Как Бог съел что-то не то
Джудит Керр, 1975

Продолжение книги «Как Гитлер украл розового кролика». 1940 год, Великобритания. Анна – пятнадцатилетняя девушка, в которой никто не узнал бы немецкую беженку, а ее брат Макс – один из лучших студентов Кембриджа. Семья Анны избежала смертельной опасности во Франции, но война настигает их и в Лондоне. Бомбежки, страх, ночные кошмары, а вдобавок – эмигрантская бедность, неустроенность и неожиданное притеснение со стороны английских властей. Все, что Анна может противопоставить выпавшим на ее долю трудностям, – это молодость, талант и жажда счастья. Но достаточно ли этого? Эта книга – вторая часть автобиографической трилогии Джудит Керр о жизни в эпоху Гитлера.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Как Бог съел что-то не то предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть первая

Глава первая

Анна стояла в своей комнате в лондонском доме семейства Бартоломью. Она наконец-то подшила болтавшийся подол юбки и надела новые колготки — не черные из магазина «Вулворт», а более дорогие, бежевые, из «Маркс и Спенсер». Свитер — она сама его связала — неплохо сочетался с юбкой. А прелестные туфельки, доставшиеся ей от одной из сестер, были начищены до блеска. В предвкушении сногсшибательной картинки Анна наклонила зеркальце, стоявшее на комоде, чтобы поймать свое отражение.

Но как обычно, ее постигло разочарование. Обстановка комнаты сводила на нет все ее усилия. С первого взгляда было ясно: Анне здесь не место. На фоне шелкового покрывала, элегантных обоев и дорогой полированной мебели она выглядела опрятно, но невзрачно. Маленькое существо в темном. Прямо служанка, подумала она. Или сиротка. Нет, в такой комнате должна жить более дерзкая, богатая и жизнерадостная личность.

Присев на обитую пестрой тканью табуретку, Анна разглядывала свое лицо в зеркале — и все ее раздражало: темные волосы, зеленые глаза, сверхсерьезный вид.

Ну почему она хотя бы не блондинка? Всем известно, что светлые волосы гораздо красивее темных. Все кинозвезды, от Ширли Темпл до Марлен Дитрих, — блондинки. И брови у нее тоже не такие, как надо. Брови должны быть тонкими и изящно изогнутыми, как будто их нарисовали карандашиком. А ее брови густые и почти прямые. А уж что касается ног… О своих ногах Анна даже думать не хотела: они слишком короткие! Анне казалось, что иметь короткие ноги — не столько природный недостаток, сколько свидетельство отсутствия вкуса.

Она наклонилась вперед, почти вплотную приблизившись к отражению. По крайней мере, подумала Анна, вид у меня неглупый. Она нахмурилась и сжала губы, пытаясь усилить впечатление. «Умненькая», — сказали ей в школе-интернате мисс Меткаф. «Какая умненькая маленькая беженка!» Она сначала не поняла, что это звучит унизительно. В интернате ее никто особенно не любил. «Теперь со всем этим покончено», — подумала Анна.

Она открыла сумочку из потрескавшейся коричневой кожи — одну из старых вещиц, которую мама прихватила из Берлина, — вынула пудреницу и начала тщательно пудрить нос. А вот губы — пока нет. В пятнадцать лет красить губы неприлично.

Будь у нас свой дом, мне бы никогда не пришлось ходить в эту школу, думала Анна. Но они жили в гостинице. Из-за этого все и случилось: им не хватило денег. Настал день, когда мама с папой не смогли больше оплачивать ей гостиничную комнату (пусть и самую дешевую). И Анна стала чем-то вроде ходячей посылки, которую передают на хранение то одному человеку, то другому. Причем неизвестно, кто станет следующим «хранителем». А в интернат мисс Меткаф ее взяли бесплатно. Вот и все объяснение. По той же причине она теперь живет у Бартоломью: это не стоит им ни гроша (впрочем, Бартоломью — их старые друзья, и жить у них намного лучше, чем в интернате).

Анна вздохнула. Какую ленту для волос взять? У нее было две — коричневая и зеленая. Какую выбрать? Она остановилась на зеленой, повязала ее вокруг головы и снова взглянула в зеркало. Пожалуй, сойдет… За неимением лучшего…

В доме часы пробили десять: пора идти. Ее ждут мама с папой. Анна подхватила пальто, проверила свою сумочку: часы, фонарик, удостоверение личности, кошелек… Кошелек был на удивление легким. Анна открыла его: пустой! Четыре пенса на проезд, должно быть, выпали куда-то в сумку. Она все перерыла: ключи, фонарик, удостоверение личности, пудреница, два карандаша, автобусный билет, обертка от печенья, крошки… А денег нет! Но куда же они могли деться? Они же были! Анна прекрасно это помнит. Она судорожно обыскала карманы пальто. И тут нет… Надо же, именно тогда, когда она считала, что у нее все в порядке! Черт, черт, черт!..

Анна засунула содержимое сумки обратно, взяла пальто и вышла из комнаты. И что теперь делать? Ее будут ждать, а ей нечем заплатить за проезд!

На лестничной площадке было темно: видимо, горничные забыли поднять шторы затемнения[1]. Может, ей одолжить денег у горничных? Нет, она не сможет. Надеясь, что случится какое-нибудь чудо, Анна стала спускаться по лестнице, покрытой толстым ковром.

Когда она проходила мимо бывшей классной комнаты, теперь превращенной в подобие гостиной, ее окликнули. Голос с американским акцентом звучал дружелюбно:

— Это ты, Анна? Зайди на минутку, пожалуйста. Я тебя несколько дней не видела.

Миссис Бартоломью.

Может быть, попросить денег у нее?

Анна открыла дверь в комнату. Миссис Бартоломью в халате сидела и пила кофе. Прямо перед ней на испачканной чернилами парте стоял поднос и лежала неровная стопка детских книг.

— Воскресенье, а ты поднялась так рано, — заметила она. — Собираешься навестить родителей?

В голове у Анны вертелись разные ответы: «Да, но боюсь, у меня нет…» или «Не могли бы вы одолжить мне…» Но вместо этого она сказала:

— Да.

— Представляю, как они обрадуются, — и миссис Бартоломью взмахнула какой-то книжкой — оказалось, «Сказками» Андерсена. — А я вот сижу здесь, скучаю по девочкам. Джуди так любила эту книгу — три-четыре года назад. И Джинни тоже. Мне кажется, это забавно, делать уроки вместе?

Анна с трудом заставила себя не думать о своих неприятностях:

— Да, это весело.

— Эта война — какое-то сумасшествие, — сказала миссис Бартоломью. — Все отправили своих детей из Лондона — думали, Гитлер будет его бомбить. Но прошло полгода, а ничего не случилось. Лично я устала от этого. Я хочу, чтобы девочки вернулись сюда, ко мне. Джинни утверждает, что, по всей видимости, вся их школа скоро вернется в город. Было бы чудесно, правда?

— Да, — согласилась Анна.

— Девочкам очень приятно, что тебе хорошо в нашем доме, — тут миссис Бартоломью заметила, что Анна топчется на пороге комнаты. — Заходи, дорогая! — всполошилась она. — Наливай себе кофе и расскажи, как дела. Как поживают твои замечательные Курсы изобразительного искусства?

— Мне действительно надо идти, — сказала Анна.

Но миссис Бартоломью настояла на своем. И вот Анна уже сидит за партой с чашкой в руках. За окном плывут серые облака, ветки деревьев качаются под дождем. На улице, видимо, довольно промозгло… Но почему она не может попросить денег на проезд, если ей представился случай?

— Расскажи мне, чем ты занимаешься, — попросила миссис Бартоломью.

Чем она занимается?

— Это базовый курс по искусству, — как же трудно заставить себя сосредоточиться на разговоре. — Нас учат всему понемногу. На прошлой неделе мы рисовали друг друга. Мне все это нравится.

Преподаватель взглянул на рисунок Анны и сказал, что у нее настоящий талант. От этого воспоминания у Анны внутри потеплело.

— Но с точки зрения будущего заработка это не слишком практично, я понимаю.

(А может, преподаватель просто проявил доброту?)

— Послушай, — воскликнула миссис Бартоломью, — в твоем возрасте не подобает рассуждать практично! По крайней мере до тех пор, пока ты живешь в этом доме. Я понимаю, как трудно сейчас твоим родителям — чужая страна и все прочее. Но нам нравится, что ты живешь у нас. И ты можешь жить у нас столько, сколько захочешь. Так что в первую очередь надо сосредоточиться на образовании. Я думаю, что у тебя все будет отлично получаться. И ты непременно должна написать моим девочкам. Я уверена, им будет очень интересно.

— Да, спасибо. Конечно.

Миссис Бартоломью взглянула на Анну внимательно:

— У тебя все в порядке?

— Да. Только мне надо идти…

Миссис Бартоломью вышла в холл вместе с Анной и наблюдала, как та надевает пальто.

— Погоди-ка минутку! — миссис Бартоломью нырнула куда-то в глубины шкафа и извлекла оттуда серый плотный сверток: — Вот, надень! Это шарф Джинни.

Она обернула шарфом шею Анны и поцеловала ее в щеку:

— И скажи, ты уверена, что тебе ничего не нужно?

Вот сейчас и надо было сказать… Это выглядело бы так естественно, и миссис Бартоломью ни за что бы не отказала…

Но на Анне туфли Джуди и шарф Джинни… Она взглянула в доброе лицо миссис Бартоломью — и вдруг поняла, что невозможно просить у нее денег; покачала головой и улыбнулась. Миссис Бартоломью улыбнулась в ответ и закрыла за Анной дверь.

«Черт!» — думала Анна, устало шагая по Холланд-Парк-авеню. Теперь ей придется тащиться пешком до самого Блумсбери — лишь потому, что у нее нет четырех пенсов на метро!

Стоял холодный ясный день, и сначала она пыталась думать об этом как о приключении. «Мне нравятся физические упражнения, — придумывала она оправдания для мисс Меткаф. — Если это, конечно, не лакросс…»[2]. Но ее объяснения, как обычно, никуда не годились, и воображаемая беседа заглохла.

В воскресенье многие не торопились выбраться из кровати. Окна домов все еще были затемнены, а магазины закрыты. Работал только писчебумажный магазин на Ноттинг-Хилл-гейт. На прилавках снаружи лежали газеты, пестревшие заголовками: «Последние военные новости». Но в новостях, как обычно, ничего необычного. На ломбарде рядом с метро по-прежнему висела вывеска, сильно озадачившая Анну, когда она только приехала в Лондон и еще плохо говорила по-английски. Вывеска гласила: «Обменяйте свое старое золото на наличные!» («Turn Your Old Gold Into Cash!»). Но от буквы G отвалился маленький кусочек, и слово «золото» (Gold) превратилось в «простуду» (Cold): «Обменяйте свою старую простуду на наличные!»

Анна вспомнила, как ходила делать уроки вместе с Джинни и Джуди мимо ломбарда с этой вывеской и каждый раз гадала, что бы это значило. Если она зайдет в ломбард и чихнет, будто простудилась, ей дадут за это деньги?

Конечно, теперь все считали, что она говорит по-английски как настоящая англичанка. И у нее давно исчез американский акцент, который она усвоила из общения с девочками Бартоломью. Анна и не думала, что ходит к ним только для того, чтобы учиться английскому. Предполагалось, что и девочки будут учиться у нее немецкому и французскому (французским Анна овладела в Париже, куда ее семья переехала, спасаясь от Гитлера). Но все получилось не совсем так. Анна быстро подружилась с Джинни и Джуди, и они стали болтать по-английски. Миссис Бартоломью против этого не возражала.

На площади Кенсингтон-Гарденс дул пронизывающий ветер.

Под порывами ветра громыхали вывески, указывающие путь к бомбоубежищам, которые до сих пор ни разу не использовались. Между свежевырытыми траншеями все еще росло несколько подмерзших крокусов. Анна засунула руки глубоко в карманы своего старого серого пальто. А все-таки как глупо идти вот так пешком, думала она. Ей холодно, она опоздает, мама будет гадать, куда же подевалась дочка. Глупо жить с постоянным ощущением нехватки денег, когда потеря четырех пенсов означает крушение всех планов. И как можно быть настолько стыдливой дурочкой и не решиться одолжить эти деньги — раз они так нужны? И как она только умудрилась их потерять? И ведь она была в полной уверенности, что отложила деньги на следующий день! Серебряный трехпенсовик и две монетки по полпенни. Она как сейчас их видит!

Как же мне из-за этого плохо, думала Анна. Какая же я несобранная!

И тут же рядом с ней выросла высокая тень мисс Меткаф. Тень саркастически выгнула бровь и произнесла: «Бедняжка Анна!»

На Оксфорд-стрит было пустынно. Витрины больших магазинов были заклеены крест-накрест полосками коричневой бумаги — чтобы они не вылетели во время воздушных налетов. Но кафе «Лайонс Корнер Хаус» было открыто, и там в ожидании чашки чая толпились солдаты. Когда Анна дошла до входа на станцию подземки «Оксфорд-Серкус», выглянуло солнышко и стало чуть веселее. В конце концов, все ее проблемы связаны не только с тем, что она слишком стеснительная. Вот папа понял бы, почему она не смогла одолжить деньги у миссис Бартоломью, пусть и совсем незначительную сумму. Ее ноги устали, но пройдено уже две трети пути до дома и, возможно, она совершает сейчас нечто необыкновенное.

«Однажды, — небрежно бросит когда-нибудь взрослая Анна состарившейся мисс Меткаф, — я прошла пешком от Холланд-парка до Блумсбери — только ради того, чтобы не одалживать четыре пенса!» И это произведет на престарелую мисс неизгладимое впечатление.

На Тоттенхэм-Корт-роуд газетчик разложил воскресные газеты прямо вдоль тротуара. Анна шла и читала заголовки: «Скоро ли будем пить чай?», «Верните эвакуированных!», «Английские любители собак поражены в правах!», а потом вдруг обратила внимание на дату: 4 марта 1940 года. Ровно семь лет с тех пор, когда они уехали из Берлина и стали беженцами. Почему-то это показалось ей важным. Вот как она отмечает годовщину этого события: без единого пенса, но успешно преодолевая трудности! Ничто не может ее сломить! Возможно, когда через много лет она станет богатой и знаменитой, кто-нибудь вспомнит…

«Конечно, я помню Анну! — скажет престарелая мисс Меткаф журналисту «Пате-ньюс»[3]. — Она была так отважна! Так талантлива! Мы всегда ею восхищались!»

Дотащившись до улицы Хай-Холборн, Анна свернула на Саутгемптон-роуд и почти у самой гостиницы вдруг ощутила слабое позвякивание в подкладке пальто. Неужели?.. Заподозрив неладное, она пошарила в кармане… Ну конечно — дырка! Уже предчувствуя результат, она, одной рукой придерживая подол, засунула два пальца другой руки в дырку, нащупала за подкладкой маленькую кучку монет и извлекла наружу полпенсовики и три пенни. С минуту Анна стояла не двигаясь, уставившись на деньги. «Как всегда!..» — Анну охватила такая ярость, что она произнесла эти слова вслух, довольно громко — к удивлению проходившей мимо семейной пары.

Разве не характерен для нее весь этот утренний цирк? Это смущение в присутствии миссис Бартоломью, эти переживания, правильно или неправильно она поступает, этот ее поход, ее ноющие ноги — все оказалось пустой тратой времени! Кто еще, кроме нее, способен на такое поведение? Как же она от себя устала! Она наконец должна измениться. Все должно измениться…

С зажатыми в руке деньгами Анна перешла на другую сторону улицы: здесь перед чайным магазином женщина продавала нарциссы.

— Сколько стоят цветы?

Оказалось, три пенса букетик.

— Дайте один, пожалуйста.

Это было совершенно нелепо — взять и купить цветы. И нарциссы, тут же поникшие в ее руке, не стоили этих денег. Но хоть что-то… Она хотя бы сможет подарить цветы маме с папой. Она скажет: «Сегодня исполнилось семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я дарю вам вот это…». И, может, цветы принесут им удачу. Может быть, папу попросят что-нибудь написать. Может, ему пришлют деньги. И вообще все пойдет по-другому. И все изменится из-за того, что она не истратила деньги на дорогу, а купила на них нарциссы. А даже если и не изменится, то мама с папой хотя бы обрадуются: цветы поднимут им настроение.

Анна толкнула входную дверь гостиницы «Континенталь», и старый портье, дремавший за стойкой, приветствовал ее по-немецки:

— Ваша мама уже беспокоилась, куда вы подевались.

Анна оглядела зал. Вокруг столиков на потертых кожаных стульях сидели постояльцы гостиницы — беженцы из Германии, Чехии, Польши, надеявшиеся, что их дела как-нибудь вдруг улучшатся. Но мамы среди них не было.

— Я поднимусь в ее комнату, — сказала Анна портье.

И тут же услышала:

— Анна!

Мама, с покрасневшим от волнения лицом, в глазах — тревога, выскочила из закутка, где стоял гостиничный телефон:

— Где тебя носило? Я только что звонила миссис Бартоломью. Мы думали, что-то случилось! Макс как раз здесь. Он задержался немного — так хотел с тобой увидеться!

— Макс? Он в Лондоне?

— Его подбросил один из кембриджских друзей, — мама наконец успокоилась — как всегда, стоило ей заговорить о своем замечательном сыне. — Он приехал сюда в первый раз и сразу встретил друзей. Друзей-англичан, конечно. Теперь они собираются вместе обратно, — это мама добавила специально для сведения тех немцев, поляков и греков, которые могли ее слышать.

Когда они поднимались по лестнице, мама заметила в руках Анны нарциссы.

— Что это?

— Я купила.

— Купила?! — вскричала мама.

Но ей помешали дать волю негодованию: из туалета появился поляк среднего возраста.

— А! Отыскалась пропавшая! — отметил он с удовлетворением, оглядывая Анну. — Я говорил вам, мадам: она просто задержалась, — и вскоре поляк скрылся в своем номере в другом конце коридора.

Анна вспыхнула:

— Я опоздала не так уж сильно.

Но мама заторопилась: времени у них было немного.

Папина комната находилась на верхнем этаже. Когда они вошли, Анна чуть не споткнулась о Макса, сидевшего на краю кровати как раз напротив двери.

— Привет, сестренка! — сказал он (так мог бы сказать герой какого-нибудь английского кино) и поцеловал ее в щеку.

— Я потратила уйму времени, чтобы сюда добраться, — заметила Анна, протискиваясь мимо стола с пишущей машинкой к папе, чтобы его обнять. — Bonjour, Papa! — папе нравилось говорить по-французски.

Папа выглядел уставшим. Но взгляд его, как обычно, был умным и ироничным. Папа всегда интересовался происходящим вокруг, подумала Анна, хотя в последнее время ждать добрых вестей не приходится.

Она протянула папе нарциссы:

— Вот, купила. Сегодня семь лет с того дня, как мы уехали из Германии. Я подумала, может, они принесут нам удачу.

Нарциссы совсем увяли, но папа взял их со словами «Пахнут весной!», налил воды в стаканчик для чистки зубов, и Анна поставила туда цветы. Стебельки перевесились через край стакана, цветочные головки легли на стол.

— Боюсь, они переутомились, — заметил папа, и все рассмеялись.

Вот и хорошо: по крайней мере, цветы развеселили папу.

— И как бы то ни было, мы все вместе — все семь лет эмиграции. Можно ли желать большего?

— Я знаю того, кто желает большего! — заявила мама.

Макс хмыкнул.

— Возможно, семь лет — многовато, — он повернулся к папе. — Что ты думаешь о войне? Начнется война? Когда?

— Когда Гитлер решит, что пора. Проблема лишь в том, окажется ли готова к войне Британия.

Разговоры такого рода уже стали привычными, и мысли Анны унеслись далеко. Она села на кровать рядом с Максом, позволив ногам отдыхать. Ей нравилось в папиной комнате. Где бы они ни жили — в Швейцарии, в Париже, в Лондоне, — папина комната всюду выглядела одинаково. Всегда там был стол с пишущей машинкой (уже довольно расшатанной), книги, уголок на стене, куда папа пришпиливал фотографии и открытки, газетные материалы по теме, которой он интересовался, — все так плотно друг к другу, что даже газета с крикливыми заголовками не бросалась в глаза своими размерами; портреты папиных родителей, одетых по викторианской моде; трубка из морской пенки, которую папа никогда не курил, но ему нравилась ее форма; пара каких-нибудь самодельных штуковин, в практическую ценность которых он свято верил.

Сейчас у него был период увлечения мышеловкой, сделанной из картонной коробки. Крышка коробки удерживалась в открытом состоянии с помощью карандаша. На дне коробки лежал кусочек сыра. Крышка должна была захлопнуться в тот момент, когда мышь принималась за сыр. После этого папа собирался извлечь мышь из коробки и торжественно даровать ей свободу в Рассел-сквере. Но в этом папа пока не очень преуспел.

— Как твоя мышь? — поинтересовалась Анна.

— Пока разгуливает повсюду. Я видел ее прошлой ночью. У нее совершенно английская мордочка.

За спиной Анны беспокойно заерзал Макс.

— Никого в Кембридже не волнует война, — сказал он маме. — Я недавно зашел на призывной пункт. Там мне прямо сказали, чтобы я прежде всего думал о том, как защитить диплом, а потом уже — о призыве.

— Потому что ты получаешь стипендию! — гордо отозвалась мама.

— Нет, мама. Точно так же ответили моим друзьям. Всем посоветовали отложить эти мысли на пару лет. Возможно, к этому времени папа уже получит гражданство.

По прошествии четырех лет обучения в школе и двух семестров обучения в Кембридже Макс выглядел и говорил как истинный англичанин. Его ужасно раздражало, что при этом он не имеет гражданства.

— Если только они захотят сделать для папы исключение, — заметила мама.

Анна взглянула на папу и попыталась представить его в образе англичанина. Это оказалось сложновато. Тем не менее она воскликнула:

— Ну конечно, они должны! Он же не кто-нибудь! Он известный писатель!

Папа окинул взглядом обшарпанную комнату.

— Ну, прямо скажем, не очень известный в Англии.

Возникла пауза, и Макс поднялся, чтобы идти. Он обнял маму и папу и подмигнул Анне:

— Проводи меня до метро. А то мы совсем не пообщались.

Они в молчании спустились по лестнице, и, как обычно, присутствовавшие в холле постояльцы гостиницы с восторгом провожали Макса глазами. Светловолосый, голубоглазый, он всегда был красивым (не то что я, подумала Анна). Находиться с ним рядом здорово… Но ей бы хотелось посидеть чуть подольше, прежде чем снова пускаться в путь.

Когда они вышли из гостиницы, Макс спросил по-английски:

— Ну, как у тебя дела?

— Все в порядке, — ответила Анна. (Макс шагал быстро, и у нее опять заболели ноги.)

— Папа сильно расстроен. Он хотел вести на Би-би-си пропагандистскую передачу для немцев Германии. Но его туда не взяли.

— Почему, черт возьми?

— Он слишком известен немцам. Ярый антифашист. Поэтому они будут предвзято относиться к его словам. По крайней мере, существует такое мнение.

Макс покачал головой.

— Мне кажется, он постарел и выглядит очень уставшим, — Макс чуть замедлил шаг, чтобы Анна могла приспособиться к его темпу, и переспросил: — А как ты?

— Я? Не знаю, — Анна внезапно почувствовала, что не может думать ни о чем ином, кроме боли в ногах. — Думаю, все в порядке, — не очень уверенно повторила она.

— А как твои курсы? Тебе нравится учиться? — спросил озабоченно Макс.

— Да… Но это бесперспективно, мне кажется, — если совсем нет денег. Про художников рассказывают разные истории. Как они уходят из дома ради искусства и живут в бедности, где-нибудь на чердаке. Но если твоя семья и так живет на чердаке… Я думаю, мне придется искать работу…

— Но тебе еще нет шестнадцати! — воскликнул Макс. И добавил почти сердито: — Кажется, вся удача выпала на мою долю.

— Какие глупости! — возразила Анна. — Получить стипендию мэра для обучения в Кембридже — это не просто удача.

Они подошли ко входу на станцию «Рассел-Сквер». В лифте, готовом к спуску, уже закрывались двери.

— Ну… — сказала Анна.

Однако Макс медлил.

— Послушай, — сказал он вдруг, — может, тебе приехать на выходные к нам в Кембридж? — И поспешил добавить, как будто Анна протестовала: — Я обо всем позабочусь. Все тебе покажу, познакомлю с моими друзьями. Будет весело!

Двери лифта начали закрываться, и Макс придержал их.

— Я напишу все подробно! — крикнул он Анне и вместе с лифтом скрылся из виду.

Анна медленно вернулась обратно в гостиницу. Мама и папа ждали ее за одним из столиков в холле. Рядом с ними сидела дама из Германии, возраст которой трудно было определить.

–…в Берлинской опере, — говорила поблекшая дама. — Вы сидели в третьем ряду партера. Я помню, муж указал мне на вас. Я была так взволнована! А на следующее утро в газете появилась ваша замечательная статья.

Папа вежливо улыбался.

— Тогда, по-моему, пели оперу «Лоэнгрин», — продолжала дама. — Или «Волшебную флейту»? А может быть, и «Аиду»… Но в любом случае это было прекрасно. В те дни все казалось прекрасным…

Папа увидел Анну.

— Прошу меня извинить, — сказал он даме, отвесив прощальный поклон, и они с мамой и Анной пошли в столовую обедать.

— Кто это? — спросила Анна.

— Жена одного немецкого издателя. Ей удалось уехать, а вот мужа нацисты убили.

— Один бог знает, на что она тут живет, — добавила мама.

Это был обычный воскресный обед. Их обслуживала девушка из Швейцарии. Ей хотелось выучить английский язык. Но работая здесь, в гостинице, гораздо легче освоить польский, чем английский, думала Анна. На десерт подали пудинг с черносливом, а потом возник спор по поводу счета. Официантка хотела внести в него и то, что съела Анна. Но мама возразила: ведь во вторник она, мама, плохо себя чувствовала и пропустила обед. Это нужно учесть! Девушка из Швейцарии засомневалась, что пропущенный мамой обед можно засчитать Анне. Мама разволновалась. Папа расстроился и попросил «не устраивать сцен». Пришлось обратиться за разъяснениями к хозяйке гостиницы. И та в конце концов решила, что в этот раз — так и быть — пусть будет по-маминому. Но только в этот раз.

Однако настроение у всех уже было испорчено.

— Посидим здесь или пойдем наверх? — спросила мама, когда они вернулись в холл.

Завидев ту поблекшую даму, Анна предложила пойти наверх: ей совсем не хотелось обсуждать Берлинскую оперу.

Папа уселся в кресло, Анна с мамой устроились на кровати.

— Надо не забыть дать тебе деньги на проезд на следующую неделю, — сказала мама, открывая сумочку.

Анна взглянула на маму и сказала:

— Мне кажется, я должна устроиться на работу.

Глава вторая

Анна с мамой сидели в комнате ожидания в Организации помощи еврейским беженцам из Германии.

— Если бы только нам помогли оплатить твое обучение на курсах секретарей, — повторяла мама, наверное, в шестой раз, — ты бы потом вполне могла зарабатывать себе на жизнь.

Анна кивнула.

Вдоль стен на жестких стульях в ожидании собеседования сидели такие же беженцы, как они с мамой. Некоторые нервно, на повышенных тонах, переговаривались друг с другом. Другие читали газеты (Анна отметила одну газету с английским названием, одну — с французским, две — со швейцарским и одну на идише). Двое пожилых супругов ели булочки из бумажного пакета, а какой-то сгорбленный тощий человек одиноко стоял в углу, уставившись в пространство. В комнате периодически появлялся служащий, выкликал чье-то имя, и тот, кого вызвали, поднимался с места и шел за ним.

— У тебя должен появиться какой-то фундамент для жизни, — приговаривала мама. — То, чего у меня никогда не было. Тогда сможешь стать независимой.

Сначала мама отвергла предложение Анны найти себе работу, но потом со свойственной ей энергией бросилась на поиски подходящих учебных курсов. В том, что Анне необходимо окончить специальные курсы, мама была твердо уверена. Вот только какие именно? Идея поступить на курсы секретарей вроде бы напрашивалась. Но полная неспособность Анны освоить стенографию входила в список ее многочисленных неудач во время обучения в школе мисс Меткаф.

— Дело не в том, что это трудно. Это ужасно скучно! — жаловалась Анна.

В ответ на это мисс Меткаф снисходительно улыбалась и замечала: «Гордыня не лучшее качество!»

Мама прекрасно понимала трудности Анны со стенографией, и в конце концов, путем многочисленных расспросов дальних и близких знакомых, ей удалось разузнать о секретарских курсах, где обучали по другой системе. Вместо стенографии там учили печатать на портативных машинках, напоминавших пишущие. Это было гораздо легче, к тому же машинки можно было приспосабливать к разным языкам. Единственной проблемой была стоимость этих курсов — двадцать пять фунтов стерлингов!

— Господин и госпожа Цукерман! — вызвал служащий престарелых супругов, самозабвенно поглощавших булочки.

Они торопливо засунули недоеденные остатки обратно в пакет и последовали за служащим.

— Я считаю, что мы имеем право на помощь, — приговаривала мама. — Мы еще никогда ни о чем не просили.

Мама и сейчас не стала бы обращаться в Организацию помощи беженцам. И только опасение, что Анне придется работать без нужных навыков, как ей самой, заставило маму пойти на это. Пять с половиной дней в неделю мама проводила в полуподвальном помещении, перепечатывая и сортируя письма. Она ненавидела свою работу.

— Господин Рубинштейн!

— Господин и госпожа Берг!

Женщина, сидевшая напротив мамы, тяжело поднялась.

— Как же долго они заставляют ждать! — воскликнула она. — Еще немного — и у меня не хватило бы сил это вынести, честное слово!

— Но это лучше, чем ждать на границе, Берта, — заметил, нахмурившись, ее муж.

Он повернулся к маме и Анне:

— Моя жена стала несколько нервной. Нам пришлось нелегко. Мы уехали из Германии перед самой войной.

— Как это было ужасно! — запричитала женщина. — Нацисты все время кричали на нас, угрожали. Там был один несчастный старик… Он думал, его документы в порядке. А его стали бить — кулаками, ногами — и не пропустили. И потом закричали нам: а вы пока проваливайте. Но мы до вас доберемся! Мы вас позже прикончим!

— Берта… — муж попытался ее остановить.

— Они так и сказали: мы до вас доберемся — куда бы вы ни сбежали. Мы завоюем весь мир!

Мужчина погладил жену по руке и улыбнулся маме извиняющейся улыбкой:

— А вы когда уехали из Германии?

— В марте 1933 года, — ответила мама.

Среди беженцев считалось, что чем раньше ты покинул Германию, тем больше уважения заслуживаешь. Эмигрировать в 1933 году значило то же самое, что приплыть в Америку на «Мейфлауэре»[4]. И мама никогда не упускала возможности подчеркнуть, что они уехали именно в марте.

— Я понимаю, — отозвался мужчина.

Но на его жену сообщение мамы произвело сильное впечатление. Она испуганно взглянула на Анну:

— Вы не представляете, что сейчас там происходит.

Анна мгновенно замкнулась. Она предпочитала не думать о том, каково сейчас жить в Германии.

Следующей вызвали женщину в поношенном меховом пальто, сжимавшую свою сумочку:

— Мисс Гольдштейн!

Затем настала очередь человека в очках, в котором мама узнала одного не очень известного скрипача.

И тут пригласили маму и Анну.

— Пройдите, пожалуйста, в студенческий отдел, — сказал служащий и привел их в комнату, где за столом сидела седовласая дама, чем-то напоминавшая мисс Меткаф, но гораздо приятнее. Дама читала анкету, которую Анна заполнила перед тем, как прийти на собеседование.

— Здравствуйте, — дама жестом указала маме и Анне на стулья. — Итак, — повернулась она к Анне, — вы хотели бы стать секретарем.

— Да.

Седовласая дама снова взглянула в анкету Анны.

— У вас очень хорошие оценки за итоговые экзамены. Но вы не захотели продолжить обучение в прежней школе?

— Нет, — ответила Анна.

— Позвольте узнать, почему?

— Мне не нравилась школа. Там мало кто остается после сдачи экзаменов на аттестат… И нельзя сказать, чтобы там меня многому научили, — добавила Анна после некоторых колебаний.

Дама опять погрузилась в изучение анкеты.

— Школа для девочек Лилиан Меткаф… Я знаю эту школу. Больше видимости, чем содержания. Жаль…

Считая школьную тему закрытой, дама перешла к вопросам, связанным с секретарскими курсами. Значит, Анна хочет попробовать? Сколько времени на это понадобится? И какую работу она рассчитывает получить, окончив эти курсы? Анну так подкупила сокрушительная оценка школы мисс Меткаф, что она отвечала подробно и стеснялась гораздо меньше обычного, и через довольно короткое время дама сказала:

— Ну что же, это весьма удовлетворительно.

На мгновение Анна подумала, что все уже позади, но тут дама повернулась к маме:

— Простите, но к нам за помощью обращается очень много людей. Поэтому я обязана задать вам несколько вопросов. Как давно вы живете в стране?

— С 1935 года, — ответила мама. — Но из Германии мы уехали в марте 1933-го…

Анна столько раз слышала эти объяснения, что знала их наизусть: шесть месяцев в Швейцарии… два года во Франции… Великая депрессия… сценарий фильма… полученные средства позволили им приехать в Англию… нет, фильм так и не был снят… это не связано с тем, что папа не говорит по-английски, потому что сценарий перевели… но сейчас, конечно, писатель без языка…

Возникла некоторая напряженность.

— Простите, — снова сказала дама, — я понимаю, что ваш муж — выдающийся человек. Но сейчас, пока вы находитесь в такой трудной ситуации, не мог бы он найти для себя какое-нибудь более приземленное занятие? Хотя бы на некоторое время?

Папа, подумала Анна, никогда не мог забить гвоздь, чтобы тот не согнулся, не умел сварить себе яйцо. Он ничего не умел, кроме того, чтобы складывать слова. Но это у него получалось прекрасно…

— Мой муж, — ответила мама, — не отличается особой практичностью. И потом, он намного старше меня, — и она покраснела.

— О! Конечно, конечно, — быстро заговорила дама. — Приношу свои извинения.

Забавно, подумала Анна, даму гораздо больше впечатлило упоминание о папином возрасте (а ведь при встрече с папой на его возраст никто никогда не обращает внимания!), чем признание в папиной непрактичности, которая сразу бросается в глаза. Однажды, когда они еще жили в Париже, папа потратил почти все деньги на швейную машинку, а та оказалась сломанной. Анна помнила, как они вместе с папой ходили к торговцу подержанными вещами, чтобы эту машинку вернуть. В Париже у них тоже было трудно с деньгами, но почему-то тогда ее это не сильно беспокоило. В Париже она не чувствовала себя беженкой.

Мама рассказывала даме о своей работе:

— Некоторое время я работала секретарем у леди Паркер. Может быть, вы о ней слышали. Но потом у нее умер муж, и она переехала жить в деревню. А я сейчас помогаю разбирать бумаги, связанные с его наследством.

Дама смутилась:

— И… э-э-э… сколько?..

Мама сказала, сколько ей за это платят:

— Видите ли, у меня нет должной квалификации. В детстве я обучалась музыке… Но благодаря моей работе мы способны оплачивать счета в гостинице «Континенталь».

Возможно, в Париже они чувствовали себя по-другому, подумала Анна, потому что мама тогда не работала и они жили в квартире, а не в гостинице. А может быть, Англия просто ей не подходит. Здесь она почти никого не знает, за исключением тех, с кем познакомилась в школе мисс Меткаф. И действительно, после того как они перебрались в Англию, многое пошло не так. Например, она неожиданно поправилась, причем в каких-то неожиданных местах, и теперь вся одежда сидела на ней отвратительно. Мама ее убеждала, что это «щенячий жирок» и он скоро сойдет. Через какое-то время «жирка» действительно поубавилось. Но Анна по-прежнему была склонна винить в своих неприятностях Англию.

В конце концов, до приезда сюда толстой ее никто не считал.

Другие девочки в интернате тоже были пухленькими. Анна помнит их жирные розовые ляжки в школьной раздевалке, помнит, как по замерзшей траве футбольного поля шумно двигались тяжеловесные фигуры. Но девочки почему-то совсем не стеснялись. Стеснительность, пожалуй, была одной из главных проблем Анны в Англии. Стесняться она стала неожиданно — вскоре после того, как у нее появился «щенячий жирок». А до этого Анна всегда легко общалась с людьми. Теперь же новоприобретенное качество порой вводило Анну в ступор. И когда английские девочки подсмеивались над ее неуклюжей игрой в лакросс или ее смешным акцентом, она чувствовала себя совершенно беспомощной. С американками Джуди и Джинни у Анны таких проблем не было.

— Хорошо, Анна, — обратилась к ней седовласая дама, как будто услышав ее мысли, — я надеюсь, на курсах тебе понравится больше, чем у мисс Меткаф.

Анна спустилась с небес на землю. Что бы все это значило?

— Завтра я переговорю об этом в комитете, — продолжила дама. — Но уверена, что трудностей не возникнет.

Анна забормотала слова благодарности, но та ее прервала:

— Не стоит! Я думаю, это будет правильное вложение денег.

Когда Анна и мама вернулись в гостиницу, вышло солнышко и потеплело.

— Как ты думаешь, сколько я смогу зарабатывать? — спросила Анна у мамы.

— Не знаю. Но думаю, с тремя языками — не менее трех фунтов стерлингов.

— В неделю?! — Анна не поверила своим ушам. Сумма казалась огромной.

Папа поздравил Анну, правда, не без грусти:

— Должен признаться, я никогда не видел тебя секретаршей.

Анна поспешно отмахнулась от мысли, что она тоже не могла себе этого представить.

— Папа, — воскликнула Анна, — меня считают перспективной!

— С этим сложно не согласиться, — сказал папа.

Он был одет в свой лучший костюм для выходов, точнее — в тот, который, по его мнению, в данный момент казался наименее заношенным.

— Встреча в Международном ПЕН-клубе[5], — объяснил он. — Не хочешь пойти? Торжественная часть не очень затянется. Зато потом будет чай.

— Я бы пошла, — ответила Анна.

На самом деле идти в писательский клуб Анне не очень хотелось. Но сейчас, когда ее будущее определилось, она чувствовала внутреннее беспокойство. Анна быстро шла вместе с папой к автобусной остановке, стараясь не думать, что скоро ей придется посвящать свои дни не рисованию, а скорописи[6].

— Это встреча секции немецких писателей, — объяснил папа (он был президентом секции). — Но чай, — улыбнулся он, объясняя преимущества происходившего, — будет настоящий, английский.

Писательский клуб находился на углу Гайд-парка. Когда папа с Анной пришли, все уже были в сборе — привычная компания эмигрантов с интеллигентными лицами, с потертыми воротничками и манжетами. Кое-кто из присутствующих вышел поприветствовать папу прямо в холл. Те, кого папа представил Анне, тут же отмечали, как она похожа на своего отца. Такое часто случалось и всегда радовало Анну: если ты похож на папу, то не можешь быть абсолютно безнадежным.

— Ваша дочь собирается пойти по вашим стопам? — полюбопытствовал невысокий человек в больших толстых очках.

— Хотелось бы, — вздохнул папа. — Хотя в последнее время ее гораздо больше интересовало рисование. А в настоящий момент, — он огорченно развел руками, — она планирует выучиться на секретаря.

Человек в очках тоже сокрушенно взмахнул руками:

— Что поделаешь! Надо на что-то жить!

Они отправились к небольшому подиуму, а Анна села вместе с остальными присутствующими. Темой клубной встречи была Германия, и несколько человек готовились выступать. «Как же много писателей! — подумала Анна. — Немудрено, что им сложно найти работу».

Первый выступавший говорил о том времени, когда нацисты только начали поднимать голову, и как можно было бы этого не допустить. Сообщение взволновало всех, кроме Анны, и вызвало много откликов и контраргументов.

— Если бы только!.. — кричали писатели. — Если бы только Веймарская республика… Социал-демократы… Французы Рейнланда…

После того как все немного успокоились, с места поднялся печальный человек в свитере. Он зачитал отрывки из дневника еврейского писателя, который до сих пор жил в Германии и оставался на свободе. Дневник тайно вывезли через Швейцарию. Анна, конечно, знала, как жилось людям в Германии. Но подробности ее ужаснули: нищета, преследования по поводу и без, постоянная угроза концлагеря. Когда чтение закончилось, в зале воцарилось молчание. Писатели с благодарностью взирали на облезлый потолок и на огромные окна, выходившие в Гайд-парк: они, по крайней мере, сумели вовремя уехать…

Потом кто-то выступал со скучной диссертацией, посвященной региональным отличиям Франкфурта и Мюнхена.

И наконец наступила очередь папы.

— «Берлин», — объявил он и начал читать.

Когда в возрасте восьми или девяти лет Анна впервые осознала, что папа — знаменитый писатель, она долго упрашивала его дать ей почитать то, что он написал. Хоть что-нибудь! И в конце концов папа показал ей коротенький отрывок, который, по его мнению, мог вызвать у Анны интерес. Анна до сих пор помнит свою растерянность после чтения. Ну почему, думала она, почему папа не пишет так, как другие? В то время в школе Анна научилась писать длинными, сложными предложениями, полными высокопарных оборотов. Она представила, как мог бы выглядеть папин текст, если бы был написан красивыми фразами. А папа зачем-то писал простыми словами да короткими предложениями. Только эти слова у него связывались между собой каким-то неожиданным образом. И это удивляло… Преодолев растерянность, Анна вдруг поняла, что хотел сказать папа. Но все равно… Почему бы ему не писать как другие?..

— Рановато для тебя немножко, — сказал тогда папа.

Но по прошествии нескольких лет Анна так и не решилась на новую попытку.

Сейчас папа читал текст, который недавно написал — в гостиничной комнате, на разбитой пишущей машинке — про Берлин. Перед глазами Анны вставали улицы, парки… Небольшой отрывок был посвящен их дому… Да, все очень точно описано, подумала Анна.

А вот люди, среди которых мы жили, писал папа: соседи, владельцы лавочек, садовник, следивший за садом (Анна его почти и не помнила), секретарша с совиными глазами, которая перепечатывала папины рукописи… В зале засмеялись: этот пассаж был смешным… Где сейчас все эти люди? — спрашивал папа. Круглоглазая секретарша вскидывает руку в гитлеровском салюте? Бакалейщик вступил в отряд штурмовиков, или его отправили в концлагерь? Что стало со всеми ними после того, как нацисты присвоили себе страну? (Тут папа употребил очень резкое слово, от которого у слушавших сначала перехватило дыхание, а потом они с облегчением рассмеялись.) Мы не знаем, сказал папа. Всех их сожрал Гитлер. Но, может, когда-нибудь кто-то из нас туда вернется, и все будет выглядеть так же, как в прежние времена: улицы, рощицы, дом…

Текст заканчивался словами, с которых начинался: «Когда-то я жил в Берлине…»

С минуту все сидели молча. А потом писатели все как один поднялись со своих мест — и захлопали, захлопали. Когда папа сошел с подиума, его тут же окружили, поздравляя и пожимая руку. Анна держалась сзади, но папа отыскал ее возле самой двери и спросил:

— Тебе понравилось?

Анна кивнула, но больше ничего не успела сказать: их увлекли в комнату, где ждал чай. Стол был накрыт с невиданной роскошью. И хотя одни писатели пытались себя сдерживать и не сразу бросались к столу, другие не могли устоять. Чаепитие организовала главная секция писательского клуба — английская, и кто-то из английских писателей тоже присутствовал на встрече. Пока Анна, поедая эклер, пыталась выразить, как ей понравился папин текст про Берлин, один английский писатель подошел к ним поговорить.

— Я слышал аплодисменты, — сказал он. — О чем вы читали?

Папа, как обычно, не понял, что его спросили, и Анне пришлось переводить.

— Ах, вот в чем вопрос! — воскликнул папа.

Выражение его лица изменилось: он настраивался говорить по-английски.

— Я гофорил… — произнес он, как обычно коверкая слова. — Я гофорил о Германии.

Книжный, прямо-таки «шекспировский» акцент папы ошеломил англичанина, но он тут же оправился.

— Все были явно потрясены! — заметил он. — Хотелось бы и мне понимать, что вы читали!

Анна вернулась к Бартоломью позже, чем обычно. Там ее ждало письмо от Макса. Макс приглашал ее на выходные в Кембридж. «Все происходит сразу!» — подумала Анна. И, забыв о своей стеснительности, рассказала миссис Бартоломью о приглашении Макса, о том, как папа читал в клубе рассказ, и о том, что перед ней открываются новые перспективы.

— Окончив курсы, я смогу зарабатывать три фунта стерлингов в неделю! — гордо сообщила Анна.

Но миссис Бартоломью, совсем как папа, не смогла скрыть сожаления.

— Это прекрасные новости, — сказала она, немного помолчав. — Но ты ведь знаешь, не правда ли, что можешь жить в этом доме столько, сколько тебе захочется? Так что если ты вдруг изменишь свое решение…

И миссис Бартоломью отправилась подбирать для Анны вещи из гардероба Джинни, чтобы Анне было в чем ехать к Максу на выходные.

Глава третья

Всю дорогу в поезде Анна пыталась представить, как это будет: что им предстоит? Как выглядят друзья Макса? Ей придется с ними беседовать? Боже, что она им скажет?

Снова похолодало, и, как только поезд выехал из Лондона, начал моросить дождь. За окном однообразно тянулись поля, коровы пытались укрыться от дождя под мокрыми деревьями. Анна нет-нет да и думала: вот бы ей не пришлось выходить! А вдруг она никому не понравится? Ну и действительно: почему вдруг она должна кому-то понравиться? До сих пор такого не случалось, думала она угрюмо. По крайней мере с ее ровесниками. Девочек в интернате мисс Меткаф Анна мало интересовала. Ее никогда не выбирали ни старостой класса, ни капитаном общежития, ни даже дежурной по столовой. Во время перемен над ней пытались подшучивать, как над какой-нибудь заморской обезьянкой, но даже это ни к чему не приводило.

А друзья Макса — юноши. Как разговаривают с юношами?

— Не очень приятный денек, — сказал кто-то, как будто прочитал мысли Анны.

Голос принадлежал сидевшей напротив женщине, одетой в твидовый костюм. Анна согласилась: «Да, не очень», — и женщина улыбнулась. На ней была шляпка и дорогие, удобные туфли. В таких туфлях мамы учениц приезжали в интернат мисс Меткаф на родительский день.

— На выходные в Кембридж? — поинтересовалась твидовая женщина.

— Да, — ответила Анна.

И женщина тут же пустилась расписывать возможности и удовольствия, связанные с так называемой «студенческой жизнью». Когда-то трое братьев женщины учились в Кембридже и двое кузенов — тоже. И каждый приглашал ее в гости на выходные. Это было так здорово! Театральные вечера, майские балы, пикники в Гранчестере, соседней деревне. И куда бы ты ни пришла, везде полным-полно интересных молодых людей!

От этого рассказа настроение Анны совсем упало. Но она успокаивала себя тем, что в марте едва ли возможны майские балы и Макс наверняка предупредил бы ее о каком-нибудь предстоящем грандиозном «выходе в свет».

— И откуда же ты, моя дорогая? — поинтересовалась твидовая женщина, немножко подустав от собственных восторгов.

Обычно, когда Анне задавали этот вопрос, она отвечала: «Из Лондона». Но сейчас она неожиданно для самой себя ответила:

— Из Берлина, — и тут же об этом пожалела.

— Из Берлина? — не поверила женщина. — Но ты же вылитая англичанка!

— Нет, — возразила Анна, ощущая себя так же, как мама в Организации помощи беженцам. — Мой папа — антифашист, немецкий писатель. Мы уехали из Германии в 1933 году.

Твидовая женщина попыталась это осмыслить:

— Антифашист? Это значит, он против Гитлера?

— Да.

— Никогда бы не подумала: у тебя совсем нет акцента! — не переставала удивляться женщина. — Я могла бы поклясться, что ты обычная милая английская девчушка.

Это был комплимент, и Анна вежливо улыбнулась. Но женщина вдруг сменила тему:

— А что ты думаешь о войне? Ты ведь оказалась в стране, враждующей с Германией?

Черт, подумала Анна, и зачем я только все это начала? И попыталась говорить настолько спокойно, насколько ее на это хватало:

— Мы против Германии. Мы желаем победы Англии.

— В войне против своей страны?

— Мы не чувствуем, что Германия — по-прежнему наша страна, — начала было Анна.

Но женщину, видимо, возмутила беседа в целом.

— Могла бы поклясться, что ты урожденная англичанка, — произнесла она укоризненно и погрузилась в чтение «Кантри лайф»[7].

Анна снова уставилась в забрызганное окно, за которым тянулись серые пейзажи. Странно, но ей стало спокойнее. Хотя почему она, как обычно, не сказала: «Из Лондона»? Макс никогда не сделал бы подобной ошибки. Так всю поездку можно испортить…

* * *

Когда поезд наконец прибыл в Кембридж, худшие опасения Анны как будто стали сбываться. Она стояла на платформе, ледяной ветер продувал ее насквозь, а Макса нигде не было видно.

Но вот он появился из-за угла — запыхавшийся, в развевающейся мантии.

— Извини, задержали на лекции, — объяснил Макс. — Эффектно! — заметил он по поводу красного пальто Анны, которое ей одолжила миссис Бартоломью. — От Джуди или от Джинни?

— Это пальто Джинни, — ответила Анна, и ей сразу стало легче.

Макс подхватил чемодан Анны и быстро повел ее к выходу со станции.

— Надеюсь, ты захватила теплую шерстяную пижаму, — сказал он. — Там, где ты будешь спать, довольно прохладно.

Оказалось, что комната Анны вообще не отапливается и напоминает огромную заледеневшую пещеру. Но она располагалась недалеко от комнаты Макса, а хозяйка обещала положить в кровать Анны на ночь бутылки с горячей водой.

Пока Анна приводила себя в порядок, она пыталась представить себе в этой комнате твидовую женщину — безрезультатно! Видимо, выходные, которые та в свое время проводила в Кембридже, сильно отличались от тех, что предстояли Анне.

Макс заплатил за комнату (спальное место и завтрак стоили десять шиллингов), и они отправились в город.

Дождь кончился, но повсюду еще стояли лужи. Небо над крышами было мокрым и серым. Через толщу медленно плывущих облаков кое-где пробивался солнечный свет. Макс и Анна пересекли торговую площадь с магазинчиками и мокрыми навесами и неожиданно оказались в толпе студентов. Ими была заполнена вся Хай-стрит. Одни, поднимая брызги, ехали по лужам на велосипедах, другие шумными компаниями шли пешком. Всюду виднелись черные мантии и длинные полосатые шарфы. Казалось, все разговаривают друг с другом и громко приветствуют знакомых, идущих по другой стороне улицы. Макс был тут как дома, ему то и дело кто-то махал. И Анна подумала, что это, должно быть, замечательно — чувствовать свою принадлежность к здешней жизни.

Макс часто указывал на какие-нибудь достопримечательности, отвлекаясь от сиюминутной суеты: старое здание, остатки древней стены, уединенное местечко (здесь несколько столетий назад прогуливался кто-нибудь знаменитый, а здесь кто-то написал стихотворение). Серые камни строений — такого же цвета, как и небо, — казалось, существовали всегда.

В дверях чайной Макса остановили двое молодых людей в мантиях.

— Объявился наконец-то! — воскликнул один. — Да еще и в компании незнакомки!

— Незнакомка в алом! — тут же прибавил второй, указывая на пальто Анны.

— Не глупи, — парировал Макс. — Это моя сестра Анна. А это — Джордж и Билл. Нам предстоит обедать в их компании.

Анна вспомнила, что уже слышала о Джордже: он учился вместе с Максом в школе. Джордж был на целую голову выше нее, поэтому ей пришлось задрать голову, чтобы его рассмотреть. Билл был пониже, с обычным, приятным лицом. Все четверо протиснулись сквозь набитую людьми чайную к столику в дальнем углу. Когда они уселись, Анна наконец получила возможность рассмотреть Джорджа: у него было веселое и обаятельное лицо, и казалось, что он все время чему-то удивляется.

— Неужели ты и правда его сестра? — спрашивал Джордж. — Я думаю, уж если и быть чьей-нибудь сестрой, то можно найти себе кого-нибудь получше, чем старина Макс!

— Он, распутный, не носит галоши…

— Он в ботинках на толстой подошве…

— Его уши — торчком, его пальцы — крючком…

— А глаза — как огромные плошки! — триумфально закончил Джордж.

Анна смутилась. Они все это сочинили? Или это цитата из какого-нибудь английского стихотворения, которое известно всем, кроме нее?

Джордж наклонился к Анне:

— Ну правда, Анна — я ведь могу тебя так называть, — неужели нельзя было взять себе в братья кого-нибудь более подходящего?

Она попыталась что-то сказать:

— Я думаю… — а что она, собственно, думает? — Я думаю, Макс очень хороший, — сказала наконец Анна и, как обычно, покраснела.

— Великодушно! — заметил Джордж.

— И мило, — отметил Билл. — Не правда ли, мило, Джордж?

— О да! Безусловно мило.

Они сменили тему, и Анна вдруг обнаружила: единственное, что от нее требуется, это смеяться. Ей стало легко. Они ели тосты с печеной фасолью, а потом пили крепкий чай с пончиками. Билл попробовал выпросить у официантки дополнительную ложку сахара, но та ему отказала.

— Идет война, вы не в курсе? — спросила официантка.

Билл притворился, что удивлен, и воскликнул:

— Ужасно! Но мне никто не сказал! — Он поднял такой невообразимый шум, что официантка выдала ему дополнительную порцию сахара — только чтобы Билл умолк.

— Какие же вы настырные, джентльмены, — сказала она, убирая сахарницу, и, немного подумав, добавила: — Даже не знаю, как бы отреагировало правительство.

Мысль о том, что дополнительная порция сахара для Билла могла обеспокоить правительство, показалась им столь поразительной, что вся троица немедленно потребовала по дополнительному пончику.

Анна смотрела на них с восхищением. Какие они остроумные, какие симпатичные. И насколько они… англичане! Так странно видеть, что Макс в этом смысле совсем не отличается от Билла и Джорджа.

— А ведь действительно забавно, когда тебя спрашивают: «Идет война, вы не в курсе?» — заметил Джордж. — Война как будто не чувствуется.

— Ну… — сказал Макс, — не знаю, как она должна чувствоваться. Но я представлял себе это как-то… более заметно, что ли.

Билл кивнул:

— Когда думаешь о войне… Обо всех погибших…

Повисла пауза.

Анна набрала побольше воздуха и решила внести свой вклад в беседу:

— Когда я была совсем маленькой, я очень радовалась, что родилась девочкой.

Все посмотрели на нее. Макс слегка нахмурился: Анна вечно вносила какую-нибудь сумятицу.

— Из-за войны, — объяснила Анна. — Потому что девочек не отправляют на фронт.

— О да! — согласился Джордж.

Казалось, от нее ждут чего-то еще, поэтому Анна пробормотала:

— А потом мама мне сказала, что войны никогда больше не будет. Но к тому времени я уже привыкла к мысли, что быть девочкой хорошо. Я имею в виду, что это и правда хорошо. Потому что… — добавила Анна с такой идиотической интонацией, которая удивила даже ее саму, — потому что я все-таки девочка!

Все молчали — до тех пор, пока Билл не сжалился и не рассмеялся:

— Хорошо — и к тому же весело!

«Никогда, ни за что! — подумала Анна. — Никогда больше ничего не скажу!»

Но Джордж кивнул так, как будто бы она произнесла нечто здравое:

— И моя мама тоже. Она тоже уверяла нас, что войны больше не будет. И очень расстроилась, когда это случилось.

Выражение его лица приобрело высшую степень удивления. Вокруг рта налипла сахарная пудра от пончика, и от этого он казался совсем юным.

— Но если Гитлер продолжит вести себя в том же духе, нам ничего не останется, как сражаться с ним.

— Сражаться до конца! — Билл прищурил глаза. — Ты только взгляни, Каррузерс![8] Там, на холме — пулеметное гнездо!

Джордж вздернул подбородок.

— Я пойду один, сэр, — его голос дрожал от напряжения. — Но если я не вернусь…

— Да, Каррузерс!

— Передайте всем: я сделал это во имя Англии! — Джордж встал в позу, смело глядя куда-то вдаль. А потом сказал своим обычным голосом: — Глупо звучит, правда?

Они доедали пончики, размышляя над тем, как глупо это звучит.

Потом Билл сказал:

— Мне пора лететь.

— В буквальном смысле слова? — уточнил Макс.

— В буквальном, — ответил Билл.

Он был причислен к Университетскому летному эскадрону и каждую субботу в полдень тренировался.

Джордж с усилием вытащил свои длиннющие ноги из-под стола.

— Вечером — в кино? — уточнил он.

— Конечно! — Билл махнул на прощание (его жест мог относиться, а мог и не относиться к Анне). — Увидимся! — и он выскочил на улицу.

Они подождали, пока Джордж обмотает шарф вокруг своей длинной шеи.

— А для тебя ведь все это должно выглядеть еще смешнее. Я имею в виду войну, — он задумчиво глядел на Макса. — Я все время забываю, что ты родился не здесь. Это никому не приходит в голову, — объяснил Джордж Анне. — Клянусь, Билл считает, что Макс — англичанин до мозга костей.

— Иногда я тоже так думаю, — небрежно бросил Макс, но Анна знала, как много для него значат эти слова.

Они вернулись в дом, где жили Макс и Джордж. Хозяйка зажгла огонь в камине маленькой гостиной, и Макс, обложившись книгами и бумагами, сразу уселся писать эссе об особенностях римского права. Джордж отправился принимать ванну. Было слышно, как он в соседней комнате спорит с хозяйкой, хватит ли ему горячей воды, чтобы помыться.

— Макс, — позвала Анна. — Извини… Я знаю, я не умею общаться…

— Ерунда, — отозвался Макс, отрываясь от работы. — Все в порядке.

— Но я наговорила таких глупостей. Даже не знаю почему… Наверное, я очень волновалась.

— Все волновались. Ты бы видела Джорджа и Билла перед твоим приездом. Им не часто выпадает общаться с девушками. Я единственный, у кого есть некоторый опыт.

Анна взглянула на него с восхищением:

— Беда в том, что я не ты, — и в порыве откровенности добавила: — Иногда мне так хочется чувствовать себя своей в этой стране!

Макса просто поразило признание Анны.

— Ты своя в этой стране. В той же степени, что и я. Разница только в том, что ты училась в дурацкой школе, и это наложило отпечаток на твое ощущение.

— Ты правда так думаешь?

— Конечно.

Это обнадеживало. Макс уже хотел вернуться к своим книгам, но Анна быстро спросила:

— Есть еще кое-что.

— Что именно?

— Ты никогда не чувствовал, что нас преследует невезение?

— Невезение? Ты имеешь в виду, что мы беженцы?

— Нет. Я имею в виду те страны, в которых мы жили. — Макс выглядел озадаченным, поэтому Анна торопливо продолжила: — Посмотри, что случилось с Германией. А Франция? Мы не прожили там и года, как началась Великая депрессия. А Англия? Вспомни, каким прочным все тут казалось, когда мы только приехали. И вдруг война, дефицит продуктов…

— Но тут нет нашей вины! — воскликнул Макс.

Анна мрачно покачала головой.

— Иногда я чувствую себя как Вечный жид.

— Ты не похожа на Вечного жида. У него были длинные усы. И вообще, как мне помнится, не считалось, что он приносит несчастье.

— Может, и не считалось. Но не было никого, кто желал его видеть.

Макс какое-то время смотрел на нее, а потом расхохотался.

— Ну ты и дурашка! — сказал он ласково. — Какая же ты дурашка! А сейчас я должен поработать.

Он вернулся к книгам. Анна наблюдала за ним. В комнате было тихо. Только потрескивал огонь в камине. Как здорово жить вот так, думала Анна. Она попыталась представить, что учится в университете. Конечно, ей бы не дали стипендию, как Максу. Но все равно: что бы она тогда делала? Изучала бы право, как Макс? Английский язык, как Джордж? Или училась на инженера, как Билл? Нет. Единственное, чем она хотела бы заниматься, — это рисование, то есть совершенно бесполезное дело.

— Кстати, — вдруг сказал Макс, как будто бы прочитав ее мысли. — А что это ты писала мне про курсы для секретарей?

— Я начинаю учиться на следующей неделе.

Он обдумывает мое сообщение, заметила про себя Анна, с видом юриста, который готовится задать каверзный вопрос в суде.

В конце концов Макс сказал:

— Может, оно и нужно в данный момент. Но — ненадолго. Это не выход. Это не для тебя.

Потом ему в голову пришла какая-то мысль, он стал торопливо листать одну из книг, нашел то, что хотел, и снова начал писать.

* * *

Анна отправилась в свою комнату, расчесала волосы и переоделась в единственную свою сменную одежду — старое школьное платье из серого вельвета. В интернате мисс Меткаф Анна надевала его по воскресеньем, и платье казалось ей ужасным. Но на дне одного из чемоданов, которые они когда-то вывезли с собой из Берлина, мама отыскала старый кружевной воротничок. Сейчас, когда Анна почти избавилась от «щенячьего жирка», в платье с воротничком она смотрелась очень даже элегантно.

Вернувшись в гостиную, она застала там Макса, собиравшего свои бумаги, и Джорджа, который внимательно наблюдал за тем, как хозяйка накрывает ужин. С ванной все вышло неудачно. Джордж побоялся, что если затянет с мытьем, то вообще не сможет принять ванну; и в результате влез в еле теплую воду, а потом сидел там, не решаясь выбраться: воздух в ванной комнате был еще холоднее. Тем не менее дело было сделано и теперь о мытье можно будет неделю не думать, сообщил Джордж с удовлетворением. И добавил:

— Должен сказать, ты выглядишь удивительно чистой и свежей. А платье? Последняя мода?

Анна объяснила, что это платье она носила в интернате по воскресным дням.

— Правда? — удивился Джордж. — То, в чем ходит моя сестра, смахивает на коричневый мешок.

Они перешли к обсуждению школы, в которую ходит сестра Джорджа. Судя по описанию, эта школа была немногим лучше интерната мисс Меткаф: там при каждой встрече с директрисой девочки должны были делать реверанс.

Потом поговорили о школах вообще.

Наверное, Макс был прав, подумала Анна. Джордж мог так же волноваться во время встречи, как и она сама. Эта мысль принесла Анне небольшое облегчение.

Она как раз добралась до середины описания главной интернатской церемонии — когда прежнюю старосту класса освобождают от обязанностей, — но тут пришло время идти в кино.

Они отыскали свои места в кромешной тьме — рядом с Биллом и кудрявой девушкой, года на три старше Макса. Девушку звали Хоуп. Выяснилось, что Макс от нее в полном восторге. И когда он шепотом спросил Анну: «Правда симпатичная?», Анна не смогла ответить: «Нет».

Фильм оказался никудышным. И публика, состоявшая в основном из студентов, шумно выражала свое отношение к происходящему. Негодяя освистывали. Главную героиню, отвергавшую его ухаживания, иронически подбадривали. А всякий раз, когда на экране появлялся неуклюжий герой, преследовавший негодяя, кричали: «Давай, Кларенс!» В конце фильма негодяй угрожал швырнуть героиню тощему крокодилу. Крокодил, по мнению публики, действительно нуждался в том, чтобы его подкормили. Но в последний момент героиню спасли, и последние реплики персонажей потонули в криках: «Руки прочь от крокодилов!» и «По-зор! По-зор!»

Это было очень смешно. И ощущение чего-то замечательного не оставляло Анну весь вечер, остаток которого они провели в кафе за поеданием пончиков.

Наконец Джордж и Макс распрощались с Анной у двери ее комнаты. Впотьмах она ощупью добралась до своей ледяной кровати, улеглась, прижав к себе бутылку с горячей водой, подумала, как необычен, как удивителен мир, частью которого является ее брат, — и уснула.

— Ну и как тебе Кембридж? — спросил Макс на следующий день.

Они ждали на станции ее поезда. А Анне совсем не хотелось уезжать.

Потеплело, и первую часть дня они провели на реке, катаясь на лодках. Постоянно спорившие Макс и Хоуп сидели в лодке, которой управлял Джордж, а лодкой, в которой сидела Анна, управлял Билл. Джордж и Билл то и дело пытались столкнуть свои лодки, и Билл в конце концов свалился в воду. Ему нужно было переодеться, и он пригласил всех к себе (комната Билла находилась в здании колледжа, построенном триста лет назад) на херес. Под расслабляющим влиянием напитка Джордж и Билл страстно умоляли Анну как можно скорее снова приехать в Кембридж.

На платформе становилось все темнее. Анна взглянула на Макса.

— Это было чудесно, — сказала она серьезно. — Просто чудесно!

Макс кивнул:

— Я рад, что ты это поняла.

Несмотря на сумерки, Анна видела, как он доволен. Неожиданно Макс усмехнулся:

— И еще кое-что. Не говори пока маме, но я собираюсь стать лучшим студентом.

Громыхая, подъехал поезд, до отказа набитый солдатами и моряками. Анна протиснулась между сваленными в кучу вещмешками. Когда она открыла окно, чтобы крикнуть: «Макс! Спасибо за чудесные выходные!», поезд тронулся. Было так шумно, что Анна не поняла, услышал ли ее Макс. Один из моряков предложил Анне сесть рядом с ним на его вещмешок, и она просидела так до самого Лондона. Поездка оказалась долгой и утомительной: ехали гораздо дольше, чем в Кембридж. Свет голубоватой лампочки в проходе был слишком тусклым, чтобы читать. И каждый раз, когда поезд останавливался, в вагон входили еще солдаты, хотя, казалось, места уже совсем не было. Когда Анна вышла из поезда на полутемную станцию, она увидела, что Ливерпуль-стрит тоже заполнена войсками. Анна пробиралась между солдатами и гадала, куда это их отправляют.

А потом ей в глаза вдруг бросился газетный заголовок:

«Гитлер вторгся в Данию и Норвегию!»

Глава четвертая

В первый момент новости о вторжении Гитлера в Скандинавию перепугали Анну. Ей тут же вспомнилось, как женщина из Организации помощи беженцам рассказывала, что нацисты кричали им вслед: «мы до вас доберемся — куда бы вы ни сбежали. Мы завоюем весь мир!»

Но ничего особенного не случилось, жизнь шла своим чередом. В Норвегию отправили какие-то войска (Дания сдалась без сопротивления), произошло сражение на море, кто победил, понять было невозможно. Ну и кроме того, Скандинавия все-таки находилась далеко…

Анна начала посещать секретарские курсы, а Джуди и Джинни приехали домой на каникулы. Папу пригласили в Министерство информации и попросили составить текст для листовок — их предполагалось разбрасывать над Германией (первая работа, которую он получил за последние несколько месяцев). Макс и Джордж пошли в поход и прислали ей открытку из молодежного хостела.

Анна хотела только одного — как можно скорее овладеть скорописью, найти работу и начать зарабатывать деньги. Каждый день она приходила в школу секретарей на Тоттенхэм-Корт-роуд и тренировалась писать диктанты с помощью специальной маленькой машинки. Это было очень забавно. Вместо того чтобы нажимать отдельные клавиши, как на пишущей машинке, нужно было нажимать аккорды, как на пианино. И каждый раз машинка печатала слог обычными буквами на бумажной ленте. Слог воспроизводился не по законам правописания, а как слышался. Поэтому, например, сочетание «новостная сводка» выглядело так: «на-вас-ная свот-ка». Но это все-таки было гораздо легче прочесть — в отличие от стенографических записей, из-за которых Анна так мучилась в прошлом.

Ее новое, более высокое положение явно произвело впечатление на Джуди и Джинни. Так что каждое утро Анна без сожалений оставляла их бездельничать на весеннем солнышке, а сама отправлялась упражняться в скорописи. Кроме Анны на курсы ходили еще две эмигрантки. И директор курсов, мадам Лерош (родом из Бельгии), уверяла, что при их знании языков все они могут рассчитывать на хорошую работу. Анну мадам Лерош считала одной из лучших учениц и часто посылала за ней, чтобы продемонстрировать потенциальным клиентам систему обучения.

За неделю до Дня Святой Троицы было тепло и солнечно. И ближе к пятнице Анна уже с нетерпением ждала выходных: школа закрывалась после обеда и не работала до вторника. Вторую половину дня Анна собиралась провести с папой, мамой и маминым кузеном Отто, который приехал их повидать.

Ей уже наскучили упражнения, и она обрадовалась, когда в середине дня за ней прислала мадам Лерош. От Анны требовалось продемонстрировать навыки скорописи чете среднего возраста и их мышеподобной дочке — хотя те и не походили на многообещающих клиентов. Отец полагал, что глупо тратить деньги на какие-то там новомодные методы, девочка смотрела испуганно.

— Ага, вот одна из наших студенток, — сказала мадам Лерош, когда Анна вошла.

То есть Анна думала, что мадам Лерош сказала именно это. Та говорила с очень сильным бельгийским акцентом, и ее было трудно понимать.

Мадам Лерош указала Анне на стул и взяла с полки книгу. Анна оглянулась, ища глазами английскую ассистентку, которая обычно ей диктовала, но ассистентки не было.

— Я сама буду тебе диктовать! — вдохновенно заявила мадам Лерош — по крайней мере, ее так поняли.

Очевидно, скепсис отца девочки уязвил ее и она во что бы то ни стало решила доказать преимущества своей скорописной системы.

Мадам Лерош открыла книгу и произнесла:

— Двои бра де ду глас.

— Что? — переспросила ошеломленная Анна.

— Двои бра де ду глас.

— Извините, — Анна покраснела, — но я не совсем поняла…

— Двои бра де ду глас! Двои бра де ду глас! — начала выходить из себя мадам Лерош. Она стукнула по машинке Анны и крикнула что-то, видимо, означавшее: пиши!

Анне ничего не оставалось, как подчиниться.

Она старательно напечатала на бумажной ленте «Двои бра де ду глас» в надежде, что следующая фраза будет более понятной — но нет! Дальше понятней не стало. Изредка Анна могла опознать какое-нибудь слово, но в целом диктант звучал как полнейшая тарабарщина. А несчастная, пунцовая от стыда Анна сидела и все это записывала. Она всей душой желала, чтобы это скорее прекратилось, хотя знала, что потом будет еще хуже: ей придется читать то, что она записала.

Диктант закончился.

Анна гадала, удастся ли ей пережить следующие минуты. И вдруг ей в голову пришла спасительная мысль: возможно, этот текст не имел смысла! Возможно, мадам Лерош специально диктовала ей тарабарщину — чтобы продемонстрировать возможности системы: система позволяет записывать даже звуки, лишенные смысла. Анна тут же почувствовала себя лучше и начала довольно уверенно читать то, что записала.

— Двои бра де ду глас, — произнесла она, стараясь, чтобы фраза звучала точь-в-точь как у мадам Лерош.

Что-то было не так. Иначе почему отец девочки еле сдерживается от хохота, как будто вот-вот лопнет? И почему хихикают мать и даже мышеподобная дочка? Почему мадам Лерош покраснела от гнева? Почему закричала на Анну? Почему, сунув Анне в руки книгу, машинку и бумагу, вытолкала ее из комнаты?

Дверь захлопнулась. Онемевшая Анна осталась стоять в коридоре.

Из комнаты напротив вышла одна из английских учительниц — должно быть, услышала шум.

— Что случилось? — спросила она.

— Не знаю, — ответила Анна.

Учительница взяла у Анны книгу, которая так и осталась открытой.

— «Твой брат Дуглас»? Это тебе диктовали? — спросила она.

— Нет, — ответила Анна.

Текст, который ей диктовала мадам Лерош, начинался с фразы «Двои бра де ду глас». Вряд ли можно спутать ее с фразой «Твой брат Дуглас»…

Или можно? Когда диктует мадам Лерош…

— Ох! Что они все подумали? — воскликнула Анна в отчаянии и посмотрела на учительницу. — Что теперь делать? Они решили, что я передразниваю ее акцент! Может быть, я должна объяснить, что это совсем не так?

Они прислушались: мадам Лерош все еще возбужденно кричала в своем кабинете.

— Не сейчас, — сказала учительница.

— Но я должна что-то сделать!

В кабинете послышались звуки передвигаемых стульев, перекрываемые взрывами грубого смеха, и неразборчивая, но явно недружелюбная ответная реплика мадам Лерош.

— Пойдем-ка отсюда, — твердо сказала учительница, увлекая Анну за собой по коридору. Они зашли в одну из классных комнат. — Делай то, что тебе сейчас нужно делать, и постарайся выкинуть случившееся из головы. Ко вторнику, я уверена, это небольшое недоразумение уже забудется.

Анна села за пустую парту и стала автоматически писать под диктовку одной из старших студенток. Но как можно забыть о случившемся? По отношению к ней это было несправедливо. Мадам Лерош не имела права кричать на нее: ведь Анна всегда работала так хорошо! Никто в школе не понимал акцент мадам Лерош. Она должна была об этом знать! А если мадам Лерош и подумала, что Анна над ней насмехается…

«Я пойду к ней и все объясню, — решила она. — Скажу ей: она не должна была так со мной обращаться… А если она не поверит мне? Вдруг меня исключат из школы секретарей?..»

К концу занятий сомнения так измучили Анну, что она не могла решить — идти домой или попытаться объясниться с мадам Лерош. В гардеробной, глядя на свое отражение в зеркале, она продолжала прокручивать в голове извинения, объяснения, призывы к справедливости и совет учительницы забыть о случившемся. Наконец пришла уборщица запирать гардероб.

Анна вышла в коридор и обнаружила, что в школе больше никого не осталось. Возможно, мадам Лерош тоже ушла домой, подумала Анна с некоторым облегчением. Но — вот черт! — все выходные Анну будет мучить чувство вины…

Она как раз проходила мимо кабинета мадам Лерош. За дверью кто-то разговаривал. Не дав себе времени подумать, Анна постучалась и быстро вошла, ожидая, кроме директора, увидеть в кабинете кого-нибудь из учителей. Но мадам Лерош была одна — слушала радио.

— Мадам Лерош, я только хотела вам объяснить… — Анна с раздражением почувствовала, что говорит не твердым, а извиняющимся тоном. — Сегодня днем…

Мадам Лерош взглянула на нее с ничего не значащим выражением на лице и махнула рукой: уходи, пожалуйста!

— Но я хочу объяснить! — воскликнула Анна. — Это было совсем не то, что вы подумали!

Радио внезапно умолкло, и в наступившей тишине голос Анны прозвучал как-то неправильно громко.

Мадам Лерош поднялась со стула и подошла к Анне. Анна с ужасом увидела в ее глазах слезы.

— Деточка моя, — сказала мадам Лерош на чистейшем французском, — немцы вторглись в Бельгию и Голландию.

Анна уставилась на мадам Лерош.

— Что теперь делать тем, кто там живет? — мадам Лерош обращалась к Анне, как будто та могла что-то ей ответить. — Что они теперь будут делать?

Анна хотела как-нибудь выразить свое сочувствие, но не придумала, что сказать.

— Мне очень жаль… — пробормотала она.

Если сама она еще переживала по поводу «брата Дугласа», поняла вдруг Анна, то мадам Лерош уже обо всем этом забыла. Так что, наверное, все хорошо…

— Боже мой! — вскричала мадам Лерош. — Ты понимаешь, что это значит? А если немцы появятся здесь, в Англии? — И поскольку Анна могла только беспомощно молчать, мадам Лерош опять закричала: — Не надо просто так здесь стоять. Иди домой, ради бога! Тебя ждут родители!

Анна вышла из школы. Снаружи все было залито солнцем. Улицы выглядели как обычно. Но Анна побежала, обгоняя идущих по тротуару пешеходов. Когда ей стало трудно дышать, она пошла быстрым шагом. Потом опять побежала — и так до самой гостиницы «Континенталь».

Папа, мама и кузен Отто были в холле. Их окружали возбужденные немцы, чехи и поляки. Глаза кузена Отто сверкали поверх его большущего еврейского носа, а растрепанные волосы спадали на лоб. Все говорили одновременно, и даже портье за своим столом то и дело обменивался красноречивыми взглядами с остальными.

— Немцев нужно раздавить! — вдохновенно заявил кузен Отто. — Вот что должны сделать англичане. Англичане пойдут и разнесут немецкую армию в клочья. И, безусловно, французы им в этом помогут, — добавил он, немного подумав.

Кузен Отто совершенно по-детски восхищался англичанами. Каждый англичанин был для него человеком высших достоинств. И он сильно расстроился, когда папа с ним не согласился.

— Я не доверяю Чемберлену, — заметил папа. — Я не уверен, что англичане готовы к войне.

— Ты просто не понимаешь их, — возразил кузен Отто. — Может, со стороны и кажется, что Чемберлен ничего не делает. Но это не означает, что он действительно ничего не делает. Такой человек, как Чемберлен, может действовать секретно. Секретные действия типичны для англичан. Без шума, без суеты — и раз! Немцы окажутся в дураках.

— Кажется, он дурит и британский парламент, — сказал папа. — И я понимаю, почему сейчас в парламенте всеми силами хотят от него избавиться.

— Нашли время для выборов! — причитала дама из Чехии, одетая в твидовое пальто и нелепую шляпку с цветами — будто она приготовилась прямо сейчас бежать от немцев.

Кузен Отто выглядел озадаченным.

— Парламентская процедура, — произнес он, успокаивая себя этим англицизмом.

Вряд ли можно быть более лояльным по отношению к Англии, чем кузен Отто, подумала Анна. А вот к самому кузену Отто приютившая его страна не была в той же мере добра. Несмотря на две ученые степени по физике, кузен Отто смог найти работу только на обувной фабрике.

— Единственное, чего я хочу, — кричала престарелая дама, тыча костлявым пальцем ему в грудь, — так это знать, кто будет за все отвечать!

— Давайте поднимемся наверх, — сказала мама.

В будние дни в гостинице «Континенталь» обедом не кормили. И между завтраком и ужином они обычно перекусывали в папиной комнате. Кузен Отто с благодарностью принял приглашение.

— Умираю от желания выпить чашечку чая, — признался он, когда мама поспешно удалилась в свою комнату и вернулась с чайником, чашками и булочками.

Кузен Отто, сидя на папиной кровати и попивая чай с молоком (как истинный англичанин), обратился к Анне. Может, ей хочется что-то передать своему брату? Во второй половине дня кузен Отто отправится в Кембридж в надежде найти работу.

— Какую работу? — заинтересовалась мама.

Кузен Отто принялся стучать по всем деревянным поверхностям, до которых мог дотянуться.

— Постучите по дереву! — приговаривал он. — Работа по моей специальности. Один профессор, у которого я учился в Берлине, теперь работает в Кембридже. И он предложил мне встретиться.

— Отто, это было бы замечательно! — воскликнула мама.

— Постучите по дереву! Постучите по дереву! — и кузен Отто снова стал стучать по всему деревянному.

Старушечьи суеверия кузена вынуждали забыть, что ему нет и тридцати.

— Передай Максу, что мы его очень любим, и пусть он почаще нам пишет, — сказала мама.

— А от меня передай пожелание хорошо сдать экзамены, — добавила Анна.

— Ох, я совсем забыла, — спохватилась мама. — Экзамены же вот-вот начнутся! Передай Максу, пусть не пишет. Он и так будет занят.

— Передашь Максу пару слов от меня? — спросил папа.

— Конечно!

— Не мог бы ты ему сказать… — папа заколебался. Потом решился: — Я думаю, что теперь, когда немцы перешли в наступление, Макс захочет пойти добровольцем в действующую армию. И он, конечно, имеет право делать все, что считает нужным. Но не мог бы ты попросить его сначала посоветоваться со своими преподавателями, а потом уже принимать то или иное решение?

— Но ему только восемнадцать! — воскликнула мама.

— Не так уж и мало, — кузен Отто кивнул папе. — Обещаю. Поговорю с ним. А когда вернусь в Лондон, позвоню и все расскажу.

— Буду очень тебе благодарен, — ответил папа.

Кузен Отто посидел еще немного, попивая чай и болтая о разном, а потом поспешил на поезд. Скоро и Анна отправилась обратно к Бартоломью. Она обещала провести субботу с Джуди и Джинни. С тех пор как девочки приехали в Лондон, Анна едва успевала с ними общаться. Недавно они прекрасно провели время, играя в теннис и загорая в саду. Решили, что воскресенье нужно провести так же.

Большинство воскресных газет вышло с портретом Уинстона Черчилля, который стал премьер-министром вместо Чемберлена, и с рассказами очевидцев о вторжении немцев в Голландию. Внутрь страны с воздуха сбросили огромное количество нацистских парашютистов, одетых в форму британских и датских солдат. В довершение общей сумятицы голландские немцы, которые жили там в течение многих лет и которых никто не мог заподозрить в сочувствии нацистам, немедленно бросились на помощь германскому десанту. Датчане отступали. Французы и британцы двинулись им на помощь. Но немцы, очевидно, заняли прочные позиции. Газеты опубликовали карту Голландии, на которой ее пронзали черные жирные стрелки со стороны Германии. Заголовок гласил: «Что будет, если Германия захватит Данию и побережье Бельгии?».

Но Джинни сказала, что воскресные газеты обычно все преувеличивают и не стоит все это брать в голову.

В понедельник Анна пришла в «Континенталь», чтобы провести день с папой и мамой. Было очень жарко и солнечно. В такую прекрасную погоду было бы жалко сидеть взаперти. Вдруг Анне пришла в голову идея:

— Может быть, нам пойти в зоопарк?

— И правда! — ответил папа.

Он заметно повеселел после того, как Уинстон Черчилль стал премьер-министром. Папа считал Черчилля единственным человеком, который правильно понимает ситуацию. Мама беспокоилась, что им придется потратить на зоопарк деньги. Но потом признала, что устоять против солнца невозможно. Так что они решили позволить себе расточительность и отправились на прогулку.

Это был необычный день. Анна тысячу лет не была в зоопарке. Песочно-желтые и ярко-оранжевые с черными полосками тигры — будто кто-то вылил на них сверху краску; павлины с невероятными расписными хвостами; обезьяны с грустными глазами в элегантных бежевых шубках — Анна смотрела на них так, словно никогда раньше не видела, и не могла наглядеться. А жирафы! Как можно было придумать такое чудо!

И все это время Анна старалась уговорить себя, какую-то часть своего мозга, не думать о карте в воскресных газетах, о том нацистском ужасе, который просачивался из Германии в другие части Европы, до сих пор считавшиеся безопасными.

Они гуляли по зоопарку почти до вечера. Впечатления настолько переполняли Анну, что ей уже больше не требовалось специальных усилий, чтобы не думать о войне. Как будто долгие часы, проведенные на солнце, что-то изменили, и все уже не казалось таким безнадежным. У мамы и папы тоже на душе полегчало. Папа обнаружил в павильоне мелких кошачьих кота, который, по его словам, был ну вылитый Геббельс. И всю дорогу домой в автобусе папа придумывал, с какой речью этот зверек мог бы обратиться к своим сородичам в Германии и как учил бы их следить, чтобы евреи носили специальные значки. Анна и мама смеялись этим папиным выдумкам. И в гостиницу они прибыли приятно уставшими, как будто съездили куда-то на курорт.

После залитой солнцем улицы гостиничный холл показался темным. И Анне потребовалось несколько мгновений, чтобы разглядеть портье, сидевшего за столом.

— Вам звонили из Кембриджа, — сказал портье.

Анна удивилась, что Макс решил позвонить. Обычно он писал письма…

Кто-то оставил на столе газету. Папа помедлил немного, прежде чем ее развернуть.

— В этой газете ничего нет, — сказал портье, наблюдавший за папой. — Но все плохо. Я слышал по радио.

— Что случилось? — спросил папа.

Портье, робкий человек с редкими волосами, уложенными на лысине аккуратными полосами, передернул плечами:

— Да то самое. Захватили Голландию. Нацисты теперь везде. Датская королевская семья бежала в Англию.

— Быстро, — заметил папа, и чувство, что они съездили отдохнуть, тут же исчезло, как будто его и не было.

Опять зазвонил телефон. Портье снял трубку и позвал Анну:

— Это вам звонят — из Кембриджа.

Анна бросилась в телефонную кабинку и схватила трубку:

— Макс?

Но это был не Макс. Это звонил Джордж.

— Тут произошла какая-то нелепость, — сказал Джордж. — Даже не знаю, как сказать… Но Макс… Его арестовали.

— Арестовали?

Какая-нибудь студенческая выходка… напился… сорвал с полицейского шлем… — пронеслось в голове у Анны. Но Макс никогда бы…

— Ты имеешь в виду, что его забрали в полицию? — глупо спросила она.

— Да… — сказал Джордж и добавил: — Как иностранца из враждебного государства.

— Но нельзя арестовывать людей за то, что они — «из враждебного государства»! — закричала Анна. — И в любом случае Макс — никакой не враг! Мы уехали из Германии много лет назад. И он вот-вот должен получить британское гражданство!

— Я знаю, знаю. Мы все это им говорили. Но им без разницы. Они сказали, у них приказ интернировать всех мужчин-иностранцев из враждебного государства. А имя Макса было в списке.

— Интернировать?

— Да. В специальный лагерь.

Анна внезапно почувствовала внутри совершенную пустоту: дальнейший разговор утратил всякий смысл.

— Анна, ты слушаешь? — спросил встревоженно Джордж. — Послушай, здесь все переполошились: я, тьютор Макса, администрация колледжа. Билл так бушевал в отделении полиции, что его выкинули вон. Но мы не смогли ничего поделать. Это приказ правительства. Если хочешь знать, это реакция на то, что случилось в Голландии.

— Да… — ответила Анна: от нее ведь ждали ответа?..

— Неизвестно, как долго все это может продлиться. Макс надеется, что твои родители смогут что-нибудь сделать. Через две недели экзамены. И он думает, что кто-то сможет объяснить полиции ситуацию. Он взял с собой только учебники по праву — и почти никакой одежды…

— Да… — повторила Анна.

— Это все ерунда какая-то, — голос Джорджа зазвучал подавленно, как будто на нем лежала вина за случившееся. — Если что-то станет известно, я сразу дам тебе знать…

Анна словно проснулась:

— Конечно… Джордж, спасибо! Спасибо за все, что ты делаешь. Я сейчас все расскажу родителям.

И это будет ужасней всего…

Глава пятая

Как и предполагала Анна, на маму и папу случившееся произвело ужасное впечатление. Папа почти ничего не сказал: арест Макса был для него частью страшной надвигавшейся на них катастрофы. На них, на Англию, возможно — на весь мир. Перед этой бедой папа чувствовал себя бессильным.

Мама пришла в страшное возбуждение, кричала и никак не могла успокоиться. «Почему Макс ничего не сказал полиции про папу? — спрашивала она снова и снова. — Почему ничего не сделала администрация колледжа? Где были все друзья Макса?» Когда Анна пыталась объяснить, что и сам Макс, и администрация, и друзья Макса сделали все что смогли, мама отказывалась в это верить и кричала: «Если бы я была там! Я никогда бы не позволила им арестовать Макса!»

По радио в девятичасовых новостях сообщили, что все мужчины-иностранцы из враждебного государства, проживавшие на юге страны и на восточном побережье, арестованы и отправлены в лагеря для интернированных. «Если бы только Макс приехал на День Святой Троицы в Лондон!» — кричала мама. Анна никогда не думала, что Кембридж считается прибрежным городом. Видимо, это самая крайняя точка восточного побережья. И наверное, эта область наиболее уязвима с точки зрения возможного вторжения. Правительство, объявил диктор, понимает, что его действия могут затронуть и невиновных людей, и выражает надежду, что со временем ситуация изменится.

Утешения в этом было мало. Остальные новости тоже не вселяли особого оптимизма. Члены датской королевской фамилии дали интервью, в котором рассказывали, что их жизнь висела на волоске и они чудом спаслись от нацистов. В самом конце транслировался фрагмент первой речи Черчилля в качестве премьер-министра. «Я не могу предложить вам ничего, кроме крови, тяжкого труда, слез и пота», — сказал он в палате общин.

* * *

На следующий день датская армия была разбита.

Эти новости Анна услышала вечером у Бартоломью.

— Как же это паршиво! — сказала Джинни. — Теперь они снова начнут опасаться воздушных налетов и ни за что не позволят нашей школе вернуться в Лондон. Вот увидите!

Джуди кивнула:

— Страшно даже подумать, что опять придется ехать в ту забытую богом дыру.

— Возможно, и не придется… — начал мистер Бартоломью, но, взглянув на Анну, внезапно умолк.

— Па, — закричала Джуди, — ты думаешь, нам придется возвращаться в Штаты?

— Ну откуда же это можно знать! — сказала миссис Бартоломью. — У вашего папы здесь есть дела. Если мы и уедем, то в самом крайнем случае. Так что пока не стоит об этом даже думать, — она повернулась к Анне: — Ты сегодня не говорила с мамой? От Макса нет новостей?

Анна покачала головой:

— Мы даже не знаем, где он. Мама звонила в полицию Кембриджа. Но они не имеют права что-либо нам сообщать. Звонок стоил больше двух шиллингов. И мама так надеялась, что сможет поговорить с Максом. Но в полиции ей только сказали, что Макс больше не в их ведении. И в любом случае ему бы не разрешили писать или сообщать о себе каким-нибудь другим способом.

— Как же я вам сочувствую! — вздохнула миссис Бартоломью.

— У него скоро экзамены… — Анна не могла отделаться от мысли, что вместо одежды Макс взял с собою учебники.

— Я слышала, что интернировали даже нескольких профессоров, — сказала миссис Бартоломью и добавила: — Полная неразбериха!

По-прежнему было жарко, и это только усиливало общую раздражительность. В среду после курсов Анна пришла в «Континенталь» и обнаружила папу совершенно подавленным, а маму — в страшно взвинченном состоянии. Они пытались найти кого-нибудь, кто мог бы помочь Максу или хотя бы посоветовал, что нужно предпринять. Но у них было мало знакомых, и никто ничего не знал.

— Наверняка что-то можно сделать! — нервно восклицала мама и в который раз перечисляла действия, на которые возлагала свои жалкие надежды: если кто-нибудь напишет в колледж, в университет, если Джордж снова сходит в полицию…

Она говорила и говорила и умолкла только тогда, когда у портье зазвонил телефон. Тогда она села, сложив руки на коленях, в надежде, что звонят ей и что сейчас ей что-нибудь скажут про Макса. Но это звонили от мамы Отто — передать, что и он интернирован. И профессор физики, к которому Отто поехал в Кембридж, — тоже.

— Видишь, это касается всех. Это делается ради национальной безопасности, — сказал папа.

Но мама, казалось, его не слышит.

У нее был неудачный день на работе. Вместо того чтобы сортировать бесчисленные счета и квитанции лорда Паркера, она обзванивала малознакомых людей — пусть они что-нибудь сделают для Макса, — и все безрезультатно! В конце концов ее начальник возмутился. И мама тогда закатила ему скандал:

— Лорду Паркеру все равно! Он уже умер. Сейчас нужно что-то сделать для Макса!

Папа пытался как-то ее урезонить, но она кричала в ответ:

— Нет! Меня больше ничего не волнует! Макс — это самое важное!

Мама пристала к ни в чем не повинной даме из Польши, которая оказалась за соседним столом.

— Неужели недостаточно того, что мы все потеряли в Германии? Неужели недостаточно того, что нам снова и снова приходилось начинать жизнь заново?

— Может быть… — начал папа.

Но мама от него отмахнулась.

— Мы несколько лет пытались противостоять Гитлеру! — кричала она. — А англичане все это время считали его джентльменом приятным во всех отношениях. И вот когда наконец и над ними закапало, — закончила мама в слезах, — единственное, что они в состоянии сделать, это интернировать Макса!

Анна чувствовала себя совершенно беспомощной. Папа протянул маме носовой платок, та вытерла нос. Дама из Польши поднялась навстречу какому-то мужчине, и они перешли на польский. Анна услышала слово «Роттердам». К даме и мужчине присоединились другие поляки: все были очень возбуждены.

Наконец один из них повернулся к папе и, запинаясь, сказал по-английски:

— Немцы бомбят Роттердам.

— Говорят, десять тысяч убитых, — добавил другой.

Анна никогда не видела мертвого человека. Как можно представить себе десять тысяч убитых?

— Бедные люди, — сказал папа.

Он имеет в виду тех, кто умер, или тех, кто остался жив?

Дама из Польши присела на свободный стул и сказала:

— Так же было в Варшаве.

А другой поляк, который видел Варшаву после бомбежки, попытался это описать:

— Все исчезло. Исчезли дома. Исчезли улицы. Перестаешь ориентироваться… — он развел руки, пытаясь охватить много разных вещей, которые вам уже не отыскать. — И повсюду трупы…

Дама из Польши кивнула.

— Я пряталась в подвале, — вспоминала она. — А потом пришли нацисты — искать евреев.

В холле было очень жарко, и Анна внезапно почувствовала, что ей нечем дышать:

— Я неважно… себя чувствую… — странно слышать, какой у нее тоненький голосок…

Мама и папа бросились к ней. Кто-то из поляков с трудом, но открыл окно. Со двора в холл ворвался поток холодного воздуха, и Анна пришла в себя.

— Ну вот, у тебя снова нормальный цвет лица, — заметил папа.

— Наверное, ты перегрелась! — решила мама.

Кто-то из поляков принес Анне стакан воды. После этого мама уговорила ее идти домой к Бартоломью и лечь в кровать: нужно немножко отдохнуть. Анна кивнула. Мама вышла ее проводить.

— Я позвоню тебе, если что-нибудь станет известно про Макса, — крикнула мама вслед Анне, когда та уже шла по улице.

Даже на расстоянии Анна чувствовала мамин ужас. Когда она дошла до угла Рассел-сквер, маму уже не было слышно. Никого не было слышно.

И Анне стало немного легче.

* * *

В пятницу пал Брюссель и немцы вторглись во Францию. Французский генерал издал приказ: «Победа или смерть!», но это не возымело никакого действия: немецкая армия стремительно захватывала территорию Франции так же, как перед этим Голландию. Мадам Лерош была так расстроена, что не пришла на курсы. Не пришли на учебу и многие студенты, особенно из числа беженцев. Они все время проводили у радиоприемников или бегали за газетами с последними новостями.

Но не Анна.

Как ни странно, Анну больше не беспокоили немцы. Она просто об этом не думала. Она то и дело думала о Максе: куда его отправили? Она отчаянно желала, чтобы с ним ничего не случилось, и каждое утро первым делом бежала к почтовому ящику: вдруг Максу наконец удалось отправить ей письмо?

Война оказалась за пределами ее мыслей. Анна не могла повлиять на происходящее и поэтому не читала газет и не слушала новости. Она ежедневно ходила на курсы и училась скорописи. Если научиться хорошо это делать, можно будет устроиться на работу и зарабатывать деньги. Организация помощи беженцам только поэтому и согласилась платить за Анну. Чем больше времени Анна будет уделять скорописи, тем меньше времени у нее будет думать о чем-то еще…

Однажды днем, когда Анна вернулась домой, оказалось, что ее поджидает мадам Бартоломью:

— Мне нужно поговорить с тобой, дорогая.

«Па-га-ва-рить… — прозвучало в голове у Анны, и ее пальцы автоматически стали двигаться по воображаемой клавиатуре. — Ста-бой…» В последнее время она взяла в привычку мысленно транскрибировать все, что слышала. Это заметно улучшило скорость ее письма и предохраняло от необходимости слушать то, что она не хотела слышать.

Миссис Бартоломью пригласила ее в гостиную.

— Американское посольство настоятельно советует нам как можно скорей уехать в Штаты, — сказала она.

«На-ста-я-тель-на са-ве-ту-ет нам… как мо-жна ска-рей у-е-хать…» — двигались пальцы Анны. Но что-то в голосе миссис Бартоломью прорвало барьер ее нечувствительности.

— Мне очень жаль, — сказала миссис Бартоломью, — но нам придется отказаться от дома.

Пальцы Анны перестали скакать по колену, и она посмотрела прямо на миссис Бартоломью.

— Что ты будешь делать? — спросила та.

«Это ее тревожит. Как трогательно…» — подумала Анна.

— Не беспокойтесь об этом. Я перееду жить к родителям.

— Но смогут ли они это потянуть? — уточнила мисс Бартоломью.

— Конечно. Кроме того, я надеюсь скоро найти работу.

— О господи, как же мне все это неприятно, — и миссис Бартоломью сняла телефонную трубку, чтобы позвонить маме Анны.

В состоянии возбуждения мама всегда начинала кричать. К тому же Анна понимала: мама, услышав звонок, сразу подумает, что ей звонят по поводу Макса. И все же в глубине души Анна надеялась, что на новости миссис Бартоломью мама не будет реагировать слишком громко и осуждающе.

— Как я понимаю, Анна больше не сможет жить в вашем доме?! — кричала мама, и ее искаженный от возбуждения голос в телефонной трубке долетал даже до Анны, которая сидела в другом конце комнаты.

Анна, так же как и мама, знала, что у них нет денег платить еще за один номер в гостинице. Но какой смысл кричать из-за этого на миссис Бартоломью? Миссис Бартоломью ничего не могла с этим поделать. Мама, по крайней мере, должна была пожелать миссис Бартоломью удачной поездки, думала Анна, и ее пальцы прыгали на коленке: «У-дач-най па-ест-ки…»

* * *

Бартоломью начали паковать вещи. Стопка вещей, отложенных для Анны (из тех, что не понадобятся Джуди и Джинни в Америке), все росла и росла. Анна сама отвозила вещи в «Континенталь» на метро (чтобы сэкономить на такси), по несколько вещей за раз.

Мама пересчитала все их деньги, включая те, что остались от папиного гонорара за листовки, и те, которые ей удалось сэкономить из ее скудного еженедельного заработка. Этого хватало, чтобы оплатить проживание Анны в гостинице в течение трех недель. А там видно будет. Заглядывать слишком далеко не имело смысла. В то же время не стоило тратить ни одного пенса сверх необходимого. И Анна надеялась, что Бартоломью разрешат ей жить с ними до последнего момента.

— Конечно, конечно, — заверила ее миссис Бартоломью. — Мы будем только рады.

Но по мере того как сборы продолжались и все больше привычных вещей исчезало в чемоданах, пребывание Анны в доме Бартоломью выглядело все более странным. Джуди и Джинни по-прежнему играли в теннис и болтали, сидя на солнышке. Но их теперь занимали перспективы переезда в Америку, и иногда казалось, что они уже далеко отсюда. Когда день отъезда наступил, никто не знал, что сказать на прощание.

Они стояли перед домом на Кампдет-Хилл-сквер и смотрели друг на друга.

— Обещай, что будешь писать, — говорила Джинни.

— Не попади под бомбы! — добавила Джуди.

— Увидимся… — сказала миссис Бартоломью и тут же, смутившись, исправилась: — Удачи!

Она обняла Анну, пробормотала:

— Береги себя, — и быстро села в такси, прижимая к глазам носовой платок.

Такси тронулось. Анна махала вслед, пока оно не свернуло за угол. Когда такси уже не было видно, она медленно пошла к станции метро.

Площадь утопала в зелени, зацвели каштаны. Анна вспомнила, как во время их первой английской весны Джинни показала ей каштановые «свечи».

— Свечи? — переспросила тогда Анна. — Свечи бывают только на рождественской елке.

И все засмеялись.

С теннисного корта, где они играли за несколько дней до этого, доносились звуки прыгающего мячика. Дойдя до магазинчика на Холланд-Парк-авеню, где они всегда покупали сладости, Анна на минуту остановилась и заглянула в окно. Ей хотелось купить шоколадку на память. Но ведь Анна съест шоколадку — и ничего не останется. Так что деньги будут потрачены зря.

Анна ничего не купила.

Газетный заголовок у станции метро сообщал: «Немцы уже в Кале́!».

Было 26 мая — ровно две недели до Троицы.

Две недели до начала экзаменов Макса.

Глава шестая

В гостинице «Континенталь» Анне выделили маленькую комнатку на самом верхнем этаже, недалеко от комнат папы и мамы.

Когда они только приехали в Англию и у них еще были деньги, они жили ниже в более дорогих и просторных номерах. Но эта комнатка нравилась Анне больше. Прямо напротив окна виднелись крыши домов и над ними — небо. А четырьмя этажами ниже был захламленный двор, где в пыли среди сорняков дрались кошки.

Каждые пятнадцать минут неподалеку били церковные часы, по покрытым сажей черепицам прыгали воробьи.

Анну так занимали эти новые впечатления, что события, связанные с Дюнкерком, прошли для нее почти незамеченными.

Вообще-то эти события несложно было пропустить, даже если ты читал газеты (а Анна-то не читала): о них не писали до тех пор, пока все не закончилось. Дюнкерк — место во Франции, на Нормандском побережье. В конце мая отступавшие британские войска попали там в немецкую ловушку. Но газеты, в задачу которых входило поддерживать бодрое настроение граждан, об этом не сильно распространялись. Между тем при поддержке авиации и морского флота британские солдаты продолжали обороняться, и почти всем им удалось спастись: они вернулись в Англию. В начале июня газеты внезапно вышли с триумфальными заголовками. «Вот это молодчаги!» — прочла удивленная Анна один из таких заголовков. Оказалось, что тысячи обыкновенных людей совершенно независимо от британского флота снова и снова пересекали канал на своих маленьких лодчонках и в самый разгар сражения вывозили солдат с побережья. Странно, но спасение от гибели подавалось как великая победа…

И все-таки англичанам нельзя не удивляться, думала Анна. Трудно себе представить, что немцы совершают подобное…

* * *

«Континенталь» был переполнен. К немецким, чешским и польским беженцам добавились датчане, бельгийцы, норвежцы, французы. В коридорах и на лестницах звучали самые разные европейские языки. Официантка из Швейцарии, которая приехала в Лондон учить английский, постоянно жаловалась, а после ужина холл напоминал Вавилонскую башню.

На улицах тоже царило смятение. Каждый день там можно было увидеть длинные вереницы детей с метками на одежде, с подвешенными к спине противогазами. Они плелись за взрослыми на вокзал: их отправляли из Лондона в безопасное место, за город. Все только и говорили что о возможном вторжении в Англию.

Гитлеровские войска теперь стояли на другом берегу канала, и Гитлер, конечно, спал и видел, что он его пересечет. На этот случай, чтобы лишить немцев возможности ориентироваться, с угловых домов и станций метро сняли таблички с названиями улиц, и даже автобусы теперь ходили без маршрутных указателей. Узнать, куда едет автобус, можно было только у кондуктора.

Как-то утром по дороге на курсы Анна обнаружила посреди газона на Рассел-сквер перевернутую ржавую машину без колес, со сломанными сиденьями. Сначала она решила, что это чья-то глупая шутка, но портье гостиницы объяснил ей: нет. Это способ помешать приземлиться немецким парашютистам.

— Неужели они могут приземлиться на Рассел-сквер? — удивилась Анна. — Тут ведь так мало места!

— Никто не знает, на что они способны, — ответил портье.

Парашютисты были неистощимой темой для обсуждения. Бесконечно пересказывались истории, поведанные якобы очевидцами, — о том, как те видели парашютистов, переодетых в британских солдат, в фермеров или даже (чаще всего!) в монашек. Судя по этим рассказам, немцы были столь беззаботны, что даже не потрудились скрыть солдатские ботинки, торчавшие из-под одежды.

Анна, как обычно, старалась не думать о парашютистах. Но иногда по ночам ее внутренние защитные механизмы ослабевали, и тогда ей виделось, как парашютисты безмолвно летят среди деревьев Рассел-сквер… Одетые в свою униформу — в черную кожу со свастиками, различимыми даже в кромешной тьме. Они перешептываются, отдавая друг другу команды, приземляются на Бедфорд-террас и направляются прямо к «Континенталю» — искать евреев…

Однажды, измученная этими ночными картинами, она опоздала к завтраку. А когда спустилась вниз, увидела, что за столиком с папой и мамой сидит незнакомец. И сразу узнала Джорджа.

Маму разрывали противоречивые чувства — счастье и страдание. Увидев Анну, она подскочила на стуле и выкрикнула:

— Письма от Макса!

Джордж помахал конвертом:

— Я получил его утром! И решил привезти вам. Но вам тоже пришло письмо. Должно быть, их отправили в одно и то же время.

— С Максом все в порядке, — сказал папа.

Анна взяла письмо и стала быстро читать.

Всего было четыре письма, все адресованы папе и маме. Макс писал письма с интервалом в неделю. И тон писем постепенно переходил от возмущенного удивления по поводу ареста к мрачному смирению. Макс пережил тяжелейший период: его переводили из одного временного лагеря в другой. В этих лагерях не было самого элементарного. Теперь его наконец доставили к месту постоянного пребывания, тут быт организован несколько лучше. Но сообщить, где именно он находится, не разрешают. («На острове Мэн, — торопливо уточнил Джордж. — Всем известно, куда их отправили. Так почему им нельзя сообщить об этом родным?») В лагере полно студентов и профессоров из Кембриджа — так много, что по некоторым дисциплинам можно продолжать обучение. «Это неплохо», — писал Макс. Но было ясно, что все это ему ненавистно. Ненавистно быть заключенным, ненавистно то, что к нему относятся как к врагу. А самое возмутительное заключалось в том, что его заставили вспомнить о его немецких корнях: с немцами Макс не хотел иметь ничего общего. Если бы мама с папой могли что-нибудь сделать…

— Мы должны! — вскричала мама. — Мы должны что-нибудь придумать!

— Я попробую как-то помочь, — сказал Джордж и собрался уходить.

Папа тоже поднялся.

— Ты сейчас собираешься в обратном направлении к Кембриджу? — вежливо спросил он.

Папа прекрасно говорил по-французски, но английским как следует так и не овладел.

Однако Джордж не улыбнулся.

— Я больше не учусь в Кембридже, — сказал он. — Рим охвачен огнем, и занятия Чосером утратили всякий смысл… — а потом добавил, почти извиняясь: — Я записался в армию. Забавно, не правда ли? Английская молодежь сражается с полчищами нацистов… — тут Джордж поймал взгляд Анны и спросил: — Как ты думаешь, смогу я быть храбрым-прехрабрым?

* * *

Через несколько дней у Анны был день рождения.

— Чего бы тебе хотелось? — спросила мама.

Анна задумалась. Она уже две недели жила в гостинице «Континенталь»: разве возможно позволить себе что-то сверх этого? Но мама смотрела на нее выжидающе, поэтому Анна ответила:

— Может быть, сходим в кино?

На Тоттенхэм-Корт-роуд был кинотеатр, где до часу дня можно было купить билет за полцены. И на случай, если идти в кино слишком дорого, Анна тут же добавила:

— Или можно съесть твой любимый «Триумф Никербокера» в «Лайонс Корнер Хаус».

Мама что-то прикинула в уме. Билеты в кино стоили один шиллинг и три пенса. «Триумф Никербокера» — около шиллинга. Она открыла кошелек, но вдруг отбросила его и воскликнула:

— Ну и пусть! Тебе исполняется шестнадцать лет, и мы отметим твой день рождения — сколько бы это ни стоило! Позволим себе и то, и то!

— Ты уверена? — забеспокоилась Анна.

— Совершенно уверена, — сказала мама с некоторым ожесточением. — У тебя будет настоящий день рождения… Одному богу известно, что будет с нами через год.

Папа сказал, что ему не хочется идти. Наверное, маме надо было обсудить это с папой заранее, подумала Анна. Ведь даже в приступе расточительности они не могли позволить себе купить и билеты в кино, и три десерта. Так что смотреть фильм «Мистер Дидс едет в город» отправились Анна и мама.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Как Бог съел что-то не то предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

В военные годы в темное время суток на окна опускали специальные светонепроницаемые шторы в целях маскировки. Здесь и цдалее — примечание переводчика.

2

Лакросс — командная игра с использованием небольшого резинового мяча, по которому игроки бьют клюшками.

3

«Пате-ньюс» (Pathé News) — британская студия кинохроники.

4

«Мейфлауэр» — корабль, на котором в 1620 году первые переселенцы из Англии прибыли в Северную Америку. Впоследствии «Мейфлауэр» стал символом американских первопроходцев.

5

Основанная в 1921 году в Лондоне единственная неправительственная организация, объединяющая профессиональных литераторов из более чем 120 стран.

6

Один из методов ускоренной записи текста путем упрощения правописания.

7

«Кантри лайф» — журнал о сельской жизни, рассчитанный на фермеров и землевладельцев.

8

Уоллес Брюс Мэтьюз Каррузерс (Каррутерс) — легендарный канадский военный конца XIX — начала XX века. Прославился тем, что во время одной из операций его отряд принял неравный бой с противником и сражался до последнего патрона.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я