Прикосновение
Дэннис Крик, 2015

Роберт Блатт, молодой успешный детектив, торопится в Ариголу, чтобы приступить к расследованию весьма запутанного дела: в небольшом городке, затерянном среди гор и лесов, бесследно исчезают люди. Молодой человек и предположить не мог, чем закончится для него неожиданная встреча с незнакомкой в белом платье, случившаяся в окрестностях Ариголы глубокой ночью под аккомпанемент проливного дождя. Теперь ему предстоит раскрыть не только мистические исчезновения, но и тайну страшного проклятия девушки в белом.

Оглавление

  • Часть первая. Мелисса Мона

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Прикосновение предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Моей душе покоя нет, и застит тьма ей белый свет. И сердце бьется все сильней, когда я думаю о ней!

Люций, средневековый поэт

Часть первая

Мелисса Мона

I

Северо-восточная оконечность

Аригольского хребта, Минеальма,

недалеко от города…

Молния прорезала черноту облаков над гребнем горного хребта, и мгновение спустя гром сотряс небесный свод. Потоки воды хлынули на землю с неистовством стихии, заливая лесистое предгорье и узкую дорогу, ведущую к последнему повороту, за которым начинался город.

Мокрый асфальт шелестел под колесами черного внедорожника. Свет фар буравил беспросветную мглу. И вдруг он выхватил из темноты чей-то одинокий силуэт.

Через пару мгновений водитель и его пассажир увидели девушку в насквозь промокшем белом платье. Тонкая материя прилипла к телу, обозначив рельеф безупречной фигуры. Длинные черные волосы вьющимися локонами ниспадали на ее лицо. Она была настолько увлечена своими мыслями, что не заметила подъехавший сзади автомобиль.

− Интересно, что она здесь делает. Как ты думаешь, Роберт? − спросил человек на заднем сиденье, когда водитель сбросил скорость.

− Судя по всему, она заблудилась. Может, попала в аварию и ищет помощи… − задумчиво ответил Роберт, пытаясь разглядеть незнакомку.

− Наверняка ей нужна помощь! Мы должны остановиться и подвезти ее.

− Незаметно, что она нам рада, хотя наверняка увидела нас еще издали.

− Девушка? − Сидящий на заднем сиденье молодой человек нажал на кнопку в двери. Стекло опустилось, и он высунулся в открытое окно.

В тишину салона тут же ворвался шум дождя и холод ночи. Наэлектризованный воздух пахнул сыростью и свежей хвоей. Пассажир прикрыл глаза ладонью и снова обратился к незнакомке:

− Разрешите вам помочь? − Его взгляд невольно скользнул по длинной узкой юбке, прилипшей к стройным ногам, туда, вниз, к белым босоножкам, носы которых почернели от сырой земли.

Но она словно не услышала слов радетеля. Продолжая идти по каменистой обочине к повороту, она смотрела далеко вперед, не обращая внимания на появившихся людей. Дождь хлестал ее по плечам, ветер трепал длинные волосы, но невесомая поступь по-прежнему несла ее вперед, как будто ничего этого не было.

− Что у вас случилось?

− Ах ты черт, неугомонный Мартин, оставь ее в покое! − Роберт опустил руку на рычаг коробки передач. − Если ей так нравится…

− Не можем же мы оставить ее здесь, детектив… − отозвался Мартин. − Вы не объясните нам, что произошло? Вы попали в аварию? − Вопреки его ожиданию, становящемуся нетерпением, ответа он снова не услышал.

− Может, не стоит ее трогать?

− Мы потом себе этого не простим.

− Что ж, если ты считаешь, что у меня такая чувствительная совесть… − Роберт пожал плечами и опустил боковое стекло. − Девушка? Разрешите поговорить с вами?

К его удивлению, незнакомка вдруг застыла на месте и повернулась в их сторону. С ее мокрых волос стекала вода. Одним движением руки она убрала их за уши. И он увидел ее лицо.

Красивое, но бледное лицо с зелеными нептунианскими глазами, в которых притаилась бездонная печаль. Оно показалось ему примером природной аккуратности. Выразительные, правильные черты запали в душу сразу, едва его взгляд встретился с ее.

В прохладной тишине слышалось только шуршанье дворников. Не было больше ни ветра за стеклом, ни грохота безумных капель.

− Что у вас случилось? − откуда-то издалека донесся голос Мартина.

Девушка перевела взгляд с водителя на пассажира. Этого было достаточно, чтобы поумерить пыл любопытного.

− Не беспокойтесь. − Мартин смотрел на то, как двигаются ее губы. Каждое слово она произносила очень тихо, но оба сидящих в машине человека прекрасно ее слышали. − Я люблю гулять в дождь. − Холодная зелень ее глаз исключала всякие намеки на кокетство.

− Вы простынете и заболеете, − сказал водитель. − А мы как раз едем в город. Нам ничего не стоит подвезти вас. − Пытаясь уловить в ее глазах испуг и недоверие, он удивился, когда увидел там страдание. − Поверьте.

− Мне не холодно, − она отвернулась от машины и посмотрела на дорогу. Несколько секунд она стояла неподвижно, высматривая что-то в темноте и вслушиваясь в песню ветра. Потом снова повернулась к водителю и сказала: − Будьте осторожны.

Ее рука коснулась (нечаянно или намеренно) его руки, которую он положил на срез открытого в окне стекла. Холодные пальцы оставили мокрый след на его ладони. Следующий поворот ее головы сопровождался уже легким шагом, плавно уносящим ее вдаль по обочине шоссе. Вместе с ней туда уходило и странное спокойствие.

Роберт замер, глотая немой вопрос.

− Что? − Мартин не расслышал незнакомку. − Что она сказала?

В этот момент новая трещина молнии расползлась по небу, и дикий раскат грома едва не заставил автомобиль заглохнуть. Пучком желтых искр взорвался провод на высоковольтной линии, опоры которой, уходящие шпилями в небо, пошатнулись.

Водитель пожал плечами.

− Ничего особенного. Посоветовала быть осторожными.

− Осторожными?

Роберт кивнул.

− И все? − Вторая попытка Мартина высунуться из окна закончилась плачевно. На промокших волосах он принес в салон целую лужу.

− Ну да, − Роберт сжал ладонь в кулак, снова разжал. Потом положил руку на руль. На кисти по-прежнему чувствовался холод мокрых пальцев.

− Что же она имела в виду?

− Откуда мне знать? Но, судя по всему, она предупреждала нас, что в такую погоду легко сбиться с курса или вообще перевернуться.

− А то мы не знаем! − усмехнулся Мартин и нажал на кнопку стеклоподъемника. − Она бы лучше сказала, как собирается добираться до дома в такую погоду. Ты смотрел по карте? Мы, случаем, не едем в горы? Может, там, за поворотом, чересчур ухабистая дорога или выезд на серпантин?

− Нет, за поворотом идет прямая дорога. Минеальма переходит в главное шоссе Ариголы, которое выведет нас в центр города. Там мы без труда отыщем Среднюю улицу, а на ней и полицейский участок.

− И сколько нам еще осталось ехать?

Водитель бросил взгляд на часы на приборной панели.

− Что-то около получаса.

Мартин немного подумал и произнес нетерпеливо:

− И все же, откуда она взялась здесь?

− А кто ее знает. Может, ей действительно нравится гулять в дождь? − Вопрос, достойный долгих размышлений, повис в воздухе. − Но это меня волнует меньше всего. У нас есть задачи и поважнее. Я надеюсь, ты еще не забыл, зачем мы едем в Ариголу?

Роберт обернулся и понял, что хочет посмотреть не на Мартина, также свернувшего шею, а на фигуру в белом, постепенно остающуюся позади. Поймав в углу стекла тающий вдали силуэт, он обратился к дороге. И тут его взор уткнулся в зеркало заднего обзора. И сердце дрогнуло в груди, когда он увидел пустую обочину. Девушки, плавно идущей по дороге, не было. Словно и не было никогда.

Он закрыл глаза. Через миг открыл снова. Та же картина.

Он снова повернулся и снова нашел ее взглядом.

− Что с тобой?

Неуклонно его тянуло к зеркалу. Но он боялся поднимать глаза. А когда решился, увидел в нем черную пустоту. Нет, это не было обманом зрения. Повторная иллюзия была маловероятна. Тогда что же это было, если не наваждение?

− Эй, ты слышишь меня? Детектив? − Мартин коснулся его плеча.

− Да, − в горле похолодело. − Слышу, − медленно выдохнул Роберт и машинально почесал ладонь. То место, где все еще ощущалось ее прикосновение.

− Мы поедем или нет?

− Да, конечно, − водитель нажал на газ, и машина тронулась.

− Красивая девушка, ты не находишь? − наконец Мартин занял свое привычное место.

− Ты прав, что-то в ней есть.

− Мы с тобой едем уже битый час и все никак не доедем! − негодование Мартина можно было понять, но Роберт не разделял его паники.

− Нервничаешь? Знаешь, что я говорю себе в таких случаях? В таких случаях я говорю себе: расслабься, парень. Просто задай себе пару самых важных на данный момент вопросов и попытайся ответить на них как можно искренне. Прислушайся к самому себе. Вопрос первый − устал ли ты, дружище? Ответ − о да, непременно устал! Я еду уже битый час в этот ужасный дождь в унылый, маленький городок, затерянный на карте округа Мирта-Краун, а по дороге нет ни одного мотеля и ни одной закусочной! Конечно же, я нервничаю, ведь я хочу как можно быстрее добраться до цели. Я продрог, проголодался, вымок весь до нитки. В конце концов, я не рассчитывал на столь долгую поездку. Вопрос второй − насколько велико твое желание добраться до конечной цели? Ответ − очень велико! Ведь это моя работа − помогать детективу Блатту в его расследовании.

Пассажир молчал и слушал. Его мыслями еще владела незнакомка в белом. Он еще проклинал себя за то, что ему не удалось уговорить ее сесть в машину. Он уносился прочь в этих мыслях, додумывая за нее ответы и, превращаясь в желанного собеседника, провожал ее до дома.

− И вот мое резюме, Мартин. Стисни зубы и не ной. Нам осталось совсем чуть-чуть. Самую малость. И мы, наконец, доедем до города.

− Хочется верить, − буркнул парень, качая головой. − Какую девушку упустили! Ах, какую… − он коснулся рукой лба, пальцы впились в копну светлых волос и буквально выжали их.

− Забудь, − коротко ответил Роберт, хотя понимал, как трудно это сделать молодому ловеласу.

Автомобиль набрал ход. Перед самым поворотом Мартин окликнул своего друга:

− Роберт, от кого бежим? − усмехнулся он. − Уж не от нее ли? На этот счет можешь быть спокоен, она нас явно не догонит.

Водитель не ответил.

− Хотел бы я знать, что заставило ее гулять в такую погоду. Может, она просто сумасшедшая?

По-прежнему тишина.

− Ну а какое объяснение можно найти ее столь безрассудному поступку? − не унимался Мартин. − Ведь, как я понял, ни в какую аварию она не попадала. С ней все в порядке. Следов крови я не заметил. А ты не заметил? − снова не дождавшись ответа, он задумчиво сказал: − Я бы не отказался встретиться с ней еще раз. А ты?

Наконец они повернули.

В продолжающейся темноте царила безысходность. Небо, усеянное верхушками Аригольских гор, словно пасть неведомого зверя − острыми зубами, скрывало в своей мрачной глубине луну. Казалось, с каждым оборотом колес тьма становится все гуще и непрогляднее. И вот уже свет одиноких фар с трудом рассеивал ее.

Почему-то Роберта не покидало ощущение, что чем дольше они едут, тем ближе опасность, о которой их предупреждала девушка в белом.

И вдруг так же, как и несколькими минутами ранее, мощные лучи вцепились в неведомую фигуру. Только на этот раз очертания ее были более грубыми и похожими на звериные.

По мере приближения становились видны детали. Сквозь косые линии дождя проступали мускулистые мохнатые лапы, длинный пружинистый хвост, глаза, что горели, как два факела, на которые только что пролили масло, пушистый загривок и черная шерсть. Клыки, торчащие из пасти, казались огромными и… дымились. На морде застыла дорожная пыль.

− Господи, это волк…

Зверь стоял посреди шоссе и не думал уступать ни пяди своей территории.

Вопль Мартина потонул в крике ревущих шин, когда водитель, резко сбросив скорость, попытался объехать грозное животное.

− Черт, откуда он здесь?! − воскликнул Мартин и вцепился руками в подголовник водительского кресла.

Роберт повернул налево, и внедорожник съехал на обочину. Но и там перед ними сидел волк. Усилий водителя, изо всех сил давящего на тормоз, не хватило, чтобы вовремя остановиться. Но удара не последовало. Они проскочили сквозь зверя, словно сквозь призрака, и в последний момент…

− Осторожнее!

…чтобы не перевернуться, Роберт совершил такой маневр, на который в обычной ситуации ни за что бы не решился. Вывернув руль до упора, он нажал ручной тормоз и дал задний ход. Машину развернуло, но не в ту сторону. Внедорожник пошел креном, слетел с проторенной колеи и ворвался в пучину высокой травы.

Мокрые стебли стегали по стеклам, упирались в бампер и лобовое стекло. Роберт жал на газ, пытаясь продраться сквозь непроглядный частокол, но увязшие в раскисшей грязи колеса, крутились с трудом. Внезапно зеленая пелена расступилась, и на капот прыгнуло что-то тяжелое, мохнатое…

Тот же самый волк с дороги… или другой?

При ближайшем рассмотрении Роберт заметил, что шерсть его настолько черная, что отливает синим. Волк уверенно держался на машине, будто понимал, что все эти маневры не помогут людям уйти от расправы.

В последний раз Роберт нажал на педаль газа, когда выкрутил руль до отказа вправо. Автомобиль дернулся, раздался рев мотора, а потом колеса вырвались из вязкой жижи, и внедорожник рванул с места с мощью всех своих трех сотен лошадиных сил. Не успел водитель вернуть руль в исходное положение, как машина въехала в дерево.

Столетний дуб принял на себя удар двухтонной махины. Широкий ствол содрогнулся, и на крышу автомобиля попадали ветки и желуди.

Время застыло. Каждая секунда его неспешного течения тянулась мучительно долго. Каждый удар невидимых часов отдавался стуком гулко бьющегося сердца.

Первое, что услышал Роберт после того, как пришел в себя, был странный звук, заставивший его поднять голову и посмотреть прямо перед собой. То, что он увидел сквозь паутину мелких трещин, расползшихся по всему лобовому стеклу, едва не вернуло его обратно в холодные объятия забвения.

Волк стоял на капоте и смотрел ему в глаза.

Тот же голодный взгляд, те же смертоносные клыки. Черная шерсть дыбилась от ярости, широко расставленные лапы застыли в напряжении. Острые когти царапали лобовое стекло с самым мерзким звуком, какой только доводилось слышать невольной жертве нападения.

И тут Роберт подумал, что смерть подобралась к нему настолько близко, что хруст ее костлявых пальцев уже не спутать с треском ломающихся веток. Осталось совсем немного, и когда стекло падет под напором чудовища, его уже ничто не спасет.

Роберт оглянулся назад в поисках хоть какого-нибудь оружия. Взгляд его упал на черный пистолет.

− Мартин? − он повернулся к другу (предчувствие неминуемой беды просочилось в сердце, как капли дождя сквозь полуоткрытое окно автомобиля).

Тот лежал на заднем сиденье без признаков жизни. Кровь стекала по его лицу.

Роберт перегнулся через сиденье и коснулся рукой груди несчастного. Сердце медленно, но билось. Это давало надежду на спасение. Если с Мартином случилось что-то серьезное, он никогда себе этого не простит.

В это время волк ударил лапой по стеклу − трещины стали разрастаться.

Господи, откуда в нем столько силы?

Это не обычный волк, не такой, как все…

Последовал еще удар, потом еще. Правая лапа зверя окрасилась красным, кровь с нее стекала по стеклу на лежащие дворники и багровым ручейком убегала по капоту вниз.

Еще один удар, прямо разбитой в кровь лапой по тому месту, где стекло треснуло наиболее сильно…

Наконец, Роберт схватил пистолет, но когда обернулся, волка уже не было.

Он исчез…

Так же внезапно, как и появился.

Роберт перевел дух и ощупал свои руки, колени, поясницу. Кажется, он был цел, если не считать многочисленных синяков и ссадин.

Он открыл дверь и вышел из машины. От резкости, с которой он поднялся, тут же закружилась голова, и небо расплылось перед глазами, увлекая в бушующую круговерть черных облаков.

Он посмотрел по сторонам. И слева, и справа в дебрях высоких сосен завывал промозглый ветер. Холодное дыхание тьмы таило страх и неизвестность.

Страх, который тем не менее помогал ему сохранять концентрацию и не обращать внимание на дождь. За считанные секунды его новая фланелевая рубашка и вельветовые брюки промокли насквозь. Медленнее всего промокали его ботинки. И это было самым неприятным ощущением. Он сделал пару шагов, и они уже уныло хлюпали в безмерной луже, собрав на носах размокшую глину.

Он должен выйти на дорогу и остановить какую-нибудь машину. Там будут люди, они помогут. Они отвезут Мартина в клинику. Все будет в порядке.

Он не заметил, как отошел от внедорожника на приличное расстояние. Утопая в траве по плечи, он искал взглядом дорогу, но не видел ничего. От ветра слезились глаза, стебли царапали лицо, но он пробирался все дальше и дальше сквозь дебри неведомых растений. Казалось, нет на свете такой силы, которая была бы способна остановить его. Ни отчаяние, стремительной волной вернувшееся в душу, ни страх, объявший все его существо.

Куда идти? Что делать?

Однако ответ пришел сам собой. Как только он услышал…

…крик.

Яростный крик страдания и боли, расколовший небеса пополам. От него кровь застыла в жилах, и леденящий поток адреналина разогнал сердце до бешеного ритма.

Роберт остановился. С ужасом представив, что же заставило Мартина прийти в сознание и закричать, он сжал рукоятку пистолета и в следующий миг бросился к машине.

Внедорожник оказался окружен волками. Они облепили автомобиль черной массой, их жадные глаза мелькали красными огоньками.

Роберт замер в двух шагах от последней колеи, проделанной колесами «Вольво». Замеченный волками (или никогда не упускаемый ими из вида?), он понимал, что им ничего не стоит убить его прямо сейчас. Всего два-три прыжка при хорошей скорости, и он уже лежит под лапами любого из них. А дальше… наклон черной головы, касание кривых клыков, погружение в плоть, крик, брызги крови, смешивающиеся с каплями дождя… И вот уже из хозяина природы человек превратился в ее жертву.

Роберт увидел собственный труп открытыми глазами. Он лежал еще теплый в мокрой траве, а звери доедали последние куски с его оголенных костей. На его лице еще прятался ужас − последнее чувство, испытанное им перед смертью.

Низкий утробный рык вывел его из оцепенения.

Хищные твари двинулись в направлении человека, у машины остался только один.

Где-то в голове у детектива мелькнула отчаянная мысль, что это все. Спасения нет. Рука его потянулась к пистолету.

Он помнил, что в патроннике не более пяти-шести патронов.

Постараться прицельно выстрелить. И не промахнуться.

Каждый выстрел должен умертвить по одному волку. Другого шанса у него не будет. Иначе они растерзают его прежде, чем он обратится в бегство.

Смириться с этим в свои тридцать три года Роберт Блатт не мог. Неделю назад он был вызван из Аристада мэром Ариголы для расследования одного громкого дела. Обладая репутацией чертовски удачливого сыщика, человека, который раскрыл множество запутанных и «мертвых» дел, он был идеальным кандидатом на роль того, кто докопается до истины.

В городе пропадали люди. За последние две недели в Ариголе и ее окрестностях исчезло пять человек. Никто ничего не знал. Никто ничего не видел. Не было найдено ни одного тела. И никто не объявлял себя свидетелем убийства. Все это выглядело очень странно. Не имея ни малейшей зацепки, местные копы сбились с ног.

Возглавить расследование должен был он. Но, видимо, сделать ему это уже не удастся.

На него шли сразу три хищника. Дождь нещадно стегал их тела, ветер взъерошивал шерсть. Но стихия, какой бы свирепой она ни была, не могла заглушить главный природный инстинкт − голод.

Они словно знали, что ожидание смерти хуже самой смерти, будто уже были в шкуре своей жертвы, и чувства этой самой жертвы были им хорошо знакомы. Поэтому они шли не спеша.

Они остановились от него в нескольких метрах. Двое стали заходить с боков, один остался перед человеком. Дыхание волка холодило воздух, а взгляд вызывал оцепенение.

Ступить назад… осталось только пятиться… Не думать о бегстве. Эти твари слишком хорошо чувствуют страх… двинуться немного вправо… так… еще немного… потом шаг назад… еще один…

Внезапно Роберт Блатт нажал на курок. Звук выстрела заглушил шум травы.

Стоящий перед ним волк рухнул мордой в лужу. Те, что зашли с боков, застыли, но не попятились назад и не бросились бежать. Они присели на задние лапы и стали чего-то ждать. Господи, чего? Роберт повернулся влево и навел дуло пистолета на одного из них.

Еще один выстрел, и он убьет зверя наповал. Надо только прицелиться. Прицелиться хорошенько, точно в левый глаз. Красный зрачок сузился, центр его пульсировал в ожидании момента, той яростной секунды, чтобы напасть на человека и вырвать ему горло. Уши, стоящие торчком, зашевелились, улавливая малейший звук в радиусе сотни метров.

Этот отрезок времени, словно вереница тягостных мгновений, тянулся бесконечно долго. А потом человек понял, что зверь не собирается на него нападать.

И тут Роберт уловил какое-то движение за своей спиной.

Ш-ш-ш…

Мерное покачивание хвоста, с которого ручьем течет вода. Шевеление черных ноздрей, мокрых и грязных, но не потерявших обоняние. Матереющий рык, берущий свое начало в глубине грудной клетки, нарастающий с каждым вздохом и грозящий превратиться в исступленный вой.

Нет… это невозможно… он же стрелял…

…Роберт оглянулся и увидел, как убитый им только что хищник медленно поднимается с земли. Вот его лапы выпрямились, уши поднялись, грудь выгнулась вперед. Вот он уже повел окровавленной мордой в направлении человека, и свежий пар пошел из уголков его разинутой пасти.

Роберт почувствовал, как ноги его подкашиваются − слабость в коленях тянула вниз. Его рука поднялась, и инстинктивно он выстрелил еще раз. Пуля застряла в теле животного, не причинив тому ни малейшего вреда. Только капелька крови, брызнувшая из огнестрельной раны, повисла на его усах.

Теперь детектив перевел дуло пистолета на того, кто заходил справа − он был ближе всего − и снова выстрелил. Волк упал. Потом направил оружие на третье существо. Следующий выстрел заставил уткнуться зверя мордой в землю. Для верности он нажал на курок еще раз, целясь ему прямо в голову.

Своими глазами Роберт видел, как пуля пробила череп животного, вошла в мозг и застряла там. Ничего уже не могло помочь ему выжить. Так вам кажется, когда вы собственными глазами видите чью-то смерть.

Но так было ровно минуту, в течение которой оба волка лежали поверженные на земле.

Они должны были оставаться там до тех пор, пока их не утащили бы в лес сородичи или не сожрали бы падальщики. Но этого не случилось. А произошло вот что.

Они медленно-медленно, с осторожностью мыши вставали на лапы. Дьявольская воля наливала бугристые мускулы силой даже более могучей, чем прежде. Эта воля зажигала в глубине потухших глаз новое пламя, придавала животным еще больше агрессии.

Спустя какое-то время, обретя былую подвижность и мощь, они готовы были снова преследовать человека. Три черные громадины, подпитываемые неудержимой ненавистью, озлобленные внезапным сопротивлением человека, готовы были растерзать его в клочья.

Сию секунду…

Человек шагнул назад, сдерживая крик, и через миг застыл. Пистолет выпал из его руки, плюхнулся в лужу. Три пары глаз, кроваво-красных точек, вцепились в него мертвой хваткой. Шесть эпицентров неистового гнева, и внутри каждого из них − хитрый ум и ярость создания, неведомого человеку.

Он попятился и, кажется, нашел в себе силы бежать. Да, ноги послушались, мышцы заработали, и он бросился прочь в заросли растений и кустарников. Спотыкаясь о кочки, падая и царапаясь, он бежал.

Ветви деревьев, словно цепкие руки, преграждали ему путь, останавливая и сбивая. А те, что покрупнее, и вовсе старались вонзиться ему в голову или в грудь. Все здесь было против него. Земля, деревья, звери. Сам воздух был пропитан ненавистью к чужаку. Вдыхая его, человек вдыхал и его злую сущность. Воздух лишал его желания сопротивляться, сеял панику и отчаяние в растерянной душе. Но, не чувствуя боли, движимый лишь страхом, он продолжал бежать.

Рассудок хоть и твердил, что скрыться от хищников ему не удастся, сердце его еще не смирилось с неизбежным, продолжая лелеять возможность благополучного исхода.

Казалось, он бежал слишком долго и достаточно для того, чтобы призрак надежды стал осязаем. Но душе его не суждено было возликовать от чудесного спасения, ибо настал момент, когда все рухнуло.

Мощный и резкий толчок в спину заставил его колени подогнуться. Он упал к подножию развесистого граба, лицом угодив в поросшую мхом нору. Перевернулся на спину и мигом отскочил к дереву. Ударился затылком и не заметил боли. Стук рвущегося из груди сердца заглушил дыхание. Один нелепый вздох, и вот он, волк − стоит перед ним. Его пасть разинута, клыки наружу, глаза пожирают. За ним второй и третий, и где-то там, вдали, еще один. Что может сделать он, человек(!), измотанный, усталый и загнанный, против четверых бессмертных хищников, обезумевших от вида крови?

Роберт Блатт не робел ни перед кем в своей жизни, но сейчас он понял, что испытываемый им страх − не боязнь смерти как таковой и не ужас перед физической болью, которая обещала стать невыносимой. Этот страх − не что иное, как боязнь чего-то неизвестного. Того, что будет после смерти, за темными вратами, где царит Неведомое.

Он вздрогнул от внезапного явления и слился со стволом.

Она стояла под ветвями векового дуба. Мокрые волосы облепили бледное лицо. Сквозь длинные пряди она холодными глазами смотрела на животное. От долгого прожигающего взгляда зверь заскулил, как от удара плетью, и, поджав хвост, пополз к ней. Она протянула руку и погладила волка.

И тут в шум бушующей стихии вмешался какой-то потусторонний звук. Тихий нежный голос девушки в белом запел колыбельную. Музыка ее слов донеслась до остальных животных со скоростью ветра, и они последовали примеру первого из стаи. Ожившие после пулевых ранений, мертвые, но живые, все они ползли к своей хозяйке.

Треснувшее пополам лобовое стекло внедорожника содрогнулось под ударом, и из салона выполз еще один, самый последний зверь, куда крупнее остальных, выше в холке, с более широкими и мощными лапами.

Сердце у Роберта облилось кровью, когда он представил, что там с Мартином, который остался в машине.

Скользя окровавленной мордой по земле, гигант пополз за своими сородичами. Усталые, изможденные непогодой, забрызганные грязью (черная шерсть потеряла свой первоначальный лоск и стала похожа на мокрую тряпку), они послушно ползли к ней. Слова лились успокоительной мелодией, и что-то было в ней такое, что вызывало трепет не только в сердцах лесных зверей.

Вскоре перед девушкой уже выстроилась целая когорта черных волков. Они прижимались животами к земле и с благоговением внимали своей хозяйке.

Роберт стоял, парализованный невиданным явлением, отказываясь верить в то, что видел собственными глазами: как выжившие после смертельных ранений волки повинуются таинственной девушке в белом, чья странная песня имеет над ними неоспоримую власть.

Незнакомка сделала первый шаг (полы ее длинного платья заскользили по лужам) и пошла по тропинке вдаль в темную чащу. Волки потрусили за ней.

А следом наступил миг, когда Роберт почувствовал холод. Дождь лил, как из ведра, а он стоял по щиколотку в воде у подножия могучего граба, по-прежнему завороженный, сбитый с толку и испуганный. Стоял, пытаясь унять дрожь, пробравшую его после первой волны оцепенения, и собраться с силами, чтобы пойти и вернуться к машине.

Она уходила в лес, словно плыла по воздуху. Казалось, ноги ее не касались земли. И каждый шаг ее, и каждое телодвижение были ярчайшими оттенками природной красоты и грации.

Черные волки, вестники смерти, несущие на своих когтях гибель всему живому, совсем недавно − разъяренные хищники, теперь − словно малые дети, они следовали за ней по пятам. Постепенно с ее уходом стихала и песня, последние звуки которой повисли в ночном воздухе и еще долго отдавались в его голове хором нежного сопрано.

Он продолжал смотреть вдаль до тех пор, пока ее размытый силуэт − печальный призрак таинственной души, не скрылся за стеной холодного дождя.

Аригола, как все начиналось…

Без семьи

− Скажи мне, что вернешься…

− Я вернусь.

− Господи, я так боюсь за тебя, Фламиний…

− Не думай о плохом. Надеюсь, скоро война закончится.

− Я хочу, чтобы ты знал: мы любим тебя. И нам будет тебя очень не хватать. Все это время… я не знаю сколько…

− Я вернусь, − во второй раз это прозвучало, как обещание, которому никогда не суждено сбыться. И, чувствуя это, женщина заплакала.

− Война может длиться долго, Фламиний. И она может забрать тебя…

− Может. Как и любого другого, кто отправится со мной в этот поход. Но надо верить в лучшее.

− Вера − это единственное, что у меня осталось.

− Надо немного потерпеть, переждать, родная. Сейчас переломный момент во всей войне. Галаверы на подходе к нашим границам. И их нужно защищать. У них грозная и беспощадная армия. И продвигаются они очень быстро. Мне рассказывали, как они убивают людей, не щадя ни женщин, ни детей. Если они появятся в Мирта-Краун, они оставят после себя пепелище.

− Я постараюсь справиться, и Венегор. Но справится ли Даниэль… Он к тебе так привязан. Иногда мне кажется, что он и дня без тебя не проживет.

− Проживет. − Легким прикосновением руки он смахнул слезу с ее щеки.

Они стояли на заднем дворе недалеко от коновязи, возле которой его ждал породистый жеребец. Все было приготовлено к отъезду нового воина в боевые части Аригольского дивизиона.

Фламиний был облачен в черный дублет с фамильным гербом рода Калот − два перекрещивающихся меча на фоне восходящего солнца, по бокам лошади привязаны доспехи и котомки с провиантом. Оставалось только попрощаться с женой.

− Ты только скажи ему, что я вернусь. А если хочешь, я сам…

− Нет, что ты! Пусть они узнают только утром. Они ведь оба так надеялись, что ты никуда не поедешь. До последнего надеялись. Если они увидят, как ты уезжаешь, они не отпустят тебя.

− Да, − с грустью сказал Фламиний. − Ты права. Пусть узнают утром.

− Я знала, что нашим надеждам не суждено оправдаться, знала, что этот день наступит. Но, поверь, я не знала, что это случится так скоро.

− Пока на земле живет человек, войны будут продолжаться. Увы, но это так.

− Но ведь эта война должна когда-нибудь кончиться? Умолкнет лязг мечей, утихнут стоны раненых. И ты вернешься…

− Война обязательно кончится, Варвара, вот увидишь. Но к этому придется приложить немало усилий. Чужеземцы все дальше продвигаются на север. Генерал Клотт ведет неправильную политику и никого не слушает. Я надеюсь, что с приходом армии в северные районы страны все изменится. И до короля, наконец, дойдет, что не стоит тратить столько сил на эту крепость.

Она посмотрела на него так, что сердце его защемило. Взгляд ее просил, молил, звал к себе. Глаза ее − зеркало небесной дымки − были полны надежды и печали. Но самое страшное заключалось в том, что ни он, ни она ничего не могли поделать с создавшимся положением. Он обязан был отправиться на войну в составе отряда, наспех собранного местным командором, одним из новых выдвиженцев короля Мегара. И в скором времени влиться в мощные ряды армии генерала Клотта.

− Даст Бог, все кончится быстрее, чем мы думаем. − Фламиний бросил последний взгляд на дом и подошел к коню.

− Господи, любимый… − Варвара кинулась ему на шею.

− Не надо, − сказал он и обнял жену. − Прошу, не надо больше ничего говорить. Так будет лучше. Распоряжения в лавке я уже отдал. Тебе нужно будет только вовремя договариваться с поставщиками муки и следить за тем, чтобы в тесто докладывали дрожжи. Остальное на себя возьмут продавцы и пекари. − Он поцеловал ее один раз в губы. − Прошу тебя, не плачь. Это плохая примета.

− Я буду молиться за тебя… − Она приникла головой к его груди. − Каждый день буду молиться… − Его легкий кивок венчал их прощание.

И тут же боль пронзила ее сердце. Она смотрела, как он седлает коня, и еле сдерживала слезы.

Все те переживания, что были до сих пор, показались ей лишь прелюдией к страшному и неотвратимому горю, от которого теперь никуда не деться. Она понимала, что в память навсегда впечатается этот момент − когда он, чуть склоняя голову и держась за вожжи, седлает гнедого скакуна. Именно в этот момент предчувствие того, что он не вернется, обрело свою критическую силу.

И когда он, так ни разу и не обернувшись, исчез в безмолвной темноте, она разрыдалась.

На самом деле все началось со взгляда.

Одного-единственного взгляда, который бросил Фламиний Калот на дочь пекаря по имени Варвара. Взгляд этот таил чувственное начало и тайну воздыхания, озвучить которую он долго не решался, хотя на языке так и вертелись любовные признания.

Днем она вела домашнее хозяйство, а по вечерам подменяла мать в хлебной лавке. Когда он только приехал в город, первым делом наведался именно туда. Миниатюрная блондинка с синими глазами сразу запала ему в душу. Кто знал тогда, что это навсегда.

Это было словно наваждение, от которого не хотелось избавляться. Когда в его воображении всплывал образ прекрасной Варвары, он не находил себе места, забываясь в мечтах о ней, страдая.

Но продолжить знакомство он не решался до тех пор, пока она не спросила его, почему он по три раза на дню заходит к ней в хлебную лавку. Неужто он сразу съедает все, что покупает? После этих слов они оба рассмеялись. Тогда он впервые увидел ее ослепительную улыбку, сравнить которую мог лишь с солнечным рассветом.

И окончательно влюбился.

Кто знал тогда, что совсем скоро, спустя каких-то две недели, они поженятся. А через девять месяцев у них родится первенец. Они назовут его Даниэль. Мальчик недолго будет единственным ребенком в семье. Через три года после его появления на свет Варвара Калот родит еще одного сына.

Когда пыль, поднятая копытами скакуна, опустилась на землю, а вдали исчезли едва различимые очертания всадника, она вернулась в спальню.

Всю оставшуюся ночь до самого утра она плакала. А когда проснулись дети, Варвара рассказала им, что их отец уехал на войну.

Венегор, ее младший сын, двенадцати лет от роду, по природе своей не был склонен к эмоциональным эскападам и строптивостью характера не отличался. В этом он походил на свою мать, к которой был привязан больше, чем к отцу. Вот и это печальное известие он воспринял сдержанно.

Однако Варвара знала, что в глубине души Венегор переживает за отца так же сильно, как и Даниэль, только не показывает этого. Чтобы убедиться в его боли, достаточно было посмотреть ему в глаза. Взгляд, отягощенный скоропостижной разлукой, был печален и опустошен.

Столь спокойное поведение Венегора не могло не раздражать его брата, который буквально не находил себе места после страшного известия и в первые дни вообще хотел отправиться вслед за отцом. Даниэлю в силу своей прямолинейности и нетерпения было затруднительно увидеть во флегматичном парне хоть какие-то переживания.

Братьев объединяла лишь родственная связь, но никак не человеческая.

Две противоположности: один − лежебока и педант, второй − отчаянный сорванец, воспринимающий любой совет в штыки. Постоянное участие в уличных драках, нетерпение к несогласным с его мнением окружающим, неподчинение жандармам, все это влекло за собой неприятные последствия. Лишь мать знала, в чем тут дело, но она не могла повлиять на него − временами она тоже вызывала у него ненависть.

Время шло, а отец не возвращался. Это сводило Даниэля с ума, выявляло природную склонность к агрессии и способствовало развитию человеконенавистнического инстинкта, который, впрочем, проявлялся у него и раньше, до разлуки с отцом. Теперь же он просто обвинял всех и вся, не желая мириться c неизбежным.

Авансы, выданные ему отцом еще давным-давно, играли с ним злую шутку.

Фламиний не раз говорил, что именно он, этот русый парень с искрами в глазах, станет новой вехой в истории города. Возможно, в будущем именно ему покорится пост генерала армии, и он станет лучшим в военном деле за все годы существования государства. Выходец из Ариголы, защитник Отчизны и правая рука короля. Но что самое главное, фамилия у него будет Калот!

В нем не было инфантильности и вялой раздумчивости, присущей Венегору. В нем преобладали решительность и храбрость воина. И это было не удивительно. Характер ведь ему достался от отца.

Сперва Варваре было трудно переносить все тяготы, что легли на ее плечи после отъезда мужа, особенно те, что касались вопросов управления хлебной лавкой. Но потом как-то само собой все наладилось. Лавка продолжала приносить стабильный доход. Варвара с сыновьями не бедствовала. Единственное, что тревожило ее, кроме отсутствия вестей о муже, это поведение старшего сына.

С каждым днем Даниэль отдалялся от нее все больше и больше. Его холодная отстраненность временами становилась просто невыносимой. Он демонстративно не обращал на мать внимания и иногда совсем не желал с ней разговаривать. И чем дольше не было никаких вестей с войны, тем чаще она замечала в его глазах откровенное презрение. Укор, выпестованный каждодневными переживаниями и, как ни странно, самоедством, дал свои всходы и предстал в виде конкретного обвинения.

Много раз она пробовала поговорить с ним на эту тему, но парень либо притворялся, что очень занят, либо смотрел пустыми глазами в потолок и не отвечал на ее вопросы. Как на него повлиять, как заставить его быть искренним с ней, она не знала.

С того дня, как Фламиний покинул семью, прошло полгода. И вот в один погожий весенний день у хлебной лавки остановился одинокий путник. Судя по кожаной тунике выше колен и мечу, свисающему с пояса, это был воин.

Увидев его, Варвара подумала, что было бы неправильно просто так отпустить утомленного странника, не предложив ему ночлег и пищу. Она пригласила его в дом. Досыта накормила и спросила, не знает ли он чего о судьбе Фламиния Калота, воина из Ариголы, ушедшего штурмовать крепость Варг полгода назад.

Путник задумался. А потом выдал, что да, мол, он слышал о таком воине. И знает, что тот погиб при штурме вражеской крепости. Она переспросила его, не напутал ли он чего. На что путник сказал «нет», он точно уверен, что в том разговоре с командором упоминалось имя аригольца Фламиния Калота, служившего с ним в одном полку. Женщина не смогла сдержать слез. Ее последняя надежда умерла. И путник понял, что попал в семью погибшего воина.

На следующий день он покинул гостеприимный дом семьи Калот. Варвара же решила ничего не рассказывать детям. Пусть подрастут, тогда и узнают правду, решила она.

Но уже тогда и Венегор, и Даниэль догадывались о смерти отца. И если первый не позволял себе высказываться на эту тему, не имея на то основательных доводов (он был более склонен к философии и анализу, чем к скоропалительным выводам. К тому же в то время его влекла карьера ученого, и всю свою жизнь он хотел посвятить изучению гор, горных пород и всего, что с этим связано. Поэтому мало интересовался сводками с войны). То второй постоянно твердил, что отец вот-вот вернется. Надо только еще немного подождать.

Однажды он подошел к матери и спросил, что ей известно о судьбе отца.

Варвара пожала плечами и ответила, что ничего. Она знает ровно столько, сколько и они с братом. Такой ответ не устроил Даниэля. И, глядя ей прямо в глаза, он заявил, что она лжет. Ей бы воскликнуть, закричать на сына и хоть раз в жизни поставить его на место, приструнить. Но вместо этого она решила, что скрывать правду больше не имеет смысла.

Вечером того же дня, собрав за ужином сыновей, она рассказала им все, что узнала от одинокого путника.

Реакция Венегора была предсказуема − тот будто знал о трагической судьбе родителя и ничуть не удивился, хотя слезы и появились на его глазах. Но вся эта маловыразительная скорбь была больше похожа на мишуру, легко отличимую от настоящих чувств незамыленным глазом.

Даниэль, наоборот, закатил скандал и сказал, что путник обманул ее. Мол, он не может ничего знать о судьбе Фламиния Калота, доблестного воина аригольских кровей.

Он не хотел мириться с правдой, ибо осознание ее было выше его сил. Мучимый страшным знанием, он желал, чтобы все его оставили в покое и не трогали в течение долгого времени.

Только через неделю он пришел в себя. И постарался быть обычным, каким и был всегда. Правда, вышло у него это с трудом, ведь печать гнетущего беспокойства не сходила с его лица ни на миг. Жизнь остановилась для него где-то там, в северных районах страны на подступах к крепости Варг, где в луже крови лежало пронзенное неприятельским копьем тело его отца. Но признаться себе в этом он не торопился, ибо душа его требовала мщения.

Но кого? Кого он мог винить? Того, кого не видел ни разу в своей жизни? Мифических командоров, пославших верного служителя Отчизны и отца благородного семейства на верную смерть? Короля? Генерала Клотта? Его министров? Стражников? Винить было некого. И какая-то часть его сознания, которая призывала смириться и жить с этим дальше, к сожалению, оказалась слишком слаба. Она уступила соперничество той, другой его части, чуждой смирению и жаждущей мести. Глаза его застила тьма, но, чтобы не выдать себя, на какое-то время он вынужден был притвориться своим братом − флегматичным дофенистом, не принимающим происходящее близко к сердцу.

Прошло еще полгода.

Казалось, жизнь наладилась. Казалось, семья Калот, включая старшего сына, свыклась с трагической потерей своего главы. Но это было неправдой.

Последующие события коренным образом изменили все, что происходило до этого в Ариголе.

На северных широтах отгремела война, которая так и не пришла в Мирта-Краун. Мужчины стали возвращаться в свои дома. Вернулся их сосед Эльяр, отец огромного семейства из семи детей. Вернулся и Гимини, сын аптекаря и занудного сплетника, прославившегося на весь город придуманной историей о нападении галаверов на Ариголу. Но были и те, кто не вернулся. В их число вошел и Фламиний Калот. Теперь уже никаких сомнений в его смерти ни у кого не осталось. И разговоры на эту тему в семье погибшего героя старался уже никто не заводить. Даже Даниэль, недавно рвавший и метавший от невозможности отомстить за гибель отца, занял осмысленную позицию и перестал обвинять всех и каждого.

Наблюдая за тем, как сын потихоньку приходит в себя (она знала, что рано или поздно это случится) и становится таким, каким он был до отъезда Фламиния, Варвара позволила себе немного свободы. И нельзя сказать, что она того хотела очень сильно, просто так сложились обстоятельства.

Совсем недавно она стала замечать, что к ней проявляет знаки внимания вернувшийся с войны бывший лучник по имени Алфер Гарма.

Кучерявый, мускулистый гигант сорока лет с мягкими чертами лица и холодными сапфировыми глазами, в мирной жизни он нашел себя в изготовлении оружия. Мечи и копья, что ковал он в своей кузнице, шли буквально нарасхват.

Вскоре его знаки внимания переросли в поцелуи. Варвара отвечала ему взаимностью. Не такой явной, как того хотелось бы оружейнику, но достаточной для пробуждения настоящей страсти. А она разгоралась в нем с каждой встречей.

Алфер не раз говорил ей, что такая молодая и красивая женщина, как она, не должна хоронить себя после смерти мужа. Да, тяжело. Да, двое детей. Но, в конце концов, прошел целый год. Да и дети уже не маленькие, они наверняка поймут элементарную вещь − женщина нуждается в мужчине так же сильно, как и мужчина в ней.

Она держалась неприступной крепостью два месяца. Два месяца он и она скрывали свои отношения от окружающих. Больше всего Варвара боялась неприятия другого мужчины детьми. Но природу не обманешь. И свойственную от нее любовь к усладе слуха тоже.

Как оказалось, Алфер Гарма умел виртуозно обращаться не только с холодным оружием, но и с комплиментами. Ее сопротивление страстному напору молодого красавца постепенно шло на убыль. А вскоре и вовсе исчезло, уступив место желанию, которое она так долго прятала в потайные уголки своей души.

И вот настал тот день, когда он остался у нее. Варвара заранее выбрала время для уединения с таким расчетом, чтобы дети были еще в школе. Она надеялась, что за душевным разговором и вином незаметно пролетит пара часов, и на этом все закончится. Она поймала себя на мысли, что боится близости с мужчиной. И когда он попытался увлечь ее в постель, она осторожно отстранила его и сказала, что не готова. Отказ не смутил оружейника. Оказывается, он был мужественен и в этом. Он кивнул, соглашаясь с ее неозвученными доводами и сказал: «Варвара, когда-то надо с этим заканчивать. Ты ведь не собираешься бояться этого всю жизнь?» И тут она поняла, что он прав. Тянуть и дальше было бы уже преступлением. И еще она почувствовала ответное желание.

Слушая его нежные нашептывания, которые особенно грели сердце после третьей порции вина, она поддалась его порывам. Она плакала от страсти, когда он любил ее. Она и думать забыла, что в ее жизни еще могут произойти события, подобные этому. Впервые после расставания с мужем она почувствовала себя желанной.

Год без теплоты и мужской нежности. Год (!), первые шесть месяцев которого были похожи на страшный сон, сотканный из мучительных ожиданий и надежд, и еще полгода скорби и смирения. Неужели сейчас, после всего этого она не достойна была маленькой награды?

Нет, она не роптала. Просто в свои тридцать шесть ей еще хотелось побыть Женщиной.

Когда в дом вошли сыновья, гимн пылкости, берущий свое начало в спальне, слышался уже во всем доме.

Она заметила их, только когда Алфер остановился и откинулся в изнеможении на взбитую подушку.

− Мама?

− Дети? − Варвара встрепенулась и стала поспешно натягивать на себя льняное одеяло. − Даниэль, Венегор…

− Кто это, мама? − вопрос задал Даниэль. Ну кто бы сомневался? Венегор стоял позади брата и выглядывал из-за его спины лишь мельком.

− Уходи, − шепнула она любовнику. Алфер быстро оделся и, обойдя стороной детей, выбежал из дома.

− Это был мой старый знакомый… − она почувствовала, как краска заливает ее лицо.

− Не ври, − прервал мать юный очевидец. − Я знаю его. Это кузнец с Синей улицы. Он недавно вернулся с войны. Я не раз видел вас вместе, только пригласила ты его сюда впервые.

− Ну хорошо, ты прав, − стараясь не встречаться взглядом с сыном, Варвара стала собирать растрепанные волосы в хвост. − Пусть будет кузнец.

− Зачем ты это сделала, мама? − по-прежнему говорил только Даниэль.

− Сделала что?

− Отдалась ему.

− Ты не так все понял… Даниэль…

− Ты была пьяна от любви!

− Что? − она нахмурилась. − Что, черт возьми, ты себе позволяешь? − наконец, она собралась с мыслями и решила дать отпор. − Я должна отчитываться перед вами? Он любит меня!

− «Ты ведь никогда не изменишь отцу?» — спросил как-то мальчик свою мать…

− Замолчи!

− Я смотрю, как он любит. Вон как побежал, аж пятки засверкали!

− Ему неудобно. Так же, как и мне. Что он, по-вашему, должен был делать? Остаться здесь и объяснять причины своего появления?

Тут она поняла, что, собственно, ничего страшного не произошло. И тот страх, который объял ее в первые моменты, был не чем иным, как реакцией на внезапность, не более. Ее дети уже достаточно взрослые, чтобы знать правду об отношениях, которые возникают между мужчиной и женщиной. И ничего трагичного в том, что она переспала с Алфером, нет. Это был не кто-то с улицы, а известный в городе и уважаемый человек, к тому же ухаживающий за ней до этого два месяца.

− То-то он натерпится страху, когда я подкину змею ему в дом!

− Не смей, Даниэль…

− Что? Ты боишься за него? − Парень в негодовании замотал головой. − Поверить не могу! В кого ты превратилась? Ты мне напоминаешь тех продажных девок из трактира «Соленая губа», что в изобилии встречают гостей при входе!

− Заткнись!

− Ты предала отца.

− Что? Да что ты знаешь о предательстве? − Ей захотелось подбежать к сыну и дать ему хорошую затрещину. Но, к счастью (или к сожалению?), она сдержалась. Что-то помешало ей. Уж не то ли загробное спокойствие, с которым Даниэль вынес ей свой приговор?

− Ты осквернила родительскую спальню.

− Отца уже давно нет с нами, и…

− Он вернется! − закричал на нее Даниэль, и крик его, наверное, услышали все соседи. − Он непременно вернется. Вот увидишь, − черные глаза затаили ненависть. Слепую, жгучую, бескрайнюю…

− Сынок, мертвые не возвращаются.

− Да? А ты уверена, что он мертвый?

− Ты это знаешь так же, как и я. Ваш отец погиб, штурмуя вражескую крепость. − На какую-то долю секунды она оторвалась от него и перевела взгляд на Венегора. Тот по-прежнему стоял за спиной брата и, судя по всему, все еще боялся выступить вперед и молвить слово.

− Это ложь! − Даниэль едва не бросился на мать с кулаками. − Ты не должна ни с кем спать, кроме отца! Как же ты будешь смотреть ему в глаза, когда он вернется?

− Он не вернется.

− Ты так говоришь, будто сама видела его мертвым. Может, ты скажешь, как он погиб?

− Успокойся, я прошу тебя, не начинай старую песню.

− Он жив! Но даже если это не так, ты все равно обязана хранить ему верность до конца жизни!

− Это безумие какое-то…

− Ты лжешь, мать, − прошипел Даниэль. И она не узнала в нем своего сына. Парень и раньше не отличался спокойствием и здравомыслием, но сегодня он перешел все границы.

− Твой отец мертв! − едва не закричала она и схватила его за руку.

Он попытался вырваться, но хватка матери была железной.

− Отпусти.

− Стой и слушай, что я тебе скажу. Не смей лезть в мою личную жизнь. Это моя жизнь! Понимаешь? − она выкрутила ему руку. − И она тебя не касается.

Впервые в жизни Варвара позволила себе подобную выходку. И она была горда собой. Если раньше обидные слова, звучащие из уст мальчугана, она старалась пропускать мимо ушей, то теперь…

− Отпусти меня!

Она не увидела, как во второй его руке оказался нож. Он полоснул ее по левому запястью, только после этого она его отпустила. Парень тут же пропал за порогом дома. Венегор стоял в дверях и смотрел, как брат исчезает в саду, оставляя за собой примятые кустарники роз и георгинов.

− Что с тобой, Венегор? − Варвара перехватила жгутом рану и сжала руку в локте.

− Ничего. Все в порядке, мама. − Дежурный и бездушный ответ, в словах которого властвовала пустота. Та же эфемерная субстанция, которая наполняла его взгляд и прежде. Ей стало не по себе, но, как утопающий хватается за соломинку, она схватилась за волшебное слово, слетевшее с его губ. Мама. И смягчила свой тон:

− Неужели ты не видишь, что творится с твоим братом?

− Он еще вернется за твоим прощением. Вот увидишь.

− Почему ты все время молчал? Почему не сказал ни слова? Разве ты разделяешь мнение Даниэля? − перевязывая руку, она поглядывала на сына.

− Нет, − голос его почти не изменился, стал лишь чуточку потверже. − Я считаю, что наш отец погиб. И я не виню тебя. − Лаконично, но честно.

От сердца у нее отлегло. Сказать, что раньше она не знала о сильной привязанности к себе младшего сына, значит, слукавить. Но то, что тринадцатилетний парень способен понять ее в вещах столь интимных и далеких от понимания мальчика-подростка, было для нее настоящим откровением. Как никогда ей нужна была поддержка. А то она уж начала винить себя во всех тяжких.

− Спасибо, − ее взгляд утонул где-то в дебрях садовых цветов. − Я попрошу тебя кое о чем. Договорились?

− Хорошо.

Она подошла и потрепала его русые кудри. Слегка наклонилась, поцеловала в лоб.

− Запомни, ничего не было.

Она подождала какое-то время, но так и не получила ответа.

− Ты же знаешь, я не боюсь порицаний. Но в наш век женщину и за измену мертвому мужу могут возвести в ранг порочных, а то и отлучить от церкви. Поэтому я хочу, чтобы это осталось нашей маленькой тайной. Идет?

Следующая пауза могла стать стеной, о которую разбились бы все ее надежды. Но она увидела на лице Венегора согласие и наконец услышала спасительное «да».

− И никому никогда не рассказывай про это.

− А как же Даниэль?

− Даниэль? − она опять устремила свой взор в заросли кустов. − А что Даниэль? Я поговорю с ним позже.

− Но он ведь… − парень уставился на кровоточащую рану на ее руке.

− Да, он немного не в себе. Но это временно. Я слишком многое ему позволяла, теперь вот пожинаю плоды. Ничего, пройдет немного времени, и все мы заживем прежней жизнью.

Если бы знала тогда Варвара Калот, что прежней жизнью зажить им уже никогда не удастся. И виной тому был не столько ее старший сын и ненависть, испытываемая им к матери, сколько вера этой самой матери в то, что все рано или поздно наладится. Ошибочная вера в лучшее.

Но разве можно было винить ее в этом? Ведь сердце матери всегда слепо, когда дело касается ее детей.

Со временем эта история стала забываться. Рана на руке Варвары зажила, и лишь небольшой шрам напоминал ей иногда о том нелепом случае, когда Даниэль случайно (ей так хотелось думать, что случайно) полоснул ее ножом. Казалось, и сам мальчик позабыл об этом. Лишь однажды за все время до своей смерти Варвара еще раз усомнилась в его нормальности. Когда увидела его разгуливающим по саду в одежде отца. Она была ему сильно велика и волочилась по земле, однако парень шел как ни в чем ни бывало, на ходу срывая цветы. Она окликнула его, но Даниэль даже не отозвался. Она не стала ничего ему выговаривать, а просто предпочла забыть.

В ту ночь она легла спать рано. Погасив свечу, она натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза. Но не прошло и пяти минут, как какой-то звук в дверях спальни заставил ее вздрогнуть. Поднявшись с кровати, она вновь зажгла одинокую свечу и посветила ей в сторону входа.

− Даниэль, что ты здесь делаешь? − Варвара увидела, что в одной руке мальчик держит фамильный кубок − глубокую чашу с серебристым отливом и двумя ручками по бокам, а в другой − глиняный кувшин. Глаза его блестели, на губах застыла приветственная улыбка.

− Извини, мам, − виновато промямлил парень. − Я не думал, что ты сегодня ляжешь так рано. Я тут заварил твой любимый травяной чай…

− Ты пришел угостить меня чаем? − Варвара не скрывала своего удивления. Она уж и забыла, когда подобное было в последний раз.

− Да, мам, если хочешь…

Он налил в чашу темную жидкость с терпким ароматом розы и протянул ее м атери.

Варвара приняла ее с радостью − легкий кивок головы был полон благодарности. Она любила этот древний напиток. Часто она делала его сама. Охотно добавляла в него листья роз из собственного сада и долго смаковала нежный привкус, практически никогда не допивая до конца.

− Венегор сказал, что ты не ужинала, я тут принес тебе, − Даниэль достал из котомки, свисающей с плеча, сыр, завернутый в бумагу, и белый хлеб.

− О нет, − она улыбнулась. − Спасибо, я уже не буду. − И тут же отхлебнула из чаши. − Мне достаточно только чая.

− Ну хорошо, раз так. − парень убрал обратно еду и повернулся, чтобы уйти. Но она остановила его касанием руки.

− Постой, сынок. − Когда он снова повернулся к ней, она застыла в удивлении.

Уголки его губ опустились, сами губы дрожали, как у ребенка, который готов был вот-вот разреветься. Расширенные зрачки затопили белки глаз, а щеки горели.

− Что с тобой, Даниэль? − она коснулась его лица.

− Ничего особенного. Сегодня был трудный день. Я просто устал. Да и вина хватил случайно. − Он попытался выдавить из себя улыбку. − Это пройдет.

− Ты пил вино?

− Совсем чуть-чуть.

− Даниэль, подобные напитки таят в себе пристрастие. Я не хочу, чтобы ты начинал с юных лет пробовать их.

− Я больше не буду, мам, − дрожащие губы вытянулись в струнку.

− Ты ведь не за этим сюда пришел, верно?

− Нет.

− Скажи, зачем. Прошу, скажи мне честно.

Перед тем как солгать, Даниэль почувствовал себя вершителем. Весь фокус заключался лишь в том, насколько правдоподобно ему удастся изобразить чувство искреннего раскаяния.

− Я пришел попросить у тебя прощения, − выдохнул он. − Прости меня, если сможешь.

− Теперь ты понимаешь, что поступил ужасно?

Парень согласно кивнул.

− Хорошо. − Она взяла его за руку. − Пусть все будет, как прежде. Договорились?

− Да. Ты прощаешь?

− Надеюсь, между нами теперь всегда будут хорошие отношения. Мы − семья, и нам ссориться ни к чему. Верно?

− Но ты простила?

− Да, сынок, конечно, я тебя простила. А ты меня?

− Я тебя тоже, − не моргнув глазом, подтвердил парень.

− Значит, старое забыто, правильно я поняла?

Глаза Даниэля зажглись в свете одинокой свечи, когда он увидел, как мать сделала еще один глоток из чаши.

− Да, мам, совершенно верно. Я никогда не хотел с тобой ссориться. А та история с ножом просто недоразумение. Еще раз прошу у тебя прощения.

Варвара потянулась и обняла сына. В этом жесте, целиком и полностью рожденном материнской любовью, выразились все ее чувства, в которых нежность и забота были одними из главных.

И она чуть не заплакала. Ведь было от чего. Ее сын впервые после злополучного инцидента сказал ей такие слова. И это не могло не радовать. Каким бы ни казался он зрелым, для нее он оставался еще ребенком, а ребенку (будь он хоть семи пядей во лбу) для осознания собственной неправоты времени требуется всегда чуть больше, чем взрослому.

− На самом деле я уже давно простила тебя, сынок.

− Значит, я могу быть уверен, что ты меня любишь?

− Конечно, иначе и быть не может.

− Тогда я пойду?

− Как хочешь. − Их объятия разомкнулись, и парень направился к двери.

− Спасибо за угощение, − сказала она ему напоследок и закрыла за ним дверь.

Когда его шаги затихли в тиши пустого коридора, Варвара во второй раз за вечер задула свечу и легла на кровать.

На этот раз сон к ней пришел почти мгновенно. Как только ее голова коснулась подушки, темные воды забвения забрали ее в свои глубины. Но то был сон очень долгий. Без надежд, без времени, без чувств. И никто никогда так и не узнал, как его прервать.

− Привет, − сказал брат брату, едва открыв глаза и увидев белый свет. − Как спалось?

− Хорошо спалось. − Венегор потянулся, взгляд его коснулся пустого стола.

− А где же привычные молоко и хлеб? − не понял он.

− Вероятно, мама забыла про нас, − с досадой произнес Даниэль.

− Пойду поищу ее, − сказал Венегор и вышел в коридор.

Он заглянул в соседнюю комнату − пуста. Потом прошел на кухню, но и там не обнаружил никого. Дверь в родительскую спальню оказалась заперта. Поэтому он вернулся обратно.

− По-моему, мама еще спит. Странно, я не помню, когда она просыпалась позже нас.

− Ты стучался в спальню?

− Да, она закрыта.

− Действительно странно. − Даниэль слез с кровати, надел черную рубаху, серые вязаные штаны и кожаные сандалии с плетеным ремешком, и ленивым шагом направился к двери. Через минуту Венегор услышал его испуганный голос.

− Скорее, Венегор, иди сюда! − надрывался тот из родительской спальни.

Когда туда вбежал Венегор, он увидел брата, стоящего возле изголовья материнской кровати. Голова его была опущена, руки тряслись. Венегор перевел взгляд туда, куда смотрел Даниэль, и…

Мама, его родная мама лежала с широко открытыми глазами, недвижимая, без чувств на белой измятой постели. Лицо ее было белее мела, в глазах блуждала темно-синяя дымка. Она словно еще продолжала смотреть свой сон, что сулил ей безмятежность и покой. Сон, содержание которого теперь не узнать никому.

− Ее глаза открыты… − прошептал Венегор, не веря в то, что видит. − Нужно позвать лекаря…

− Она мертва, − холодно сказал Даниэль, и Венегор вздрогнул от констатации ужасной правды. Слова брата ранили его в самое сердце. Сказанные голосом судьи, они не имели ничего общего с трагедией.

− Боюсь, что лекарь уже не поможет.

Именно в тот момент Венегор впервые что-то заподозрил.

− Господи, как же так? − наконец он осмелился подойти ближе. − Из-за чего?

− Не знаю, − Даниэль замотал головой. − Она умерла во сне. И, судя по всему, случилось это глубокой ночью, − его ладонь легла на холодный лоб матери. − Тело почти остыло.

− Боже… − слезы застили глаза темной пеленой, и Венегор был вынужден зажмуриться. А потом он стал растирать глаза руками. До красноты, до боли, то и дело щурясь и моргая.

− Не самая плохая смерть, − выдохнул Даниэль.

− Как ты можешь так говорить о маме? − ужаснулся Венегор. Слезы его душили, слова давались с трудом.

− А что такого я сказал? − Даниэль пожал плечами. − Умереть во сне ведь лучше, чем, скажем, умереть от ран или прямого попадания копья в сердце. Разве не так?

− Замолчи! − Венегор повернулся к брату. − Вечно ты не следишь за своим языком!

− Я просто выразил свою мысль.

− Идиотские у тебя мысли! Нужен лекарь, и немедленно! − С этими словами Венегор выбежал из спальни.

− Так зови, − кивнул его брат. − Конечно, зови. − И опустил мертвые веки матери двумя пальцами дрожащей руки.

Через полчаса в доме семьи Калот лекарь по имени Таот, мужчина далеко за сорок, с длинной бородой и в шляпе-конусе из фетра, коснулся бесчувственной руки Варвары и произнес:

− К сожалению, сделать уже ничего нельзя. Душа ее покинула этот грешный мир несколько часов назад.

− Что же послужило причиной смерти? − спросил Даниэль в то время, как его младший брат стоял в углу, опустив голову и, скованный отчаянием и скорбью, не мог поднять глаза.

− Не знаю. − Таот задумался, щипля пальцами густую бороду. − Похоже на отравление. Но зачем? − Риторический вопрос повис в воздухе. − Все это очень странно. Вполне возможно, что это самоубийство. Мне нужно еще раз внимательно осмотреть тело. Только тогда я смогу сказать что-то конкретное. Вы позволите, чтобы я вызвал помощников? Мы перенесем тело вашей матери ко мне в дом. Там я не буду тревожить вас.

− Нет! − воскликнул Даниэль. − Вы в своем уме? Она умерла в этой спальне и будет находиться здесь до похорон! Это ее дом, и никуда забирать ее отсюда мы не позволим.

− Но это необходимо для установления причины смерти. Неужели вы не понимаете? − вопрос лекарь адресовал скорее Венегору, чем Даниэлю, ибо надеялся на холодный разум, который еще сохранился хоть у одного из братьев.

− Спасибо, но мы с братом против того, чтобы к ней кто-либо прикасался. Если вы не можете сказать, от чего она умерла, прошу вас, уходите. Дайте нам побыть с нашей мамой наедине, − ответил снова старший брат.

− Я могу сказать, но для этого мне необходим более тщательный осмотр, который я могу провести только у себя дома.

− Уходите, − Даниэль указал лекарю на дверь.

− Вы должны понимать, что это уже не только ваше внутрисемейное дело! − Таот посмотрел на Венегора, ожидая поддержки, но парень по-прежнему молчал. − Любая странная смерть подлежит расследованию, и проводить его должны скобры Мегара.

− Мы на это не пойдем. Ни к чему нам это. Мать нам уже никто не вернет. Так зачем тревожить ее сон ненужными исследованиями?

Растерянный лекарь был вынужден покинуть дом ни с чем. Даниэль знал, что вскоре он вернется. И вернется не один. Но до того времени он успеет уничтожить все улики.

− Что ты думаешь по поводу всего этого? − спросил он Венегора, когда лекарь ушел.

− Ничего. Мне нужно побыть одному. − Венегор пропал в своей комнате. И не выходил оттуда до следующего утра. Но когда вышел, то первое, что он сделал, это отыскал брата (тот спал в гостиной, уронив голову на стол) и спросил.

− Это ведь ты сделал, Даниэль?

− Что?

− Убил нашу мать.

− Ты, верно, с ума сошел, − по лицу Даниэля растеклось изумление, казалось бы, непритворное, но Венегор ему не верил.

− Она никогда не закрывала дверь. Ее закрыл ты. Незадолго до ее смерти. И открыл утром ее тоже ты.

− Это все твои фантазии, братишка. Мне незачем было это делать.

− Я знаю, что это сделал ты. Но зачем? Ты не смог простить ее из-за того случая с оружейником? Это был один-единственный раз!

− Ну, во-первых, я ее давно простил, − соврал Даниэль. − А во-вторых, чтобы ты знал, это был не единственный раз.

− Да какая разница! Не заслужила она такой участи! Ты ее сын! Как ты мог, Даниэль? Что с тобой случилось?

− Я ни в чем не виноват.

− Лекарь сказал, что это был яд. Ты дал ей выпить его, да? Ты будешь вечно гореть за это в аду!

− Лекарь еще ничего не сказал. И не скажет.

− А если я расскажу об этом скобрам Мегара? Как ты думаешь, что они с тобой сделают?

− Ты не расскажешь. Из нашей семьи остались только ты да я. И мы должны держаться вместе. Ибо быть единой семьей не так уж и плохо. Иначе никак.

− Я не смогу, не смогу жить с таким горем на душе. − Венегор закрыл лицо руками. − Это выше моих сил…

− Сможешь, братец. Тебе придется.

Кто знал, что именно с этого момента в глазах Венегора поселится грусть, которая будет преследовать его всю оставшуюся жизнь. И сердце его так и не смирится со смертью матери.

Он замотал головой из стороны в сторону и заревел.

− Зачем же ты это сделал, господи? Зачем?!

− Не твоего ума дело. Тебе следует помалкивать, если, конечно, хочешь…

− Хочешь что? Остаться в живых? А не то ты и меня, как и нашу мать, отправишь к праотцам? Ты это хотел сказать, братец?!

Экспрессия Венегора была неподдельной в своем исступлении. Впервые за все время Даниэль увидел его таким возбужденным. От былой вялости и апатии не осталось и следа. Лицо его обратилось в ярость, пальцы сжались в кулаки, а глаза жгли подобно каленому железу. Не сказать, чтобы это его пугало, но, определенно, прошлый Венегор ему нравился больше.

− Ты безумен. Наверное, самое лучшее, что ты можешь сейчас сделать − это пойти в жандармерию и во всем признаться.

Даниэль подумал о том, что довольно забавно видеть молчаливого тихоню в состоянии неприкрытого ожесточения и злости. Но ответить ему не успел.

В следующую секунду в дом ворвался лекарь Таот в сопровождении отряда плечистых стражей с мечами. В руках он сжимал серебристый кубок, так хорошо знакомый семейству Калот.

− Именем короля Мегара, всем оставаться на своих местах!

Стражники с мечами окружили братьев, но человек в шляпе-конусе показал пальцем лишь на одного из них:

− Вот этот.

Двое верзил отделились от остальных и встали напротив парня в черной рубахе.

− Удивлен? − Таот обратился к Даниэлю. Не дождавшись ответа, он снова спросил: − Сколько тебе лет, Даниэль?

− Шестнадцать, − небрежно бросил парень.

− Хороший возраст. В таком возрасте совесть еще не является критерием самосознания. Она еще не грызет тебя по ночам и не заставляет переживать все заново. Все то, что ты уже пережил когда-то.

Итак, если позволите, я расскажу.

Вчера, когда я увидел вашу мать в первый раз, то сразу понял, что перед сном она приняла какой-то сильнодействующий яд. Это было отчетливо видно по запавшему белому языку и затвердевшей роговице глаз. Но я хотел убедиться. И для этого попросил у вас разрешения забрать тело. Однако получил отказ. Это было первое, что натолкнуло меня на мысль о возможной причастности к смерти Варвары Калот кого-то из вас. Но поначалу я засомневался: вдруг ваша мать действительно покончила с собой? Я задался вопросом: зачем женщине в самом расцвете сил сводить счеты с жизнью, оставляя на произвол судьбы двоих детей? Нет, конечно, у меня нет никаких сомнений в том, что вы сумеете прокормить себя, но до сих пор все заботы по вашему содержанию все же несла ваша мать. Я расспросил соседей, тех, кто видел Варвару Калот накануне вечером. И все они в один голос заявили, что никаких предпосылок к подобному поступку у нее не было. Одним словом, ничего не способствовало тому, чтобы она вдруг взяла и отравилась.

Таот посмотрел сначала на одного, потом на второго. И продолжил:

− Я нашел этот сосуд в выгребной яме недалеко от вашего дома и спросил себя: кому потребовалось выбрасывать столь дорогую вещь на помойку? Проведя свои исследования, я выяснил, что в кубке еще совсем недавно находился травяной чай − наличие остатков листьев молодой розы свидетельствует об этом.

Но самое интересное заключается в том, что в состав чая входил яд индийской кобры! Одна капля этого зелья способна убить буйвола. А в чаше было гораздо больше одной капли!

Ночью, когда ты спал в гостиной, Даниэль, я проник в твою комнату. И нашел там вот это. − Таот достал из кармана прозрачный пузырек с жидкостью зеленоватого цвета. − Как вы думаете, что это? − Лекарь обратился ко всем присутствующим и заметил, как Венегор метнул презрительный взгляд в сторону брата.

− Правильно! Это тот самый яд, который Даниэль подмешал в чай своей матери.

Таот выдохнул, словно сбросил камень с плеч.

− Выходит, вы с самого начала знали, что мою мать убили? Вы не поверили в то, что она покончила с собой? − Венегор смотрел на пузырек в руках Таота, проклиная в мыслях всех змей на свете.

− Поверить в то, что молодая женщина с двумя детьми вдруг ни с того ни с сего покончила с собой? Такого просто не может быть!

− Что же ждет его теперь?

− Это решит королевский суд.

Каждое слово лекаря убеждало Даниэля в необходимости бегства. Мысли о нем посетили его еще вчера, когда лекарь изъявил желание дополнительно осмотреть тело Варвары. Но тогда он не решился. Подумал, что все обойдется. Теперь же он понял, как жестоко и непростительно заблуждался. Недооценив лекаря, он собственными руками вырыл себе могилу, которой для него станет аристадская тюрьма.

Бежать надо было немедленно. И если не решиться на бегство сейчас, то потом сделать это будет невозможно. Ведь из строго охраняемой подземной темницы в Аристаде совершить побег не удавалось еще никому.

Даниэль поймал момент, когда внимание стражников было ослаблено рассказом лекаря. Он выскользнул из кольца окружения и кинулся к окну. Он прекрасно знал, что ставни старые и сломаются, если на них хорошенько надавить. Так и получилось.

Он снес преграду и выпрыгнул в проем, упал на гравийную дорожку, перекувырнулся через себя и тут же вскочил на ноги.

Когда лекарь подбежал к окну, он увидел бегущего со всех ног мальчишку. Через пару мгновений Даниэль исчез в дебрях ближнего леса.

От отчаяния Таот выругался и стукнул кулаком по подоконнику. Дышащие в спину стражники в один голос изъявили желание кинуться вслед за беглецом, но Таот понимал, что момент для погони упущен, поэтому отверг их начинания, сказав, что в таком деле пороть горячку бессмысленно. Для этой цели надо выделить отряд добротных воинов, укрепить его парой-тройкой следопытов и только тогда отправляться на поиски Даниэля.

− Я не могу понять… зачем, зачем он это сделал?! − вопрошал Венегор, смотря на пешие тропинки, ведущие в глубь леса.

До сих пор его била нервная дрожь, до сих пор он был во власти ужасающей картины смерти, и до сих пор он видел перед собой бледное лицо матери с открытыми глазами. Его разум еще не смирился с реальностью нового дня, в котором ее не было.

Да, Даниэль нашел себе врага, создал его образ, взлелеянный чувством мести. И так как больше никому отомстить не мог, ибо призрак его вражды был слишком эфемерен, он выбрал самый простой вариант − убить того, кто доверяет. Того, кто слаб и уязвим.

Его агрессия, обращенная ко всему миру, миру, который забрал у него единственного по-настоящему любимого человека, и обостренное чувство несправедливости, а потом и слепая ярость превратились в куда более всеобъемлющее чувство − ненависть. А по степени воздействия на человеческий мозг оно было наиболее сильным. После любви (?).

− Куда он теперь? − Венегор подошел к лекарю.

− Подумай, а куда бы ты отправился в первую очередь, если бы знал, что за тобой гонятся стражники королевской гвардии? − Таот устремил взор вдаль, туда, где кончался лес.

Там, на краю горизонта верхушки гор, торчащие из перистых облаков, упирались в синее небо. В лучах восходящего солнца белели заснеженные склоны. И, как казалось, только там, в царстве одиночества и холода, где-то на подступах к небу, жила великая свобода.

− Но там ведь только скалы… Ни один человек не сможет там выжить.

− Человек-то, может, и не выживет, только я не уверен, что твой брат человек.

II

Аригола,

полицейский участок на Средней улице

− Поначалу я тоже подумал, что всем этим исчезновениям есть логическое объяснение. Волки! Но сразу же отмел эту версию, как не выдерживающую никакой критики.

− И, тем не менее, инспектор, меня и моего друга, едва не съели именно волки! − Молодой человек прошелся от двери до окна. − И если бы не та девушка, которая появилась из ниоткуда и исчезла вместе с волками в лесу, я бы сейчас не стоял перед вами и не рассуждал о таинственных исчезновениях. − По его лицу бродила тень воспоминаний, отголосок тех событий, что произошли с ним минувшей ночью. Старавшийся никогда не выказывать и малейших признаков сомнений, в этот раз Роберт Блатт вынужден был признать свою растерянность.

− Про девушку вашу я уже слышал. − Его собеседник и не пытался изобразить удивление. Этот коренастый мужчина слегка за сорок с могучей шеей и массивным подбородком, с короткой стрижкой песочных волос, торчащих ежиком, лишь грустно улыбнулся и добавил: − И это наводит меня на странные мысли. − На его лице застыл отпечаток многолетней усталости и, что греха таить, недоверия к приезжему пинкертону. Впервые за все время его работы была поставлена под сомнение способность подведомственного ему отдела справиться с создавшейся в городе ситуацией.

− На какие же, черт побери? На какие мысли вас это наводит?

− Я бы не спешил связывать нападение лесных хищников на вас с таинственными исчезновениями. К тому же сама ваша история мне не кажется правдоподобной.

− Если бы я был уличен во лжи и небылицах, инспектор Габор, − детектив подошел к столу, за которым сидел полицейский, − меня бы сюда не позвали, − заключил он, скрестив на груди руки.

Ив Габор гадал, что же ему не нравится больше всего в этом молодом человеке с кудрявыми черными волосами, серыми глазами и выразительным лицом: его тщеславие, самоуверенность или же это легко читающееся в глазах презрение к провинциалам, коим, безусловно, являлся и сам инспектор?

Как только детектив появился в дверях его кабинета, он понял, что разговор у них получится тяжелым. Явно на взводе, утомленный после долгой ночной поездки да еще и побывавший в серьезной переделке, он (сознательно или нет) будет винить в этом полицию города. И, естественно, главного представителя этого ведомства, то есть его.

− Я лично не звал, − сказал Габор, пожав плечами.

− Ну хорошо, не вы, а мистер Дарей Пол. − Роберт поймал в глазах инспектора хитринку (искру враждебности? Потаенную злобу? Или смелую, но еще не оперившуюся надежду на его провал?).

− Нашему мэру виднее. Я помню его слова о том, что ваши дела говорят сами за себя. Признаться честно, я тоже наслышан о ваших подвигах в Аристаде и Менкаре, но это ровным счетом ничего не значит. Подвиги были в прошлом, сейчас у нас другая ситуация…

− Не подвиги, мистер Габор, а дела, рабочие дела! Для меня это всего лишь рабочие дела. Я не люблю простоев и не люблю незавершенных дел. Поэтому стараюсь вникнуть в каждую деталь нового расследования. В каждую. Понять и разобрать на составляющие все нюансы, которые окружали жертву, и попытаться найти ядро причинно-следственной связи. Вы понимаете, о чем я?

− Безусловно. − Взгляд Габора остановился на руках приезжего детектива. Во многих местах исцарапанные, с синяками и ушибами, они больше походили на орудие боксера, чем на руки интеллектуала.

− Наконец, понять мотив убийства. Это очень важный момент.

− Неизвестно, мертвы ли пропавшие, или у нас еще есть шанс. Я считаю, что волки хоть и грозные хищники, но не настолько всеядны, чтобы не оставлять после себя даже костей. Если бы они съели всех тех, кто пропал без вести, а всего их было пятеро, то мои люди наверняка нашли бы хоть какую-то одежду или кости. Но мы прочесали Хазельбрант еще две недели назад, после первого исчезновения. И ничего там не нашли. Ни малейшего намека на человеческие останки. Никаких следов смерти.

− Раньше ничего подобного в городе не случалось?

− На моей памяти нет. А работаю я здесь уже десять лет. Конечно, были редкие нападения волков на человека, но было это так давно, что уже и не кажется правдой. Тем более ни одного смертельного случая зафиксировано не было. − Ответ инспектора прервал стук в дверь. − Войдите, − бросил Ив Габор, и через миг в кабинете появился молодой полицейский с пистолетом в руке.

− Лейтенант Крос, спешу познакомить тебя с человеком, который будет вести расследование. Это детектив Блатт из Аристада.

Крос приветственно кивнул и поднял руку, показывая детективу черную беретту.

− Это ваше оружие, сэр?

− Да. − Роберт сделал пару шагов и взял из рук лейтенанта потерянный пистолет. Открыв патронник, он убедился, что тот пуст.

− Сомневались, что стреляли, детектив? − не обращая внимания на ехидный вопрос, он посмотрел в глаза Кросу. К сожалению, в них он увидел то же смятение, что и на его лице.

− Что вы еще нашли в лесу, лейтенант?

− Больше ничего, сэр, − сказал Крос, обращаясь не то к своему начальнику, не то к его гостю.

− Если что-то и было, то все следы смыл дождь, − коп пожал плечами.

− Дождь…

Ив Габор увидел в задумчивости детектива признак досады и в который раз за сегодняшнее утро усомнился в способности молодого человека возглавить расследование.

− Я стрелял в волков, я выпустил в них все пули!

− В таком случае их мертвые тела должны сейчас лежать в лесу и кормить стервятников. Верно?

Роберт не ответил.

− Отряд из двадцати человек все утро прочесывал Хазельбрант! Но ничего, ничего, кроме вашего пистолета, не нашел.

− Вы что, за идиота меня принимаете?

− Отнюдь. Просто мне кажется, что вам это померещилось. Ночь, темнота, проливной дождь… Видимость нулевая. Может что угодно показаться.

Манера неторопливо, с расстановкой, по-провинциальному излагать свои мысли не могла не раздражать жителя большого города. И Габор понимал это, в то же время не делая никаких попыток ее скрыть.

− Померещилось?! Что вы несете, Габор? − Роберт убрал пистолет в карман и уселся на стул прямо перед носом полицейского босса. − Я убил напавших на меня животных. Но они ожили. − Он понимал, что несет откровенную чушь, но с другой стороны, что он мог еще сказать, чтобы оправдать свою пустую скорострельность? − Ожили и ушли вместе с ней.

− Я уже это слышал, мистер Блатт, − холодно ответил Ив Габор. − Надеюсь, сами вы понимаете, насколько абсурдно звучат ваши слова.

Роберт решил не развивать эту тему дальше, чтобы не выглядеть совсем уж дураком в глазах сразу двух полицейских.

− Что с моей машиной, инспектор? − спросил он, вспомнив про разбитый внедорожник.

− Ваш автомобиль нуждается в ремонте. Я отдал распоряжение отправить его в сервис. Вы не возражаете?

− Буду благодарен.

− Можете пока воспользоваться моим служебным «Фордом». Вот ключи. − Габор положил на стол связку ключей с синим брелоком. − Он стоит возле участка при входе.

Роберт кивнул.

− Давайте начнем, − и достал из кармана серого твидового пиджака, в свое время заботливо упакованного в багажник и поэтому не тронутого дождем, тонкий блокнот, развернул на середине и сказал: − Здесь у меня имена всех пропавших. Всех пяти человек.

− Так… − Ив Габор откинулся в кресле.

− Насколько я знаю, все они пропали в разных местах.

− Совершенно верно.

− Четырех из них объединяют родственные связи.

Детектива прервал голос лейтенанта.

− Сэр, я могу идти? − спросил Крос у шефа.

Габор молча кивнул, и Крос покинул кабинет.

− Я получил этот список от мистера Пола три дня назад.

− Ну, с мистером Полом все понятно…

− После этого больше никто не пропал?

− Нет.

− Скажите, а вы вообще уверены, что они именно пропали, а не ушли сами?

− Мистер Блатт… − Габор опять затянул, намеренно выказывая снисхождение к своему коллеге. − Представить себе то, что люди, всю жизнь живущие на одном месте, привязанные к этому самому месту и экономически, и морально, в один миг куда-то сорвутся и уедут, не предупредив никого, решительно невозможно. К тому же у некоторых здесь остались родственники. Да и причины я не вижу.

− Допустим. Скажите, какие действия проведены за последние дни?

Инспектору неприятно было выступать в роли допрашиваемого. Хорошо еще, что он вовремя отправил из кабинета Кроса. Этот детектив из Аристада был гораздо моложе него, а гонору хоть отбавляй. К тому же эта гребаная тактичность − манера лицемеров и лжецов − необходимость все время называть его на вы выводила Габора из себя.

− Все, что могли, мы сделали. Опросили родственников пропавших, выставили дополнительные патрули на улицах, прочесали лес и горы. Но этого оказалось недостаточно. Информации как не было, так и нет.

− Вы собираетесь и дальше бездействовать?

− Что вы имеете в виду под словом «бездействовать»? − Габор напрягся. Недоверие, легко читаемое на его лице и раньше, теперь обратилось в подозрение. − Честно говоря, я не понимаю вас.

− Если бы я не приехал, вы бы и дальше продолжили бездействовать? − перефразировал Роберт.

− Я смотрю, вы очень уверенный в себе молодой человек.

− Я профессиональный детектив, мое дело − расследовать убийства. Именно для этой цели меня и вызвал ваш градоначальник.

− А вы уверены, что это убийства?

− Я уверен, что…

− Постойте, в этом деле вообще трудно быть уверенным в чем-то. А когда видишь, как люди теряются от страха и начинают верить во всякую чушь, то задаешься вопросом, а так ли они неправы? Хотя все это, конечно, ерунда, − сквозь маску недовольства проскользнул сухой смешок.

− Во что же они верят?

− В нечисть, − коротко ответил полицейский, но позже пояснил: − Суеверия правят нашим городом. Суеверия. Один кто-нибудь скажет чушь, другие подхватят! Некоторые вообще дошли до того, что стали носить с собой чеснок и четки, только чтобы отпугнуть нечистую силу. Вампиров, призраков всяких… Я работаю в Ариголе десять лет. И за это время здесь случилось всего семь убийств! Понимаете? За десять лет семь убийств! Это ли не моя заслуга, детектив?

− Безусловно, ваша.

− А раз так, то о каком бездействии идет речь? Смею думать, что я выполняю свою работу хорошо. Чего и вам желаю.

− Возможно, я слишком резко выразился, но это не меняет сути дела. Вы стоите на месте.

− Только не нужно строить из себя гения сыска, мистер Блатт! Мне еще предстоит посмотреть на вашу работу и на то, каких успехов вы в ней достигнете.

− Я могу увидеть досье пропавших без вести?

Габор потянулся и достал из верхнего ящика стола толстую папку с надписью «Округ Мирта-Краун, Аригола» и изображением горы Эль-Парад, под которым главенствовало: «Dura lex, sed lex»[1]

− Здесь вся информация о пропавших людях. Фотографии, личные характеристики, места жительства, телефоны − практически все, что нужно настоящему следователю.

− Ну что ж, для начала сойдет, − кивнул Роберт и открыл папку. − Вы можете описать пропавших своими словами? − спросил он, не отрываясь от просмотра.

− Своими словами? Но вы ведь и так все знаете лучше меня!

− Хорошо. Тогда давайте начнем с первого случая. − Роберт перелистнул несколько страниц и остановился на первой фотографии.

− Две недели назад пропал молодой человек по имени Влад Топур. Местный парень, работяга, двадцать семь лет. Последний раз его видели в районе Старых Дорог, месте, куда местные стараются не захаживать без особой надобности. Это развилка на возвышенности в самом конце Минеальмы за лесом. Местность там хоть и безобидная, но редко посещаемая ввиду близости к отвесным скалам. Расположена гораздо выше, чем сам город. Там часто случаются оползни и камнепады. Несколько лет назад там погибли пятеро туристов.

Спустя три дня после исчезновения мужа пропала его жена. Эльза. Пошла за водой и не вернулась. Во дворе нашли ее следы, которые терялись на пути к колодцу. Опросили соседей, но безрезультатно. Никто ее в тот день не видел. Дом обыскали, девушку не нашли. И так как родственников у них не осталось, дом пришлось опечатать до лучших времен.

Роберт уставился на фото. Высокий молодой парень с простоватым лицом и улыбкой до ушей. Типичный представитель малых городов. Такого с ходу и не запомнишь. Жена его, наоборот, обладала милым лицом и большими голубыми глазами.

− Кто следующий?

− Женщина по имени Марта Агрикола и ее десятилетняя дочь.

Габор вытащил из папки фотографии и разложил их веером на столе. Роберт увидел женщину с выцветшими волосами и острым лицом и девочку с длинной рыжей косой, заснятую смеющейся и запускающей в небо воздушного змея.

− Пропали обе сразу через четыре дня после исчезновения Эльзы Топур. Пошли утром на виноградники и не вернулись.

− Что они там делали?

− Виноградники − их семейное дело. На территории фамильного имения у них есть маленькое поле, приспособленное под кусты мерло и кечкемета. В тот день они, как всегда, отправились туда, чтобы отдать указания рабочим, может, самим поучаствовать в сборе винограда. Насколько я знаю, это практиковалось в их семье. А что случилось потом, не знает никто. Об их исчезновении нам сообщил Икер, отец девочки, муж Марты Агриколы. Глупо говорить, в каком состоянии находился и до сих пор находится этот человек… А вот и пятая жертва. − Габор ткнул пальцем в снимок. − На данный момент последняя из пропавших.

− Как ее зовут? − вопрос повис в воздухе. Роберт не услышал на него ответа. Его мысленный взор замутился воспоминаниями. Ночная сцена вновь замелькала у него перед глазами. Дождь, пронизывающий ветер, темный лес, волки. Девушка в длинном белом платье.

Виски сжало холодными тисками. Пальцы впились в фотографию.

С глянцевой бумаги на него смотрело лицо вчерашней незнакомки. Длинные черные волосы, зеленые глаза, аккуратный нос и линия чувственных губ. Только вместо белого платья она была одета в черный лонгслив.

− Так как, вы говорите, ее зовут?

− Вы что, меня не слышите? Детектив? Я же говорю, ее зовут Мелисса Мона, двадцать пять лет, дочь местного священника. Жила с отцом. Пропала три дня назад в Хазельбранте. Ее отец говорит, что в то утро она отправилась на привычную прогулку в лес…

− Я знаю ее.

− Что?

− Это та девушка, которую мы с Мартином повстречали на пути в Ариголу.

− Так вы говорите, видели ее живой?

− Да, это была она.

− И она ходила по лесу с волками…

− Все было в точности так, как я вам рассказал, инспектор. Однако меня тревожит вопрос. Почему вы мне сразу не сказали, что Мелисса и есть та самая незнакомка из Хазельбранта?

− Вы мне плохо ее описали.

− Разве?

− Вы хотите честный ответ, мистер Блатт? Хорошо, я вам скажу. Как только вы мне рассказали про вашу незнакомку и про волков, я сразу понял, что вы гнете свою линию.

− В каком смысле?

− Неужели у вас нет фотографий жертв?

− Нет. − Роберт пожал плечами. − Откуда? Только имена.

− Верится с трудом.

− Так вы до сих пор считаете, что я все это выдумал? О, боже, от идиотов спасу нет!

− Полегче в выражениях, детектив. Вы еще ничего не добились в расследовании.

− Но зачем?! Зачем, по-вашему, мне это надо?

− Кто вас знает. Ваша встреча с жертвой похитителя − лишний повод смешать полицию с грязью, − с тяжестью выдохнул Ив Габор. − Конечно, допустить то, что Мелисса до сих пор жива, я еще могу. Но то, что она живет в лесу и дружит с волками… это, знаете ли, не вписывается в рамки моего воображения.

− Если бы мой друг был сейчас в сознании, он бы подтвердил вам каждое мое слово!

− Не сомневаюсь. − Габор отвел взгляд. − Но кома − вещь совершенно непредсказуемая.

— Я буду надеяться на лучшее. И доведу дело до конца.

— Месть не самый удачный советчик в расследовании такого запутанного дела.

— Считайте, как хотите. А что касается этой девушки, скажу так. Я не сомневаюсь в том, что она хотела бы вернуться. Но, к несчастью, не может. Что-то заставляет ее оставаться там, в лесу. Не знаю точно, что именно. − Роберт подумал о томительной печали, которая притаилась в уголках зеленых глаз. − Но что-то очень сильное.

− Завидую вашей уверенности, − не без иронии произнес инспектор, посматривая на дверь.

Но Роберт эту иронию не заметил. Его взгляд, как и мысли, не отрывался от фотографии.

− Вы сказали, что она жила с отцом…

− Да. Бедняге сейчас очень тяжело. Питер Мона остался совсем один. Месяц назад умерла его жена, Натали Мона. Мать Мелиссы. Она бросилась со скалы в ущелье. Трагедия потрясла многих. Что уж говорить о ее дочери и муже. Искренне жаль священника. Такие удары судьбы выдержит не каждый.

− Дочь его еще рано хоронить.

− Люди говорят, что он стал частенько прикладываться к бутылке, − лицо Габора скривилось, словно он только что попробовал лимон. − Но продолжает исправно ходить на службу в Церковь Святой Ирены. Весь день проводит там, хотя, как говорят, прихожан у него значительно поубавилось. Так что, если вздумаете его искать, идите прямо в церковь. Хотя не знаю, что он может поведать вам такого, чего не сказал нам.

− В деле появились новые обстоятельства.

− Не сводите несчастного отца с ума! Ваша история о девушке в белом платье может серьезно подорвать его и так изрядно пошатнувшееся здоровье.

− Я еще не решил, рассказывать ему об этом или нет.

− О чем же вы будете с ним говорить?

− Люди пропадают семьями. Он не может не догадываться об опасности, грозящей ему.

− Мы его уже предупреждали. Предлагали охрану. Но он наотрез отказался от помощи.

− Надо установить за ним наблюдение. И за Икером Агриколой тоже.

− Это проблематично. У нас не так много людей, чтобы вести постоянный контроль. Иногда мы просто не успеваем…

− Я поговорю с мэром. Вы одолжите мне на время эти снимки?

Габор сложил стопкой фотографии и протянул их детективу. На оборотной стороне каждого снимка стояла подпись − имя и адрес пропавшего человека и день, когда жертву видели в последний раз.

− Надеюсь, ваши люди не будут мешать моей работе?

Ив Габор ответил не сразу.

− Я понимаю, вы берете на себя ответственность за расследование. За вашими плечами множество раскрытых дел. Вы знаковая фигура. Но все же смею напомнить вам, что вы находитесь на моей территории. Я понимаю, наш градоначальник хотел поручить это дело именно вам, но полностью исключить участие полиции не может и он. Не в его это компетенции. К тому же он постоянно в разъездах в последнее время и вряд ли сможет взять контроль над следствием в свои руки.

− Я не прошу вас полностью забыть об этом деле. Наоборот, ваша помощь со временем мне понадобится. Я прошу только одного − не мешать мне. Я всегда работаю один. Или со своим коллегой. Но сейчас его со мной нет, так что я буду работать один.

− Не надорветесь, детектив? Без нашей помощи вам не обойтись.

− Я привык работать быстро, инспектор. Если позволите, я примусь за дело немедленно.

− Не сомневаюсь, вам есть чем заняться, − с деланной важностью сказал Габор.

− Для начала я навещу своего друга и коллегу. А потом… Впрочем, вы все узнаете сами.

− Я не планирую следить за вами, мистер Блатт.

− Да ну? − Роберт выдавил улыбку. − Габор, расслабьтесь. У вас уже было время, чтобы чего-то добиться в расследовании. Но вы не преуспели. Теперь оставьте это дело профессионалу.

Ив Габор еле сдержал проклятье, но скрежет зубов и медленно наползающую на лицо тень возмущения сдержать не смог. Да и не хотел.

III

Церковь Святой Ирены

Воспользовавшись служебным «Фордом» инспектора полиции (непривычно было разъезжать на машине с полицейскими номерами и городским гербом на двери с надписью «Dura lex, sed lex»), Роберт отправился в клинику Святого Франциска, и, так как погода стояла солнечная и безветренная, по дороге он решил полюбоваться красотами старой Ариголы. Конечно, посмотреть весь город он не успел, но то, что смог разглядеть из окна гербоносного «Форда», запомнил и впоследствии сравнил с впечатлениями, полученными в других малых городах, посещенных им по служебной необходимости.

Аригола − небольшой городок с населением в несколько тысяч человек, с десятком зеленых парков и уютных скверов, системой перекрестных улиц, берущих свое начало от центральной площади Южаль, соскальзывал с гор легкими ступеньками частных малоэтажных домов.

В некоторых районах, которые проезжал Роберт, низкие лачуги, в шахматном порядке разбросанные по склонам заросшего предгорья, соседствовали с высокими домами зажиточных хозяев, расположенных в безопасных низинах. Такого не было в Менкаре или Аристаде, наверное, ввиду того, что Аригола была еще меньше названных городов, и дефицит ликвидных земель здесь был невероятный. Этому способствовало и необычное расположение города − неровный участок земли, окруженный горными кручами и бесконечными лесами, и наличие полезных ископаемых, в частности, огромные залежи цинка, железной руды и каменного угля.

Строительство новых домов здесь было совершенно не развито. За все время поездки (ему пришлось пересечь половину города) Роберт увидел только один автокран, мертвым грузом стоящий у полуразрушенного здания с почти стертой надписью «Театр».

Искусство здесь тоже не жалуют, подумал тогда детектив и попытался отыскать на карте объекты культурно-массового досуга. Но больше ни один театр ему не попался. Также он не нашел ни одного самого обычного кинотеатра или сколь-нибудь значимого торгово-развлекательного центра. И пришел к выводу, что местное население в развлечениях не нуждается.

Пустынные узкие улицы делили центр города на своеобразные островки с несколькими домами, утопающими в богатой зелени. Он не встретил на своем пути глазеющих туристов и приехавших на каникулы детей. Те немногочисленные прохожие, кого Роберту все же удалось разглядеть из окна автомобиля, были местными.

Аригола − город для своих.

Еще одно наблюдение, которое детектив успел сделать, следуя по маршруту «отель „Ниагара“ − клиника святого Франциска». Единственным местом, где можно было встретить чужака, являлся Героно, район каменоломен и бедных кварталов для привлеченных работников.

Добравшись до клиники, Роберт оставил автомобиль на стоянке у входа и прошел в белые двери трехэтажного здания, стоящего в сторонке от жилых домов.

Видеть друга лежащим без сознания на больничной койке было невыносимо больно. Он спросил у лечащего врача о состоянии Мартина Эбиса. Доктор Ризенталь, невысокий лысый мужчина в белом халате, покачал головой и рассказал, что во время аварии Мартин сильно ударился лбом, произошло серьезное сотрясение с кровоизлиянием в мозг, что и повлекло за собой апаллический синдром, то есть, попросту говоря, кому.

В этом состоянии у человека продолжает функционировать мозг, однако речь и эмоциональные реакции отсутствуют, словесные команды не воспринимаются, и контакт с ним невозможен.

По мере того, как доктор говорил, чувство вины Роберта Блатта перерастало в чувство мести. И несколько раз он поклялся добраться до виновника (виновников) ночных событий и во что бы то ни стало довести это дело до конца, А если надо, то и свершить правосудие своими собственными руками.

— Что же касается ран, а точнее раны, которую Мартину нанес лесной волк, то она оказалась далеко не смертельной. Поражена была верхняя часть левого бедра. Слава богу, до артерии зверь не добрался.

− Нам несказанно повезло, − заявил врач. − Если все действительно было так, как вы говорите, то можно сказать, что ваш друг родился в рубашке. Столько времени без сознания наедине с голодными волками! Идеальная жертва для хищников. Но почему-то укусить его предпочел лишь один из них, и то только один раз. Хоть Мартин и потерял много крови, он будет жить.

После этих слов врача Роберт задумался, почему же все-таки волки не убили и не съели его друга? Они не были голодны? Тогда зачем вообще они напали на людей?

Доктор Ризенталь сказал, что ему неизвестно, сколько Мартин будет находиться в коме. Он может прийти в себя завтра, а может через год. А может и вообще не прийти. Но надеяться всегда надо на благоприятный исход, что врач и пожелал делать Роберту.

Он также уверил детектива, что все необходимое для поддержания жизни пациента у них есть, и беспокоиться не о чем. Родственников они оповестят в ближайшее время, и все вопросы, связанные с дальнейшим пребыванием Мартина в клинике, они решат непосредственно с ними.

Пообещав зайти через пару дней, Роберт отправился в мэрию. В светло-желтом здании в центре города его встретил сухощавый администратор, который объяснил, что мистер Дарей Пол еще не вернулся из рабочей поездки в Санкт-Броуди, куда уехал три дня назад.

Интересно, а мог ли он забыть об условленной встрече, подумал детектив. Вполне. Работа у мэра была такая, что в течение дня он встречался с множеством различных людей. И что с того, что об одном из них он позабыл?

Роберт, конечно, мог позвонить градоначальнику на мобильный и спросить, когда тот приедет обратно, но делать этого не стал. Скромно рассудив, что не стоит понапрасну тревожить чиновника такого ранга, он уселся на скамью у Серебряной аллеи, достал карту Ариголы и принялся искать на ней Церковь Святой Ирены.

Отдаленный район, в котором пролегала улица Утренней зари, находился на северо-востоке города, в этакой урбанистической пустоши со множеством выкопанных карьеров и обрывистых круч. За улицей открывался вид на степную равнину, залитую лучами яркого солнца и заросшую легкой растительностью. В конце этой самой равнины на холме высилось длинное здание из серого камня с треугольной черепичной крышей и стрельчатыми окнами с масверками. К зданию была пристроена башня с круглым циферблатом часов, увенчанная остроконечным шпилем. Каменная арка, оседлавшая гранитную лестницу, открывала вход на территорию храма.

С виду храм был построен явно не в этом и даже не в прошлом веке, а намного раньше, и производил двойственное впечатление. Величие строения полузабытой эпохи (когда дома еще строили на совесть) легко подменялось его ветхостью, которая была видна невооруженным глазом.

Вода и время источили лицевой камень, в некоторых местах, в особенности на углах, превратив шелушение и белые высолы в настоящие узоры, подобные тем, что создает мороз на окнах зимой. По кромкам в местах примыкания камня к оконным отливам виднелись сколы и трещины. Цоколь и крыша тоже не отличались отсутствием временных воздействий. При всем при этом дом казался довольно устойчивым строением, конструктивные особенности которого позволяли ему стоять еще не один десяток лет.

Взойдя на лестницу, Роберт оказался перед главным фасадом с многоступенчатым крыльцом и выступающим фигурным барельефом над широкой дверью. Барельеф изображал человеческие фигуры, вылепленные из строительного гипса. Нависая над гостем, они отбрасывали тени, которые тянулись к источнику света, скрытому вдали и на полотно не попавшему. Пальцы их, широко растопыренные и длинные, тонули в солнечном потоке. Сами фигуры свет ослеплял. Полусогнувшись и плача, они переплетались между собой и, опустив головы вниз, брели, как агнцы на заклание.

Время изрядно потрепало их тела. Они потеряли свой первозданный вид, но не лишились главного − того, что заставляло прихожан склонять головы еще на подступах к храму, − символа преклонения перед Высшим началом, увековеченного на стенах божьего дворца.

Взявшись за кованое кольцо дверной ручки, Роберт потянул ее на себя, и дверь поддалась. Удивительно, но ни на входе, ни внутри храма не было ни одного прихожанина. Он вошел в пустой притвор, представляющий из себя высокий нервюрный свод, отделанный плитками травертина. Дошел до промежуточной стены и постучал в следующую дверь.

− Здравствуйте! Есть здесь кто?

Стрельчатая дверь, ведущая в главный зал, заскрипела, и перед детективом предстал мужчина лет пятидесяти в длинной черной рясе. Сутулый, с усталым и небритым лицом, на котором заплывшие глаза таили вечную усталость.

− Чем обязан? − промямлил он, уставившись на гостя.

− Извините, мне нужен святой отец Питер Мона…

Прежде чем ответить, священник смерил визитера пытливым взглядом. Его глаза пробежались по каждой царапинке на лице незнакомца, а потом остановились на лбу, словно на нем было написано что-то важное.

− Вы что, не знаете, что по средам храм закрыт?

− Извините, я не хотел нарушить ваш покой…

− Все в городе знают об этом, а вы не знаете, − проворчал священник. − Откуда вы приехали?

− Из Аристада. Я частный детектив, уполномочен вести расследование о пропавших жителях вашего города…

− Так вы по поводу Мелиссы? − усталый взгляд прояснился, в глубине синих глаз проснулось любопытство.

Роберт понял, что нашел того, кого искал. Питер Мона прочитал немой вопрос в его взгляде и сказал.

− Я ее отец. Проходите, проходите, я здесь один, − он уступил дорогу гостю, пропуская его в церемониальный зал.

В полутьме помещения Роберт оказался во власти тишины. Мертвая, безликая, она нависала хрустальным куполом, вызывая трепет у непрошеного гостя. Каждое слово, сказанное здесь, отдавалось гулким эхом под сводом векового зала.

Они шли по пестрой ковровой дорожке, постеленной на полу между двумя рядами длинных дубовых скамеек. Священник не спешил − его шаги были размеренными, легкими. Он явно был дома.

− Всех своих прихожан я знаю в лицо. Бывает, конечно, заезжают из других городов. Но то не от души, а из любопытства. Таким я не доверяю. Кстати, вы были до этого в Ариголе?

− Проездом. И очень давно.

− И правильно. Нечего здесь делать. Город старый и мрачный. Как души большинства его жителей. Город пропах подозрением и ненавистью. Косые взгляды стали нормой, неуважение − привычкой. − Питер Мона говорил медленно, взвешивая каждое слово. Но такая манера не была похожа на жалобы старого брюзги. Скорее, это был очередной виток отчаяния, навсегда поселившегося в его сердце.

− Раньше здесь все было по-другому. Я помню времена, когда мы с Натали только поженились. Тогда люди были добрее и естественнее, что ли… И даже солнце тогда светило ярче. Но, к сожалению, все это в прошлом.

− Не дело святому отцу быть пессимистом.

− Я реалист. И я не думаю, что радость вернется в этот город.

Смотря в его пустые глаза, Роберт был вынужден констатировать очевидную вещь. Темное и беспросветное горе, которое в одночасье свалилось на священника, привело его к тяжелейшей депрессии. К чему же способно оно привести в будущем? К помутнению рассудка? Ярости? Самоубийству?

Роберт знал, что с человеком, потерявшим всю свою семью, общаться будет сложно. Он не сможет предугадать реакцию на свои вопросы, которые непременно будут будоражить его еще совсем свежие воспоминания. Не сможет контролировать его поведение и, скорее всего, не сможет вести разговор в нужном ему русле.

Но, как говорили древние: «Если вы не можете что-то изменить, смиритесь».

И он смирился.

С тем, что ему придется еще не раз взглянуть в глаза несчастью и увидеть едва ли сравнимое с чем-то отчаяние. Прикоснуться к боли, глубина которой подобна пропасти самого глубокого Аригольского ущелья. Вновь стать приверженцем сочувствия очередной человеческой трагедии, полностью осмыслить которую со стороны не дано никому.

− Святой отец, я бы хотел поговорить с вами о вашей дочери. Собственно, за этим я и пришел. Меня зовут Роберт Блатт.

Под сводчатым потолком застыла люстра со свечами из трех подвешенных на цепях стеклянных обручей, каскадом спускающихся вниз от круга самого малого диаметра к самому большому. Оставив ее позади, они миновали ту часть зала, куда еще пробивался тусклый свет из витражных окон, и вышли к деревянной арке со ступенями, отделяющей от зала гранитный алтарь со свечой. Позади алтаря в пол было вмонтировано двухметровое распятие с фигурой Спасителя из тесаного дуба.

− Что же я могу вам такого рассказать, чего не знают в полиции?

− Подробности. В свою очередь, я могу… − «Тоже кое-что рассказать», − подумал Роберт, но сказал другое: − Предоставить вам защиту и охрану…

− Охрану? Нет, спасибо. Мне уже предлагали.

− И вы отказались.

− Да, и не намерен менять свое решение.

− Вы, наверное, знаете, что не только ваша дочь считается пропавшей без вести. Люди в вашем городе пропадают семьями. Первой была молодая семейная пара. Далее последовали одна за другой взрослая женщина и ее малолетняя дочь. Остался только отец девочки. После них была уже Мелисса. Остались вы… Стоит добавить, что люди из этих семей связаны между собой не были и, скорее всего, друг друга даже не знали.

− Но ведь кто-то все-таки остался. Кроме меня.

− Я думаю, это ненадолго.

− И что вы хотите этим сказать? Что пришел мой черед?

− Я хочу сказать, что, отказываясь от защиты, вы подвергаете себя серьезной опасности.

Мгновение священник думал, не сводя глаз с алтаря, потом сказал:

− В последнее время я часто размышляю о чем-то подобном, но, признаться честно, мне все равно. Все изменилось с того дня, как умерла моя жена, − с прискорбием промолвил Питер Мона.

− Примите мои соболезнования. − Роберт подумал о том, что разговор этот рано или поздно коснулся бы смерти Натали Моны, оттого и понадеялся, что священник его поймет.

− Знаете, я до сих пор не могу смириться с ее гибелью. Так же, как не могу смириться с потерей дочери. Это смешно, но я по-прежнему живу с ними.

Оба посмотрели на распятие, и первым взгляд отвел священник.

− Как вы думаете, она больше не вернется?

Вместо ответа Роберт спросил:

− Можно мне осмотреть ваш дом? Мне нужно увидеть то место, где она жила.

В гостиной стоял спертый воздух. Задвинутые на окнах шторы не пропускали свет, и разглядеть можно было лишь очертания предметов.

Островной диван делил гостиную на две части: одну, ближнюю к окну, занимал массивный круглый стол на трех ножках и высокий (почти до потолка) двустворчатый шкаф, стоящий у продольной стены; вторую − камин, газетный столик и большая керамическая клумба. Сверху над всем этим убранством нависала кованая люстра с тремя плафонами-очагами.

− Может, открыть окно? − спросил Питер Мона, неловко перешагивая через порог, словно это он был гостем в доме.

− Как хотите, − детектив продолжил осматривать интерьер.

На столе он заметил пару пустых бутылок, столько же стояло под столом, и целый ряд пылился за стеклами в шкафу. Опустошенная дюжина, подумал Роберт и понял, что характерное амбре, которым был пропитан воздух, применимо к любому дню в жизни этого человека.

Священник раздвинул шторы, приоткрыл окно. Лучи предполуденного солнца затопили гостиную, и вместе с запахами хвои и валежника в нее ворвался теплый летний ветер.

Роберт посмотрел вокруг. Его вниманием завладели бонсаи. Два фикуса Бенджамина, стоящие при входе по обе стороны двери, и кипарис, растущий в клумбе у высокого полуовального камина. Он узнал старый эдвардианский стиль, хорошо знакомый ему по окружавшим камин панелям «Тюдор». Темный викторианский дуб уступал место окрашенной в нежные тона полированной сосне. Мраморный наличник обрамлял отделанные плитками внутренние стенки камина, которые помогали отдавать тепло в комнату. Каминная решетка на ножках была предназначена для защиты от открытого огня сидящих на диване отдыхающих. А над камином располагалась полка для книг.

− Сперва я надеялся на полицию. Думал, они смогут ее отыскать. Теперь у меня нет на них надежды. Остается уповать лишь на Провидение и… на вас. − Священник потянулся к настенной полке с книгами, раздвинул пару крайних талмудов и вытащил припрятанную полупустую бутылку виски. − Выпить не хотите?

− Нет, спасибо. − Роберт увидел, как дрожат его руки, когда он доставал с той же полки стеклянный стакан. Налив одну четверть, Питер залпом выпил и зажмурился.

− Только на вас надежда, − выдохнул он и поставил бутылку обратно.

− Я постараюсь оправдать ваши надежды, но ничего не обещаю. Для того чтобы найти вашу дочь, мне понадобится как можно больше информации о ней. − Роберт почувствовал запах новой порции алкоголя, изрядно освежившей старую.

− Чем смогу − помогу.

− Скажите, святой отец, вы не пробовали отдохнуть? Хотя бы на время позабыть о работе. Может, съездить куда-нибудь. Тем самым вы оградите себя от опасности…

− Отдохнуть? − горькая усмешка появилась на лице Питера Моны. Но она пропала сразу же после того, как он начал говорить всерьез. − Знаете, Роберт, мне было безумно тяжело, когда погибла Натали. Я ходил как призрак, собирая сочувственные взоры прихожан. А уж когда исчезла Мелисса… Одним словом, я как будто потерялся. Я не знал, стоит ли жить дальше. И если стоит, то зачем?

Именно этот вопрос я задавал себе каждое утро, когда вставал с постели. И каждый шаг мой, сделанный по этой земле, уже не казался мне чудом, каким казался раньше. Каждый миг стал для меня мучением. Я возненавидел жизнь. Моя душа рассыпалась… А этот проклятый июнь совсем опустошил ее. − На глазах Питера Моны выступили слезы. − Лишь Господь Бог знает, что мне пришлось пережить, чтобы не последовать вслед за ними. Но даже после всего этого я не оставил свою работу. Невероятно сложно вести службу каждый день, особенно когда тебя одолевают нехорошие мысли. Еще труднее исповедовать и отпевать.

В воздухе повисла пауза.

Отпевать.

Роберт подумал о том, отпевал ли священник свою жену сам или это делал кто-то другой? И, если отпевал он сам, то как он это выдержал?

− Вы можете спрашивать меня о чем угодно. Я постараюсь ответить на все ваши вопросы. Лишь бы это помогло в поиске моей девочки.

− Скажите, святой отец, у вас есть враги? Не обязательно в Ариголе, где угодно.

− Нет, − сразу ответил Питер Мона. − Никогда не было и нет.

− Откуда такая уверенность?

− Я знаю, о чем говорю. Кроме прихожан, я почти ни с кем не общаюсь. А среди них люди с добрыми сердцами, они никому не желают зла.

− Что ж, пусть будет так, как вы говорите.

− Я уверен в своих словах.

− Расскажите мне, что случилось в воскресенье.

Взгляд священника устремился в окно.

− Я вернулся домой под утро − дождь к тому времени почти закончился. Когда я увидел ее, мне сразу не понравилось то, как она выглядит. Она была очень бледная, ни кровинки на лице. И говорила как-то натянуто, с трудом. Я попытался отговорить ее от прогулки, предложил вызвать врача. Но она отказалась. Сказала, что чувствует себя прекрасно и ни в чьей помощи не нуждается. Удержать ее я бы не смог, даже если б запер все двери в доме. − Питер провел рукой по лбу, посмотрел на взмокшую ладонь.

− Во что она была одета?

− Белое платье, белые босоножки, как обычно. То, во что она одевалась последние дни.

− Вас не удивило, что в такую погоду она оделась так легко?

− Нет, она всегда одевалась так, как считала нужным.

Питер снова достал с полки бутылку, снова налил четверть стакана и снова одним лихим глотком опорожнил его.

− Гораздо больше меня беспокоила ее отстраненность. Но тут уж я ничего не мог поделать.

Священник покосился на бутылку. Та снова звала. Уже так быстро. И Питер знал, что каждый следующий ее зов будет сильнее предыдущего.

− Я ждал ее возвращения целый день, − продолжил он, опустив голову. − Вот и до сих пор жду. Встаю рано утром, иду в церковь, а сам продолжаю ждать. Молюсь по пути в церковь, молюсь в церкви… Возвращаюсь домой и лелею надежду на то, что вот сейчас позвоню в дверь, шагну на порог, а там она… Такая же милая, как всегда, такая же приветливая… в белом платье… стоит в дверях и ждет отца. − Питер осторожно сел на край дивана, − Но разочарование неизбежно: я возвращаюсь, а дом по-прежнему пуст.

− Она ушла без причины? Просто ушла и все? Может, что-то расстроило ее перед уходом? Может, на нее как-то повлиял разговор с вами?

− Господь с вами! − священник перекрестился. − Мы жили душа в душу. Я и голоса то на нее никогда не повышал. Да, иногда мы не разговаривали. Но это было так редко и связано исключительно с тем, что и ей, и мне надо было какое-то время побыть в одиночестве. Отдохнуть друг от друга. Так бывает у всех, кто долго живет вместе. К счастью, это быстро проходило. Мы снова возвращались к привычному ритму жизни. Снова общались, делились наболевшим, вместе радовались и огорчались. Вот и тогда, когда она уходила в лес, я не сомневался в том, что она вернется, и все будет, как прежде. Разве я мог предположить, чем закончится эта ее обычная прогулка?

− Может, не вы ее расстроили, а кто-то другой?

− Вряд ли, − без раздумий ответил Питер. − Не думаю, что кто-то еще мог повлиять на нее.

− А ее парень? Ведь у нее наверняка был парень?

− Нет, у нее не было времени на то, чтобы серьезно с кем-то встречаться.

− Расскажите мне о ней поподробнее, святой отец. Какой она была. Что у нее был за характер, чем занималась, как к ней относились окружающие?

− Моя дочь была ангелом. И это не пустые слова. Кроткая, но в то же время самоотверженная. Не простая, нет. Скорее, загадочная. Даже для меня. Благочестивая и умная. Некоторым она казалась странной. Господи, как же нелепо говорить о ней в прошедшем времени!

Она много читала, брала уроки вокального мастерства, увлекалась живописью, занималась вышиванием. То платье, в котором она ушла, было сшито ее руками. Можно сказать, что из маленькой девочки, которую мама с папой носили на руках, выросла образованная и умная женщина, ставящая превыше всего честность и смирение. Именно такой мы ее и представляли с Натали много лет назад. Именно такой мы ее и воспитали. Знаете, с каждым днем меня все больше терзает вопрос: почему? Почему Господь позволил кому-то забрать ее у меня… За что? За какие такие прегрешения?

Вопрос был адресован детективу, но Роберт промолчал.

− Кто-то говорит, что он забирает самых лучших потому, что они нужнее ему там, на небесах. А на земле оставляет тех, чьи души почернели от греха. Чтобы они испили всю чашу земных страданий до дна… как пью ее я. Изо дня в день, с утра до вечера. Недавно я поймал себя на преступной мысли, что могу возненавидеть Бога. У вас никогда не возникали подобные мысли? Нет? Наверное, вы не так любите его, как я.

Воцарившееся молчание влекло за собой долгие воспоминания Питера Моны. В течение этого времени священник словно впал в транс, не реагируя на ветер и солнце, светящее ему прямо в глаза. Казалось, он готов был вечно сидеть на диване у старого камина и вспоминать о дочери.

− На все воля Божья, скажете вы. И знаете что? Я соглашусь. Я не безгрешен, вы наверняка тоже. Другие. А вот она была ангелом, − выдохнул он и снова задумался.

− Святой отец, из множества версий, которые я прорабатываю, меня очень заинтересовала одна. Волки. Вы их когда-нибудь встречали в лесах Ариголы?

− Ерунда! Ни разу за всю свою жизнь я не встречал здесь волков! Ни разу.

− Но то, что вы их не встречали, еще не значит, что их здесь нет.

− Люди говорят, что одна женщина пропала недалеко от своего дома. Даже если допустить то, что волки нападают на людей, зайти в город они бы не осмелились ни при каких обстоятельствах.

Роберт нечаянно кивнул.

− Нет, вы серьезно думаете, что всех их съели волки?

− Вы сказали, ее прогулка — дело обычное. Как далеко заходила ваша дочь, гуляя по лесу?

Питер задумался.

− Не знаю. Она всегда гуляла в одиночестве. Говорила, что присутствие других людей мешает ей сосредоточиться.

− Сосредоточиться?

− Утренний лесной воздух помогал ей распеваться. Она распевалась перед занятиями вокалом. И, наверное, стеснялась того, что кто-то может застать ее за этим делом. Кстати, совершенно напрасно.

− Можно мне посмотреть ее комнату?

− Да, конечно. Она на втором этаже.

Они поднялись по узкой лестнице с вишневыми перилами и прошли в самый конец длинного коридора, где остановились у высокой двери из беленого дуба. Священник достал ключ, открыл дверь, и они вошли в спальню Мелиссы Моны.

Здесь, вопреки ожиданиям детектива, царила довольно аскетичная обстановка. Не было здесь ни бонсаи, ни люстры с плафонами-очагами. Односпальная кровать из массива бука, трюмо, женский шкафчик и одинокий древний стул − вот и все, чем могла похвастаться недавняя хозяйка. На трюмо возле поворотного зеркала стояла фотография, обтянутая черной лентой, − высокая красивая женщина в сиреневом платье и зонтиком за спиной.

− Я ничего здесь не трогал, − тихо сказал Питер. − С воскресенья.

− Извините, святой отец, но я вынужден задать вам этот вопрос.

Стоя рядом со священником, Роберт чувствовал, как и ему передается страшное горе несчастной семьи. Все здесь пропиталось им. Именно здесь горе становилось тем бестелесным духом, что нес в себе Невосполнимое, витающее в воздухе, насквозь пропитанном болью.

И Роберт знал, что каждый раз входя сюда, Питер Мона винил себя.

Но не входить он не мог.

Здесь, в пустой и грустной спальне, он снова пропускал через себя последние дни жизни с дочерью. Вспоминал те слова, что слышал от нее в то утро, искал причину, каждый раз снова и снова искал причину, которой не существовало. И каждый раз мысленно хоронил себя, едва взгляд его касался фотографии с черной лентой. Проклинал свою душу за то, что он остался. А они нет.

− Вы не думали, что могло заставить молодую женщину в расцвете сил, состоящую в счастливом браке и имеющую дочь, поступить так?

Питер не отрывался от снимка, его взгляд, полный влаги и трагизма, лишь на миг метнулся к окну, а потом вернулся обратно к фото.

− Натали − моя печаль, − еле слышно произнес он. − Только она может сказать об этом. Но увы… она уже ничего не скажет.

В который раз за время разговора детектива посетила мысль: а не рассказать ли святому отцу о том, что он встретил его дочь прошлой ночью на шоссе, когда ехал в город?

Реакция его может быть непредсказуемой, это Роберт понимал, но не дать надежду его страдающей душе именно сейчас было бы непростительно.

− Я к чему вас спрашивал о волках… Я видел вашу дочь, святой отец. Вчера ночью на шоссе, когда ехал в город.

− Вы шутите? − лицо Питера Моны скривилось, когда он повернулся к гостю. Было непонятно, чего же больше в этой гримасе: удивления или боли.

− Мне не до шуток, поверьте. На меня и моего коллегу, который сейчас находится в клинике Святого Франциска, напала стая голодных волков. В Хазельбранте. Ваша дочь спасла мне и моему другу жизнь.

− Она была там?

− Говорю только то, что видел собственными глазами. Она увела зверей в лес. И они пошли за ней. В тот момент, когда готовы были разорвать меня на части. Моему другу повезло меньше, чем мне. Он сейчас в коме. Но если бы не Мелисса, он был бы уже мертв. Так же, как и я.

− Так что же вы сразу мне об этом не сказали? − пьяный взгляд священника налился злостью.

Роберт почему-то вспомнил эпизод с автомобильным зеркалом. И пустоту в нем, когда он отчетливо видел девушку, шагающую легкой походкой по обочине Минеальмы.

− Боялся за ваше душевное равновесие. К тому же такие новости нельзя говорить с порога.

Ошеломленный Питер Мона метался по комнате, твердя вслух одну и ту же фразу:

− Если она жива… если она жива… если она жива… − Потом он вдруг остановился и спросил: − А вы уверены в том, что это действительно была она? − Глаза его блеснули, в них горе утонуло в пучине радостных надежд.

− Уверен. − Детектив достал фотографию из папки инспектора Габора и показал ее хозяину дома. − Моя спасительница − ваша дочь Мелисса Мона.

− Значит, она действительно жива… − лицо священника просияло. − Это радость, − губы его задрожали, руки затряслись. − Это счастье! − Казалось, сейчас он был гораздо ближе к потере сознания, чем в миг, когда только вошел в спальню. − Я должен ее увидеть!

− Не спешите, святой отец. Напоминаю, вы должны быть очень осмотрительны.

− Не спешить? Вы говорите мне не спешить?! − радость сменилась озадаченностью, которой ничто не мешало превратиться в гнев. − Я столько пережил, я чуть не наложил на себя руки! И тут являетесь вы! Черт из Аристада! Мучаете меня своими вопросами, выворачиваете мою душу наизнанку, а потом заявляете, что видели мою дочь живую!

− Я просто попросил вас не спешить.

− Одно дело оплакивать чужих детей, мистер Блатт, − с назиданием сказал священник. − Делать сочувственное лицо, выражать соболезнования и, черт возьми, выражать глупую надежду на то, что все наладится! И совсем другое, когда все это касается ваших собственных детей! Я устал собирать остатки слез в бокале с недопитым виски. Устал клеймить себя грехом, которого не совершал. Устал хоронить себя заживо.

− Вы не понимаете. Никто не знает, что произошло в лесу после нашего расставания, и насколько сильна власть Мелиссы над животными. Хоть они и слушались ее, как родную мать, могу сказать, что она всерьез рисковала собой. И я не знаю, где она теперь.

− Где, где конкретно вы ее видели? − Питер метнулся к детективу и схватил его за ворот. − Хазельбрант очень большой…

− Сначала на обочине шоссе у последнего поворота на Ариголу, потом в самом лесу, когда моя машина съехала в кювет. Там еще трава в человеческий рост…

− К черту!

− Но там ее уже нет! Туда ездил целый отряд полицейских в надежде отыскать хоть что-то, но все безрезультатно…

Секундой позже пьяный отец осознал, что переступает грань между негодованием и агрессией, и отпустил мятый воротник незваного гостя.

− Я хорошо знаю эту часть леса. Как она там оказалась? Это довольно далеко от того места, куда она ходила на прогулки. Что же случилось с ней? Она вам ничего не сказала?

− Нет, она только посоветовала нам с другом быть осторожными на дороге. И ее предостережение оправдалось. На нас напали волки, которых она впоследствии и усмирила.

− Это удивительно… Странно и удивительно. Что же она там делала? − взгляд мокрых глаз вцепился в Роберта похлеще хватки за воротник. От былой гостеприимности не осталось и следа. Алкоголь уничтожил остатки последних сомнений, и решения теперь давались священнику с легкостью безумца.

− Вот это и предстоит выяснить мне и полиции.

− Не смешите! Я все время это слышу! Полиция, полиция, этим занимается полиция! Но проходит время, и ничего не меняется. Я не доверяю им.

− Но…

− Я никому не доверяю.

− Мне кажется, надо доверять хоть кому-то в этой жизни. Без этого нельзя. Иначе как жить?

− А кто вам сказал, что я хочу жить?

Вопрос повис в воздухе, но пауза, последовавшая за ним, была недолгой.

− У вас нет выбора. Ваша дочь жива. Вы должны жить хотя бы ради надежды увидеть ее.

Роберт заметил, как ладони Питера сжались в кулаки, и жилы на них натянулись, словно синие веревки.

− Хоть что-то по существу она успела вам сказать?

− Я же говорю, она только…

− Хоть что-то, мать твою, она тебе сказала?! − дребезжащий голос священника вдруг сорвался на крик.

Чего-то подобного Роберт ожидал с самого начала их разговора. Нервный срыв, истерика, психоз. У этого состояния было множество названий. Но объединяло их одно − полная неподконтрольность действий человека разуму.

В следующий миг ему показалось, что пьяница набросится на него с ножом, который он прятал все это время в недрах черной рясы. И второй раз за сутки Роберт увидел свой труп, лежащий на земле. Теперь с перерезанным горлом.

− Уже смеркается. Пожалуй, я пойду.

Он стал спускаться по лестнице вниз. Ежесекундно он ожидал услышать за спиной безумный окрик или топот спешащих ног, но до конца спуска так ничего и не услышал. Питер окликнул его только, когда он коснулся железной ручки на двери и шагнул за порог.

− Детектив! Мне кажется, вы знаете больше, чем говорите!

Неторопливо Роберт обернулся. И увидел то, что ожидал.

На разгневанном лице безумца застыло раздражение. Глаза его метали молнии, руки вцепились в перила…

− Вы слышите меня? Я хочу знать все, что касается моей дочери!

Вот тут Роберт пожалел о своих откровениях. Он не стал стоять и дальше выслушивать беспокойного отца, а поспешил покинуть дом, правда, еще одна тирада успела долететь до его ушей, прежде чем он захлопнул за собой дверь и вышел на улицу.

− Только представьте на миг, что они для меня значили! Только представьте!

В этот день в планах сыщика было посещение еще одного дома.

По адресу, написанному заботливой рукой на обратной стороне фотографии, находился трехэтажный коттедж, огороженный высоким железным забором с распашными воротами. Звонок, который был искусно вмонтирован в эти самые ворота, воспроизводил птичью трель с громкостью, способной разбудить даже соседей.

Когда Роберт нажал его в третий раз, терпение его лопнуло, и он толкнул рукой железную дверь. Со скрипом, режущим уши, та неохотно поддалась, и детектив шагнул на территорию за ней.

По дорожке из красной брусчатки он бодрым шагом направился к дому.

Здесь повторилась та же история, что и у ворот. Только на этот раз он звонил гораздо дольше, а дверь так и не открылась. Он знал, что кто-то стоит в прихожей, он слышал шорох и движения за стеной, свидетельствующие о том, что этот кто-то притаился за дверью и чего-то выжидает. И он позвал несколько раз Икера Агриколу по имени, но ответа так и не дождался.

Оставшееся до вечера время Роберт провел, объезжая город. Он изучал его перекрестные улицы, периодически сверяясь с картой и стараясь запоминать их названия. Побывал у Старых Дорог и у горы Эль-Парад, еще в некоторых местах, по его мнению, вполне достойных, чтобы пропасть там навечно. И вспоминал свои предыдущие расследования, с успехом завершенные им в кратчайшие сроки.

Во всех делах об убийствах всегда находились свидетели, очерчивался определенный круг подозреваемых и, самое главное, у преступника был мотив. В этом деле не было ни первого, ни второго, ни третьего. И это поневоле наталкивало детектива на мысль о том, что явление, с которым ему пришлось столкнуться в Ариголе, не только загадочно и малообъяснимо, оно отдает чертовщиной.

IV

Явление

Ночью снова пошел дождь.

Номер отеля «Ниагара», где остановился Роберт Блатт, единственного сносного отеля в городе, находился на втором этаже и состоял из двух комнат. Роберт заранее забронировал номер именно с двумя комнатами: для себя и для Мартина. С того времени, как они начали работать в паре, прошло уже два года. За это время детектив успел к нему привыкнуть, и сейчас отсутствие напарника, конечно, сказывалось.

Отель «Ниагара» представлял из себя четырехэтажное здание из красного кирпича. Внешний облик формировал большой эркер на главном фасаде. Этот фасад, обращенный на улицу, имел продолговатые узкие окна и был декорирован рустовкой. С одной стороны его довершала винтовая изломанная лестница, которая огибала левый торец и спускалась на задний двор. С другой − внушительная водосточная труба с огромной воронкой, словно предназначенной для мифического трубочиста, а не для слива воды.

Внутреннее убранство отеля радовало изысканным интерьером, стилизованным под средние века. В коридорах всегда было чисто и свежо, прислуга отличалась вежливостью и тактом. Ничего плохого про отель и сервис, предлагаемый в нем, детектив сказать не мог. «Ниагара», в отличие от других подобных заведений, посещенных им в малых городах, оставляла на редкость приятное впечатление, правда, пребывание в ней стоило весьма недешево.

Роберт поднялся с кровати и прошел в соседнюю комнату. Подошел к открытому окну. Пару минут он стоял, не двигаясь, наблюдая за стеной косого ливня, который к полуночи стал еще сильнее. Потом резко закрыл окно и вернулся в спальню.

Его сон в эту ночь был беспокойным, похожим на таинственную бездну, раскрашенную в черно-белые тона, где черное − это временные провалы с полным погружением на дно глубокой пропасти, а белое − постоянные всплывания на поверхность с жадными глотками живительного воздуха.

Ближе к утру он почувствовал тревогу. Легкий ветер дул из раскрытого окна, которое он захлопнул накануне. Сквозь сон он уловил теплый аромат жасмина и еловой хвои. Тонкие запахи слились в ночной прохладе.

Он глубоко вздохнул и ощутил прикосновение − волосы зашевелились на затылке. Словно кто-то их нежно погладил. Это ощущение его удивило − оно было настолько реальным, что не казалось сновидением. И он открыл глаза.

На кровати рядом сидела она.

В белом платье, шелковыми волнами ниспадающем ниже ее колен. В изогнутых складках его прятались лунные тени.

Зеленые глаза девушки блестели во мраке ночи искрящимся оттенком морского мелководья. Мокрые волосы были растрепаны по плечам, на лице застыли капельки дождя. Движения руки, которой она гладила его волосы, были плавными. Иногда пальцы ее, холодные и нежные, застревали в непослушных кудрях, и она останавливалась. Но, едва выпутавшись, снова продолжала гладить их с тем же медленным и убаюкивающим темпом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Часть первая. Мелисса Мона

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Прикосновение предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Dura lex, sed lex − закон суров, но это закон (лат.)

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я