Источники права и суд в Древней России. Опыты по истории русского гражданского права (Н. Л. Дювернуа, 1869)

Вниманию читателя предлагается первая из работ выдающегося российского юриста, романиста и историка Николая Львовича Дювернуа (1836–1906). На основании огромного по объему материала памятников древнерусского, древнегерманского и римского права, подвергнутого внимательному и подробному сравнительному анализу, автор сформулировал наиболее важные выводы об особенностях процесса формирования правовых институтов в России, законотворчества и правоприменения, российского правового сознания, которые сохраняют актуальность и научную ценность и поныне. Книга рекомендуется преподавателям, аспирантам и студентам, всем интересующимся историей российского государства и права.

Оглавление

Из серии: Антология юридической науки

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Источники права и суд в Древней России. Опыты по истории русского гражданского права (Н. Л. Дювернуа, 1869) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава II

Русская Правда

Цель наша, при изучении Русской Правды, должна заключаться в анализе элементов (уставы, обычаи), которые входили в ее состав, так как, по нашему мнению, все памятники, носящие это название, составляют сборники, а не первообразные акты, как например, грамоты уставные, жалования и проч. Ни в той форме, в которой представляется нам Правда в Акад. списке, ни в той, какую она получила в списке Троицком, мы не можем предполагать первоначального происхождения всех юридических положений, входящих в ее состав. Из летописи и из позднейшей практики мы знаем, что князья давали уставы, судили. В уставах заключались не одни положения, касающиеся суда. От древнейших уставов до нас не дошло ни одного, но мы знаем позднейшие, и если в позднейших не обособляются именно только правила для суда, – то что же может нас заставить предполагать такое обособление в уставах времен Ярослава или его детей? Такие уставы, по всей вероятности, составляли тоже местные и тоже смешанного содержания акты. К этому, может быть, основному элементу Правды, как увидим, присоединялись другие элементы.

Трудность, анализа Правды в том, что мы застаем ее уже сложившейся и современно ей не находим никаких других точек, на которые мы могли бы опираться. XI и XII вв. не представляют почти никаких остатков юридической письменности, а именно тут слагалась Русская Правда. От конца XIII в. мы имеем уже совершенно законченный текст. Вся возможность разбора памятников, уславливается тем, что в наших руках счастливый случай сохранил ту, так называемую, короткую редакцию, которая вошла после в состав полной. Это делает возможным заключение о том, что входило в состав акта и как он составлялся. Далее, мы имеем одну очень старую разновидность порядка изложения предметов в Синодальном списке. Это наши, так сказать, внешние средства, т. е. средства, при помощи которых мы можем объяснять себе способ составления Правды из различия редакций. Другие средства – внутренние, т. е. те, которые мы черпаем из самого содержания актов. От содержания мы делаем заключение, как оно должно было слагаться. Поэтому, порядок нашего изложения будет такой: мы сперва укажем на различие списков Русской Правды, потом на их состав, и вместе воспользуемся их содержанием для нашего вопроса.

При изучении Русской Правды можно держаться двоякой точки зрения. Можно изучать ее или как памятник письменности, или как памятник права. В первом случае необходимо с одинаковым вниманием отнестись ко всякому списку Правды, от какого бы времени он ни пришел, от XIII или от XVII в. В результате такого изучения археолог может приобрести много важных для науки данных. Может оказаться, что новейший список сохранил на себе такие признаки, которые дают возможность основывать на нем заключения к более отдаленному времени, нежели относительно старейший. Такой случай возможен тогда, когда подлинником для новейшего списка служил какой-либо старый текст. Наши исследователи Русской Правды хорошо понимали важность такого приема, и до последнего, наиболее обширного труда по Русской Правде, мы видим попытки в этом роде. Г-н Калачов имел, конечно, те же цели, когда сличал свои 50 списков.

В результате изучения 50 списков мы получаем в «Предварительных (за ними, впрочем, не последовало других, заглавие может ввести в заблуждение) юридических сведениях для полного объяснения Русской Правды», Москва, 1846 г., группировку списков на 4 фамилии. Количество списков, которые имел в виду автор, и результаты трудов одинаково возбуждают интерес, особенно в читателе, который не видал ни одного списка иначе как в печати. Какое основание группировки на 4 фамилии? Одного основания автор не указывает. Но наиболее общим, сколько можно судить по перечислению характеристических черт списков каждой фамилии (стр. 55 и след., здесь же видно, что автор употребляет слова – фамилия и разряд довольно безразлично), служит место нахождения того или другого списка. Насколько же место нахождения характеризует состав списков? Списки 1-й фамилии встречаются только в древних летописях (Новгородских и в Ростовской). Их всего шесть. Все они почти буквально сходны и заключают в себе краткую редакцию. Мы увидим, что это весьма важный признак. Представителем этой фамилии может служить академический список, изданный г. Калачовым. Списки 3-й фамилии находятся в позднейшей Новгородской летописи. Все они представляют полную редакцию Правды, с прибавкой 20 статей. Представителем этой фамилии служит Карамзинский список. Затем, 2-я и 4-я фамилии списков встречаются в Кормчих, Мериле Праведном и Сборниках разных статей. Тут так же, как и в позднейшей Новгородской летописи, нет краткой редакции, а есть только или полная, или из полной сделанные сокращения. Вот первый и самый видный результат работы над списками. Краткая редакция встречается только в одном месте, полная повсюду. Затем другой, хотя менее осязательный для истории права плод этого изучения заключается в том, что в списках позднейшей Новгородской летописи есть лишних 20 статей (оценочных только). Но кроме места, занимаемого разными фамилиями списков, г. Калачов дает нам еще весьма многочисленные признаки каждой фамилии. В одной фамилии такие заглавия, такие пропуски или добавки, такой порядок изложения; в другой – все это иначе. Списки, которые зачисляются в тот или другой разряд иди подразделения разряда идут от XIII и до XVII в. включительно. Мы говорим здесь о полном составе Правды. Группировка дает удобное средство пересмотреть все отступления разных текстов. Но этим, мы думали бы, работа над списками не окончена. Можно было бы ожидать, что при такой обширности изысканий сличение списков приведет нас к тому, по крайней мере, что мы узнаем, какой список служил первообразом для целой фамилии, ибо самое понятие фамилии может держаться только на этом основании. Мы думали бы, что такое сличение, и именно для полных редакций, даст нам возможность сделать заключение о древности той или другой фамилии. К сожалению, таких результатов мы не получаем. У нас в руках остается только несколько обобщенное разнообразие списков совершенно различного времени. Какую причину, какое значение имеет то или другое видоизменение, мы вовсе не узнаем. Что можно заключить из отсутствия или прибавки статей – это неясно. Всякая отмена, мелкая и крупная, в одинаковой мере способна породить новый вопрос, и мы не всегда можем сказать, какой из этих вопросов важен, какой нет. Таковы результаты сличения 50 списков.

Признавая пользу группировки списков на 4 фамилии для обозрения всего их разнообразия (неутешительно только то, что Строев видел 300 списков, стало быть, 250 неприписанных к фамилиям остается обозреть), – мы не находим никакой необходимости рассматривать их все в дальнейшем разборе Правды, и поэтому, оставляем в стороне всю эту группировку. Если из списка XVI или XVII в. видно, что в нем что-нибудь пропущено или прибавлено, то эти черты только тогда получили бы для нас значение, когда мы могли бы, основываясь на них, заключить о том, какой вид имела или как слагалась Правда до конца XIII в., а если мы не усматриваем ничего кроме перемены, не знаем ее причины, а иногда ясно видим, что причина перемен лежит в условиях времени переписки, – то что же может нас заставить следить за этими переменами? Это значило бы изучать не Русскую Правду как памятник права, а русское письмо или язык на пространстве 4-х веков. Такие задачи должны быть во всяком случае различаемы.

Филологические наблюдения над Русской Правдой привели Дубенского к следующему результату. «Может быть со временем русские филологи будут счастливее нас и сумеют различить списки Правды на чтения: русское (киевское), новгородское, смоленское, рязанское, полоцкое, тисковское, белорусское, галицкое и прочее. Отсюда (кроме поновлений по векам) различные характеры списков и союзы: аже, оже, ожо, аще, ачили, ащели боуть и у кого клепная вера…. боудет на кого поклепная вира и пр., примененные, кажется, к местному или областному выговору» (Русские Достопамятности, ч. II, стр. XIV).

Далеко не такие скудные результаты получаются при изучении Русской Правды, как памятника права. Мы уже сказали выше, что внешнее средство, которым главным образом условливается возможность анализа этого памятника, заключается в том, что мы имеем два резко различающиеся состава Правды. Один состав включает в себя суд Ярослава и детей – это короткая или хронологическая редакция. Другой – вместе с этим и позднейшие положения, – это полная или систематическая редакция. Тобин, в своем «Sammlung kritisch-bearbeiteter Quellen der Geschichte des Russischen Rechtes. Dorpat und Leipzig, 1815 r.», дает первое место этому расчленению. Его точка зрения на память более историко-юридическая, нежели антикварная или смешанная; к сожалению, и Тобин не хотел назвать два рода памятников, которые разбирал, их надлежащими именами, и тоже говорил о 2-х фамилиях рукописей, хотя самих рукописей он не видел. Тобиновские фамилии весьма просты: 1-я включает в себя все, что составляет короткую редакцию, 2-я – все рукописи полной редакции. В основании этого деления очевидно лежит состав каждой редакции. В издании 4-х списков г. Калачова образцом короткой редакции взят Академический список, у Тобина– Татищевский. Это не делает почти никакой разницы. Счет статей Тобина и Эверса отступает немного от Калачовского. Лучшим образцом для полной редакции может служить Троицкий список № II в изд. г. Калачова. Мы на него и ссылаемся. Для состава, включающего 20 оценочных статей, г. Калачов берет Карамзинский список, Тобин-Строевский текст. Наиболее важное видоизменение в порядке статей полной редакции представляет Синодальный список, напечатанный в 1-й части Русских Достопамятностей (Тобин называет его Карамзинским текстом). Каков бы ни был порядок статей (на это мы обратим внимание после) этого списка, он имеет чрезвычайную важность для определения времени, когда окончательно сложились все элементы, входящие в состав полной редакции Русской Правды. Ни на одном списке нет такого ясного показания времени, когда он возник. Издатели Синодального списка приводят предисловие, которое читается в начале той Кормчей книги, в которой найден этот список. Предисловие говорит, что книги сии написаны повелением новгородского князя Дмитрия и архиепископа Новгородского Климента и положены в церкви ев. Софии на почитание священникам и на послушание крестьянам и себе на спасение души. Показание года не ясно, но князь Дмитрий и архиепископ Климент жили в конце XIII в. Поэтому, говорят издатели, «нет сомнения, что вышеупомянутая книга писана в конце XIII в.». Русская Правда находится в ней в числе одиннадцати различных статей, которые следуют одна за другой в конце книги. Она названа судом Ярослава Владимировича и составляет, по мнению издателей, последнюю статью, написанную в одно время с целой книгой. За ней следуют два устава, которые, «кажется, написаны несколько позже». Против этого аргумента древности Синодального списка не высказывался никто.

Для нас важно, прежде, нежели мы перейдем к обозрению состава обеих редакций, установить, по возможности определенно, границы времени, в которое слагалась Русская Правда и именно ее полная редакция. Здесь первое место занимает тот факт, что в конце XIII в. в нее уже не входит или, чтобы не разойтись с очень точными исследователями рукописей, почти не входит никаких новых элементов из юридической практики. На этом основании иногда называют полную редакцию Правды – Правдой XIII столетия (Эверс, в последнее время – А. М. Богдановский «Развитие понятий о преступл. и наказ.» Москва, 1857 г., стр. 11, примеч. 2); но, всматриваясь ближе в ее состав и сличая ее содержание с теми явлениями юридической практики, которые, несмотря на бедность оставшихся от XIII и XIV веков памятников, все-таки совершенно ясны, мы должны будем признать, что полная редакция Русской Правды не отражает на себе этих явлений развития права в XIII в. и, стало быть, составляет плод практики более ранней. В Новгородской 1-й летописи упоминаются под 1209 г. доски, которые доказывают право требований одного лица к другому. В договорной грамоте Новгорода с Ярославом Тверским (Рум. Собр., № 1, 1265 г.) выговорено, чтобы князь грамот (суженых?) не посужал, в другом договоре с тем же князем находим упоминание грамот на закладчиков, покупку сел княжескими боярами в Новгородской волости. Отчасти еще от XII в. (Купчая Антония Римлянина, 1107 г., Ист. Русск. Иерархии, ч. 3, стр. 123, Карамз. Ист. Госуд. Рос., т. 2, примеч. 210) и от XIII мы имеем письменные купчие, данные (Д.А.И., т. 1, № 5, Акт. до Ю. Б. относящ., т. 1, № 63, I). Начало XIV в. приносит нам известия о грамотах серебряных (Рум. Собр., т. 1, № 14: «а что грамота на городце писана серебреная», это долговой документ), о грамотах дерноватых (там же, №. 13: «или грамоты дерноватыя на кого написал, а те грамоты подереть»). Таковы явления, замечаемые в XIII в. Они все в одинаковой мере заслуживают внимания. Доски, письменные акты для гражданских сделок, для суда, возникающий оборот недвижимых имуществ, – все это признаки новых условий развития права, которых значение мы оценим впоследствии. Ни одно из этих явлений не отражается в Русской Правде. Ни в статьях о займе, ни в способах возникновения холопства, – никаких признаков письменности. Только в одном месте встречается самое название писца (Тр. си., стр. 67). Весь оборот гражданский ограничивается одним движимым имуществом. Все формы сделок и процесса исключительно устные. Если бы рассматриваемая редакция не касалась вовсе некоторых сторон юридического быта, то мы могли бы объяснить себе отсутствие в ней признаков дальнейшего развития права одной ее неполнотой; но этого мы никак не можем сказать. В Правде именно говорится о займе и ничего о досках, ничего о грамотах. Она именно пересчитывает способы возникновения холопства, и не называет холопов грамотными, как после они назывались. Практика суда и гражданского оборота, которой плодом была полная редакция Правды, очевидно предшествовала XIII в.

Сличение Русской Правды с так называемой бессудной Мстиславовой грамотой ведет к тому заключению (2-я ч. Русск. Достопамятностей, стр. 245; Sammlung Тобина, II, стр. 55). Близкое к этому мнение высказывает Калайдович. (См.: Законы в кн. Ивана Васильевича и внука его…, 1819 г., Введение, стр. X). Необходимость приурочить состав Правды к какой-либо определенной эпохе в истории нашего права ощущались давно. Наиболее смелая попытка в этом отношении принадлежит Тобину. Тобин, по соображениям, совершенно отличным от тех, которые мы предлагаем, относил всю 2-ю половину полных списков (он делил Правду на две половины) ко времени Владимира Мономаха. Мы позже остановимся на его мыслях. Здесь достаточно будет разъяснить себе, с какой бы целью мы стали искать для таких сборников как Русская Правда дату, определенную или известным годом или известной личностью?

Возможность найти такую дату истории всегда хороша. Но необходимо ли для истории права установить год, когда вышел закон? Так ли это важно, чтоб без этого историк не мог обойтись? Стоит ли приносить этой задаче какие-либо жертвы, если ответ не дается сам собой? Мы этого не думаем. В Римском праве для многих законов, которые имеют большое значение в истории права, мы не можем указать не только года, но ниже столетия, когда они вышли. От этого немного теряет понимание исторических явлений. Момент публикации закона очень важен в вопросах юридической практики и гораздо менее значит для историка. Насколько же менее важны твердые даты там, где деятельность законодателя остается на втором плане, где первое место принадлежит обычаю! Для права, находящегося на этой ступени развития, годами измерять движение не только не нужно, но прямо невозможно. Ihering отвергает всякую пользу хронологических приемов и советует юристу стать на совершенно другую точку зрения, нежели та, на которой стоят историки политических событий. Если в области политики один год может принести больше, чем другие столетия, то в истории права процесс никогда не совершается быстро, явления юридической жизни никогда не составляют плода минуты и всего менее в такие эпохи, когда сама жизнь силой обычая призвана созидать формы права. Мы можем таким образом совершенно успокоиться насчет твердых дат для времени Русской Правды. Они не даются нам, и мы в них не имеем надобности. Если мы можем отнести возникновение сборника к известному столетию, – то это все, чего можно желать. И так время, когда слагалась Русская Правда и главным образом та ее часть, которая обращена к Гражданскому праву, должно быть ограничиваемо началом XIII в. Элементы гражданских институтов, которые видны в этом сборнике, носят на себе такой ясный отпечаток простоты и первоначальности, что именно они служат выражением только что зарождающегося гражданского оборота. XIII в. уходит значительно далее, и в это время гораздо труднее предполагать возникновение таких простых норм, которые видны в Русской Правде. Ввиду этих мыслей, для нас получает особую цену показание знаменитого Калайдовича об одном списке Мерила Праведного, которого подлинник он думал отнести к XII в., и который заключает в себе полную редакцию Правды (см. указан. выше сочинение, введение, стр. XI, примеч.** У г. Калачова этот список, под именем Синодальн. II, занесен во 2-й вид, 2-й фамилии, за № 8, а в вариантах обозначается № 19, см. стр. 61 Исследов. г. Калачова).

Мы не хотели бы, определяя таким образом время, когда слагалась Правда, ограничить этим временем значение Правды, как руководства для судей. Напротив, сборники, так многосторонние и так оконченные со стороны формальной, сохраняют свою цену далеко за пределами времени их возникновения. Мы будем иметь случай в последующем изложении несколько раз возвращаться к этой мысли. Здесь не останавливаемся особенно на ней, потому что ближайшей нашей целью должен быть анализ состава Русской Правды для определения источников права в эту эпоху.

Состав древнейшей редакции. Мы старались выше (предшеств. глава) определить исходные точки в развитии нашего права. В первоначальный быт народа входят два новых условия, видоизменяющих его предполагаемую простоту. Вместо самоуправляющихся общин, – мы видим общины и рядом князя. Вместо господствующего язычества, – видим языческие нравы и рядом с этим церковь. Если положением человека в общине первоначально определялась вся его личность, если в ней он находил меру своего права и средство против его нарушения, то теперь, кроме общины, есть другой орган власти и суда. Старые условия быта удерживаются, но община становится в определенные отношения к князю. Кроме начал права, выработавшихся в этом замкнутом мире, кроме народной старины, являются уставы князей, которыми определяется отношение этой власти к народу. Покуда мы не имеем средств различить – были ли эти уставы рядами или тут больше значила воля князя, чем соглашение князя с народом.

Если сперва только положением в общине определялась личность, то теперь личность и имущество могут и вне общины, в силу особого их отношения к церкви или к князю, получить признание и охрану. В сделанном нами очерке исходных точек развития русского права обнаружилась в некоторой степени и возможность попыток свести всю эту массу явлений, определяющих юридический быт, к единству твердых юридических положений. Соприкосновение с народом высшей цивилизации и влияние класса духовных лиц открывает первый путь к точнейшему определению права. С такими, конечно, скудными сведениями мы приходим к памятнику, который почти один освещает судьбы русского права на пространстве двух веков. В древнейшей редакции почти нет положений, которыми бы определялись собственно гражданские институты, но это не отнимает у нас интереса к памятнику. Из дальнейшего мы увидим, что княжеский устав и суд только косвенным образом влиял на эту сферу права.

Что же представляет собой древнейшая редакция? Со стороны составных частей памятника здесь легко различаются две половины: одна – Правда Ярослава, другая – Правда его детей. Обе половины так связаны, что вместе, как руководство для суда, составляют одно целое. В начале и конце этой редакции поставлены положения, принадлежащие, как видно из этой и отчасти из других редакций, самому Ярославу (ст. 1-я Акад. и Тр. сп., ст. 42 Акад. и 7-я Тр. сп.). Статья о вирнике (42 Акад. сп.) ничем не связана с предшествующей и позже будет взята особо, в связи с убийственными делами (ст. 7 Тр. сп.), статья о мостнике в позднейших редакциях сохраняет свой заключительный характер (Тр. сп., ст. 91, и Синод, сп., в 1-й ч. Русск. Достоп., стр. 54). Таким образом, короткая Правда составляет одно целое. Различать две половины в этом целом мы можем только для того, чтоб определить, что принадлежит самому Ярославу и что его детям. Одной подписи перед 18-й статьей для этого мало, ибо за 18-й следует длинный ряд статей, который заключается опять положением Ярослава, а не его детей (ст. 42 Акад. сп. ср. со ст 7-й Тр. сп.) Итак, принадлежат ли все статьи от 18 до 42-й детям Ярослава? Если мы ответим на этот вопрос, то для нас будет ясно – как составлялась эта редакция.

Эверс прямо выделяет 17 статей, как Ярославову Правду, и все другие оставляет на долю его сыновей. Таким образом затруднение, которое представляет 42-я ст., для него не существует. Статья 42 Акад. сп. находится в очевидном противоречии с 7-й Тр. сп. По Акад. сп. вирнику следует 60 гривен, по Троиц. – 8. И тут и там говорится, что так уставил Ярослав. Троицкий список два раза возвращается к разсчету сбора вирнику, и оба раза ему назначается одна пятая виры (40/5 = 8,80/5 = 16). Если ст. 42 Акад. сп. должна уступить тому чтению, которое дает Троицкий список, то связь этой статьи с Правдой вел. кн. Ярослава будет очевидна, ибо у Ярослава говорится только о сорока гривнах.

Кроме 42-й ст. Акад. сп. никакая другая не возбуждает сомнений. Весь ряд до 18 ст. носит один характер, весь ряд после 18 ст. – другой. Это различие характера главным образом видно в том, что Правда Ярослава, говоря о лице, права которого нарушаются, разумеет свободного мужа вообще, – говоря о предмете спора, берет его отвлеченно, кому бы он ни принадлежал. Правда детей Ярослава непрерывно различает мужей князя и других свободных людей, коней княжих и некняжих, борть княжую и некняжую, раба княжего. Если с помощью этого признака мы можем дойти до 31 ст., то в числе дальнейших мы найдем такие, которые несомненно возникли позже, такова, например, 38-я в сравнении с 20-й, 40-я в сравнении в 29-й.

На этом основании мы заключаем, что первые 17 статей и, может быть, 42-я взяты в состав этого памятника при Ярославе. Статьи 18–42 возникли после Ярослава. Но мы отвечаем таким образом только вполовину на заданный вопрос. Если все ст. от 18–42 произошли позже, то все ли они принадлежат его детям? Этот вопрос всего лучше может быть разъяснен из разбора обеих редакций; но мы думаем, что для соображений о времени, когда появились все эти статьи, достаточно будет того факта, что в них несомненно мы не находим ниже всего, что уставили дети Ярослава. Из Тр. сп. мы узнаем, что дети Ярослава отменили убийство холопа за оскорбление свободного, которое дозволял их отец (ст. 16. Акад. сп., ст. 58 Тр. сп.). Этого положения мы не находим в рассматриваемой редакции. Мы думаем, что если в нее вошли не все положения детей Ярослава, то тем менее основания предполагать, чтобы в ней нашли себе место после них возникшие статьи. Таким образом, по всей вероятности, весь ряд статей от 18 до 42 составляет именно Правду детей Ярослава, как и означено в заглавии Акад. сп.

Итак, списки краткой редакции представляют собой две Правды, два сборника положений, назначенных для руководства суда.

Как произошли эти сборники? Единственное известие, которое дает нам наша письменность, относится не к той или другой части этого памятника, а к целому памятнику. Известно то место Новгородской летописи древнейшего состава, которое читается перед текстом краткой редакции. Тотчас по занятии Ярославом киевского стола, под 1016 г., летописец рассказывает о наградах, которые он дал воинам, отпуская их домой, и заключает: «и дав им Правду и устав списав, глаголав тако: по сей грамоте ходите, якоже писах вам, такоже держите». Разбирая это известие, бар. Розенкампф (Обозр. Корм. 1-е изд., стр. 222) говорит, что этих слов нет ни в одном из древних списков летописей. Мы можем прибавить, что их нет и в Суздальском списке. Но дело в том, что летописи вообще весьма скудны известиями, касающимися юридического быта. Их молчание не дает нам права заподозрить существование древнего юридического памятника. Хотя для нас совершенно ясно, что слова новгородского летописца не могут служить источником для определения способа возникновения того акта, который за ними следует, но мы и не имеем надобности в таких непосредственных указаниях, когда есть на лицо самый памятник. Из предпосланных новгородским летописцем слов можно заключить, что он считал этот акт весьма древним. Таков он и в самом деле. Дело могло быть так: имея в руках старинный акт с именем Ярослава, летописец, мало вникая в его содержание, занес его в свою летопись под тот год, под который ему казалось более уместным. В результате вышло, что новгородцы получили от кн. Ярослава грамоту, в которой есть, правда, Суд Ярослава, но нет никакого жалованья, и сверх того есть статьи, очевидно, позднейшего происхождения. Что наводило летописца на мысль о существовании именно жалованных грамот великого князя Ярослава новгородцам, об этом мы можем заключить из нескольких мест той же летописи. Так, под 1209 г. мы читаем: «Всеволод вда Новгородцам волю всю и уставы старых князь». Там же, под 1228 г., новгородцы предлагают своему князю новые условия и говорят: «поеди к нам, забожничье отложи, судьи по волости не слали; на всей воли нашей и на всех грамотах Ярославлих ты наш князь»; также под следующим годом: «на всех грамотах Ярославлих целовал крест князь: и вда свободу смердом на 5 лет даний не платити, кто сбежал на чужу землю, а сим повеле, кто еде живет, како уставили передний князи, тако платите дань». Мы видим отсюда, что грамот, на которые опирались новгородцы в своих рядах с князьями, было много; именем одного Ярослава обозначается не одна такая грамота. Несомненно, что всех их никак нельзя считать тождественными с той, которую внес в свою летопись новгородский летописец. Мы не имеем ни одной из них и не можем определить отношение их к Русской Правде. Барон Розенкампф высказывал некоторые предположения о возможном содержании этих грамот, но только вскользь, и едва ли он сам давал большое значение этим предположениям. Барон Розенкампф определяет время, когда написана та часть летописи, где встречается текст Русской Правды, концом XVII в. Позднейший исследователь (г. Калачов, Предвар. исследов., стр. 16) самым решительным образом выражает мнение, что рукопись новгородск. летоп. (ПСРЛ, т. III, под имен. Новгородской 1-й) принадлежит XV в., но и это не может изменить отношения текста Правды, помещенного в ней, к словам летописца, и сверх того, известие относится к такой эпохе, для которой источником сведений новгородскому летописцу должны были служить более ранние хронографы, которые находятся в наших руках, и в которых нет выписанных выше слов. Гораздо более цены имеют для нас взятые нами из начала XIII в. известия Новгородской летописи. Здесь летописец, очевидно, не списывал и не придумывал. События, о которых он рассказывает, имеют всю цену несомненных фактов новгородской истории, и их нет ни в Лаврентьевском, ни в Ипатьевском списке под соответствующими годами. Из них видно, что в XIII в. у новгородцев были старые письменные акты, на которых они основывались в соглашениях с князьями. Мы не можем восстановить их содержание, но для нас важен один факт существования письменных актов в это раннее время, именно в Новгородской волости.

Что же мы находим в каждой из указанных нами выше составных частей краткой редакции? Сперва в первой части, т. е. в Правде Ярослава? Припоминая содержание договоров князей с греками, мы должны заключить, что здесь выражены все те начала, которыми отличается русское право от греческого: та же месть, та же точка зрения обиды, такие же оценочные цифры.

Смягчений раз условленной цены, как было в договоре, при несостоятельности должника, здесь не встречается. Словом, здесь только один закон русский. Мы старались установить понятие закона в древнем быте по тем явлениям, которые нам встречались до сих пор. Особенность древнего быта, поражавшая христианского наблюдателя, заключается в том, что люди сами творят себе закон. Лицо со своим чувством обиды, со своим сознанием права везде на первом плане. Ближайшее определение меры своего права и средств защиты человек находит в окружающих его, в тесном кругу своей общины. Ярославова Правда говорит о мести за убийство близких людей, о насилиях над лицом, о присвоении имущества. Тотчас за нарушением права должно следовать восстановление, и восстановляет его сам потерпевший. Где менее ясно правонарушение, – потерпевший идет на извод перед 12 человеками. Сходство этого закона, «господствовавшего в древней России, с законом других народов в их младенческом состоянии – поразительное.

Вопрос о праве не смущает никогда первобытного человека. Нарушения слишком грубы и слишком очевидны. Право всегда ясно. Нужно найти только меру, которою бы определялась степень обиды. Нужно, чтоб эта мера была установлена твердо и постоянно. Итак, с одной стороны, требуются внешние признаки, которые не оставляли бы сомнений в том, что произошло, с другой – твердые цифры штрафов. Русская Правда определяет и то и другое. История каждого отдельного положения, которое дает нам древнейшая редакция Русской Правды, возможность влияния скандинавских законов – здесь не рассматривается. Для нас достаточно того, что месть, штрафы составляют главную черту русского права в эту эпоху, и отсюда мы заключаем, как должен был слагаться этот «закон». Что месть точно представляла способ защиты права, что частные штрафы точно были в употреблении, что за несостоятельностью уплатить следовало рабство – все это мы знаем не из одной Русской Правды. Цифры гривен, вне всякого сомнения, установились силой практики, а не чужим влиянием.

Мы указали, таким образом, на один из элементов, которым определяется древнее право. Это, в смысле древнего языка, «закон». Сфера, в которой развивается закон, ясно видна в древнейшей Правде. Статья 12-я говорит– а познает в своем миру, статья 14-я – идти ему на извод перед 12 человека. Закон и суд мало обособляются, как видим после. Где суд, там и закон, там и источники права.

На этот элемент древней юридической жизни, на этот источник права давно обращено было внимание. Барон Розенкампф говорил: «сии постановления основаны на древнейших народных обычаях, при разных князьях и без письмен долго хранимых преданием и употреблением» (Обозр. Корм. изд. I, стр. 223). Но какие постановления? О мести, о количестве штрафа? С этим нельзя не согласиться. Русская Правда в ее древнейшем составе обращена в доисторическую глубину народной жизни. В ней мы находим истинные законы отцов и дедов. Но одно ли это составляет ее содержание? Обратимся к исследованиям М. П. Погодина, который имел верный прием строго держаться изучаемых текстов. Первая статья Правды говорит о русине, гридине, коупчине, ябеднике, изгое, словенине. Не для все этих лиц – их мир создавал закон и суд. Какой же мир у изгоя, у гридина, у русина? Откуда их права и какой их суд? Отчасти уже в тех сведениях, которые мы имели в виду до сих пор, но главным образом в последующих добавках Правды, – ясно, что были люди, для которых князь заменял необходимый в развитии права и свободы орган, т. е. общину. Князь жалует церковь, князь же жалует своих слуг. Древнейшая Правда, вне всякого сомнения, заключает в себе, кроме закона отцов и дедов, еще элемент, на который отчасти указывает оставленное нами на первый раз без внимания показание новгородского летописца, под 1016 годом. Правда Русская оттеняется в старой письменности характером устава, носящего в своей основе волю известного лица, великого князя Ярослава. Где ж можно наблюсти в самом акте этот след личной воли? Думаем, что не столько в положении о мести, ибо трудно доказать, что до Ярослава месть шире прилагалась, чем это видно в 1-й статье; думаем тоже, что и не в цифрах штрафов, ибо всего вероятнее, что цифры штрафов определились практикой. Тогда в чем же? Мы думаем скорее всего, что в этом перечислении людей, которые могут себя мстить, в той в высшей степени важной черте именно Ярославовой Правды, что она говорит не об огнищанине, княжом тиуне, конюхе и прочее, а о свободном муже вообще. К этой отвлеченной точке зрения на право не может прийти мир, знающий только своих членов. Право, созданное общиной и ею охраняемое, – расширяется на всякого свободного мужа, хотя бы он и не принадлежал к общине. Те же нормы и тот же суд для слуги князя, как и для члена общины. Мы увидим позже, что князь уставит для своего старшего слуги 80 гривен виры, после того как совершится убийство этого слуги. В этом событии много характеризующего время. За нарушением права определяется мера наказания. Закон и суд не различены, как мы их различаем. Если убит член общины, – его мстят или берут окуп его ближайшие. Мера права и способ защиты определяется тем, что он член общины. Ровно те же явления при защите княжего слуги. Князь ценит убийство после того, как оно совершено, и сделанная им оценка своего слуги, так же как прежде оценка, которую установляла община для своего члена, становится нормой. Взгляд на право не князья создают, а находят его существующим. Как творился суд до Ярослава, так он творится и при нем, но князь расширяет право на всех свободных, в каком бы они отношении ни стояли к общине. В этом заключается то, что хочет выразить летописец, говоря, что Русская Правда дана была князем Ярославом, что она есть его устав. Но летописец говорит кроме того, что Правда была дана Ярославом Новгороду. Насколько же это справедливо? Вопрос тем более затруднен, чем в менее чистом виде мы имеем подлежащий разбору акт. Все списки короткой редакции находятся в древнейшей Новгородской (По Татищ. – один в Ростовской) летописи, но во всех есть дополнительные положения детей Ярослава, из которых видно, что Ярославова Правда, или, по крайней мере, многие положения Ярославовой Правды вовсе не ограничивались одним Новгородом. Акт, в котором бы не было никакой последующей примеси, был бы для нас гораздо удобнее. Но, вникая в отношение обеих частей краткой редакции, мы заключаем, что необходимость сделать на юге так близко ко времени Ярослава перемены против Ярославовой Правды, – служит указанием, что она возникла именно не на юге. Перемены в юридической жизни совершаются вовсе не скоро и особенно в такое время. В этом мы видим первое указание на север, как на место происхождения семнадцати статей. Другое указание заключается в упоминании в первой статье словенина, в противоположность русину (на это обращал внимание еще М. П. Погодин). Наконец, хотя мы не имеем основания для этого раннего времени установлять большой разницы между новгородским бытом и бытом южных городов (некоторые черты новгородского самоуправления, например выборный посадник, являются значительно позже), но, конечно, с самого начала новгородская община была сильнее и крепче других. Автономия общины могла здесь ранее выработать твердые юридические нормы, которые в Правде Ярослава получили силу для всех свободных мужей. Если начала права, здесь выраженные, были общи всей Древней Руси, если везде господствовало самозащищение и система окупов, – то не везде закон отцов и дедов достиг той определенности и точности, как в Новгороде. Позже мы увидим, что формы гражданского оборота повсюду развиваются весьма равномерно, но нигде они не получают такой оконченности, нигде пошлина не формулируется так определенно, как в Пскове. Ввиду этих соображений мы не находим никакого затруднения, чтобы признать справедливость показания летописца в той мере, в какой из него можно заключить, что Правда Русская сперва явилась в Новгороде. Если позже она стала общим законом, – то отсюда нельзя еще заключить, чтоб она была таковым с самого начала. При крайней слабости формулирования права в младенческую эпоху народной жизни, местные сборники приобретают легко всеобщее признание и осваиваются далеко за пределами их первоначального происхождения, особенно если они служат верным выражением господствующей пошлины.

Итак, из анализа памятника мы приходим к заключению, что в Правде Ярослава выражены те начала права, которые выработала автономическая новгородская община, и которые в силу княжеского устава распространены на всех свободных мужей.

Наши исследователи обыкновенно не ограничиваются одним анализом составных частей акта, – они идут далее. Вопрос, который встречается в каждой книге о Русской Правде, заключается еще в том, составляет ли Правда Ярослава, как мы ее имеем, официальный акт или нет? На это, по нашему мнению, следует отвечать отрицательно. В виде статей, без всякого указания от кого и к кому они обращены, никакой древний акт не писался. В том виде, в каком дошла до нас Ярославова Правда, она представляет собой неофициальный документ. За этим следует другой вопрос, – каким же актом установлены были положения, входящие в Правду? На это мы, естественно, можем отвечать лишь с помощью весьма отдаленных соображений. Летописец упоминает грамоты Ярослава. Нам известны договорные, уставные, жалованные грамоты. Ни один из этих видов с понятием Правды и с ее составом не имеет ничего общего. Устав Ярослава, как и позднейшие уставы, определял вероятно отношение наместника княжеского к Новгороду, суд по пошлине, сборы; во всяком случае он заключал не одно руководство для суда. Уставов, в которых бы говорилось только о том, как судить – мы не знаем. Из всех статей Ярославовой Правды всего ближе по содержанию подходит к понятию устава – определение сбора вирнику, которое находим в 42 ст. Акад. сп. Выше мы старались из внутреннего строя статей сделать еще одно заключение о том, что могло быть определено именно княжеской же волей. Затем, остаются многие статьи Правды, которые, по нашему мнению, составляют пошлину или закон в том же смысле, в каком в договорах князей называются законом русским штрафы за обиду, за воровство и проч.

Итак акт, который находится в наших руках, есть особого рода сборник, составленный прямо для руководства суда. Первый повод к письменному определению таких норм явился при столкновении руссов с греками. Тогда нужно было определить и точно формулировать – что такое русское право или русский закон. В другой раз та же потребность является внутри государства. В мире германском раннее появление письменных законов объясняется римской средой, в которой зарождались новые государства. В то время как у народов, занявших старые провинции империи, давно уже появились писаные сборники, германцы, оставшиеся на немецкой почве, несмотря на смешение с другими народностями, еще целые столетия держались старых обычаев и не записывали их. Другим важным побуждением к появлению сборников писаного права среди варваров служила практика судов церкви, которая основывалась на писаном законе. Это последнее побуждение в той же мере получило значение и у нас вместе с распространением христианства. Итак, хотя в основании Правды лежали, как справедливо думает бар. Розенкампф, старые обычаи, но та новая форма, в которой они дошли до нас, никак не должна быть относима к неопределенному прошедшему.

Появление сборников, составляющее само по себе весьма важный факт в истории права, именно при вел. кн. Ярославе, имеет за себя все внутреннее вероятие. Господствующий характер древних законов франкских и англосаксонских составляют определения о вирах для разных лиц и о штрафах потерпевшему истцу, или королю и судье. Затем идут отдельные положения о лицах, собственности, семейном, наследственном праве, процессе; всего менее о договорах (Эйхгорн). Если Эверс и Тобин из отсутствия положений о наследстве заключают о подлинности Ярославовой Правды, то мы с еще большим правом обращаем внимание на отсутствие положений о договорах. Что касается лиц и собственности, то древнейшая Правда резко отличается от последующих прибавок тем, что все ее положения рассчитаны на свободного человека (мужа), кто бы он ни был, без всяких других качеств, кроме свободы (русин, гридин, Словении, все равно, плата одна, также и в остальном, только в доказательствах варяг и колбяг отличены); также отвлеченно берется вещь, без всяких ближайших признаков (княжая, смердья), как будет после. В отсутствие между предметами права поземельной собственности мы обратим внимание позже.

Весь строй статей направлен к возможно более легкому и верному приложению отвлеченного определения к конкретному случаю. На особые свойства юридической техники обратил в последнее время особенное внимание Ihering (Geist, § 4, 38). Юридические положения представляют собой отвлеченные правила, в составе которых можно различать две части, условия (если совершено то-то, воровство, обида) и последствия (тогда должно возвратить, вознаградить и проч.). Особое свойство юридического отвлечения заключается в том, что оно никогда не может быть совершенно свободным от некоторой материальной примеси в условиях и последствиях, которые составляют его содержание. Слишком отвлеченно выраженное – оно теряет достоинство приложимости (formale Realisirbarkeit, Praktikabilität). Таким образом, закон нигде не говорит– если лицо достигнет зрелости разумения, то оно способно совершать такие-то действия. Прилагать такое отвлеченное положение было бы в высшей степени трудно. Напротив, заменяя отвлеченное понятие «зрелость разумения» материальным признаком, 14, 18, 21 год, мы получаем совершенно простой и удобный критерий. На это свойство юридического мышления обратил внимание еще Цицерон (aliter leges, aliter philosophi tollunt astutias; leges, quatenus manu tenere possunt, philosophi, quatenus ratione et intelligentia. Cic. de off. Ill 17). Приложить юридическую норму значит, во-первых, исследовать, есть ли в данном случае требуемые условия (есть ли зрелость, или 21 год; есть ли обида), во-вторых, отвлеченно выраженные последствия (наказать, вознаградить) выразить в конкретной форме (наказать двухмесячным заключением там-то, заплатить столько-то рублей). Понятно, что чем материальнее выражены в законе условия (ожели кто вынет меч, аще ли муж мужа ринет от себя или к себе, аще ударит батогом, или будет кровав или синь), тем легче открыть их существование в данном случае. Точно также – чем материальнее выражены последствия, тем скорее можно составить заключение. Двинская Уставная грамота говорит: за кровавую рану 30 бел, за синюю 15. Это ясно и очень приложимо. Но далее: «а излает боярина (условия менее ясны)…, и наместницы судят ему бесчестие по его отечеству, також и слузе». Последствия выражены так, что судья должен сперва измерить достоинство отечества оскорбленного и по этим соображениям, вместе с другими, отыскать цифру, которая бы соответствовала бесчестью. Процесс трудный, ибо положение выражено слишком отвлеченно. От судьи требуется искусство. Чем дальше мы уходим к младенческому состоянию права, тем менее отвлеченности, тем более материальности или грубости приемов мы замечаем в построении закона. Русская Правда достигает в этом отношении величайшей простоты и практичности. Условия и последствия выражаются так, что их именно можно осязать, manu tenere: если синь или кровав, или когда руку утнет и отпадет рука, или перст, – тогда за обиду одна, две, три гривны, или 40 гривен. Мы вовсе не можем оценить достоинство этого грубого приема. Но при младенческом состоянии мышления, при взгляде на преступление как на обиду, при господстве чувства, никакой прием закона не может быть более соответственным, нежели этот. Человек не требует ничего, кроме возможно быстрого удовлетворения его чувства. Не столько отвлеченными свойствами справедливости, сколько легкостью и быстротой, словом, практическими свойствами измеряется достоинство закона. С этой точки зрения нам будет понятно, отчего такой бедный содержанием сборник так дорого ценился в древности, отчего Ярославова Правда казалась венцом юридической мудрости, и к ее немногим статьям примыкало все, что накоплялось в дальнейшем историческом процессе развития права, вся древняя юридическая догматика. Сборник, который по своему происхождению имел характер местный, становится мало-помалу всеобщим источником поучения и руководством суда и практики во всех древних русских волостях. Впоследствии мы заметим еще одну черту старинной юридической практики, которая сделает для нас еще более понятным значение твердых цифр, которыми заключается всякое юридическое положение Русской Правды. Спорить о праве – это слишком отвлеченное дело. Процесс представляет собой продолжающееся состязание из-за вещи. Надо, стало быть, чтоб было «лицо», в смысле древнего языка, чтоб был в виду предмет спора, и если он не имеет материальной субстанции (удар), или по другому поводу не лежит на глинах, то спор идет о гривне. Псковская Судная грамота всегда разумеет наличность вещи, заклада, долга. Его кладут у креста, его берет торжествующая сторона. С землей тот же обряд. Судья стоит на земле, когда судит. Материальное соприкосновение с предметом спора необходимо. Чем далее в древность, тем, конечно, эта необходимость чувствовалась сильнее.

Мы обратили, таким образом, внимание на различные черты Русской Правды, которые считали важными для вопроса о развитии юридической догмы в Древней Руси. Как произошел этот сборник, какие элементы можно в нем различать, или, по крайней мере, предполагать, какой строй его положений, чем условливалось его значение, все это близкие, родственные, друг друга условливающие вопросы. Может быть, при более совершенной обработке памятника, мы могли бы короче и проще разрешать и разделять все эти вопросы, может быть, тогда было

бы достаточно сказать, что такая-то статья – устав, такая-то – пошлина, а такая-то – судебное решение. Но ведь нас никто не научил, как различать суд от закона в древнюю эпоху, никто не показал границы, где в праве действует само лицо, где община, где власть князя. Мы сами должны отыскивать все эти признаки и все эти границы. При таких условиях понятно, что говоря о догме права, мы легко уходим за пределы строго взятого вопроса, рассматриваем лицо в его отношении к общине, говорим о самозащищении, о точках опоры, при существовании которых возможен этот способ защиты права, о субъективной и отчасти определяемой отношением лица к общине или к князю мере вознаграждения, говорим в одно время и о суде и о законе, ибо в древности все это различается далеко не так ясно, как теперь. Мы отмечаем в памятнике признаки всех органов, которые действовали в развитии юридической догмы, и по свойству ли предмета, или по малой его разработке, другого способа изучения мы не представляем себе. Где нет твердой границы между судом и законом, где допускается самосуд, там и лицо является с характером автономическим, тем более такой характер имеет община. Ни различный род деятельности (судить, давать законы), ни различные органы для всякого рода деятельности вовсе еще не обособляются. В одном акте какого-нибудь князя заключается столько элементов, что нам долго надо расчленять их, чтоб перевести на наш язык все, что содержит акт. Изяслав уставил в своем конюхе, его же убили дорогобужцы, 80 гривен. Тут есть элемент личного удовлетворения, тут есть судебный приговор, тут есть закон, ибо до тех пор о 80 гривнах для конюха не знал никто. Не менее сложные элементы можно различить в действии частного лица, которое отказывается от мести, призывает содействие власти, требует головщины с головника, также действует община, которая безнаказанно предает разграблению княжеских тиунов, угнетавших народ продажами. Везде есть характер самосуда (новгородцы прилагали это понятие к князьям, как и к частным лицам: «самосуда не замышлять») и автономии. Мы вольны называть такой порядок господством дикого произвола, если не хотим спокойно наблюдать исторические явления.

Но в этом порядке возникают и слагаются первые твердые основы общежития. Здесь образуется Русская Правда. Из сферы провонарушений догма переходит мало-помалу в область определения свободных имущественных и личных отношений. Рядом с практикой суда по преступлениям образуется практика судов по сделкам, по договорам, по наследству. Словом, право развивается, несмотря на то, что мы не находим ни привычного нам разделения властей, ни специальных органов для всякой отрасли юридической деятельности.

Переходя к обозрению второй половины академического списка, мы прежде всего должны обратить внимание на то, что весь характер его резко различается от Ярославовой Правды. Это крайне отрывочный и дурно расчлененный ряд статей. Две черты в порядке суда выступают в нем с особенной ясностью. Это разделение платы за убийство между убийцей и общиной, к которой он принадлежит, в разных случаях убийства (если убийцу не ищут, в разбое) и существование штрафов в пользу князя по разным родам преступлений. В сочинениях специальных об этой части Правды (Нейман в Studien zur gründlichen Kenntniss der Vorzeit Russlands, стр. 52–86, у г. Калачова, стр. 17. Нам случилось видеть эту редкую книгу, но не в публичных библиотеках) или в сочинениях по уголовному праву (гг. Попова, Богдановского, Ланге в архиве г. Калачова) эти явления рассматриваются подробно. Оба главных признака, отличающих дополнения детей Ярослава от старой Правды, не могли составлять явления совершенно нового, созданного законодательной деятельностью этих князей. Община, конечно, не в первый раз при Изяславе подверглась взысканию виры в пользу князя. Учреждение виры вовсе не создано законодательным актом. Князья только пользуются этим учреждением для целей суда. Из многих положений этой 2-й половины Правды можно заключить, что автономия общины и вместе, конечно, власть суда все более стесняется. В 19-й ст. видно, что община, на земле которой лежит голова убитого, обязана сыскать убийцу или заплатить виру. Статьи, запрещающие без княжа слова оумоучить (наказать) смерда, огнищанина, тиуна, мечника, по всей вероятности направляются к той же цели. Везде границы самосуда определяются возможно тесным образом. Убить на месте преступления можно только ночного татя. Если его додержат до света, то вести его на княж двор. Община (люди) является уже в качестве свидетеля событий. Но начало подчинения идет гораздо далее. В этой же редакции Правды мы встречаем непрерывные назначения продаж, т. е. штрафов князю по таким преступлениям, которые очень долго могли сохранять характер частных правонарушений, обиды и, стало быть, окупаться посредством удовлетворения одного обиженного. Ввиду этих несомненных свидетельств весьма странно встретить мнение, что частная месть за убийство пережила вторую Правду. Это мнение принадлежит Нейману и держится на очень слабых основаниях. Нейман тогда лишь пришел бы к убеждению об отмене мести, когда это было бы прямо сказано в Правде. Не подлежит сомнению, что при Изяславе сын, который убил убийцу своего отца, не рассматривался как разбойник. Для этого есть аналогия в другом случае самосуда, предусматриваемом ст. 36 Тр. сп. Здесь читаем, что за татя, которого видели связанным и которого убили вместо того, чтоб вести к князю, – назначается плата, но только 12-гривенная. Таким образом, самосуд отличался от простого убийства. С другой стороны, община всегда могла не выдавать князю таких людей, принимая на себя уплату виры. Но это не дает нам права считать частную месть правомерным средством во времена Изяслава так же, как при его отце.

В известном рассказе летописи о белозерских волхвах, на которых Ян призывает месть родственников, нельзя видеть доказательства существования частной мести, ибо Ян сперва судил волхвов, а потом велел их бить тем, чьих родственников они убили. На угрозу бедствиями, к которой прибегают волхвы, Ян отвечает: «аще вас пущю, то зло ми будет от Бога». Это не была частная месть, которая могла иметь тот или другой исход, – это было наказание руками обиженных.

Мы уже обратили внимание на общий характер, которым отличается дополнение к Ярославовой Правде от самой Правды. Если в Ярославовой Правде определяется состав преступления, способ действия обиженного, количество вознаграждения, если в ней субъектом права является свободный муж и различие вещей, смотря по лицу, которому они принадлежат, вовсе не принято в расчет, то во всех этих отношениях Изяславова Правда представляет совершенно другое. Об общине говорится только со стороны ее обязанности платить виру, и именно какой общине и в каких случаях (стр. 18 и 19). Весь начальный ряд статей обращен главным образом к определению количества вир и штрафов за княжих людей, количества уроков за княжего коня, за княжую борть, в противоположность с смердьими вещами. При воровстве точка зрения уславливается не правом хозяина на вознаграждение, а количеством продажи, которое следует взять с виры; поэтому Правда два раза возвращается к тому, что несколько воров отвечают каждый за себя и платят всю сумму продажи (ст. 29, 40). В заключении идут одни продажи и судебные сборы князя. Понятно, что весь состав Правды Изяслава возник иначе, чем Правда Ярославова. Это преимущественно княжеский устав. Поэтому оглавление, которое поставлено перед этим рядом статей «Правда уставлена Русской земле» совершенно соответствует ее содержанию. Эта часть Правды дает нам наиболее верное средство судить о том, что составляло предмет княжеской юрисдикции и княжеских уставов. С одной стороны, мы видим, что не все люди, живущие в волости, ведаются князем. Ни одно из тех лиц, которые упомянуты в Уставе Владимира Свят., не имеется в виду в Правде детей Ярослава. С другой стороны, ни семейные, ни свободные имущественные отношения частных лиц вовсе не подвергаются определению княжеских уставов. Здесь господствует народный обычай и деятельность суда церкви. И то, и другое будет видно лишь в позднейших сборниках Русской Правды. Если таким образом в Русской Правде древнейшей редакции отражаются два начала, характеризующие собой различные эпохи народной жизни, то понятно, что истолкование взаимной связи отдельных его положений представляет большие трудности.

Мы остановимся на мыслях Тобина, который сделал попытку объяснить связь разных частей древнейшей редакции. Тобин замечает прежде всего систему в Ярославовой Правде. Сперва идет убийство, за этим – вещественные обиды лицу, потом – нарушение права собственности и в конце преступления несвободных. К этим группам статей Правда детей Изяслава относится частию как отменяющая, частью как дополняющая (Samml. krit. bearb. Qvellеn, Дерпт, 1845 г., стр. 20 и 21). Все, с чем мы можем согласиться по сличении статей обеих половин – это, что и тут, и там говорится и об убийстве, и об обидах личных, и о нарушении имущественных прав. В начале Правда Изяславова так же, как и Ярославова, ставит убийство, но статьи об убийстве вовсе не идут так далеко, как думает Тобин. Ни он, ни Эверс (das aelt. Recht, стр. 307) не доказали, чтоб в 25-й ст. шла речь именно об убийстве коня, хотя Эверс в этом смысле переводил эту статью (aber für ein fuerstliches Pferd, wenn man es niedergestossen). В позднейших редакциях соответствующая 25-й, 40-я ст. (см., например Тр. сп.) стоит в группе, озаглавленной «о татьбе иже кто скота взыщет». Убийство коня выражается совершенно иначе и с другими последствиями в 80-й ст. Тр. сп. Но если бы ст. 25 и в самом деле говорила об убийстве коня, то отыскивание соответственных статей в обеих частях и в том же порядке – все-таки не дало бы надлежащих результатов. Статья 27 говорит об уведенном холопе, а за ней следует кровавый муж. Сравнение обеих частей может привести к одному заключению, что Ярославова Правда представляет собой законченный и как целое выработанный сборник, а Правда сыновей есть не более как разновременная приписка из княжеских уставов отдельных положений, касающихся того же круга предметов, но взятых большей частью с другой точки зрения. Входили эти положения в состав сборника и группами, и отдельными статьями. Указание на группы мы видим в ряде статей об убийствах, в ряде оценочных положений за кражу разных вещей. Отдельные статьи перебивают совершенно случайно такие группы (ст. 38). Нечто подобное можно наблюдать в приписках Псковских пошлин, о которых мы будем говорить позже. Единства ни в точке зрения, ни в плане нельзя найти. Статья 20 говорит, что огнищанин, убитый на месте воровства, убит «во пса место». Смысл тот, что за него нет виры. В 38-й речь тоже об убийстве вора на месте преступления, но вопрос взят совершенно иначе, со стороны образа действий хозяина, который управляется с татем (ночной тать, вести на княжь двор, люди видели связана). Статья 29 говорит об уплате несколькими ворами (18), каждым за себя, продажи, если они крали заодно коня, волов, клеть. От этой статьи, на расстоянии целого десятка разнородных положений, находим другую: если одну овцу крали 10 человек, то и в этом случае все 10 платят продажу, каждый за себя. Совершенно очевидно, что связь между статьями Правды детей Ярослава только хронологическая, что они отчасти относятся к Правде Ярослава, как отмена или дополнение, отчасти друг к другу, т. е. позднейшая к предшествующей, тоже как разъяснение или как дополнение.

Что до отношения деятельности судьи к деятельности законодателя, то здесь мы найдем тоже некоторые признаки тесной между ними связи: «а в княжи тивуне – 80 гривен, а конюх старый у стада 80 гривен, яко уставил Изяслав в своем конюсе, его же убили Дорогобудьци». С технической стороны значение оценочных положений мы уже разъяснили. «Взирая в правду», судья находит в ней легчайший способ выразить отвлеченное начало права в конкретной форме. Приложение легко, ибо очень мелки различия вещей (голубь, куря, гусь) и везде цифры.

Рассмотревши таким образом состав Правды детей Ярослава, мы спрашиваем себя, что ж приносит нам нового эта ясным образом отмеченная другим характером эпоха в развитии нашего права? Что нового для образования юридической догмы, для процесса формулирования действующих начал права? Если мы обратимся к свидетельству близких по времени людей, то получим такой ответ: сыновья Ярослава совокупились и отменили убиение за голову, а все остальное, как Ярослав судил, так и они уставили (Тр. си., ст. 2). В другом месте тот же близкий по времени свидетель говорит: «Ярослав был уставил убить раба за оскорбление свободного, а сыновья уложили на куны» (Тр. си., ст. 58). Больше не происходило ничего особенного, прошло много годов, и все оставалось по-старому. Так смотрит близкий по времени человек, которому видны только яркие внешние события. Если бы мы стали смотреть так же как он, то могли бы пожалеть что не Ярослав Мудрый отменил убиение за голову, а именно его дети. Но мы знаем, что не одна эта перемена произошла в юридическом быте, что одна эта перемена не могла произойти. Мы знаем, что не Ярослав «был уставил» месть и убийство раба за оскорбление свободного, что правомерное свое основание и то и другое имело в обычае, и Ярослав не мог ничего другого уставить, не мог судить иначе. Теперь эта месть и это убийство теряет свое правомерное основание. Князья судят иначе, и вот их современник объясняет нам, что Ярослав уставил убивать, дети уставили откупаться. Некоторые из теперешних исследователей старались точнее представить себе, как происходили эти перемены.

Тобин посвятил много внимания вопросу о том, сколько раз съезжались сыновья Ярослава (слова: паки совокупились заставляют его предполагать, что они съезжались 2 раза), и когда состоялась законодательная комиссия (Gesetzcommission, состоящая из нескольких лиц, Staatsbeamten) для определения разных подробностей насчет суда при Владимире Мономахе. При полном успехе таких изысканий, мы все-таки не много выиграем для понимания возможности и действительности тех перемен, которые приносит с собой новое время. Возьмем два крайних положения, на которых остановил свое внимание составитель текстов Правды. Что предполагает частная месть? Непосредственность, ближайшее соприкосновение между мстителем и убийцей, безразличие между лицом и имуществом. Что нужно для того, чтоб частной мести не было? Нужен орган власти, нужен процесс, нужны судебные доказательства, нужны определения достоинства лица, нужны определения принадлежности имущества. Итак, один шаг, одна простая перемена: Ярослав уставил убить, а сыновья запретили убивать и требуют, вместо частной расправы, суда и кун, – предполагает весьма значительный переворот не только в области нравственной, но и в области практической. Самозащищение и самосуд может уступить место только другому, лучшему способу охранения права. Надо, чтоб этот лучший способ был налицо. Только тогда возможна перемена. Таким образом, трудно думать, чтоб при детях Ярослава месть перестала быть правомерным средством, а «ино все» оставалось так же, как было при отце. Эти «verhängnissvollen Worte», как их называет Тобин, перестанут нас затруднять только тогда, когда мы примем в расчет, что их произносит близкий по времени человек, который наблюдал только внешнюю сторону явлений, не мог видеть внутренней их причины и силой жизни изменившихся условий, в которых возможны были эти явления. Уже в Правде Ярослава мы видим некоторые правила, касающиеся процесса: знамение, видоков, роту. Старая Правда требует в разных случаях то тех, то других доказательств. В одном случае ответчик должен идти на извод перед 12-ю человеками, если не сознается в иске. Формы процесса несомненно должны были осложниться вместе с ограничением самоуправства, а между тем собиратель статей второй Правды ничего не говорит об этом. Все это как будто остается по-старому. Дети Ярослава, охраняют вора от самоуправства, раба от убийства за оскорбление свободного, а какой процесс при взыскании долга, какие отношения наемника к господину – это как будто остается вне ведения суда, вне всякого юридического определения. Вместо лица суд обращается во многих случаях к имуществу. Еще в договорах с греками мы видели, что при взыскании за убийство жена убийцы сохраняет часть, которая ей принадлежит по закону. В короткой редакции Правды ни слова об этих предметах. Права князя на штрафы за разные незаконные действия расширяются самым ощутительным образом, и во всей Изяславовой Правде только раз мы видим ясное указание на содействие власти истцу (кто изымал – тому 10 резан и проч.). Ярославова Правда знает особый иск, называемый сводом, существо которого заключается в том, что владеющий ответчик указывает от кого он приобрел вещь (своего auctor’a), но процесс этот происходит только в своем миру. Какие перемены произошли при детях Ярослава в области имущественных, семейных отношений, как при изменившихся условиях определились отношения лица к общине, какие новые формы процесса заступили место прежних, слишком непосредственных способов восстановления права – этого не видит современный наблюдатель, ибо перемена происходила без всяких осязательных событий. Летописец говорит, что князь Владимир распахал и умягчил сердца людей, Ярослав насеял их книжными словами, а мы теперь пожинаем плоды (ПСРЛ, т. 1, стр. 65). Плоды новых нравственных начал в практической сфере права растут незаметно. Если при Ярославе легко сложились резкие формы охранения личности и собственности в этих законах отцов и дедов, которых хранительницей была община, и которых памятником служит старая Правда, то теперь труднее найти орган, который бы выразил, в чем же состоит успех дальнейшего развития права и процесса. Устав князя не касался всех сторон юридического быта. Новый обычай мог получить свое определенное выражение, мог быть замечен и записан только тогда, когда народные нравы в состоянии были отвечать на все вопросы, которые предлагала юридическая мудрость людей, просвещенных византийским образованием.

Мы видели, что еще в начале X в. явилась надобность определить русское право по отношению к греческому. Отсюда произошла Правда договоров русских князей с греками. В другой раз была сделана попытка примирить короткий сборник греческого права с нравами только что просвещенного христианством народа. Тогда трудно было достигнуть какого-либо действительного примирения противоположных начал. Сборник остался греческим и принял в себя слишком мало элементов туземного права. В Ярославовой Правде удерживается взгляд на преступление как на обиду, месть остается правомерным средством. Но вслед за этим идет ряд новых явлений. Под влиянием религии падают основы прежнего порядка. Во всех видах правонарушений мы находим не одну систему частных штрафов, рядом с ними идут штрафы князю. Сфера княжеской юрисдикции расширяется самым очевидным образом. Несомненно, что вместе с этим должно было происходить много других перемен, но не все эти перемены одинаково доступны нашему наблюдению.

До сих пор все, что мы видели, касалось состояния права, подвергшегося нарушению. Это не составляет особенностей нашей истории. Везде сперва определяются способы восстановления нарушенного права и, говоря словами Иеринга, та сторона материального права, которая обращена к процессу. В то время, когда материальное право едва видимо в слабых очертаниях, формы процесса обозначаются уже определенно и точно. Это составляет первую, насущную потребность юридического быта, и удовлетворить ей легко, ибо в установлении форм процесса весьма многое составляет дело простого расчета и соображения. Совершенно иначе с материальным правом. Определенность его институтов составляет плод позднейшего времени и свидетельствует о значительно возвысившемся уровне юридической жизни. Право бесспорное долго остается на степени фактического, неопределенного состояния, и его выводит из этого состояния лишь внешний стимул. Если бы мы имели от времени Русской Правды какие-либо акты сделок или процесса, то нам легко было бы раскрыть весь путь, по которому следовало развитие материального права вместе с развитием органов суда и форм процесса. Но, к сожалению, все, что дошло до нас, не составляет первообразных актов, все, что дают нам позднейшие редакции Русской Правды, – это плод понимания тогдашнего юриста той практики, которая происходила на его глазах. Собиратель имеет известную точку зрения на договор, на опеку, на наследство, и он отчасти ищет для этих рубрик ответов в современной практике, отчасти, в зависимости от греческого права, сам дает на них такой ответ, который всего более подходит к условиям времени. Так образуются первые очертания древнерусских гражданских институтов. Появление их тесно связано с расширением княжеской юрисдикции, которое видно в Правде детей Ярослава и отчасти в позднейших сборниках. Чтобы держаться ближе изучаемых памятников, мы рассмотрим эти новые явления в связи с разбором состава позднейших редакций. Не следует думать, чтобы те начала гражданских институтов, которые видны в этих позднейших сборниках, с ними только появились в жизни. Напротив, здесь они лишь точнее и определеннее формулируются. Начало вещных, договорных институтов, начала приданого, опеки, наследования и проч. могут быть относимы в неопределенную даль. Можно отыскивать указания на имущественные отношения членов семьи и рода в первых известиях наших летописцев, в народных песнях; можно искать параллелей, как это делал Эверс, в отношениях князей с отношениями частных лиц, отсюда выводить понятия об имуществе, опеке и проч. О рабах у славян мы найдем указания еще в первых свидетельствах Маврикия, в договорах князей с греками, в рассказах об Ольге, мстившей за своего мужа в древлянской земле.

С точки зрения истории культуры, в связи с другими вопросами народного быта, эти указания могут быть весьма драгоценны, но их нет возможности облечь в определенные юридические образы и они мало облегчают понимание последующего развития юридической догмы. Нам было бы очень любопытно узнать, как слагалась семья, как определялись имущественные отношения ее членов, какими средствами укреплялись внесемейные, свободные, имущественные и договорные отношения. Во всем этом воля лица и народный нрав играли такую же роль, как в более знакомой нам сфере защиты права от нарушения. Для позднейшего времени в актах сделок мы видим путь, которым развивается догма права. Но не таковы условия изучения эпохи Русской Правды. Здесь, повторяем, мы не можем ждать ответов от самой жизни, мы получаем их, так сказать, из вторых рук, узнаём как отвечала жизнь на вопросы, с которыми обращался к ней тогдашний наблюдатель. Ввиду таких условий изучения для нас важно знать, какими приемами руководился составитель позднейшей редакции. Возможность следить за его приемом уславливается тем, что в наших руках есть краткая редакция Правды, почти все статьи которой повторяются в позднейших редакциях.

Состав позднейшей редакции. При первом взгляде на этот новый состав Правды легко различить две черты, отличающие его от краткой редакции. В нем виден, во-первых, новый прием в расположении тех же статей, которые были записаны прежде в порядке простой, временной последовательности; во-вторых, здесь являются такие статьи, которых в краткой или хронологической редакции вовсе нет. Итак, различие нового состава от старого есть, во-первых, методическое, во-вторых, историческое.

Несомненно, что один лучший способ составлять сборник говорит в пользу его относительно позднейшего происхождения. Трудно, конечно, найти какое-либо возражение против того, что сборники систематические явились позже хронологических. Но когда именно вместо старого хронологического сборника вошли в употребление другие, более совершенные, – мы на это можем отвечать только предположительно.

Все признаки, которые мы видели на старом составе, побуждают думать, что он накоплялся постепенно, без всякого плана, без всякого единства точки зрения, и по мере того, как установлялись те или другие положения, касающиеся суда.

Таким образом, Правда Ярославова, сама по себе простая и удобная, теряла эти достоинства ввиду непрерывных приписок, вовсе не соединенных с ней единством плана. Продолжать такие приписки значило бы еще более затруднять пользование сборником. Мы видим, что в числе приписок нет одного весьма важного положения, которое отменяло 16-ю ст. Ярославовой Правды. Таким образом, есть основание заключить, что сборник в том виде, в каком мы его имеем в Академическом списке, был неполон и недостаточен для руководства практики уже при детях Ярослава. Взятый в целом, как он есть, сборник не заключает в себе запрещения убивать раба за оскорбление свободного, а между тем достоверно то, что дети Ярослава не дозволяли в этом случае убийства (ст. 58 Тр. сп.). К чему же нас может привести такой факт? По-видимому, самое простое заключение, какое можно сделать, – это что хронологическая редакция (мы так называем старую редакцию в том смысле, что две ее половины и статьи 2-й половины не связаны между собой ничем, кроме простой хронологической последовательности; позднейшая редакция, в которой связь тех же статей, как увидим, иная, может быть названа в противоположность с другой редакцией, систематической) уже при детях Ярослава перестала пополняться и уступила место новым сборникам. Собственно говоря, есть два средства объяснить себе недостаток Изяславова устава о рабах в хронологических сборниках. Можно предположить, что до нас не дошло ни одного полного хронологического сборника, в котором были все уставы детей Ярослава. Но такое предположение маловероятно, потому что сборники, назначенные для практических целей, естественным образом должны быть более распространены в том виде, в котором они наиболее удобны для практики. Таким образом, можно думать, что до нас дошли полнейшие из всех тогда бывших в руках хронологических сборников и эти-то полнейшие сборники все-таки были недостаточны, даже для времени сыновей Ярослава. Нам остается, стало быть, держаться другого предположения, именно, что хронологические сборники перестали дополняться еще при детях Ярослава, что их вытеснили другие редакции, и что позднейшие уставы этих князей вносились уже не в хронологические, а в систематические сборники.

Таким образом редакция хронологическая рано потеряла практическое значение, перестала пополняться, не вносилась в наши старинные libri legales, удержала на себе весь отпечаток древности и дошла до нас, так же как договор Олега с греками, через посредство одних летописцев. Ранние систематические сборники были, конечно, гораздо проще тех, которые дошли до нас. В них, вместе с временем, нарастало все новое и новое содержание, более сложные систематические списки исключали практическую надобность В прежних, простейших, и в этом значительно осложненном виде они дошли до нас. Некоторая возможность различить первоначальный простейший состав систематических списков есть, но в подробностях такая работа представляет большие трудности.

Тот порядок статей, который представляется нам в Синодальном списке (Русск. Достоп., ч. 1), может служить пособием при разыскании первоначального состава систематических сборников и способа, какому следовали собиратели, присоединяя новые положения к прежним. Мы думаем, что разыскание первоначального, простейшего состава систематических списков при помощи тех особенностей, которые представляет Синод, сп., и раскрытие способа, какому следовали составители, присоединяя новые положения к старому составу, хотя труднее, но во всяком случае полезнее поправок, предполагаемых Тобином и его догадки, что 1-я половина систематической Правды принадлежит Ярославу и его детям, а 2-я – Владимиру Мономаху.

Мы указали на трудность, с которой соединено упрощение текста систематической редакции до его предполагаемого состава. Для того чтобы выполнить эту работу, надо с одинаковым вниманием остановиться на всех мелких видоизменениях, которым подвергаются юридические положения старой редакции в новых сборниках, надо дать себе отчет во всякой отдельной цифре штрафа, в каждом слове. При такой задаче мы не имеем права выделять область имущественных отношений, оставляя в стороне, например, вопрос о выдаче князю на поток и разграбление, о различии видов убийства, которое находим в позднейших редакциях (убийство в разбое без свады). Такого способа исследования мы на себя не берем. Но изучение состава Правды, хотя бы в главном отношении к имущественным институтам, не делает все-таки ни лишними, ни невозможными некоторые заключения о способе составления целого сборника.

По нашему мнению, задача собирателя заключается в том, чтоб сгруппировать разбросанные положения 2 частей старой Правды, установить снова то единство точки зрения, какое видно в 17 статьях Ярославовой Правды. Сделать это теперь было гораздо труднее, чем прежде. Теперь составителю надо иметь в отдельных статьях ввиду и вознаграждение вреда потерпевшему лицу и виру или продажу князю и обязательство к уплате штрафа то со стороны самого преступника, то со стороны его общины, и способы доказательства. Способы доказательства определяются очень точно, ибо с доказанностью или недоказанностью преступления соединен не один интерес частного лица, но и выгоды князя. Существование всех таких элементов в практике суда детей Ярослава мы отчасти указали, отчасти мотивировали выше. На отдельных примерах легко видеть, как все это сочетает новый собиратель. Цифры Ярославовой Правды были обращены главным образом к оценке вины или обиды и отсюда уже община или князь извлекают свои сборы. Цифры Правды детей Ярослава обращены преимущественно к казенной стороне сборов. Полная редакция ставит рядом и то и другое, вину и продажу, головничество и виру. Продажа всего чаще– 12 гривен. Вина определяется или соразмерно тяжести вреда, или соразмерно цене вещи. Иногда вины вовсе нет, а продажа все-таки берется (ст. 20 Тр. сп.). Казенный элемент в преступлении таким образом то примыкает, то выделяется из частного. В одном случае ясно сказано, что продажа берется «переди пагубу исплативши», т. е. сперва удовлетворивши требованию потерпевшего (ст. 79 Тр. сп.). Продаже подвергается или виноватый, или община (ст. 63, 70). В расчете вир также много трудностей. В цене, назначаемой за убийство лица, есть тоже и частный и публичный элемент. Головничество и виру платят нередко разные лица. Казуистика может до крайности осложниться, если мы примем во внимание, что различие свойства преступления, разное отношение преступника к общине, разное достоинство лица и случайные обстоятельства преступления, – все это оказывает влияние на вопрос кто, кому и сколько должен платить. Рядом с этим идут еще определения сборов должностных лиц, также по своим особым правилам. Осложнявшаяся практика весьма должна была затруднять составление сборника.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Источники права и суд в Древней России. Опыты по истории русского гражданского права (Н. Л. Дювернуа, 1869) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я