Тогда, сейчас и кот Сережа (Т. А. Догилева, 2014)

Книга талантливой рассказчицы Татьяны Догилевой увлекает с первых страниц. Актеры тоже люди, они так же ностальгируют по прошлому, воспитывают детей и заводят котов. Эта книга своего рода дневник известной артистки. Читаешь и удивляешься, какие же мы все люди одинаковые…

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тогда, сейчас и кот Сережа (Т. А. Догилева, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Черное, белое, коричневое

1. Планета наших детей

У меня есть взрослая дочь. То есть она недавно стала взрослой. Ей 18 лет. И у нее своя взрослая жизнь, которую я с интересом наблюдаю. Уж больно она не похожа на мою. У этих восемнадцатилетних прекрасных созданий своя планета со своей атмосферой, гравитацией, фауной и флорой и всем другим. Время от времени эти инопланетянки собираются в нашей квартире и что-то затевают, проекты какие-то.

Господи! Какое же это прекрасное зрелище! Как сияют их глаза, звенят голоса, и вся наша кухня вибрирует от их неуемной энергии! А еще они много смеются. Радуются своим задумкам. И я тоже радуюсь вместе с ними. А потом они эти задумки начинают осуществлять, и тут уж мне приходится поволноваться. Например, им ничего не стоит поехать в 20 градусов мороза в какое-то незнакомое место в 60 км от Москвы с огромными сумками (реквизит и костюмы и что-то еще, нужное для съемок), долго искать вожделенную «заброшку» (это я от них узнала о существовании этих никому, кроме них, не нужных зданий) и провести там целый день.

Иногда мне показывают результаты – фотографии. И всегда мне эти фотографии очень нравились, а некоторые даже и восхищали. Но больше всего меня изумляли их абсолютная свобода и самодостаточность. В наше коммерческое время девицы ведут себя абсолютно некоммерчески – выложат свои фотографии (а то и фильмы) на каких-то неведомых мне сайтах и радуются, если их хвалят.

Я тоже радуюсь. Но тут дочь показала мне фотосессию под условным названием «Офелия», и я не выдержала и сказала: «Давай опубликуем!» Дочь сказала: «Спрошу у Насти». А Настю я знаю заочно, по рассказам и по фотографиям, которые уже видела. Настя Осипова – молодой фотограф, мне кажется, стоить запомнить это имя. Девушка она талантливая, очень профессиональная, твердо знающая, что ей нужно, и добивающаяся своих целей. Это меня тоже восхищает в их поколении.

Может (даже наверняка), я не очень объективна, ведь модель имеет ко мне отношение, но мне правда очень нравится! А потом, думаете, легко все это осуществить своими силами и с очень маленькими финансами (у родителей они ничего не просят!)? Сначала надо было найти платье напрокат, потом сделать реквизит, потом поехать в дикую жару на один из немногих московских пляжей, где якобы разрешено купание, потом надо было найти нужное место в водоеме, потом не утонуть и не захлебнуться в грязной воде, отогнать от лица модели целлофановые пакеты, в изобилии плавающие практически по всей поверхности пруда (отгоняла этот ненужный мусор, естественно, сама модель), потом предупреждать желающих окунуться в этом же месте отдыхающих, чтобы ненароком не наступили на Офелию, которая была не очень заметна с берега среди водорослей и мусора… И много чего еще…

Так мне захотелось, чтобы кто-то из наших тоже увидел эти картинки! Наших – я имею в виду тех, которые, как и я, не с их планеты. Вот и смотрите. А Насте я желаю удачи, она ее достойна.

2. Школьная форма чудесная

Моя дочь закончила школу в прошлом году, и встречаясь с родителями бывших одноклассниц или даже c учителями (завидуйте! вот какие были у нас учителя, особенно классная руководительница Алла Натановна, дай Бог ей счастья и здоровья!), попивая кофеек, мы каждый раз восклицаем: «Как вовремя мы школу закончили, вот просто тютелька в тютельку!» И начинаем пересказывать друг другу ужасы, ожидающие учащихся и их наставников в этом году и последующей непростой жизни.

Сразу скажу: школа у нас была хорошая, попасть туда было не так-то и легко, хотя живем мы в пяти минутах ходьбы от нее, но она… как бы помягче… блатная, вот! Воспользуюсь словцом из советского детства, а по нынешним временам это означает, что всякие дорогущие машины, имя которым я не знаю, потому как никакой машины не имею и иметь не хочу; так вот эти роскошные чудовища перед началом занятий создают пробку такой величины, что и никаких баллов не хватит ее оценить. Я вообще удивляюсь, почему про нее по всяким радио не говорят, ей-богу, страшная просто пробка!

Но это я так, отвлеклась. Я же про школьную форму хотела. А то сейчас во всех СМИ активно обсуждают эту проблему. Типа нужна – не нужна, а если нужна, то какая и т.п. Прочитала я вот такую статейку (там мама жаловалась, что дочку к занятиям не допустили, потому что вместо жилетки, положенной правилами этой школы, на ней для тепла был кардиган) – и слезы полились из моих немолодых глаз. Это я вспомнила все свои мытарства с этой самой формой.

Дело в том, что школа у нас была продвинутая, и когда еще все школьники ходили кто как хотел, в нашем учебном заведении уже была введена школьная форма. Ввели ее типа по случаю приезда английской королевы, чтобы все как надо было, красиво. Но эпохальное событие еще давно, до нас было, нам Ее Величество не пришлось лицезреть, а вот школьная форма с тех пор зацепилася (это из песни Высоцкого: «А беда на вечный срок зацепилася…») и всем отравляла жизнь. По случаю я знакома с дизайнером, которая придумывала прикиды школьникам для встречи Елизаветы Английской. Человек она талантливый и придумала-то все влегкую, чтобы и правда красивые девочки в красивых сарафанах красиво поприветствовали высокую гостью, мол, вери глэд то си ю, Ваше Величество! Вот такая предыстория. А дальше сама печальная повесть.

Ребенок у нас с ее папашей поздний, а по нынешним временам и совсем поздний, да болела все время, все для нее готовы сделать были (непедагогично крайне, как знаток заявляю) – а тут 1 сентября, первый раз в первый класс! Ура! Новая жизнь! В старой-то Катя все больше дома сидела и болела, детского сада ей не досталось, общения со сверстниками, считайте, тоже. Короче, колбасить нас стало задолго до всероссийской линейки (есть такая сейчас?). А тут в школе на первом в жизни родительском собрании (ну, для тех, кто поимел счастье свое чадо в эту школу засунуть) вдруг заявляют: форма, мол. Мы с папашей: пожалуйста, со всем нашим удовольствием! Что делать? И тут… Полный облом! Мы тогда еще востребованные были, занятые очень по времени, а какая-то тетенька (точно не директриса, врать не буду) заявляет, что вышеозначенную школьную форму можно заказать только в одном-единственном ателье по спецзаказу, мы с Мишиным опять подвоха не чуем: яволь, говорим, все будет сделано!

И тут бах-тарабах! Ателье это (заметьте, для очень блатной школы) находится за окружной дорогой на улице… На улице с очень неприятным названием, во всяком случае мне так запомнилось.

Прибалдели мы с папашей и смотрим друг на друга: кто поедет? И ужас у нас в глазу, в правом, у каждого… Мы-то Катю в эту школу определяли не из престижных соображений, а чтобы близко ходить было, повторяю, она очень болезненная была, из семи дней недели редко когда три здорова была, иммунитет слабый по всяким там причинам, я еще и не знала, надолго ли она в этом храме науки с лимузинами у подъезда задержится. Значит, пилить в Задрищенское ателье… Никак у меня в голове эта комбинация не укладывалась. Пыталась настроиться позитивно, не скандалить с первых минут пребывания в роли родительницы, даже улыбалась, уговаривала себя, что это не идиотизм, а просто так, типа так исторически сложилось… Но разум и опыт подсказывали, что владельцем или владелицей этого уже мною ненавидимого ателье был (была) чья-то родственница (родственник), не знаю чей и думать не хочу, точно не дизайнерши…

После страшного домашнего скандала решено было, что поедет наш папа, а куда он денется! Выбрал он денек и покатил по страшным пробкам в неизвестном направлении. Ужас! Ужас! Ужас, чего я наслышалась по его возвращении из адского его путешествия! Одиссей отдыхает, что пришлось пережить нашему папе! Как он вообще не пропал на дорогах недревней Руси, которые пострашней тех древних будут, которых вообще, говорят, не было (я в историческом классе училась, давно, правда. Так что если кто решил, что я захотела поклеветать на нашу Русь, которая по новым достижениям науки вообще всему голова, то прошу все списать на плохую память и неправильное обучение. У меня 5 было по истории, спецшкола 710 при Академии педнаук, класс с углубленным изучением истории. Ой, вдруг мысль пришла: а она осталась, Академия-то эта? Сейчас ведь ни за чем не уследишь… Вот она была и – нету! Но это я так, немного о себе, как говорил мой знакомый. Ребята, привет! Это я одноклассникам.

Уф! Скоро сказка сказывается, да не скоро дело делается. Это я так изящно возвращаюсь к вопросу о школьной форме. Короче, на нашего папу, когда он после пяти часов поездки и розысков нашел нужное здание, наорали самым безбожным образом. Я мало что поняла из рассказа мужа, потому что боялась, что с ним случится что-то нехорошее. Поэтому больше помалкивала и жалобно на него смотрела. Помню только его надрывные риторические вопросы: «Нет, ты бы видела это ателье – халупа! Почему там надо эту гадскую форму шить?! Вот скажи мне? Скажи!» Но я ничего не говорила, а дочь Катя, придя с прогулки, спросила папочку: «Привез форму?» И мне показалось, что немолодой талантливый известный человек и мой муж по совместительству сейчас заплачет. Форму он не привез. Не было формы для нашей ненаглядной Катюши. Фиг-то. Чтобы ателье «Светлячок» (условно, не помню) вот так за здорово живешь отпустило родителя, не доведя его до инфаркта? Не на таковских напали.

Тут все заплакали: Катя, я (первая), няня. У Мишина мужественно блестели глаза, но ему что! Он такое уже пережил! В «Светлячке», оказывается, не было пошитых готовых форм, надо было тащить туда ребенка (не вру: пять часов!), и орали на незадачливого папашу потенциальной первоклассницы так, что мы могли бы папочки нашего лишиться вовсе. Мог бы убить кого, он хамство практически не переносит (хотя приходится, как же без него! Или я опять клевещу? Звиняйте, забылась!).

Тут, отплакавшись, я уже стала рычать, что ребенка не пущу в Замкадье в ателье «Светлячок». Только через мой труп! Ребенок, повторюсь, был хрупок здоровьем и поездки плохо переносил, а дальние так и вообще. Все стали пить сердечное (кроме Кати, ей вообще лекарств никаких нельзя было). Печаль легла на наш дом, такая безысходная, серая, беспросветная.

Короче, еще три раза наш папа ездил в замечательный «Светлячок» (один раз там кого-то не было, кто за школьную форму нашей школы отвечает, а связь тогда была не чета нынешней, а то скажут: «Вот дураки! Позвонить не могли! Эх, вы, крутые!» Да вы и с вашими айфонами до «Светлячка» бы ни в жизнь не дозвонились! Потом там ведь расписание было, и папа его знал. Хотя о чем я? Расписание! Ха-ха-ха! Короче, только к 30 августа благополучно (или неблагополучно, потому что только представьте, какие пробки на дорогах перед началом сентября!) торжественный момент настал, вожделенная форма была доставлена на квартиру. Радость и волнение нашего семейства были неописуемы!

Мы вынули форму из страшного целлофанового пакета. И долго на нее молча смотрели. Просто глазам поверить не могли. Все наперекосяк, отстрочено нитками никак не подходящими… да ни к чему не подходящими и из какой-то грубой ткани в клетку (больше желтого, так было велено, или у «Светлячка» в тот момент был переизбыток именно этой мануфактуры). Ну, а потом я бодро и лживо начала верещать: «Прелесть! Скажи, Катя? Давай померим!» Врать вообще нехорошо, а врать детям отвратительно, я это знаю, но что мне оставалось делать?

Ой-ой-ой! Померила Катя это… не знаю, что мерила моя дочь… В этом и пошла 1 сентября. Мама убедила ее, что все миленько. Особенно если эту пуговичку не застегивать, а вот тут мы сейчас переделаем, скажи, лучше стало? Правда, детка? Почему топорщится? А это ткань такая, в ней стекла много… Специально стекла много? Ну, я не знаю… Я, Катя, давно училась… У нас другая форма была… Лучше? Не знаю, детка, мне кажется, что в сто раз лучше. Почему сейчас такой формы не делают? Это не я решала, а дяденьки в министерствах, или где они там все решают… Хорошие дяденьки? Спроси у папы, а я пока юбку попробую подкоротить… Очень моя доченька в школу хотела пойти 1 сентября. Ну и пошла, бедолага.

А история про форму не единственная, вы думаете, они нас, родителей, вот так просто от себя и отпустят, «Светлячок» и дяденьки с тетеньками, которых я знать не знаю? А им этого и не надо, чтобы я их знала.

Нет, как хорошо, что моя дочь школу закончила, как вовремя! А то ведь опять школьную форму ввели в обязательном порядке… Знаю я этот порядок.

3. Школьная форма чудесная

(продолжение)

Напомню, в чем, так сказать, история. Наша история, потому что дети наши школу закончили и разлетелись, моя по крайней мере. Улетела. А я скучаю, вот и мучают меня воспоминания, а я их записываю и отсылаю в «Сноб». Так что я ни в чем не виновата, ну, а что они их вывешивают на своем сайте – все претензии к редакторам.

Короче, наша элитно-блатная школа заставляла заказывать школьную форму в каком-то подмосковном ателье под условным названием «Светлячок», и все как миленькие туда пилили и деток своих туда везли, типа для примерок, чтоб, значит, костюмчик хорошо сидел. Ха-ха-ха! Никогда эти костюмчики хорошо не сидели, вовсе даже и наоборот… Ручки не те шили, а главное, где они ткань такую жуткую брали?

Она меня прямо завораживала, когда я на нее смотрела. Она была невероятно жесткая, почти как наждачная бумага, и хлопка или там других каких природных компонентов (вон у меня есть рубашка из крапивы, опять же лен и т.д.) в этом удивительном творении российской химической промышленности, по-моему, не было и вовсе. Она была, видимо, соткана из стекловаты, хотя на бирочках, прикрепленных к грубым внутренним швам (все по-взрослому!), было коряво напечатано, что я держу в руках изделие из 100% шерсти.

Не поленились же! Видела я на базарах Стамбула, как продаются на вес всякие ленты именно таких бирок – там что хочешь можно приобрести, чтобы потом присобачить к любой какашке, например «Сделано в Италии. Дольче и Габбана. 100% шелк». Но не думаю, чтобы «Светлячок» в Стамбул гонял за бирками, турецкие все-таки поаккуратнее как-то выглядели. Нет, это местные умельцы, лояльные к отечественному производителю, подсобили.

Ткань эта имела удивительную способность жить какой-то одной ей ведомой жизнью. Как только ребеночек надевал юбочку или сарафанчик, те сразу и навсегда принимали определенную форму, нужную этой самой ткани, и изменить эту форму уже было невозможно никакими силами, хоть ты гладь, хоть отпаривай… А на большее у меня фантазии и не хватало. Особенно бедствовали мамы наших мальчиков. Они хотели видеть своих отпрысков аккуратными и красивыми (чего, впрочем, и мамам девочек хотелось), но пузыри на коленях и других выпуклостях (а они, пузыри огромных размеров, появлялись практически на второй день носки) делали наших симпатичных мальчиков похожими на постоянных клиентов детских комнат милиции, ну, или вот совсем задохликов неухоженных. Да, так. А потом ткань эта сверкала и щелкала и еще другие страшные звуки издавала! Воистину… Ну, дальше не буду, и так, по-моему, страшно…

Один раз я взбунтовалась против этой нехорошей материи, и наша няня пошила Кате юбочку самостоятельно, хорошая такая юбочка получилась, мы радовались… Но недолго. Клетка оказалась не та, что надо. Вот ведь дело какое! Как в Шотландии, у каждого клана именно своя клетка, так они раньше своих от чужих отличали, вот и в нашей школе необходима была именно таковская клетка, а не растаковская, а то не дай бог спутают, что школьница не из элитки.

Детей, кстати, одних со школьного двора не выпускали, а форму, как только предоставлялась такая возможность, дети немедленно снимали с чувством великими муками завоеванной свободы. Походила наша Катя в няниной удобной юбочке несколько деньков (я все-таки решила повыпендриваться и сказала: «Будешь ходить в этой!»). Но на входе в школу перед занятиями поставили учительницу, специально отвечающую «за внешний вид». Вот эту учительницу никак не устроил внешний вид моей дочери, и после двух дней безнадежной борьбы за право носить юбку без нужной клетки (клетка-то там была на нашей юбочке, не то чтобы я совсем Робеспьер и сокрушитель устоев, просто не того размера, а найти идентичную светлячковской не представлялось возможным; это была, видимо, стратегическая тайна нашей химической промышленности) строгая, отвечающая за внешний вид школьников и конкретно моей дочери учительница пообещала Кате на следующий день ее в школу просто не пустить. Мы сдались и опять оделись в наши сверкающе-трещащие одежды. Так и ходили в них до тех пор, пока не стали «старшеклассниками», которым полагался «свободный деловой стиль одежды». Вот тут уж старшеклассники пытались отыграться за все светлячковские годы, но… Опять стояла в дверях строгая Лариса Петровна (условно) и решала, кто достоин войти в храм науки, а кто завернет обратно. Но тут уж по-всякому легче стало… В смысле формы.

4. Что сказать хулигану

Раз начала писать про школу, то уж никак не могу обойтись без того, чтобы и учителей не вспомнить. Это очень важные люди в жизни – учителя, иногда они даже важнее врачей, на мой взгляд. Вот сейчас часто слышишь: «Все зависит от семьи!» Ужас какой, такое утверждение. Это плохие учителя придумали, которые и не учителя вовсе, а так… тетеньки и иногда дяденьки, которые просто никуда в другое место, кроме школы, устроиться работать не смогли.

Большую часть времени ребенок проводит именно в школе, там у него формируется представление о добре и зле. Если, например, ребенок видит, что какого-то мальчика постоянно обижают несправедливо, а учительница никак не реагирует, то что он, ребеночек, подумает? Что обижать можно. Что мир несправедлив. Это он в лучшем случае так подумает, а вообще-то он примет к сведению, что слабых принято обижать, что это в порядке вещей.

Сейчас так и происходит, на мой взгляд. Все ведь с детства начинается, сами знаете… Нам-то, советским, с детства вдалбливали, что слабых обижать нельзя, что это подло, да и в книгах, которые мы читали, про это же было. Сейчас книг не читают и всячески пропагандируется культ силы и успеха – здорово, наверное, но… Очень уж жесток мир стал, очень уж много агрессии в окружающем нас пространстве, зашкаливает, не выживем, иногда кажется. Просто как вид не выживем, самоуничтожимся.

Мне легче на своих примерах рассказы всякие вести. Опять про дочь Катю.

Когда ей было два года, мы попали в Филатовскую больницу. Поскольку Катя была мала, а состояние ее было тяжелое, то меня пустили ухаживать за ней, поместили нас в боксе, где мы и прожили с ней около 20 дней. Только еще одна мама там обитала, очень молодая женщина (назовем ее Олей) со своей доченькой Викой. Отделение наше было гастроэнтерологическое. Сначала было ни до чего, острый период шел, капельницы, уколы, отсутствие еды. Строгая диета такая, когда ребенку только пить можно, а вы представьте, что ребенок двух лет у вас есть просит. Она же не понимает, что нельзя, и говорит тебе все время: «Мамочка, я кушать хочу! Очень!» Знаете, как трудно не заплакать в этот момент. А плакать нельзя, врачи не велят плакать и покрикивают на тебя, и обещают из больницы выгнать, если с нервами не справишься. Страшно. Но потом, слава Богу, есть разрешили, но очень специальную еду.

Там кухонька была, где я впервые с Олей и столкнулась. Она готовила жидкую кашку для своей Вики, а я жидкое картофельное пюре. Там и познакомились. Не стремительно, нет, мамашам в таком положении не до посиделок и разговоров – сначала кивали друг другу, потом стали интересоваться, кто что готовит, а потом и ниточка какая-то между нами протянулась, хотя очень мы разные не только по возрасту были.

Оля с Викой своей тоже в отдельном боксе лежали. Другие дети по несколько человек в палатах, но они были все повзрослее. И стали мы все больше времени проводить вместе и девочек наших сводить, чтобы играли вместе, общались. Не очень-то у них общаться получалось, но мы с Олей как-то привыкли хоть по полчасика в день вместе побыть. И стали разговаривать понемногу. Викочка выглядела очень маленькой и хрупкой, и когда я спросила, сколько ей лет, Оля ответила: «Четыре». И как-то очень внимательно посмотрела на меня. Я аж задохнулась, потому что хотела воскликнуть удивленно: «Как четыре? Моей всего два, а она раза в полтора крупнее вашей кажется!» Но я не воскликнула, подавилась своим вопросом, продохнула и погладила Вику по голове: «Четыре, значит? Большая уже девочка, да?» И Оля, нет, не повеселела, веселой я ее никогда не видела, даже улыбающейся, а полегчало ей как-то, что ли, потому что она вдруг стала говорить. Не помногу, но потихоньку я узнала, что у Вики какая-то очень сложная болезнь органов пищеварения, организм еду практически не принимает, и вес девочка не набирает. «Нет, что вы! Мы сейчас молодцы, она за последний год почти 400 грамм набрала. Мы очень надеемся, что так и дальше пойдет. А знаете, как неприятно, когда спрашивают: “А почему она у вас такая маленькая? Вы что, ее не кормите?” Вот зачем они так спрашивают? Разве можно вот так, не зная ничего про ребенка, спрашивать?» Я молчала, только старалась с Викой быть поласковее, ну а Кате моей это не нравилось.

Еще надо заметить, что был февраль месяц, кругом бушевал грипп, и отделение наше было на строгом карантине, то есть вот вообще никакого общения с внешним миром. Так и пребывали мы в нашем мирке, и развлечений для детишек не было практически никаких. Один раз на кухоньке я спросила: «Оль, а ты вот все Вике овсянку варишь, а ей не надоедает одно и то же есть?» И Оля мне очень просто ответила: «А она же не знает, что другая еда есть, она никогда ничего другого не ела, ей только это можно». И продолжила помешивать в малюсенькой кастрюльке, чтобы, не дай бог, никаких комочков в каше той не было.

Вот так мы и жили. Но вдруг один раз моя Катя злобно Вику толкнула, та упала и заплакала, Оля ее подхватила и понесла скорее к себе. Наверное, виновата была я, лишний раз приласкав Вику, но мозг мой взорвался. Я схватила свою дочь, стала трясти ее и кричать: «Нельзя обижать того, кто слабее тебя! Запомни это на всю жизнь! Это самое подлое, что может вообще сделать человек! Ты представь, что кто-то сильнее тебя будет тебя толкать и бить! Представь! Понравится тебе это? Ты поняла меня?» Я не отстала от своей маленькой дочери, пока она не сказала, что поняла: маленьких и слабых обижать нельзя. Похоже, и правда поняла, они, детки, вообще там, в больницах, какими-то очень понятливыми и взрослыми становятся. Во всяком случае, Вику она больше не трогала, да и те меньше ходить к нам стали, а потом у Вики случилось ухудшение и им вообще не до нас стало. А потом нас выписали.

Так и не знаю я, удалось ли мужественной и тихой Оле выцарапать свою доченьку у болезни, не слышала я про них ничего больше. Но запомнила их на всю жизнь. И дочь моя Катя тоже про Вику долго помнила. Во всяком случае, год точно. Потому что через год у нас случился неприятный инцидент на прогулке. Мы уже были здоровы от той своей болезни и пытались вести нормальный образ жизни.

Вот гуляем себе на Патриках, Катя залезла на памятник Крылову – она любила туда лазить, я отвлеклась, а когда оглянулась, чтобы посмотреть, как дела у дочери, то увидела очень неприятную картину: мою дочь били. Да. Маленький мальчик, не намного меньше Кати, но все-таки меньше, с веселым удовольствием изо всех своих сил колотил мою дочь обеими руками, а та только старалась отодвинуться от него подальше, а куда уже двигаться? Там места мало. Какие жалобные взгляды она на меня бросала! Что делать? Ведь маленьких бить нельзя?

А рядом-то стоял папа драчуна и очень довольный наблюдал за поведением своего отпрыска. Ему, папаше, нравилось происходящее, он, папаша в кожаной куртке, видать, был из тех, кто как раз за силу и успех, паразит. Я посмотрела на его улыбающуюся харю, поняла, что такого понятия, как «девочек бить нельзя», он сыночку вдалбливать не станет, и громко сказала Кате: «Маленьких бить нельзя, но разрешать им бить себя тоже нельзя, надо защищаться в таких случаях!» Ну, Катя и махнула в ответ.

Боже, как потрясен был маленький хулиган тем, что ему ответили! Он сразу как-то скукожился, а потом позорно заревел, широко открыв рот и заливаясь мгновенно появившимися в огромном количестве соплями. Она его и не ударила даже, просто отмахнулась в ответ, по-моему, и не попала никуда, а он так…

Катя смотрела на меня. «Все правильно! Защищаться надо!» – сказала я громко, чтобы папаша в кожане слышал. Он услышал. Молча подошел к ревущему сыну, взял на руки и, не успокаивая, понес куда-то, видимо, в машину – они вообще не местные были, мы их больше не видели.

Да, странно у меня как-то получилось. Хотела про учителей, а написала про то, что маленьких и слабых обижать нельзя! Никак нельзя! А то вымрем…

5. Черное, белое и коричневое

Написала про Катину школьную форму и вдруг свою вспомнила, ту самую: коричневое платье с белыми воротничками и манжетами и фартуками, обычным повседневным черным и праздничным белым. Откуда она взялась в окончательном виде? Все гимназистки на картинах дореволюционных изображены именно в таких платьях, значит, оттуда, из тех времен… Потом она (форма) претерпевала изменения всякие в худшую сторону, но долго держалась. Долго. Да и сейчас, между прочим, на последний звонок девочки предпочитают вырядиться именно в нее. Один раз я была во Владивостоке как раз 25 мая, по-моему, в этот день последний раз звонят школьникам? И вдруг – глазам своим не поверила: весь берег запестрел коричневыми платьями и белыми фартуками! Это все старшеклассницы всех школ Владика пришли на берег – традиция у них там такая. Ах, как это было красиво! Большое количество 17–18-летних девушек – это вообще зрелище великолепное, а тут еще на меня чем-то ностальгическим повеяло, я же не знала, что появилась мода у выпускниц шить себе такие платья. И я все смотрела, смотрела на них, и были девочки эти мне как родные, как будто нас что-то общее связывало: меня, уже не очень молодую и много пережившую, и их, которым тоже достанется всякого в их будущих жизнях. Но тогда был праздник! До чего же изящны были платья и фартуки! Правда, был солнечный майский день, и берег океана, и все цвело. Но все же, но все же…

Я помню почти все свои форменные школьные платья. Правда! Тогда их не покупали каждый год, если уж только ребенок вырастал непредвиденно, а предвиденно – так что ж, все покупалось на вырост, с запасом. Сейчас, наверное, многим смешно это читать, или все думают, что я военный ребенок. Нет, не совсем военный, судьба меня миловала, а вот родители мои как раз и были военными детьми, поэтому досталось им по полной: и голода, и холода, и отсутствия одежды. Вот уж чего совсем не было в деревнях, так это одежды. Если голод еще можно было утолить с огорода или сада, то кофточку или юбочку с ветки не сорвешь. А что такое носочки белые, моя мама знала только в принципе, что бывают, мол, такие, специальные, для красоты только…

Я до сих пор люблю белые носки и покупаю их при каждом подходящем и неподходящем случае, потому что помню мамин рассказ, как она темными вечерами опускала ноги по щиколотку в корыто с побелкой, ждала, чтобы подсохло, надевала дырявую обувь и шла, счастливая, на гулянку, туда, где собиралась вся деревенская молодежь и дети. И ее «белые носки» фосфоресцировали в южной темноте, делая ее абсолютно счастливой. Может, ей и не верили… Уж из очень бедной семьи она была, ее мать (моя бабушка) одна поднимала трех детей, отец не вернулся с фронта – не умер, а просто не вернулся, уехал к другой женщине, – так откуда носкам-то взяться? Но моя мама-подросток в своих «побелочных» носках была счастлива. А потому что красиво!

Вот такая моя мама была. В 16 лет приехала в Москву, окончила ФЗУ и стала токарем. Работу свою ненавидела и почти по специальности никогда не работала, вышла за моего отца-слесаря, сначала родила брата Володю, а потом и меня. Мамочка моя человеком была добрым, но своеобразным, со своими, как вы понимаете, представлениями о прекрасном, особенно в отношении одежды. И тут всякие доводы и возражения были бессмысленны и опасны даже.

Так что мое первое форменное платье я вполне могу назвать глубоко трагическим. Мама-то наверняка не хотела, чтобы я выглядела чучелом, не было этого в ее планах, она меня любила и старалась как лучше. Но что ребенок-то понимает? Особенно в одежде. А на следующий год что, новое платье покупать? И потом каждый год? Да так денег никаких не напасешься! А жили мы бедно, хотя папа работал на двух работах, а мама подрабатывала тоже где-то на заводе газовщицей (смотрела уровень газа в какой-то страшной машине). Но вот так уж устроено наше государство, что два честно и много работающих взрослых считали рубли от зарплаты до зарплаты, а мне было на 1 сентября куплено платье на такой «вырост», что подолом я практически подметала асфальт, я уж не говорю про плечи, талию, ну, и другие детали и тонкости портняжного искусства. У меня фотка есть. Я ее никогда никому не показывала. По какой-то странной логике моей мамы белый праздничный фартук был мне абсолютно по размеру… А, белый ведь… А все, что белое, то бесполезно, то только для красоты. Только сейчас поняла, честное слово. Ну и капроновый, конечно же, белый бант на жидких волосенках. Еще были белые гольфы, но они внимания не заслуживают, потому что из-под подола платья их практически видно не было. Мама на фотографии гордая, а то как же, ребенок не хуже других (это у нее было главной установкой в жизни), и только моя отчаянная несчастная физиономия портит фотку. Вот оно каким было, мое первое форменное платье… Как там? «Гимназистки румяные…» Это не про меня.

Носила я это платье года четыре, мама не ошиблась в расчетах. Рукава протирались от усердного учения, но тогда не западло было и заплаты ставить, и нарукавники черные носить из сатина. Мы их сами и шили на уроках труда. Дальнейшие платья были не такими выдающимися, я вошла в переходный период и иногда кричала, что «уеду на целину», за что получала пару раз бельевой веревкой куда попало. Но я любила свои школьные платья, я их уважала, я их жалела и берегла. У меня вообще отношение к одежде, которая работает, очень трепетное, как к живому существу. Все мои театральные или концертные платья я всегда берегла, и если они устаревали, никогда от них не избавлялась, они еще долго висели в шкафу на заслуженном покое. Что, впрочем, никогда не мешало мне накупить всякой дорогой дряни, которую я даже ни разу и не надевала, ну, это когда уже деньги появились…

А те школьные платья из моего детства и отрочества были из очень хорошей ткани, как я сейчас понимаю, ну, если могли прослужить четыре года непрерывной носки. Это потом все испортилось. Наверное, поэтому я так часто слышала от подруг и молодых девушек, что они «ненавидели эти коричневые платья!» Не знаю. Всегда мне в них и удобно было, и чувствовала я себя школьницей. Может, им школьницами быть не нравилось? Просто школу свою не любили? Мне-то повезло со школами, их у меня было три. Две чудесные и одна омерзительная. Когда мне было лет 14, мы переехали в отдельную квартиру, и мне пришлось покинуть мою первую школу. О! Я попала в ад! Адом была новая школа №… не буду номер указывать, зачем? Но честное слово, я даже и не знала, что такое бывает. Но ничего, пережила, просто поняла быстро, что надо линять, и слиняла. Очень удачно слиняла. И опять ходила в коричневом платье и аккуратном черном фартуке и уже была немного похожа на гимназистку (не очень красивую, правда), потому что школа была особенная, для очень умных. Там только один класс был гуманитарным – 9 «Д», во всех остальных классах (А, Б, В, Г) кучковались и выпестовались юные гении, математики-физики, вот в этот гуманитарный класс-то я и попала. Чему по сию пору рада! Одноклассники, привет вам!

6. Моя вторая школа

Меня тут один читатель упрекнул в том, что я сильно приукрашиваю в своих описаниях школы моего детства. Он написал о том, что и в те далекие советские времена были ужасные школы, достойные, можно сказать, кинематографического пера Гай Германики (имеется в виду ее телесериал «Школа»). И я с таким мнением согласна полностью, потому что вторая моя школа, где я не проучилась, а провела 7-й и 8-й классы, была именно из таких.

Моя семья переехала из коммуналки в отдельную квартиру – и это было счастье, потому что ютиться на 17 кв. м четырем уже взрослым людям было очень проблематично. Но вот на двух смежных комнатах и кухне на пятом этаже блочной стандартно-некрасивой девятиэтажки счастье и заканчивалось.

Прямо напротив дома был расположен Мелькомбинат (Мельничный комбинат, зерно перемалывал), и он гудел днем и ночью. Гудел так, что даже в самый жаркий день окна было открыть невозможно, этот гул превышал все мыслимые санитарные нормы и грозил даже такую оптимистично настроенную натуру, как я, свести с ума.

Я так и не привыкла к этому гулу никогда, я его ненавидела и боялась. И дворов на новом месте жительства не было, просто площадка перед подъездом с тремя чахлыми кустами и лавочкой для пожилых женщин. Да и не только пожилых, вообще женщин, больше им пообщаться было негде, если вдруг такое желание у них появится.

Ну и конечно, школа… Я сначала вообще не очень поняла, куда попала. За предыдущие шесть лет обучения я как-то пришла к убеждению, что школа – это место, где учатся. Учителя учат учеников, а те учатся и стараются изо всех сил хорошо учиться, потому что это всеми одобрялось, когда человек хорошо учится. А здесь, в новой, ну все было наоборот!

Здесь тех, кто хорошо учился, презирали и считали недочеловеками. А человеками были как раз те, кто учиться не желал и не скрывал этого. Вот такое поразительное открытие сделала я в первые же дни своего пребывания в новой школе.

Я испытала некоторый ужас, потому что учиться мне нравилось, нравился сам процесс узнавания чего-то нового, учителя прежние меня любили, а со всеми одноклассниками я дружила. Я была круглой отличницей, чем моя мама страшно гордилась, а еще занималась художественной гимнастикой и ездила на Шаболовку в Студию юного актера при Центральном телевидении. Вот какой подарок получил 7-й класс школы № не буду говорить какой.

Может, я необъективна к ней, может, эту школу кто-то другой вспоминает с нежностью и грустью.

Новая школа полученному подарку в виде новой ученицы не обрадовалась. Со временем обрадовался мне только пожилой учитель математики. Он был замечательной и достойной личностью. Во-первых, бывший фронтовик. Он носил орденские планки на своем старом пиджаке, и по планкам можно было понять, что воевал он долго и мужественно. Во-вторых, ходил с палкой, на которую тяжело опирался, а спина его была полусогнутой. Это после фронтового ранения. Ну и в-третьих, он не боялся учеников 7 «А» класса.

Остальные учителя, прямо скажем, опасались своих подопечных и особенно к ним не приставали. Их задачей было в основном быстренько что-нибудь оттарабанить за 45 минут и убежать в учительскую. Это меня тоже потрясало. В моем мозгу все время стучало: «Ведь так не может быть!» – а действительность подло склабилась мне в ответ и шептала: «Может, может…»

Я маму не хотела расстраивать и говорила, что в школе все нормально, и приносила по-прежнему домой пятерки в дневнике. Только это уже были не те пятерки, это были какие-то паршивые, уцененные пятерки, они меня саму-то не радовали.

Может, вот только по математике. У меня сложились достаточно странные отношения с математиком, назовем его Александром Михайловичем. Сначала он удивился, что я все решаю быстро и легко и делаю домашние задания каждый день – это было для той школы нетрадиционно как-то. Потом он понял, что я готова по его предмету практически на год вперед. А я в прошлой своей школе в математический кружок ходила, потому что там наша строгая математичка решила, что я очень способная к ее фанатично любимой науке. Она ошибалась, сильно ошибалась, у меня просто память была хорошая, но я ее не хотела расстраивать и шлялась к ней в кружок лишние задачи решать.

А мой новый учитель, Александр Михайлович, поступил как-то очень непедагогично даже на мой тогдашний взгляд. Где-то через полгода моего пребывания в этой №-не-скажу он стал поручать мне проверять контрольные работы по математике у всего класса. Вот так.

Да, он прямо так и говорил: «Останься после уроков, поможешь мне контрольные проверить». При всех, не то чтобы там тайно, нет. И никто не удивлялся, кроме меня. Я приходила в кабинет математики, брала стопку тетрадок своих соучеников (сверху этой стопки лежала моя тетрадка с проверенной лично самим Александром Михайловичем контрольной) и подчеркивала красной ручкой в их работах ошибки, а потом Александр Михайлович смотрел мои пометки и ставил в зависимости от них оценки.

Сначала-то он меня перепроверял, а потом вообще уверился в моей непогрешимости и перепроверять перестал. Я так понимаю, что он меня типа своей лаборантки сделал. Тяжело ему было, старому и больному человеку, биться с лоботрясами и остолопами, которые даже и вид сделать не хотели, что прилагают какие-то усилия, чтобы усвоить материал. Он на них рукой махнул, но дело свое делал честно, объяснял новый материал очень хорошо.

Правда, иногда мог рассердиться и стукнуть палкой изо всей силы по парте, если кто болтать начинал, прямо у болтающих перед носом. Те сильно пугались. Вот у него и не разговаривали, хотя на других уроках это было в порядке вещей, и учителя только ласково укоряли: «Ну Анечка… Ну что ж ты все говоришь! Ты же мешаешь мне». А если Анечка не прекращала, то делали вид, что ничего и не происходит.

Тоска рвала мою душу от всей этой неправильности! Да еще и одноклассники меня сильно невзлюбили и не приняли в свою стаю. Они мне тоже не нравились. Все девочки, например, в будущем планировали стать или портнихами, или парикмахершами. Верхом изобретательности был пищевой техникум.

У меня-то, начитавшейся книжек про «смелых и больших людей», в голове носились вихрем самые дикообразные идеи, кем стать. То геологом, то океанологом, кем-нибудь поэкзотичнее и постраннее, и чтобы путешествовать много.

А у этих девочек были совсем другие приоритеты. У них уже начался период горячечной борьбы за мальчиков, это было их главным всепоглощающим занятием и в школе, и за ее стенами. Не у всех, конечно, некоторые все-таки поговаривали и о поступлении в институт, и учились, но таких было очень мало и были они, если переходить на современный сленг, не «в уважухе».

Нет, правили бал совсем другие! Девочки эти ходили в школу ярко накрашенными, в очень коротких платьях (грянуло мини), на каблучках, и очень они проявляли много таланта в изобретении и самостоятельном пошиве новых воротничков и манжет. Ах, в каких воротничках и манжетах они заявлялись в школу! Это было невероятно красиво, сногсшибательно просто! Вот тут они не жалели ни времени, ни труда! И шедевры выходили из их рук. А мне этого было не дано, шила я очень плохо, хотя страстно мечтала научиться, но так и не получилось.

Но девочки в своих прекрасных воротничках могли и драку в туалете затеять. Бились жестоко и беспощадно, чему я была неоднократно свидетельницей. А на катке недалеко от школы в парке могли и коньками помахаться и проломить этими самыми коньками кому-нибудь голову. И все из-за каких-то неведомых мне «парней». Кто-то у кого-то их постоянно уводил.

Мне подробностей не докладывали, со мной не дружили. Общались через губу, очень я их раздражала. А местные мальчики так мне и вообще не нравились, тупые больно. Агрессии ко мне не проявляли, что было для меня странно, потому что я ее чувствовала почти как материальную вещь, и все же в прямые действия она не перетекала.

Зато был случай, когда в 8-м уже классе учитель русского и литературы задал на уроке сочинение на тему «Кто мешает нашему классу стать коллективом». Вот такая прикольная социально значимая тема. Правда, были еще и другие темы, про литературных героев. Но кроме меня и еще двух-трех зубрил про Онегина и Печорина писать никто не захотел, потому что на чтение всякой белиберды время тратить дураков не нашлось. И поэтому про коллектив и его врагов взялись писать почти все. И вот эти почти все как один написали, что именно я мешаю их замечательному классу стать коллективом, о чем учитель громко и грозно заявил во всеуслышание на следующем уроке.

Ну не придурок? Ах, какая зловещая тишина установилась после его заявления! И все смотрели на меня, ждали, что я заплачу, что ли? Я официально была объявлена врагом класса. Я не заплакала, потому что очень сильно удивилась. Как-то не въехала, про какой коллектив вообще идет разговор. Так сцена ничем и не завершилась, звонок прозвенел.

Русист этот меня невзлюбил с самого начала, видно, почувствовал, что я больше него читаю, а он амбициозный очень был и самовлюбленный. И тоже тупой. А еще в 8-м классе к нам пришел в класс главный хулиган школы, оставшийся на свой очередной второй год. Его появления боялись и ждали, рассказывали всякие ужасы о его поведении и распущенности, и почему-то при этом поглядывали на меня. Типа вот теперь-то с тобой, врагиней коллектива, разберутся! Он типа отличников и зубрил ненавидит и преследует самым жестоким образом!

Да, мне страшно было. И вот он пришел! Звали его Сергей, сел он, весь такой огромный (несколько раз на второй год оставался), на последнюю парту и стал ухарски-весело всех разглядывать. Молча. Потом, через день-два шуточки стал отпускать, а все – хихикать. Всем хотелось с ним подружиться. Мне не хотелось, но и бояться его перестала. Вопреки всяким рассказанным о нем ужасам он симпатичный был, какой-то свободный, да и шутил иногда ничего, метко.

Но «коллектив» был недоволен, коллектив жаждал расправы над врагом своим, но не своими руками, а руками главного хулигана школы. Видно, шептали ему что-то про меня, натравливали… Потому что Серега этот как-то раз подошел ко мне на глазах у всей шоблы и стал со мной дружески так балаболить ни о чем… Спрашивал меня с удивлением про гимнастику и телевидение, хмыкал одобрительно и улыбался все время. Удивил Серега «коллектив». И так ненавязчиво дал понять, что он типа за меня… Вот так бывает.

А дальше мы с Серегой этим не задружились вовсе, но он мне из класса больше всех нравился. И не тупым он оказался. Или в тот год он в разум вошел и решил хоть как-то школу закончить, но он пытался что-то учить, чем всех крайне изумил. А я-то по-прежнему бесконтрольно проверяла контрольные по математике. И стала безобразничать. Все-таки восьмой класс, важный. И если уж видела, что дела у кого-нибудь плохи, что двойка в четверти грозит, я сама своей синей ручкой ошибки исправляла и красную пометку для Александра Михайловича не ставила. Особо я не наглела, но честно скажу: многие вместо двояков неожиданно для себя тройки получали.

И Серега часто своим оценкам по математике удивлялся. Он в результате 8-й класс со всеми тройками закончил, что для всех было большим счастьем, потому что дальше он учиться не стал, ушел на волю.

Да и я эту школу покинула. Нашла другую, где мне все нравилось, туда перешла и закончила ее (правда, уже не отличницей).

Я благодарна моей третьей школе и ее учителям по сей день и являюсь ее патриотом. А вторая школа… Ну что ж, это я все к тому, что школы разные. Были, есть и будут.

7. Моя третья школа

Моя третья… О! Она была абсолютно замечательная, моя третья школа! После пережитых ужасов во второй она мне просто показалась раем и землей обетованной. Хоть и приходилось туда ездить с тремя пересадками, но это было ерундой и мелкими неприятностями по сравнению с тем, что я получила взамен неудобной дороги к школе.

Во-первых, она была особенной, не такой, как другие школы, и учеников автоматически делала особенными. А как хочется быть особенной в 15 лет! Тут только самим фактом поступления в экспериментальную школу при Академии педнаук ты как-то отделялась от всех других московских школьников. Это наполняло гордостью, пусть и мало заслуженной.

Вообще-то подразумевалось, что при поступлении в эту школу в 9-й класс должны были проверить уровень твоих знаний, приобретенных раньше. В моем случае должны были устроить мини-экзамен по истории и литературе. Я поступала в гуманитарный класс, но по истории ничего не знала, потому что у нас была очень странная историчка в 7–8-м классах. Она зачем-то пересказывала нам параграфы учебника слово в слово, причем таким занудным голосом, что привила стойкое отвращение к самому слову «история». Я не считала перечисление многочисленных дат и фамилий генералов, которые кого-то где-то победили, не только за науку, но и вообще за что-то заслуживающее хоть малейшего внимания. Литература – это да! Это вещь! Оттуда всякие роли можно играть, тут я была сильна: читала много и с азартом.

Но на так называемом собеседовании при поступлении в новую школу мне попалась какая-то необычная экзаменаторша. Добрая женщина удовлетворилась моим сообщением о том, что я собираюсь стать актрисой. Она даже восхитилась такой отчаянной мечтой и сразу без дальнейших расспросов меня записала в будущие ученицы 9 «Д» класса. Вот сколько девятых классов было в этой эксперименталке! Сами считайте: А, Б, В (эти с физико-математическим уклоном), Г (химико-биологический) и, наконец, мы – Д, гуманитарии, с основными профильными предметами историей (6 уроков в неделю), русским и литературой (которых тоже было много, но меньше, чем истории).

А вместо труда у нас была стенография. Теперь-то это умение никому не нужно в свете появления всяких штучек, которые все за тебя запомнят и запишут, а тогда очень даже полезный навык я приобрела: двумя маленькими закорючками обозначить целое слово или даже предложение.

А трудовая практика знаете какая была? Это вообще смех! Физики и математики после окончания основного школьного курса еще полмесяца должны были ходить на радиозавод и паять там микросхемы, а мы, гуманитары (нас так почему-то называли, без окончания, правильно-то говорить гуманитарии, как нынче известно) – ха-ха-ха! – в обязательную экскурсию по Золотому кольцу России, всякие памятники древней архитектуры смотреть!

Катя моя (дочь) со своими одноклассниками тоже ездила кое-куда, типа Суздаля, Переславля и т.п., но это она уже по инициативе их несравненной классной руководительницы и за родительские денежки (не очень маленькие).

А тогда наш историк Юрий Иосифович строго объявлял: «В воскресенье в 9.00 утра у входа в школу будет стоять автобус, класс едет во Владимир изучать памятники Древней Руси. Кто не является, получает двойку в последней четверти!» И мы весной на автобусе каждое воскресенье отправлялись бесплатно (за счет школы) в очередное путешествие и еще ворчали: «Когда это уже прекратится?!»

Я даже не знаю, сколько сейчас стоит посмотреть на фрески Андрея Рублева во Владимире? Не всем, мне кажется, по карману. Да и не интересуется сейчас никто такими вещами (хорошо бы я ошибалась в своих ощущениях).

А про историка нашего, Косачевского Юрия Иосифовича, писать я боюсь. Умения у меня не хватит и одноклассников бывших опасаюсь, скажут: «Что ты так плохо и неуклюже про него написала?!»

Когда мы пришли туда в свои девятые классы, Косачевский уже был легендой 710-й школы, легендой и остался. Он был очень невысокого роста и постоянно держал в руках очень длинную и толстую указку (почти ему по макушку, а то и выше).

Прошел он всю войну, был ранен, но даже и орденских планок не носил и про Великую Отечественную войну не рассказывал. Ежедневно и ежечасно с указкой наперевес он вел непрекращающуюся битву с теми, кто не считал, что надо знать историю. И именно ту историю, которую ученику предстоит сдавать на вступительных экзаменах в выбранный этим учеником вуз. Он так и заявлял: «Мне все равно, что вы думаете по поводу того, что вам надо, но знать вы это будете».

Это он к тому, что уже многие нос воротили от Советской власти, а Коммунистическая партия, которая была нашим рулевым во всех областях жизни страны, ничего, кроме презрения, не вызывала. Бу-бу-бу с телеэкранов типа «в закрома Родины» насыпали до фига зерна… А в магазинах – пусто. Неувязочка. Но на неувязочки этим самым рулевым было плевать.

А Косачевский, он что, глупее нас был? Нет, конечно. Просто он понимал, что все равно будут спрашивать доказательства верности марксизма-ленинизма как единственно правильного во Вселенной учения, а без этого ни один бедолага никуда не поступит, будь он хоть семи пядей во лбу. И гонял нас, гонял… Я историю в ГИТИСе вообще никогда не сдавала, мне всегда автоматом все зачеты ставили, во как натаскал!

В институте театральном настоящей истории мало было, там все больше как раз про единственно правильное учение, диаматы всякие. Диамат, думаете, про математику? А вот и нет! Диалектический материализм – так расшифровывается. Сейчас никто и не вспоминает про него, а раньше и шагу не ступишь без этой ерунды. Но это я сильно вперед забежала, про институт уже…

А вот спецраздел «культура Древней Руси» у нас, девятиклассников, в уважухе был. Сидели мы в юношеском зале Ленинской библиотеки (тогда такой был, потом посчитали ненужным) и корпели над всякими умными книжками, чтобы рефераты писать, старались… Ну а потом – трудовая практика: пожалуйте в автобус, чтобы с этой самой культурой, точнее, с ее остатками лично ознакомиться.

Выучил Косачевский нас. Все поступили куда наметили, а многие так и дальше свою жизнь с историей связали, преподают сейчас в самых разных престижных вузах. Мы иногда встречаемся, так никак эти встречи без воспоминаний про Косачевского не обходятся. Любим мы его по сей день и благодарим.

Хотя он вовсе не ангел был, куда там! Мог, например, в угол на весь урок поставить. Это девятиклассника! Мы прямо и не знали, как к этому относиться… Но вся школа знала, что Косачевский в угол ставит, если ему не нравится поведение учащегося, это уже такая традиция была. И шли как миленькие наши мальчики в этот самый угол под смешки сидящих за столами одноклассников и стояли, подпирая стены, а Юрий Иосифович еще и своей гигантской указкой мог слегка уколоть ученика, чтобы не отвлекался на разные глупости от его важнейшего предмета.

Спасибо вам, Юрий Иосифович, что вы были в моей жизни! И 710-й школе спасибо! И всем ее учителям! Здорово научили, и не только знания в наши головы вложили, которых достаточно было, чтобы поступить в институт, нет, еще приучили самообразовываться, привили желание узнать побольше, чем положено по программе, выйти за рамки и получать от этого процесса кайф. Спасибо!

Какой важный предмет история, я только с возрастом понимать начала. И сейчас понимаю очень отчетливо. Жизнь заставляет, и правильно говорил Косачевский: «Все повторяется, все развивается по своим историческим законам».

Одно только неправильно говорил Юрий Иосифович – про всепобеждающую силу марксизма-ленинизма. Но, похоже, он и сам в это не верил.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тогда, сейчас и кот Сережа (Т. А. Догилева, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я