Таким образом, многократные попытки доказать змееобразность облика Волоса получают веское подкрепление в миниатюрах Радзивилловского списка ПВЛ, скопированных с миниатюр Владимирского свода 1212 г. Несомненно, летописец и художник начала XIII в. были уверены в антропоморфности кумира Перуна и в змееобразности Волоса. Вероятно, миниатюрист также полагал, что Волос-змей, покровитель скота и особенно коней, и змея, жившая в черепе коня и ужалившая Олега, — существа тождественные или родственные.

Однако, приводя данные, доказывающие реальность давно намеченной связи Волос — змей — конь, приходится признать, что эта сакральная связь мало объясняет то высокое положение, которое занимает (в паре с Перуном) фигура Волоса в текстах договоров Олега и Святослава с греками, и не отвечает на вопрос, почему фигура «скотьего бога», не допущенного в официальный пантеон Киевской Руси в эпоху самого яркого (и последнего) расцвета язычества при Владимире (980–988 гг.) и не упомянутого в тексте подобного договора и клятвы Игоря с дружиной (944–945 гг.), была столь актуальной при заключении договоров с греками Олега (907 г.) и Святослава (971 г.).

Можно считать установленным, что связанный со змеем Волос/Велес в представлении большей части восточного славянства и балтов относился либо к разряду низших, в известной мере «оппозиционных небу» демонов недр и воды, либо если и поднимался на более высокий уровень (бога? — хотя он так ни разу не именован в ПВЛ, в отличие от Перуна), то все же сохранял известную оппозиционность по отношению к светлым богам, и сочетание его с ними было нежелательно. Однако остается неясным, почему в одних случаях эта «оппозиционность» преодолевалась и на первое место выступала взаимосвязанность и взаимодополняемость Перуна и Волоса (как мы имеем это в договорах Олега и Святослава), а в других оставалась непреодоленной (договор Игоря, пантеон Владимира).

Обратим внимание на следующие обстоятельства. Волос-змей, демон — покровитель скота, и в особенности коней, оказывался фигурой, необходимой в формуле клятвы в тех двух случаях, когда договор с греками заключался за морем, когда всему русскому войску предстояло еще везти всю добычу через опасное море, когда морские суда играли решающую роль в проведении и завершении похода (эпизод с кораблями на колесах, обеспечивший Олегу победу под Царьградом, эпизод с оснащением Олеговых кораблей парусами для обратного пути, отказ Святослава идти обратно «на конехъ» и гибельное для него предпочтение «лодей»). Игорь же после поражения 941 г. отказался от морского похода в 944 г. из страха перед военными операциями на море («ли с моремъ кто светенъ?»), и договор его заключался через послов, которые сначала приехали из Царьграда в Киев, а потом, для окончательного оформления текста, — из Киева в Царьград. И хотя окончательное оформление договора происходило в Царьграде, однако несомненно, что основные его пункты и клятвенные формулы были согласованы еще в Киеве, поскольку христианская часть Руси клянется в договоре киевской церковью Святого Ильи. После заключения договора, уже в Киеве, Игорь «и люди его» поднялись на холм и там «ратифицировали» договор, положив оружие и золотые обручи перед идолом Перуна.

Для окончательного понимания выявляющейся ситуации необходимо привлечь еще два круга источников. Во-первых, это неоднократно привлекавшиеся чешские проклятия XV в., содержащие единственные за пределами Руси упоминания имени Волоса/Велеса в связных текстах: «nekam k Velesu za more, nekam k Velesu pryc na more; Ký jest črt, aneb Ký Veles, aneb Ký zmek te prote mne zbudil» (Иванов, Топоров 1974: 66). В них имеются важные сопоставления Велеса со змеем и чертом и особенно актуальные отсылки к Велесу «на море» или «за море». При этом необходимо оговорить, что «море» в общеславянском обозначало не только море в нашем понимании, а и озеро, болотистое озеро, болото. Таким образом, в первую очередь упомянутые тексты говорят о связи образа Велеса/Волоса с морем скорее в этом широком и неопределенном значении, с наиболее вероятной связью его с морем-озером, озером с болотистыми берегами.

Однако в текстах договоров Волос уже явно выступает в связи с иным морем, морем в нашем смысле слова, Черным морем, которое именно и только в IX–XI вв. называлось Русским морем. И для понимания этой ситуации необходимо обратиться ко второму кругу источников — германскому и скандинавскому эпосу, переживавшему период своего расцвета в VIII–X вв. и записанному частично в конце X в. («Беовульф»), частично уже в XIII в. («Старшая…» и «Младшая Эдды») или позднее.

Термин «русь» в IX–X вв. в первую очередь означал полиэтничный верхний военно-торговый слой на землях восточного славянства; значительная роль, которую играли выходцы из Скандинавии в сложении этого слоя и его уклада жизни, столь тесно связанного с морской стихией, в оформлении его обрядовой жизни и мифологии, не подлежит сомнению. Основу мифолого-обрядовой системы этой Руси естественным образом составили фигуры местных славянских (и славяно-балтских) богов — Перуна и Волоса, однако в наполнении этих общенародных образов новым социальным содержанием принимали участие и варяги, и чудь, и меря, и хазары, причем, безусловно, в разработке воинских «водных», и в частности «морских», их функций и атрибутов ведущую роль играли варяги. В связи с этим вспомним, что обычными обозначениями морского корабля в скандинавской поэзии были кеннинги «морской конь», «конь мачты», «олень моря», «бык штевня», а также и «змееголовый» или «драконоголовый». Иными словами, поэтический язык скандинавов, являвшийся адекватным выражением их мифологического мышления, уподоблял корабль либо ездовым и упряжным животным (олень как упряжное животное был также известен скандинавам), либо их покровителю — змею (дракону). Напомним также, что, судя по скандинавскому пласту в «Беовульфе» и по данным «Старшей…» и «Младшей Эдды», жилище страшного змея-дракона мыслилось именно на дне моря.

Известная сопоставляемость образа коня с образом ладьи подтверждается показаниями письменных источников и археологии. Легенда об Олеговых кораблях на колесах, использованных как военная хитрость при осаде Царьграда, соответствует западноевропейской легенде о медных конях на колесах, использованных с той же целью; исследователи резонно полагают, что медный конь здесь является кеннингом боевого корабля, принятым в поэзии скальдов (Рыдзевская 1978: 179–180). Чрезвычайно показательно варяжское погребение, раскопанное у Ладоги: оно совершено в ладье, около носа которой захоронены как бы впряженные в нее два коня; погребения знатных русов в X в. часто совершались в ладье или с конем.

В целом можно реконструировать следующую картину. Скандинавы восприняли в восточнославянской (и славяно-балтской) среде религиозную систему из бога Перуна и демона Волоса (Велеса). Эти существа были в известной мере антиподами, поклоняться одновременно обоим было не принято, но в известных случаях, особенно во время дела, исход которого был неясен, следовало призывать обоих. Видимо, подобную пару мифических существ имеет в виду и Гельмольд, когда сообщает о прибалтийских славянах: «Во время пиров и возлияний они пускают вкруговую жертвенную чашу, произнося при этом <…> заклинания от имени богов, а именно доброго бога и злого, считая, что все преуспеяния добрым, а все несчастья злым богом направляются. Поэтому злого бога на своем языке называют дьяволом, или Чернобогом» (Гельмольд I, 52). Нигде более не упоминаемый, нигде не бывший объектом культа, по косвенным признакам (через черный цвет) сопоставляемый лишь с Триглавом, который, кстати, обитал в источнике, Чернобог представляется существом одного разряда и характера с восточнославянским Волосом/Велесом и чешским Велесом, также сопоставляемым с чертом. Таким образом, Перун и Велес изначально разъединены в культе, но соединяются (для пользы дела) в особых случаях при наличии опасности в заклинании, вариантом которого является и клятва в верности договору.

Естественно, что когда речь идет о киевских богах, о постоянных верховных покровителях князя, дружины и Русской земли, то Волосу среди них нет места. Не нужен он и при спокойном течении переговоров и заключении договора, основной текст которого согласован в Киеве и в Киеве же утверждается. Но когда договор заключается за морем, когда и войско и добычу еще надо провезти по опасному морю домой, помощь Волоса необходима. И именно с наступлением эпохи морских походов Волос-змей, бывший и ранее у славян божеством, живущим в воде (в том числе и в «море»-озере), и хозяином скота, становится (не без воздействия образа скандинавского морского змея-дракона) божеством собственно моря и покровителем «морского скота» — всех этих конеголовых и оленеголовых (а иногда и змееголовых) кораблей. Происходит развитие образа, кстати отнюдь не уникальное: как известно, в древности греческий Посейдон был божеством хтоническим («колебатель земли»), покровителем коневодства, богом-жеребцом (от него Деметра родила коня Арейона, а горгона Медуза — коня Пегаса), и лишь позднее, в эпоху морских походов греков, он стал по преимуществу богом моря и мореплавания, сохранив частично и свои древние функции и атрибуты. В процессе подобной эволюции мы застаем и образ древнерусского Велеса/Волоса. Не исключено, что особое положение Волоса при заключении договоров вдали от родины было укреплено знаменитым эпизодом с кораблями на колесах, когда дети водной стихии, «кони моря», решили исход войны в пользу русских.

Известное противостояние Перуна (бога верха, дружины, оружия, небесного огня-золота) и демонов низа, воды, покровителей скота выявляется при анализе известного рассказа ПВЛ о низвержении идолов богов из языческого пантеона Руси при Владимире в 988 г. Как известно, «на холму вне двора теремного» Владимир в 980 г. поставил «Перуна <…> и Хорса, Дажъбога, и Стрибога, и Симарьгла, и Мокошь». При свержении же идолов «повеле кумиры испроврещи, ови исещи, а другие огневи предати. Перуна же повеле привязати коневи къ хвосту и влещи по Боричеву на Ручай <…>. Влекомому же ему по Ручаю к Днепру, плакахуся его невернии людье <…> и привлек же, вринуша и в Днепр», после чего были посланы люди, которые должны были не давать Перуну пристать к берегу, пока он не пройдет пороги. Поражает сложный и дифференцированный ритуал расправы над идолами. В целом реконструируется следующая картина: божества, идущие по значению и порядку непосредственно за Перуном, во всяком случае Хорс и Дажьбог, о связи которых с культами небесного огня имеются определенные свидетельства, были изрублены, так как по природе своей не были подвержены действию огня; какие-то другие божества, во всяком случае стоящая в конце ряда Мокошь (что говорит о невысоком положении этого единственного женского божества в языческом русском пантеоне), были сожжены как божества, не связанные с культом огня; возможно, что Мокошь была, как многие женские божества, соотносима с культом деревьев. Природа же верховного бога Перуна была неуничтожима ни холодным оружием (он сам бог оружия, сечи, ударов), ни огнем (он сам бог небесного огня, злата), и поэтому его предали скоту и воде, его извечным антиподам. Он был привязан к хвосту коня и влеком в ручей, потом по ручью в Днепр, потом проведен за пороги с явным расчетом, что дальше его вынесет в море. Мы не думаем, что в данном случае Перун был предан на уничтожение именно Волосу, который, судя по некоторым данным, в то время занимал особое положение в религиозной практике. Скорее Перун был предан исконно враждебной ему водной стихии и амбивалентному скотскому, конскому началу; не исключено, что этот обряд имел в виду низведение Перуна на уровень «нижних богов», соответствующих христианским «бесам». Если князь Олег погиб от коня и змея, то его покровитель Перун был предан коню и воде[2].

Сам же Волос, судя по сообщению Якова Мниха, возвысился в позднеязыческий период в Киеве до положения божества, имевшего своего идола и свое место поклонения — на берегу Почайны, куда, по свидетельству этого автора, он и был сброшен. Не отказываясь от давно отмеченной связи местоположения идола Волоса с идеей низа, отметим, что река Почайна в Киеве соответствовала Золотому Рогу в Константинополе, т. е. была гаванью, где приставали гости и послы, приехавшие в Киев из-за моря, что лишний раз говорит о связи этого «скотьего бога» на позднем этапе его существования с комплексом море — корабль.

«Змеескотский» облик скандинавских и древнерусских кораблей, реконструируемый на основе скандинавских и западноевропейских аналогий, может быть дополнен еще одним элементом. В миниатюре Радзивилловской летописи, иллюстрирующей победу Олега под Царьградом, корабли изображены с птичьими головами. Поскольку речь идет о боевых кораблях, то ясно, что носы их были украшены в виде голов хищных птиц (сокола или орла), что, по мнению миниатюриста начала XIII в., соответствовало реальности X в. В связи с образом змее-ското-корабельного бога Волоса вспомним известный по ряду былин образ русского «Сокола-корабля», отличающийся ярко выраженной зооморфностью (птичьи, конские, турьи, змеиные черты, отмечаемые при его описании). Один этот пример уже говорит о чрезвычайной «фольклорной продуктивности» очерченного круга образов.

Итак, на основании проведенного исследования можно утверждать, что в поздней общеславянской и языческой древнерусской мифологии и обрядовой практике, наряду с кругом «светлых мужских богов», где за доминирующим Перуном просматривается фигура древнего бога неба Сварога, существовали еще два ряда связей: 1) «демоны» мужского рода (один из которых вырос в фигуру киевского Волоса); змееобразность или зверообразность их облика (особенно определенно это относится к Волосу), связь их с понятием низа, с животным началом, с культом водной стихии, известная «оппозиционность» к верхним, светлым богам; 2) женские божества невысокого ранга, связь представлений о женском, низшем, нечистом, связь культа женских божеств и женских образов с водой, известная оппозиционность женского начала «верхнему мужскому», воплощенному наиболее полно в образе Перуна. Непосредственное соприкосновение между отмеченными рядами связей на основе привлеченных источников может лишь намечаться ввиду сходства характерных элементов обоих рядов. Пожалуй, наиболее выразительно известное свидетельство киевского (полянского) летописца о древлянах. Оно помещено в недатированной части ПВЛ, т. е. отнесено ко времени до середины IX в., однако вполне соответствует реальности и X в. Особая враждебность, с которой относились друг к другу поляне и древляне, названные так, «зане седоша в лесех», привела к тому, что у полян (составивших ядро южной «Руси» и «Русской земли») в представлении о древлянах реализовался древний комплекс представлений о чужом, нечистом; при этом киевские летописцы соблюдали известную объективность, сообщая, что и поляне «жруще озером и кладезем и рощением, якоже прочий погани», и не приписывая древлянам жестоких предбрачных игрищ молодежи, которые имели место у вятичей, радимичей, северян. На фоне этого особого внимания заслуживает текст: «Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски: убиваху друг друга, ядяху все нечисто, и брака у них не бываша, по умыкиваху у воды девиця». «Нечистые-чужие» элементы образуют ряд: лес, зверь, скот, смерть, нечистая пища, брак, девица, вода. В этом ряду нет лишь образа змея, но вспомним, что дальним рубежом древлянской земли была Горынь, а фольклорного Змея величают Горынычем… Подтверждение реальности этого предполагаемого сопоставления содержится в восточнославянском фольклоре (в частности, в русских былинах), где представительницы женского начала находятся в особо тесной (зачастую любовной) связи с различного рода «змеями» и сами иногда проявляются как родственные «змеям» существа (былины о Вольге, Потыке, Добрыне, Алеше).

III. 5. Включение образа реки Дуная в мифологию и обрядовую жизнь славянства в VI–X вв. Когда славяне впервые достигли берегов Дуная, а позднее устремились через него на юг, неизбежное включение образа великой реки в мифологию и обрядовую жизнь могло стимулироваться тремя взаимосвязанными причинами.

А. Наличие у древнего, дославянского языческого населения Подунавья особого культа этой реки, засвидетельствованного в IV в. н. э. Мавром Сервием Гоноратом: «Авфидий Модест уверял, что он читал, будто у даков есть обычай при выступлении на войну не приниматься за дело прежде, чем известным образом хлебнут ртом воды из Истра на манер освященного вина и поклянутся не возвращаться в родные места, если не перебьют врагов» (SС II: 23).

Б. Сложившееся у римских христиан представление о Дунае как о священной реке, тождественной Фисону — первой из четырех рек библейского Эдема (или являющейся одной из его ипостасей). Уже неоднократно цитировавшийся Псевдо-Кесарий обозначает Дунай как «одну из четырех рек, текущих из райского источника, называемую Фисоном в нашем писании, у греков же Истром, у ромеев Данувис, а у готов Дунавис» (SС I: 717). В другом месте своего сочинения он сообщает, что Фисон называется у эфиопов и индов Гангом, у эллинов Истром и Индом, а иллиры и рипиане называют его Данувис.

Эта же традиция отчетливо проявляется в конце X в. и у Льва Диакона: «Истр, говорят, есть одна из рек, выходящих из Едема, называемая Фисоном, которая, протекая от востока, по непостижимой мудрости создателя, скрывается под землю, потом опять выходит из-под кельтских гор» (L. Diac. VIII, 1).

В. Чрезвычайно тесная связь всей хозяйственной жизни славян с реками, широко распространенное среди них почитание и олицетворение рек и источников не могли не привести при выходе славян на берега Дуная к сакрализации образа величественной, невиданных размеров пограничной реки, к которой «вся благая сходятся». Не вызывает сомнений, что Дунай должен был занять заметное место в системе женских водяных культов, однако источники дают некоторое основание судить лишь о подключении Дуная к сфере культов мужских, воинских. Имя этой реки было усвоено и употреблялось славянами преимущественно в форме мужского или, реже, среднего рода, что косвенно говорит в пользу мужского пола его персонификаций. О включении Дуная достигавшими его берегов русами в систему специфически мужской и воинской обрядности (как и у древних насельников его берегов — даков) сообщает все тот же Лев Диакон, посвятивший свое сочинение описанию войны Византийской империи со Святославом. Когда окруженные в Доростоле русы потеряли в битве много воинов, то, «как скоро наступила ночь и явилась полная луна на небе, россы вышли на поле, собрали все трупы убитых к стене и на разложенных кострах сожгли, заколов над ними множество пленных, и женщин. Совершив свою кровавую жертву, они погрузили в струи реки Истра младенцев и петухов и таким образом задушили» (L. Diac. IX, 6). Отметим, что обряды совершались после битвы, воспринимавшейся как частичное поражение, в трудной военной и политической ситуации, все культовые действа происходили ночью, при луне, жертвоприношения мертвым и богам отличались кровавостью и жестокостью и завершались утоплением петухов и младенцев в Дунае. Напомним, что знаменитое описание похорон руса у Ибн-Фадлана (922 г.) показывает, что обычно погребальный обряд совершался днем и не включал в себя ритуальное топление в воде. Поэтому включение в обряд таких реалий и действий, как ночь, луна, Дунай, утопление петухов и младенцев, обусловлено не потребностями обычного погребального ритуала, а вытекает из конкретной ситуации, в которой находилось войско Святослава, и говорит о том, что при трудных обстоятельствах русы обратились к божествам ночи, черноты, воды, низа, среди которых, видимо, числился (и не на последнем месте) некий «демон» Дуная. Вся ситуация обряда позволяет предполагать определенную функционально-образную родственность между предполагаемым «демоном» Дуная и Волосом русских договоров.

III. 6. Включение Дуная в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков. Некоторые отрицательные и мрачные стороны, которые, видимо, существовали в мифологии и культе Дуная-реки у мужской половины славянства и русов, постоянно смягчались и нейтрализовались включением его в круг представлений о землях изобилия, мирного существования и предков.

У непосредственных соседей славян эпохи «движения на юго-запад» — гото-гепидских племен — ранее всего зафиксировано представление о «великом обилии» земли Ойум, которая помещалась в причерноморской черноземной лесостепи (и возможно, достигала Подунавья), куда готы передвинулись из Прибалтики. Однако после захвата новых, южных, действительно чрезвычайно плодородных земель пришельцы обычно (и готы, в частности) после первых успехов начинают испытывать новые трудности: психическая и экономическая акклиматизация, развитие социально-экономических отношений, приводящее к внутренним конфликтам, давление со стороны сильных соседей (степняки и античный мир). В связи с этим, а также на основе некоторых фундаментальных особенностей человеческой психики начинается идеализация «земли исхода», предшествующей «прародины», где к тому же обычно продолжает жить оставшаяся часть мигрировавшего этноса. С «землей исхода», превращающейся в сознании в сакрализованную «землю предков и их могил», устанавливаются сакральные (а также политические и торговые) связи. Реальность представлений такого рода в среде готской группы племен доказывается историей герулов, которые, уже достигнув Среднего Подунавья и осев там, вступили в закончившуюся их поражением войну с гепидами и лангобардами, после чего около 512 г. часть их покинула Подунавье и через нижнее дунайское левобережье, затем вдоль восточных и северных склонов Карпат, пройдя все земли славян и пустую пограничную область между последними и германцами, достигла Ютландии, а оттуда переправилась морем в древнюю «прародину», легендарную Туле — Скандинавию. Весьма вероятно, что именно герулы занесли на север южногерманскую эпическую традицию и им мы обязаны появлением в северном эпосе эпизодов, повествующих о событиях IV–V вв. в Поднепровье и Подунавье. Небезынтересно, что когда оставшиеся в Подунавье герулы захотели поставить во главе себя короля, то за ним отправили послов в Скандинавию, куда ушли все члены «королевских родов», что говорит об известном сакральном приоритете земли предков.

Подобного же рода идеи, хотя и не в столь четкой форме, улавливаются и в славянской среде. Правда, нет прямых доказательств того, что плодородная лесостепь между Дунаем и Днепром породила в их среде подобные легенды еще до ее захвата, однако маловероятно, что образ, аналогичный готскому «Ойуму», мог остаться совершенно чуждым славянству, наступавшему с севера в Подунавье. Вскоре после проникновения в Подунавье, где жизнь была наполнена новыми соблазнами и новыми трудностями, и у славян, видимо, начинается идеализация более спокойных северных земель. Правда, прямые доказательства идеализации двух непосредственных «прародин» — Белоруссии с соседними территориями и области, прилегающей с северо-востока к Карпатам, — у нас отсутствуют, однако в наличии такого рода тенденции убеждает рассказ Феофилакта Симокатты о встрече в 591 г. императора Маврикия с тремя снабженными «кифарами» славянами, присланными от своих собратьев, живущих, видимо, на южном берегу Балтики. Они поведали, что «кифары они носят потому, что не привыкли облекать свои тела в железное оружие — их страна не знает железа, и потому мирно и без мятежей проходит у них жизнь, что они играют на лирах, ибо не обучены трубить в трубы» (Симокатта VI, II, 10–16). Безусловно, в этом рассказе весьма силен фантастический элемент, однако известная правда в полусказочном повествовании славян о северных землях на Балтике, недавно заселенных ими, все же была. К моменту появления славян на Балтике жившие здесь ранее германцы в большинстве своем уже ушли на запад и юг, опасные походы викингов еще не начинались, и жизнь в этих краях могла быть действительно более мирной, чем в Подунавье.

Видимо, подобные же легенды, усложненные представлениями о «землях и могилах предков», сопутствовали обратному передвижению части славян из Подунавья в Восточную Европу. Об их «мирном» обратном расселении говорит и то, что эпическая память славянства не сохранила воспоминаний о каких-либо столкновениях при расселении на северо-восток. То, что легенды о благодатных землях постоянно сопутствовали славянскому освоению северо-востока, доказывает запись в ПВЛ восходящих к XI в. рассказов ладожан и новгородцев о сказочном обилии таежных и притундровых областей севера Европы. Потерпев относительную неудачу на юго-западе, восточное славянство переориентировало свою устремленность на освоение относительно свободных и по-своему тоже обильных земель северо-востока, а затем востока, в дальнейшем связывая именно с ними представления о мифических богатых и свободных землях. Однако вскоре после ухода части славян из Подунавья эта область также была включена в сознании восточного славянства в число оставленных «благодатных земель» и «земель предков», о чем свидетельствуют многократно излагавшиеся рассказы ПВЛ и события древнерусской истории.

Важно отметить, что лексема дунай была связана в памяти восточного славянства (наряду с другими ассоциациями) с представлениями о плодородных южных причерноморских землях, расположенных около большой реки. И когда в XVI в. открываются реальные возможности для колонизации причерноморского Подонья, образ Дона смешивается в сознании русских с образом Дуная, оба названия замещают друг друга в песнях и былинах, употребляются как синонимы или даже для обозначения большой реки вообще. Думается, что подобное слияние образов двух рек произошло не только из-за сходства названий, но и вследствие известного сходства исторических ситуаций, при которых эти великие реки вошли в историю восточных славян.

IV. «Дунай» в восточнославянском фольклоре

Материал раздела отобран по формальному признаку — употреблению в текстах того или другого фольклорного сюжета лексемы дунай — и отнюдь не исчерпывает всего того многообразия жанров, сюжетов и мотивов, в которых встречается эта лексема, часто заменяемая вообще водой, рекой, морем. В предлагаемую сводку включены те песенные и эпические сюжеты и мотивы, в которых тема Дуная является достаточно устойчивой и которые хорошо представлены в фольклоре Европейской России и Белоруссии. Учтены и некоторые редкие сюжеты, сходные с основными. Собранный материал весьма разнороден и плохо поддается классификации. Иногда к одной классификационной единице отнесен разработанный и цельный сюжет, а иногда — несколько близких сюжетов, содержащих один общий «дунайский» мотив. Весь собранный материал разделен на три основные группы: А. «Дунай» в восточнославянских песнях[3]; Б. «Дунай» в русских обрядовых и игрищных песнях, отличающихся чертами, роднящими их с русским эпосом; В. «Дунай» в русском эпосе. Отдельные примеры употребления слова дунай в иных жанрах русского фольклора и фольклора других славянских народов привлекаются в соответству-ющих местах для более рельефного выявления того или иного сюжета, мотива, соотношения. Источник указывается в случае прямого цитирования фольклорного текста.

IV. 1. Классификация собранного фольклорного материала
Группа А.

«Дунай» в восточнославянских песнях

1. Дунай — образ девичьего, свободного состояния. 1а. Девица свободно гуляет у Дуная или «как рыбка по Дунаю», что выражено в формуле типа «щука-рыба по Дунаю, а я девка погуляю» (есть подобные и о женщинах). 1б. Просватанная девица в причитании просит разрешения последний раз погулять по Дунаю или умыться его водой. 1 в. Дунай с девицей — против свадьбы. В севернорусских причитаниях девица просит плеснуть воды с «Дуная», чтобы выросла чаща или ледяные горы, защищающие ее от жениха, или чтобы Дунай унес «баенку», где она совершает предсвадебное омовение.

2. Девица собирается замуж. 2а. Дунай упоминается в связи с просватанной девицей, которая «на думах сидит» (часто вместо «Дуная» — «море»). 2б. Девица задала «думу» подружкам — они приравнивают жениха к Дунаю («отдадим тебя за Дунай)» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9). 2 в. Слезы девицы «Дунай-речку делают».

3–5. Молодец собирается жениться и производит некое действие «на Дунае». 3а. Теснейшая связь девицы с Дунаем выявляется в белорусских колядках и веснянках на темы сватовства: молодец на челне или за речкой «стружит стрелки» («калиновые» или «крашеные») и пускает их на Дунай, чтобы плыли «к девке», которая должна готовить дары его родителям, а ему — веночек. 3б. Близкий прионежский вариант: молодец плывет на корабле по Дунай-речке, вытекающей из подворотни, и бросает на Дунай вычесанные «кудерышки», чтобы плыли к «богосуженой».

4. Дунай в связи с оленем, помогающим в свадьбе (рогами двор осветит или гостей взвеселит, если молодец не будет его бить-убивать). Зачин типа: «Не разливайся, мой тихий Дунай» (Поволжье, Ока, Кама, свадебное величание новобрачному). Есть белорусские песни, где помощником выступает конь, у которого изо рта течет золото. Связь образов златорогого оленя и свадьбы встречается в эпосе, а связь Дунай — златорогий олень близка к связи образов золоторогого Индрик-зверя и Дарьи-реки; известна песня об олене с золотыми рогами с припевом: «Ты Дунай ли, мой Дунай, Дон Иванович Дунай, молодой олень» (Шаповалова 1973: 222).

5. Сокол или орел обещает перенести свадьбу на другой берег Дуная, если молодец не будет в него стрелять (Белоруссия, Галиция, Словения). Эта же песня без упоминания Дуная известна как виноградье на Курщине и Сумщине (Бернштам, Лапин 1981).

6–9. Дунай в связи с темой свадьбы.

6. Переправа через Дунай — символ брака (любви). 6а. Девица просит перевозчика перевезти через Дунай, он предлагает замужество, она отвечает, что «воля — не ее» (русск. свадебн., беседн.). 6б. Перевозчиков кличет полонянка, они ее перевозят и «полонят». 6 в. Девушка держит перевоз, не перевозит отца и мать, а перевозит милого. 6 г. Переплывание Дуная к любимой/любимому (укр. свадебн., болг., чешск.). 6д. «Дунаюшко мутен течет», его спрашивают о причине, он отвечает, что «белая рыбица воду мутит» и что через него перешло «три партии силы» («три рати» и пр.): русского царя, прусского царя и парень с похищенной девушкой, которую он везет «с Дону на Кавказ», за ними гонятся донские казаки. 6е. Отдавание «за Дунай» или нахождение за ним — символ брака. 6ж. Переправа по мосту, кладке, дереву (обычно явор или калина) через Дунай (или море) — иносказание брака (русск., белор., укр., чешск., свадебн., хороводн., виноградье). 6з. Переправа к милой с трагическим концом: милый утонул, шапка поплыла, девица пеняет Дунаю.

7. Вылавливание из Дуная — символ брака (любви). 7а. Вылавливание (спасение) девушки. Девушка тонет в Дунае (рядом с ним иногда упоминается море, вместо него — река, море), родители не хотят спасти, спасает милый (укр., белор. свадебн.); 76. Девушка роняет перстень в Дунай (в «Дунай-море»), трое ловят, за одного — замуж (белор. волочебн. с припевом «вино зеленое»). Подобные же песни на Любельщине в Польше, называемые «дунайскими», так как словосочетание «на Дунай» превращается в припев. 7 в. Бросание венка в реку в связи с гаданием о любви милого (Поволжье, троицко-русальск.), вылавливание венка милым (белор. свадебн.); вылавливание пера павы, из него — девичий венок (укр. свадебн.). Песни, где пускается венок (три венка) милому по Дунаю, есть и у южных славян, одна из Далмации в записи XVI в. (Jagič 1876: 305, 306, 323). 7 г. Вылавливание венка с трагическим исходом (смерть — свадьба). Наиболее полный вариант — в Белоруссии: девица пускает в Дунай один из трех венков (другой — на голову, третий — на березу) или один венок из перьев павы, молодец вылавливает и тонет; просит коня передать домой, что он женился на речке (коляд., весн.). То же — в русских троицко-русальских песнях Смоленщины. 7д. В Приуралье, на Северной Двине и в Белоруссии пели песню о девице, которая ткала полотно (холст) и бросала его в Дунай. О связи этого мотива с предшествующими говорит болгарский вариант о девице, которая «рано ранила» и белила на Дунае полотно; его уносит река и вылавливает милый.

8. Дунай — свадебный каравай. На Дунае думают о приготовлении каравая, берут с Дуная воду для теста, каравай плывет по Дунаю, Дунай прибивает к берегу все необходимое для каравая (белор., укр. свадебн.).

9. Русская свадебная песня о свахе, которая пускает плыть «чары» по Дунаю или полощет в Дунае (море) невестины дары.

10. Тоска замужней женщины над Дунаем. Чешет волосы над Дунаем, чтобы они плыли к батюшке-матушке (свекрови) как знак ее несчастливой жизни; пускает по Дунаю птицу — весть о себе; просто горюет.

11. Вслед за перечисленными сюжетами и мотивами, последовательность которых иллюстрирует нормальное развитие любовно-брачных отношений, следует другой мотив: утрата невинности, символизируемая событиями, происходящими на Дунае. 11а. Утрата «красоты», венка: лебеди «возмутили воду свежую», девица «замочила аленьку фатицу» (русск., укр., хорв.); 11б. Менее прозрачный по смыслу сюжет: девица расчесывает косу и бросает волосы на Дунай, здесь же — сравнение с засохшей березой, которую порубили татары, и в конце — намек на соблазнение или самоубийство. 11 в. Видимо, близкая по смыслу: «Посеяли девки лен», а молодец рвет с него цветы и бросает «на Дунай», который их не принимает и прибивает к берегу.

12. Любовные мотивы завершаются группой сюжетов, построенных по схеме: молодец — конь → поение коня (приглашение за Дунай) = любовная связь девица — Дунай → (брак). 12а. «Да рынула вада з Дуная», где три конюха поили коней, три девицы воду брали, при этом каждый конюх берет за себя одну девицу; есть варианты с одним молодцом, конем, девицей (белор. троицко-русальск.?). Этот архаичный белорусский вариант выглядит как прямая иллюстрация к тексту ПВЛ об «умыкании у воды» у славян-язычников. 12б. Девица поит (прогуливает) коня молодца (казака) — символ добровольного любовного союза, сочетающийся с мотивом утраты невинности (ветер «с головы цветочки рвет», кони врываются «во зеленый сад — зелен виноград, сладко вишенье — бабье кушанье»). Зачин основного варианта «За Доном, за Доном, за тихим Дунаем». В украинских песнях часто упоминается зозуля (белор., укр., русск. свадебные, утушные). 12 в. Казак (парень) приглашает девицу «за Дунай» или «воевать за Дунай», обычно упоминая и коня, или играет с конем «за Дунаем» и просит девицу на подмогу» (русск.) 12е. Поение молодецкого коня опасно для девицы, грозит утратой невинности (белор., укр., польск.). 12д. Девица отдана за другого, молодец не велит коню пить «со Дунай воды», так как там «девка мылася, красотой любовалася» и досталась другому (русск.; на севере известна с XVIII в.); близкий вариант с Колымы: нельзя поить коня из Дуная, так как на мосту девица, доставшаяся татарину. Среди приведенных сюжетов на «любовные мотивы» изредка появляется тема смерти молодца в Дунае (Абз, А7 г). Ниже даются сюжеты, где доминирует мотив смерти (опасности) в связи с Дунаем.

13. Смерть («смерть-свадьба», опасность для молодца) в связи с Дунаем. Близкие к сюжетам А12 варианты. 13а. Казак тонет в Дунае, куда он заехал поить коня, и просит девицу помочь — она не может, казак тонет, девица пеняет Дунаю (белор.). 13б. Молодец на коне тонет в Дунае и говорит, что «взял за себя невесту Дунай быстру речку» (белор.). 13 в. Казак, умирая за Дунаем, посылает коня к батюшке-матушке рассказать о смерти, интерпретируемой как свадьба с речкой, гробовой доской, острой саблей (русск., укр., лужицко-серб.). 13 г. Молодец (казак) едет за Дунай или возвращается из-за него; изредка о нем тужит девица (русск., укр.). Об архаичных корнях сюжета, возможно, говорит вариант: три молодца идут за Дунай-речку «ко широкому двору, к самому царю». 13д. Казак на войне гибнет от раны, его кровь речкою стекает в Дунай, где стоит милая и сыплет песок на камнях: когда песок дойдет до моря (или когда песок взойдет как посев), казак вернется. 13е. К песням этого же круга по сюжету примыкают песни и думы, в которых рассказывается о казаке, уезжающем воевать на чужбину, старшая сестра (или мать) подводит ему коня, а младшая заклинает вернуться, на что он отвечает, что вернется, когда прорастет песок (иногда — взятый из Дуная), посеянный на камне.

14. Дальнейшее нарастание темы смерти. Муж (иногда — постылый) занемог и просит принести «ключевой воды со Дунай-реки; жена ходит три часа, и муж к ее приходу умирает; иногда в конце оживает (от «единой слезы» или без видимых причин), иногда появляется мотив «наживу дружка лучше старого». Об архаичности сюжета, возможно, говорит болгарская аналогия: больной Стоян просит свою сестру Яну принести «с белого Дуная студеной воды», сестра метит дорогу к Дунаю кровью из пальца, но роса смывает метки — она не может найти брата и просит бога превратить ее в кукушку (Миллер 1877: 113–115).

15. Самоубийство молодца в Дунае. Дунай иногда должен разлиться из-за смерти молодца, т. е. обнаруживает способность к некоему сочувствию и реакции (укр.) (Потебня 1914: 67–68). В белорусской песне сын из-за упрека матери, что он женат на недостойной женщине, бросается в Дунай: «разженюся, дунайчиком обернуся»; затем следует разговор жены с потоком — Дунаем, т. е. происходит антропоморфизация Дуная (Jagič 1876: 316).

16. Смерть девушки в Дунае. 16а. Самоубийство соблазненной девушки в Дунае — сюжет, уже рассмотренный под пунктами 11б; мысли о возможном самоубийстве (чаще — у восточных славян); 16б. Случайная смерть девицы в Дунае, в ответ на это либо «Дунай-река» «возмутилась», либо в песне вода и рыба в Дунае, его берега отождествляются с частями тела и качествами погибшей (укр.). 16 в. Архаичный белорусский вариант: тонущая в Дунае как бы выходит за него замуж, а Дунай просит ее мать называть его зятем, так как он «взял <…> дочку, как голубок го-лубочку» (купальские песни; интересно в связи с обычаем на Купалу «топить Морену»). 16 г. Песни о насильственном потоплении девицы в Дунае или сбрасывании туда ее тела (западнослав. и южнослав., редко — восточнослав.).

17. Смерть детей в Дунае. 17а. Наиболее разработанный сюжет: вдова (реже — девушка) бросает в Дунай (море, реку) двух (реже одного-трех) детей; иногда просит Дунай заботиться о детях; через 12 (16, 20, 25, 50 и т. д.) лет женщина со своей дочерью встречает на реке корабль, на котором находятся 2 молодца («дунцы», белор.), видимо взращенные Дунаем, и хотят жениться на матери и сестре. Этот «дунайский вариант» известной баллады хорошо представлен в Белоруссии. 17б. Девушка (женщина) хочет утопить незаконнорожденного ребенка в Дунае, но возлюбленный отговаривает ее. 17 в. Сюжет об утоплении девушкой ребенка в Дунае встречается в обрядовых песнях и балладах. 17 г. Достойна внимания украинская песня, разрабатывающая, по мнению Ягича, сказоч-ный мотив: девушка обещает королю родить сына с луной и звездами; свекровь крадет сына и бросает его в Дунай, король бросает туда же невинную жену. В сказке Дунай не упоминается, он введен только в песне (Jagič 1876: 317; Народные песни… 1878: 90).

18. Магические действия и гадание на Дунае. Кроме уже отмеченных в теме «любовь — брак», назовем следующие сюжеты. 18а. Три сына по приказу матери бросают в Дунай жребий, чтобы решить, кому идти в солдаты (русск.). 18б. Девушка моет в «Дунай-реке злое коренье», чтобы отравить милого (брата) (русск., укр., есть вариант в записи XVIII в.). 18 в. Парень (девушка) моет «в Дунае» кости умершей милой (милого) — белор., укр. 18 г. Девушка разгневала милого, у него «замкнуто сердце»; девушка просит рыболовов выловить из Дуная «белорыбицу — красну девицу», разрезать ей грудь, достать ключи и отомкнуть сердце милого (русск.).

19. Мотив святости Дуная наиболее отчетливо выступает в севернорусских заговорах, где представлены обе основные ипостаси Дуная-реки в русском фольклоре. В первом случае Дунай является обозначением некоего отдаленного священного места, заменяя обычно встречающееся «Окиян-море»: «На восточной стороне есть Дунай река. Через ту Дунай реку есть калинный мост, на том мосту стоит стол. На том столе сидит мать пресвета богородица…» (Астахова 1928: 73). Во втором случае Дунаем в обрядовой, сакрализованной ситуации называется любая, обычно малая река: если ребенок нездоров, приходят к речке, бросают в нее копеечку, берут воду, кланяются верховью и говорят: «Святая истечина водица, матушка Дунай-речка Тёлза (приток р. Онеги), течешь, омываешь пенья-коренья, крутые бережочки… Также смой и сполощи с раба божия с младенца…» (Калинин: л. 27–27 об.). Отметим, что употребление лексемы дунай во втором значении свойственно преимущественно женской обрядности и фольклору (напр., «возле речки Москва-речки, возле тихого Дунаю добрый молодец гуляет» и т. п.). Также в лирических песнях Севера встречаются говорящие об определенном уровне сакрализации эпитеты «мать», «матушка» применительно к Дунаю-реке (ср. «мать сыра земля», «мать Волга», «матушка Москва»). Редкий мотив святой воды с Дуная имеет прямую аналогию с записанной от женщины-сказительни-цы (П. С. Пахолова) былиной «Про Дюка». В какой-то степени мотив святости Дуная присутствует и в текстах свадебных причитаний о переправе через Дунай «к церкви пресвященной». Яркая сакрализация Дуная как реки, отделяющей этот мир от иного, имеет место в украинских песнях следующего содержания: на калиновых мосточках через Дунай «господаренько», идущий по дороге в рай, повстречал ангелов, после чего «понесли ж его в рай дороженьки» (Народные песни… 1879: 27).

Группа Б.

«Дунай» в русских обрядовых и игрищных песнях, отличающихся чертами, роднящими их с русским эпосом

В эту группу включены обрядовые и игрищные песни, отличающиеся тенденцией к монументализации формы, развертыванию, усложнению и драматизации сюжета. Некоторые сюжеты группы Б содержат по нескольку образов и мотивов, которые в группе А встречаются разрозненно в песнях на разные сюжеты. Наряду с этим, отдельные сюжеты и мотивы, а также формальные признаки роднят песни этой группы с произведениями русского эпоса. Таким образом, выделение группы Б позволяет заполнить брешь, существовавшую, например, в сводке В. Ягича между Дунаем славянских «лирических» песен и Дунаем — богатырем русского эпоса.

1. С припевом «да и за Дунай», «а ты здунай мой, здунай» обычно сочетается сюжет, входящий в число сюжетов святочных виноградий — величаний дому/двору — хозяину/семье или свадебных величаний новобрачному на Русском Севере. В Поморье величальные песни на этот сюжет именуются виноградьями (хотя и не сопровождаются припевом «виноградье красно-зеленое»), а в окрестностях Великого Устюга, как это показано Т. А. Бернштам и В. А. Лапиным (Бернштам, Лапин 1981), этот же сюжет в начале XIX в. исполнялся с припевом, обычным для классических виноградий. При этом неотъемлемой частью наиболее хорошо сохранившихся текстов является приведенный припев с упоминанием Дуная. Ограниченность связи сюжета и припева доказывается тем, что на Летнем берегу Беломорья в двух населенных пунктах исполнение святочных виноградий называется «ходить со здунаем», а в с. Зимняя Золотица на Зимнем берегу само виноградье, которым славили на Рождество, называется «Здунай».

Сюжет «Здуная» состоит из мотивов и образов, которые совпадают или соприкасаются с характерными мотивами и образами, встречающимися по отдельности в песнях группы А. Вот некоторые из них (перечислены по ходу развития сюжета).

а. «Еще по морю, морю синему» (или «морю Хвалынскому»).

б. «Да и за Дунай». Само словосочетание «по морю да и за Дунай» невольно вызывает в памяти описанные в первом разделе походы и торговые поездки русских в Царьград, которые направлялись буквально «по морю и за Дунай». Отметим теснейшую связь в этом тексте моря и Дуная, напоминающую подобную связь в ряде сюжетов группы А, а также мотив движения «за Дунай», перекликающийся с мотивами переправы через Дунай и Дуная-границы в песнях этой же группы (А6, А12).

в. Выбегало 30 (33) кораблей («черлен кораб»), на одном из которых молодец; мотив корабля (челна) в связи с Дунаем встречается в весьма архаичных по набору образов и мотивов песнях (А3а, б) и балладе (А18а).

г. Один корабль «как сокол, вылетал», «нос, корма его да по-звериному» («по-туриному»), «бока сведены по-лошадиному». Образ корабля-зверя, корабля-коня-тура, корабля-птицы также вызывает ассоциации с теми устойчивыми соотношениями образов моря, корабля, змея, коня, быка, птицы, которые выявлены для Руси и Скандинавии IX–XI вв. в разделе I. Возможно, этот образ имеет некоторое касательство к той тесной связи, которая выявляется между образами оленя (коня), сокола (орла) и Дуная в песнях А4, А5.

д. Молодец на корабле «стружечки стружил», «строгал стружки — кипарисно деревце» — занятие для молодца несколько странное на первый взгляд, но становящееся понятным, если вспомним, что в белорусских песнях А3 молодец «стружа стрэланькi, стружа, малюе, на Дунай пускае», чтобы они плыли (летели) к девице.

е. Молодец роняет в море «злачан перстень» и приказывает слугам выловить его (ср. 17б — девушка роняет перстень в Дунай).

ж. Слуги вылавливают «три окуня да златоперые» (ср. А19 г), третьему из которых нет цены, кроме как в великих городах (Новгород, Москва, Вологда) и в доме величаемого хозяина или новобрачной. Последний мотив — выявляющаяся в конце песни ориентированность всех действий молодца на девицу или на тему свадьбы-любви — имеет также многочисленные соответствия (А3: 5, 12). Выявленная картина, вероятно, объясняется соединением на Севере разных «дунайских» свадебных образов и мотивов (стрелки, перстень, ловля рыбы) в один развернутый сюжет, возникший в русле развившейся на Севере тяги к произведениям «крупной формы», в которых иногда достигается известная реконструкция утраченных древних форм и соотношений. Однако в основе сюжета «Здунай» лежит древняя песня корабельщиков, в составе которой были некоторые образы и мотивы (и среди них образ реки Дуная), сгруппированные в начальной части сюжета и не имеющие прямых аналогий в сюжетах группы А. Реконструкция стабильных элементов этой древней «корабельной» песенной традиции возможна лишь после обращения к следующему сюжету.

2. «Сокол-корабль» как корабельная и обрядовая песня. Этот сюжет обычно рассматривается в кругу поздних былин. Однако в интересах дела его полезно рассмотреть в связи со «Здунаем», для чего имеются и формальные основания. Как показал В. Миллер, эта старина исполнялась как виноградье в Великом Устюге, на Вятке и на верхнем Енисее (Миллер 1921: 344–348), причем в Великом Устюге припев «виноградье красно-зеленое» зафиксирован уже в самой ранней записи (Бернштам, Лапин 1981). На Тереке песня о Чермене-корабле (вариант «Сокола-корабля») пелась при троицких гаданиях на венках (или корабликах), пускаемых по реке.

Текст одной из древнейших записей этого сюжета начинается так:

Уж как по морю, по морю синему,

Здунинай Дунай, морю синему!

По синему было морю, по Хвалынскому,

Туда плывет Сокол-корабль по тридцать лет.

Зачин практически идентичен зачину «Здуная». Особо следует обратить внимание на чрезвычайное сходство припевов, явно восходящих к единой формуле. Не вызывает сомнения, что «дунайский» припев при исполнении «Сокол-корабля» употреблялся после каждой строки, как и в «Здунае». О том, что это действительно так, равно как и о древности «дунайского» припева, свидетельствует запись этого же сюжета на Колыме, занесенного в Сибирь, вероятно, не позднее XVII в. В этом тексте после каждой строки припев «Сдудина ты, сдудина! Сдудина ты, сдудина!», в котором нетрудно усмотреть следующий этап искажения первоначальной формулы. Видимо, признаком архаизма колымского текста является и упоминание в конце Киева и Чернигова (отсутствующих в других записях) (Миллер 1908: 33–34). Приведем также слова казацкой песни, восходящей к началу XVIII в., «Что пониже было города Саратова», в которой говорится о том, что плывущие в «стружках» казаки величают царя Петра и бранят Меншикова, который «заедает <…> жалованье» и «не пущает нас по Волге погулять, вниз по Волге погулять, сдунинаю воспевать» (Львов, Прач 1955: 65–66). Судя по приведенному тексту, пение песен во время воинских походов «вниз по Волге» (т. е. на Каспий, Хвалынское море) обозначалось у казаков словосочетанием «сдунинаю воспевать», что говорит о широком распространении в казацкой среде «военно-морских» песен с припевами, восходящими к варианту «да и за Дунай».

Наконец, отметим, что в позднем, неполном и испорченном, варианте («Гусар-корабль» вместо «Сокола») турецкий султан превратился в «Салтан-богатыря на корабле» (этот же текст с «дунайским» припевом в позднем переосмыслении записан и под Нижним Новгородом: «ой с Дону на Дунай»).

Перечислим идентичные или сходные мотивы и образы «Здуная» и «Сокола»: а) море синее, море Хвалынское (в «Соколе» встречаются варианты «Верейское»); б) «да и за Дунай», «ты Здунай мой, Здунай» — «здунинай Дунай», «сдунинай», «сдудина ты сдудина»; в) 30 (иногда иное число) кораблей; г) корабль «как сокол», «сокол-корабль»; д) «черлен кораб» — «червен (чермен) корабль» — изредка; е) украшение корабля «по-змеиному», «по-туриному», «по-лошадиному»; ж) на корабле «молодец» — на корабле богатыри, среди которых один (обычно Илья Муромец) — главный; з) молодец «стружит стружки», делает стрелку: Илья иногда пускает стрелу из лука «по поднебесью белой лебедью» во врага и попадает «под турецкий град, в зеленый сад» (енисейские и северноевропейские варианты). В остальном сюжеты расходятся: в «Здунае» преобладают величально-свадебные мотивы, в «Сокол-корабле» — героически-богатырские. Однако отметим, что и в последних чувствуется некоторое родство со свадебной тематикой восточнославянского фольклора: белая лебедь, зеленый сад — свадебные образы, мало согласующиеся с сюжетом сражения с иноземным врагом.

Выявление целого пласта сложных по сюжету песен, объединяемых «корабельно-морской» тематикой и наличием «дунайского» припева, распространенных в XVII–XIX вв. в Беломорье, на Пинеге, Печоре, верхней Двине, Вятке и Колыме, а также в Поволжье, на Тереке, Урале и Енисее у поморов и казаков, позволяет предположить, что происхождение этих песен, складывание их образной системы относится к весьма отдаленным временам. К генезису этих песен мы вернемся в разделе V, а теперь обратимся к сюжету, где определяющим является как раз мотив стрельбы из лука по лебедям на Дунае (распространен западнее Северной Двины).

3. Песня, распространенная на Русском Севере (Прионежье — колядка, Поважье — свадебная), о молодом муже, стреляющем лебедей, чтобы накормить жену (Поэзия… 1970: 65–70, № 18). Наиболее полный вариант песни исполнялся колядовщиками перед домом молодых супругов, живущих первый год: «Против широка двора» супругов «разливался Дунай да речка быстрая», где «плавали две белые <…> лебеди». Жена просит накормить ее, муж выбирает (по былинной формуле) коня и лук и едет на Дунай «белых лебедей стрелять». Муж стреляет троекратно (описание — по формуле, близкой к описанию стрельбы из лука Дуная-богатыря) и все три раза неудачно. Жена соглашается обедать «без белыя без лебеди». Учитывая широко известную параллель охота — свадьба (в том числе охота на лебедь, известная, в частности, по былине «Михайло Потык»), а также принимая во внимание обстоятельства исполнения песни, заключаем, что песня содержала в себе завуалированный и подзадоривающий намек на то, что молодой хозяин еще не достиг основной цели брака — не обзавелся детьми. Черты, роднящие рассматриваемый сюжет с былинным эпосом, достаточно отчетливо выявлены при изложении содержания олонецкой колядки.

4. Следующий сюжет примечателен тем, что в нем лексема дунай употреблена как имя молодца. Песня эта известна в Поволжье (хороводы), в центральных областях России и в Сибири (песня на святочных игрищах). Сюжет песни таков. Молодец идет «на игрище гулять (играть)», иногда с добавлением «на святые вечера» или «на ярылу посмотреть». На игрище молодец бросает свою шапку перед девкой (вдовой) и требует, чтобы она подняла ее. Ответ партнерши бывает различен: «Не слуга, сударь, твоя, я не слушаю тебя»; «Я когда буду твоя, так послушаю тебя», — иногда вдова отказывается с ним «гулять», а девушка отвечает: «Я раба, сударь, твоя, я послушаю тебя». Обычно имя Дунай включено в припев «ты Дунай, мой Дунай, сын Иванович Дунай» (испорченный вариант «Вздунай» говорит о воздействии сюжетов Б1 и Б2), из чего явствует, что «Дунай» воспринимается здесь как имя, хотя и неясно, носит ли это имя герой песни; в других случаях (Смоленщина) сам молодец безусловно именуется Дунаем. Эту песню роднит с известными былинами о Дунае-богатыре не только имя героя, но и ярко выраженная в ней любовная и свадебная тема, и скрытый мотив некоторой оппозиционности женского и мужского начала. Отметим также, что партнершей Дуная в этом сюжете является либо девка, либо вдова, либо та и другая. Напомним, что девка и вдова являются героинями баллады (А18а), где женщина, родившая (обычно неизвестно от кого) двойню, отдает детей на воспитание Дунаю. Известно, что в некоторых специфически женских и чрезвычайно архаичных обрядах типа опахивания особую роль играли именно вдовы и девки, обладающие нерастраченной женской половой силой и одновременно являющиеся максимально независимой от мужчин («сакрально чистые» с точки зрения женской магии) категорией женщин.

В связи с отмеченным приведем смоленскую песню, явно перекликающуюся с сюжетом Б4, бытовавшим на Смоленщине как святочная песня: «До суботки Анютка / Собрала девок полный двор / Посадила всех девок за стол / А сама села выше всех / И задала думу больше всех / Не думай, не гадай, Анютка / Отдадим тебя за Дунай / Не знала Дунай — знать будешь / Не знала Ивана — знать будешь» (Архив ГМЭ, 1632, л. 9). Чрезвычайно интересно непосредственное сопоставление Дуная и Ивана в этом тексте; однако о какой «суботке» идет речь в песне? Это проясняется, если обратиться к материалам начала XIX в. из соседнего со Смоленщиной Торопца: «в Торопце <…> святки слывут субботками». В это время в домах «честных вдов» по старинному обычаю происходили узаконенные встречи неженатой молодежи. В комнате, украшенной фонарем из цветной бумаги, на поставленных амфитеатром скамьях рассаживались девицы, а по сторонам ставились скамьи для парней, которых впускали, когда девицы рассядутся. «При входе каждого гостя девушки величают его песнями, как исстари поются на субботках, с припевом к каждому стиху:

«Дунай, Дунай! Многолетствуй

И с твоею полюбовницей»

(Снегирев 1838: 34–35).

Думается, что о подобных «субботках» и упоминается в приведенной девичьей песне и что среди величальных песен на святках-субботках был и святочный сюжет Б4, многие образы и мотивы которого (молодец по имени Дунай, святые вечера, поиски подруги, выбор между вдовой и девкой) хорошо вписываются в контекст этих праздников.

В заключение отметим, что в Поволжье сюжет Б4 исполнялся как хороводная семицкая песня. Роль Дуная в хороводе исполняла девица, переодетая мужчиной, песня оканчивалась неудачей Дуная в выборе подруги.

Группа В.

«Дунай» в русском эпосе

Единственным известным В. Ягичу случаем употребления лексемы дунай в самобытном русском фольклоре было имя былинного Дуная-богатыря, которого, по мнению В. Ягича, с «Дунаем» фольклора остальных славян роднит лишь эпитет «тихий». Уже приведенный выше материал показал значительно более широкое, чем это представлялось В. Ягичу, распространение лексемы дунай в русском фольклоре и позволил наметить ряд мотивов и черт, роднящих песенный «Дунай» с образом Дуная-богатыря. Однако прежде чем рассматривать эту яркую и трудную для понимания фигуру русского эпоса, остановимся на привлекших меньшее внимание многочисленных случаях употребления лексемы дунай в русском эпосе в иных значениях.

1. «Дунай» в припеве-концовке русских былин, известной преимущественно в Прионежье в вариантах: «Дунай, Дунай, более век не знай», «а Дунай, Дунай, Дунай, да боле петь вперед не знай». Этот припев-концовка как бы ставит некую окончательную границу знаниям и возможностям исполнителя, и поэтому можно говорить в известной мере о пограничной роли этого припева, роднящего его с иными проявлениями пограничных, рубежных функций «Дуная» в русском фольклоре. Весьма вероятно, что прионежская концовка былин по своему происхождению родственна зафиксированным на другой территории припевам виноградий, величаний и «военно-морских» старин (см. выше, сюжеты Б1, Б2, Б4), упоминающим о Дунае, и, как и они, представляет своего рода славление. В пользу этого говорит записанный П. В. Киреевским вариант «Аники-воина» с такой концовкой:

«Тутова Оники и славы поют

Славы поют, да и Дунай поют.

Поют Дунай,

Да и вперед не знай»

(Песни… 1862: 118–119).

Это сопоставление «пения славы» и «пения Дуная», безусловно, заслуживает внимания.

2. «Дунай-река» в русских былинах встречается сравнительно не часто.

а. Богатырь против Дуная-реки, соотнесенной с женщиной или чудищем (змей, соловей, рогатый сокол). Этот сюжет лучше всего разработан в белорусской эпической сказке о богатыре Илье.

Илья, пролежавший 33 года на боку, пьет воду и квас, которые он приносит по просьбе некоего деда, после чего, обретя силу, получает от него приказание «очищать свет». Мать и отец посылают Илью «ляда сечь» — заниматься подсекой. Илья загатил лесом реку Дунай на семь верст. Река разлилась и пошла на все стороны, хотела весь свет затопить. Мать и отец уговорили Илью очистить Дунай-реку, после чего он, на коне и с булавой, отправляется убивать рогатого Сокола, который сидит на 12 дубах и поставляет людей для царя Пражоры. Илья убивает и Сокола, и царя. В конце сказки сообщается полное имя героя — Илья Иванов (Беларускi фальклор 1977: 480).

Известный по этой и другим аналогичным белорусским эпическим сказкам сюжет о сражении Ильи с Соколом достаточно подробно проанализирован В. Н. Топоровым и В. В. Ивановым, показавшими глубокую архаичность белорусского варианта этого восточнославянского сюжета. Неслучайность предшествующего этому сюжету эпизода («первого, неудачного подвига») с рекой Дунаем обнаруживается при сопоставлении его с другими (многочисленными и многообразными) случаями взаимодействия человека и Дуная в белорусском фольклоре; особенно интересно сопоставление с белорусскими волочебными песнями А4, где молодец хочет стрелять сокола, а тот обещает перенести его через Дунай. В других вариантах белорусских и среднерусских сказаний об Илье (Илье Муромце) рассказывается, как он запрудил Десну или Оку, а в некоторых вариантах былины («исцеление Ильи Муромца») он запруживает Непру (Днепр). Мотив борьбы богатыря с чудовищем, как-то связанным с рекой, присущ и другим былинам (ср. соотношение Добрыни, Почай-реки и змея).

В редком печорском варианте былины о Михаиле Потыке герой после брака с Маринкой Лебедью белой спасает по просьбе змеи (являющейся, по другим вариантам, союзницей, повелительницей или ипостасью Марьи Лебеди) ее деток, горящих в ракитовом кусте, для чего приносит (по указанию змеи) в правом сапоге воды с Дунай-реки (Ончуков 1904: № 57).

Эта же устойчивая в русском «мужском» фольклоре связь водного — женского — зооморфного прослеживается в одном из вариантов былины «Илья и Соловей-разбойник», где дочь Соловья держит переправу через Дунай и отказывается перевезти Илью, который убивает ее и делает мост через Дунай (Песни, собранные П. В. Киреевским 1859: 77).

б. Мотив «святости» Дуная. В этом же варианте Илья перед поездкой отправляется «за Дунай», «тому Миколе Заруцевскому» молиться. Правда, в обоих случаях можно предположить, что в этом варианте, носящем следы деградации былинной традиции, не обошлось без влияния «женского фольклора» (ср. А2в — девушка держит переправу и А2е — переправа в церковь). Именно от исполнительницы-женщины (П. С. Пахоловой), вообще необычайно часто упоминающей в своих старинах Дунай, записана былина о Дюке с упоминанием «святой воды» с Дуная. Также от женщины (Субботиной) записана былина, где Добрыня отправляется на Дунай «стрелять <…> да белых утицей» (явная реминисценция свадебного мотива типа БЗ), так что мотивами безусловно положительного отношения к Дунаю-реке и тенденцией к его сакрализации мы обязаны в основном влиянию женской фольклорной традиции на мужскую, былинную.

в. Дунай протекает к Киеву или под Киевом — не частый, но интересный мотив, обычно сочетавшийся в сознании исполнителя с отчетливым представлением о том, что под Киевом протекает Непра (Днепр). Известны случаи, когда Дунай заменяет Волхов или дублирует название Москвы-реки.

г. Изредка Дунай в былинах играет роль пограничной реки, реки-рубежа с опасной переправой. Так, в былине «Изгнание Батыги» (Песни, собранные П. В. Киреевским 1862: 38–48) обиженные Владимиром богатыри находятся за Дунай-рекой (т. е. как бы за границей Русской земли), а когда по уговору Ильи возвращаются в Киев, то перескакивают через Дунай, причем чуть не тонет один из сильнейших богатырей — Самсон.

Следует отметить, что в былинной традиции Дунай, как правило, мыслится как очень крупная река, в отличие от топонимики, где Дунаем именуется ручей или речушка, и фольклорной песенной традиции (группа А), где Дунаем называется любая река.

д. В ряде былин о Дунае-богатыре говорится, что река, образовавшаяся из его крови (или в которую он бросился), «устьем впала в сине море» (Древние… 1958: 79). В подобном «географическом» приурочении соблазнительно видеть сохранение древнерусской традиции, хорошо знавшей о впадении реального Дуная в море. Однако вероятнее, что мы имеем здесь дело с уже фольклорно опосредствованной связью «дунай — море», обязанной своим возникновением как частичному совпадению значений этих слов в славянских диалектах, так и реальной историко-географической связи Дуная и Черного моря.

3. Дунай-река в исторических песнях часто выступает в подобной же взаимосвязанности с морем и с личностью героя. Даже в поздней исторической песне (нач. XVIII в.) о победе князя Шереметева над шведами под Мызой (в Прибалтике) зачин звучит следующим образом: «При край было синего моря, при усть было тихого Дунаю», т. е. «край моря» и «усть Дуная» мыслятся как обычное и естественное место эпического («отмеченного» в народном сознании) действа. Иногда образ этой реки в исторических песнях отличается большей конкретностью и реальностью, нежели в былинах. Так, в украинских думах речь явно идет о реальном Дунае и его «гiрлах», впадающих в Черное море. Определенное, хотя и не вполне отчетливое соотнесение Дуная с Доном (выразившееся, в частности, в определении «тихий») наблюдается в некоторых песнях донских казаков. Что же касается исторических песен, сложившихся в более отдаленных от Черноморья областях, то и здесь зачастую контекст песни создает впечатление, что речь идет о какой-то конкретной большой реке под названием Дунай, правда протекающей где-то в Сибири или Прибалти-ке. В одной из песен о Ермаке Тимофеевиче (Песни, собранные П. Н. Рыбниковым 1862: 230–232) рассказывается, что сами казаки поехали по Иртыш-реке, а лодки с соломенными людьми, дабы создать преувеличенное впечатление о своей численности, пустили по Дунай-реке. В песне о Стеньке Разине, записанной в Петрозаводске от выходцев из Екатеринбурга, повествуется, как перед смертью он пошел «ко синю морю, ко Дунай-реке», попросил перевезти его «на ту сторону», где он «на белом камешке стал скончаться». Далее следует: «Погрузили во Дунай-реку сотоварищи Стеньку Разина. Со Дунай-реки сотоварищи на Амур пошли думу думати» (Песни, собранные П. Н. Рыбниковым 1862: 239–240). Только в одной этой песне сконцентрирован целый комплекс «мужских фольклорных ассоциаций», обычно порознь сопутствующих образу Дуная в лирических песнях: Дунай — море, Дунай — переправа, за Дунаем — смерть, посмертное соединение молодца с Дунаем; и при всем этом сопоставление с Амуром, хорошо известным русским с середины XVII в., создавало у слушателей впечатление, что речь идет о реальной Дунай-реке. Любопытно, что в варианте этой же песни, записанной на Дону, ближе к месту ее возникновения, говорится о нахождении Степана «за Дунаем» и о переправе через него, что осмысливается, скорее всего, как возвращение на «свою» землю, где его хоронят между трех дорог: «питерской, черниговской, киевской» (Листопадов 1945: 38). Мотивы Дуная-моря и погружения тела Степана в Дунай отсутствуют. На Севере и в Сибири историко-географическая реальность Дуная сведена до минимума и заменена эпической реальностью. Сине море и Дунай-река — это места, где герою уровня Степана пристало умереть. Посмертное погребение Степана в Дунае, скорее всего, вызвано ассоциациями с обстоятельствами смерти Дуная-богатыря.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Скифия–Россия. Узловые события и сквозные проблемы. Том 2 предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Русский Север: Проблемы этнографии и фольклора. Л., 1981. Здесь и далее под звездочкой примеч. ред.

2

Мы отнюдь не забываем о четко выраженной во многих индоевропейских религиоз-но-мифологических системах связи коня с верхним миром и огненным началом. В данном случае мы выявляем те соотношения внутри древнерусской языческой системы, которые увязывают коня с элементами змей — вода — скот. Возможно, это специфика славян и древних русов, которые не сражались верхом, на коне (I–X вв.), а использовали его лишь как средство передвижения. Отсюда некоторая отчужденность образа коня в языческую эпоху от образа героя-воина и его верховного покровителя — бога-громовника.

3

В целях единообразия принимается написание лексемы «Дунай» в фольклорных текстах с прописной буквы, хотя в большинстве случаев эта лексема отнюдь не является именем собственным.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я