Основания новой науки об общей природе наций

Джамбаттиста Вико, 1725

Вниманию читателя предлагается один из самых знаменитых и вместе с тем экзотических текстов европейского барокко – «Основания новой науки об общей природе наций» неаполитанского философа Джамбаттисты Вико (1668–1774). Создание «Новой науки» была поистине титанической попыткой Вико ответить на волновавший его современников вопрос о том, какие силы и законы – природные или сверхъестественные – приняли участие в возникновении на Земле человека и общества и продолжают определять судьбу человечества на протяжении разных исторических эпох. Для решения этой задачи Вико создал оригинальные концепции происхождения народов, культур, языка, мифологии, государства и права, обеспечившие ему права гражданства в широком спектре направлений европейской философии и науки, от марксизма до психоанализа. Герметичный язык и архаичная образность «Новой науки» делают ее чтение настоящим вызовом для интерпретативных способностей читателя. Настоящее издание открывается вступительной статьей специалистов по культуре итальянского Возрождения и барокко Ю. В. Ивановой и П. В. Соколова. В формате a4.pdf сохранен издательский макет.

Оглавление

Из серии: PHILO-SOPHIA

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Основания новой науки об общей природе наций предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Перевод с итальянского и комментарии А. А. Губера

Вступительная статья Ю. В. Ивановой, П. В. Соколова

© Губер А. А., наследники, перевод на русский язык, 2018

© Иванова Ю. В., вступительная статья, 2018

© Издание, оформление. ООО Группа Компаний «РИПОЛ классик». 2018

Ad lectorem aequanimum

«К долготерпеливому читателю» — это обращение автора «Новой науки», неаполитанского философа Джамбаттисты Вико (1668–1744), к его согражданам по «Республике ученых» можно переадресовать и современной ее аудитории — и прежде всего российской. И по замыслу своему и по манере исполнения «Новая наука» требует недюжинного терпения, бывшего редкостью даже в то время, когда для европейского эрудита было нормой знание семивосьми языков, а корифеи «Республики ученых» похвалялись тем, что могут рассказать наизусть по-латыни все исторические сочинения Тацита с ножом, приставленным к горлу. Даже для людей барочного века, бестрепетно поглощавших сорокатомные романы с тысячами примечаний, «Новая наука» Джамбаттисты Вико была слишком эклектичной, слишком тяжеловесной — и слишком оригинальной. В последующие эпохи это впечатление только усиливалось: анекдотическим отзвуком его станет знаменитое суждение Маркса о том, что книга Вико написана «на необыкновенно замысловатом неаполитанском наречии» — анекдотическим потому, что, за исключением нескольких пословиц и незначительного количества диалектных форм (вроде interpetrare вместо interpretare), никакого «неаполитанского наречия» в «Новой науке» нет вовсе. Очевидно, собственное ощущение экзотичности викианского текста Маркс интерпретировал как диалектную особенность.

Уже в XX веке с его строгими стандартами критического издания и принципом историзма, предполагающим почтение к аутентичному облику источника, не было недостатка в попытках «нормализовать» текст Вико: убрать чрезмерные, на вкус трезвомыслящего ученого Новейшего времени, типографские изыски (бесконечные курсивы, вариации шрифта, аллегорическую картину на фронтисписе), а то и серьезно перекроить текст, «переведя» его на язык какой-нибудь новомодной философии (как сделал Эрих Ауэрбах, а прежде него — Жюль Мишле). Настоящим пробным камнем станет «Новая наука» и для современного читателя, даже привыкшего к таким эзотерическим формам письма, как «Улисс» Джойса, и пресыщенного всеми изысками постмодернистской литературы.

И все же мы берем на себя смелость рекомендовать отечественной публике это барочное «чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй», попирающее все привычные каноны чтения: ведь и в самом деле непросто обычным «синтагматическим» способом читать текст, начинающийся с многостраничных примечаний (сперва к аллегорической картине, затем к хронологической таблице) и на всем своем протяжении то разрастающийся, как фрактал, мириадами экзотических смыслов, то расходящийся концентрическими кругами многократных вариаций одного и того же принципа — и, несмотря на это, претендующий не только на рациональность (ведь «новая наука», по Вико — «рациональная теология гражданского Провидения»), но и на геометрическую строгость (у викианской «науки» есть аксиомы и королларии!). Переиздание (пусть и не новый перевод — пока) «Новой науки» представляется необходимым, прежде всего, потому, что Вико — одна из вершинных фигур европейской мысли раннего Нового времени — на русской почве оказался, в буквальном смысле, lost in translation. Дело, разумеется, не в качестве перевода А. Губера, а в проблеме исторически обусловленной принципиальной непереводимости барочной науки на понятный отечественному читателю язык. На Западе, впрочем, рецепция викианского наследия тоже складывалась непросто. Исчезнув с горизонта интеллектуальной истории Европы на несколько столетий, Вико в XX в. пережил ослепительный ренессанс, точнее, даже серию ренессансов: в неаполитанском философе Сейченто стали видеть «своего» итальянские неогегельянцы (Б. Кроче), марксисты (А. Грамши), культурологи и культурные антропологи (в том числе наш соотечественник сэр Исайя Берлин), философы языка, историки педагогики, даже психоаналитики, нейрофизиологи и создатели постколониальных штудий (Эдвард Саид). Россию этот «праздник возрождения» миновал. То, что встреча российского читателя с Вико — как и, по известному наблюдению С. С. Аверинцева, с Аристотелем — не состоялась, не случайно. В порядке анекдота можно, правда, указать и на то, что взаимное «неузнавание» и отсутствие интереса с самого начала были у Вико и наших соотечественников общими. Единственное упоминание о Московии в тексте «Новой науки» достойно того, чтобы его процитировать: «Московский государь, хоть он и христианин, правит людьми ленивого ума». В другом месте неаполитанец сообщает еще и о том, что в Московии, как в древнем Риме, отцы имеют право до трех раз продавать своих детей. Обратим внимание на то, что замысел «Новой науки», в которую войдет эта сентенция, рождается у Вико примерно в те же годы, когда в его родном Неаполе живут царевич Алексей, бежавший от отчего гнева, и охотившийся за царевичем граф Петр Андреевич Толстой; а всего лишь три десятилетия спустя после смерти Вико неаполитанский двор будет покорен красотой, остроумием и изяществом молодого российского посланника Андрея Разумовского, которому удастся не только сделаться фаворитом королевы Каролины Марии, но и расположить к себе ее супруга-короля настолько, что тот и через много лет после отъезда обворожительного дипломата будет со слезами вспоминать о счастливых днях, проведенных в его обществе. Однако настоящие причины неудобоваримости Вико для русского ума, по-видимому, следует искать в странной судьбе барочной культуры на русской почве.

Парадокс «русского барокко» связан, ближайшим образом, с тем обстоятельством, что в России не было ни схоластики, ни Ренессанса: раннее Новое время началось здесь ex abrupto, вследствие чего значительная часть барочных категорий, унаследованных от более ранних интеллектуальных формаций, остались на российской почве лишенными контекста и непонятыми, а потому забытыми. Подлинные масштабы присутствия барочной учености в России XVII–XVIII вв. только начинают осознаваться. Так, совсем недавно было обнаружено, что в первой половине XVIII столетия на русский язык переводились Макиавелли, Дж. Ботеро, Гроций, Гоббс — словом, авторы, вхождение которых в русскую интеллектуальною традицию до сих пор датировались много более поздним временем. Однако переводы эти были пролежали в архивах почти три столетия, а авторы многих из них (например, небезызвестный Василий Тредьяковский, переводивший Самуэля Пуфендорфа) подвергнуты остракизму. На пространстве Slavia orthodoxa встречались и титаны-полигисторы, вполне сопоставимые если не с Вико, то с Афанасием Кирхером или Самуэлем Бошаром — вспомним хотя бы Димитрия Кантемира, друга Петра Великого, молдавского господаря и русского князя, оставившего сочинения по богословию, политике, истории, естественным наукам на пяти языках, включая арабский и турецкий. Но их наследие только начинает — и очень медленно — осваиваться в самые последние годы. Если в области литературы барокко, привитое, по слову В. Н. Топорова, к «российскому дичку», стало интегральной частью литературного процесса в России, то барочная схоластика, а равно и барочная политическая мысль не сумели пустить в отечественной культуре глубоких корней. Поэтому немногочисленные переводы памятников барочной интеллектуальной литературы — например, «Подзорная труба Аристотеля» Эммануэле Тезауро в исполнении Елены Костюкович — неизбежно имеют характер эксперимента. Столь же экспериментально и издание, которое держит в своих руках читатель: пусть же нижеследующий текст послужит ему психопомпом, путеводительствующим его по извилистым путям того барочного лабиринта, имя которому «Новая наука».

1

Джамбаттиста Вико родился 23 июня 1668 г. в семье книготорговца Антонио Вико (1638–1706) и Кандиды Мазулло (1633–1699). Джамбаттиста был шестым из восьмерых детей в семье. В детстве он отличался озорным нравом и непоседливостью, которые дорого ему стоили, — эпизодом неудачного падения в возрасте семи лет начинается «Жизнь Джамбаттисты Вико, написанная им самим» (Vita scritta da se medesimo, 1723–1728). Вопреки прогнозам медиков, из которых одни сочли травму смертельной, а другие пророчили мальчику с пробитым черепом существование слабоумного, Вико все-таки выздоровел. Правда, восстановление здоровья и сил отняло около трех лет, и характер у него, если верить его собственным наблюдениям, сильно переменился: появились меланхолия и склонность к размышлениям (сам Вико полагал, что эти свойства необходимо должны быть присущи человеку одаренному и глубокомысленному). Как бы то ни было, десяти лет он поступил в начальную школу и сразу же сделал такие успехи, что через два года смог уже посещать младший класс иезуитской коллегии при церкви Джезу Веккио. Проучившись один семестр, Вико бросил это заведение — отчасти из-за того, что уживчивость не была в числе его достоинств, а отчасти и потому, что его не прельщала перспектива во втором семестре повторять то, что он уже основательно изучил в первом. Юный Джамбаттиста оказался одним из редких студентов, способных учиться совершенно самостоятельно. Составляя автобиографию, он вспомнит, что его называли «эпикуровским словом “автодидаскал”, то есть учитель самого себя». С 1681 г. автодидактика становится для него главной формой приобретения каких бы то ни было знаний, так он проходит грамматику, затем приступает к логике. Спустя два года пытается вернуться в коллегию, целый год посещает лекции Джузеппе Риччи по философии, но снова возвращается к самостоятельным штудиям и читает на этот раз «Метафизические рассуждения» Франческо Суареса. Отец заставляет его взяться за юридические науки, и по нескольку месяцев он слушает лекции разных преподавателей по каноническому праву и даже состоит в учениках-ассистентах при известном в городе адвокате. В ранней юности (по одним свидетельствам — восемнадцати, по другим — шестнадцати лет от роду) Джамбаттисте выпадает случай применить приобретенные познания на практике: в присутствии членов неаполитанского Королевского Священного Совета он блестяще защищает собственного отца и выигрывает тяжбу, затеянную против Антонио Вико его коллегой и конкурентом Бартоломео Морески. Сходный опыт Вико придется повторить уже в зрелом возрасте: в 1724 г. он выступит в защиту своего зятя Антонио Сервилло, и ему удастся доказать, что документ, положенный в основу обвинения, сфальсифицирован нотариусом.

К концу 80-х г. относятся первые поэтические опыты Вико, о которых, кроме того, что он читал их знакомым, нам больше ничего не известно. Возможно, они были уничтожены рукой самого автора. В 1686 г. для Вико начинаются годы домашнего учительства. Епископ острова Искья Джеронимо Рокка рекомендует молодого эрудита в качестве педагога своему брату Доменико, отцу троих сыновей и прелестной дочери Джулии и владельцу замка в местечке Ватолла, что в окрестностях Неаполя. К Джулии Рокка Вико питает неразделенную любовь, плодом которой становится его первое опубликованное стихотворение — «Чувства разочарованного» (Affetti di un disperato, 1692); для Джулии несколькими годами позже он напишет эпиталаму — увы! — по случаю ее бракосочетания с Джулио Чезаре Меццакане, князем Оминьяно. Однако здравый смысл — важнейшая для Вико категория осмысления социального мира — никогда не покидает философа: в годы любовных разочарований он продолжает заниматься юриспруденцией и получает степень доктора обоих прав. В 1697 г. Вико пробует себя в чиновничьей должности — работает некоторое время секретарем неаполитанского муниципалитета, но это занятие не приносит ему удовлетворения. Выдержав конкурс, он получает преподавательское место на кафедре риторики в университете с годовым жалованьем в сто скудо. Упрочение финансового положения позволяет ему обзавестись семьей (его женой становится Тереза Катерина Дестито, которая подарит ему восьмерых детей, но так и не научится читать) и собственным жильем. Надо отметить, что квартирный вопрос в гильдии книгопродавцев в Неаполе XVIII столетия решался просто, но, с точки зрения нашего современника, уж слишком аскетически: обычно этим людям, не имевшим в собственности никаких других площадей, кроме торговых, по окончании рабочего дня служило местом ночлега пространство прямо под прилавком, на котором были разложены книги. Но Вико-отец, по всей видимости, был состоятельнее многих других книгопродавцев, потому что в детстве и юности Джамбаттиста жил в квартирке этажом выше отцовской лавки. Над лавкой, под окном жилища Вико на улице Сан Бьяджо деи Либраи, и сегодня можно видеть памятную дощечку, сообщающую об этом. На месте книжной лавки, правда, сейчас фастфуд: муниципальные власти не снисходят до того, чтобы выкупить эту двухэтажную каморку и превратить ее в мемориал философа. Чтобы посетить настоящий музей Вико, поклонник его учения должен проделать долгий и неудобный путь из Неаполя в В атоллу.

С момента вступления в профессорскую должность, следуя долгу службы, 18 октября, в первый день каждого академического года (за исключением 1703–1704 гг.), Вико будет произносить инаугурационные речи, назначение которых — раскрыть юношеству преимущества ученых и литературных занятий и обосновать их полезность как для общества в целом, так и для каждого из его членов. Речи, составленные с 1699-го (года получения кафедры) по 1707 г., сам Вико считал недостаточно совершенными и сначала не хотел публиковать. В этих речах уже звучат темы, которые обретут систематическую трактовку в сочинениях, написанных в зрелые годы. Пафос его выступлений — социально-педагогический: от идеи самопознания Вико движется к новаторской для его времени идее использования свойств и склонностей натуры ребенка в его обучении; от рассуждений о приятности ученых занятий для ума и сердца — к анализу их функций в жизни общества. Вспоминая девиз «познай самого себя», он рассуждает о том, какие блага можно стяжать изучением человеческой природы. Следование природе стократно усилит пользу от труда наставника, обещает он. Цель — не уместить в голове подростка десяток библиотечных полок, а научить его самостоятельно извлекать из всего этого груза пользу, причем как можно более разнообразную. Человеческая природа испорчена, но просвещение способно ее исправить. Учение ценно не само по себе, а как способ совершенствования каждого отдельно взятого члена общества. Получая образование, гражданин приносит пользу государству в целом. Поэтому воспитание гражданских чувств становится обязательным компонентом обучения. Что же касается содержания образования, то здесь предпочтение следует отдать риторике, а точнее, важнейшему ее разделу — топике: по мнению Вико (и здесь он ссылается, в первую очередь, на авторитет Цицерона), только она дает ученику полноценное знание о мире.

Единственная опубликованная Вико инаугурационная речь была произнесена 18 октября 1708 г. и издана автором за собственные средства в виде небольшого трактата под заглавием «О методе изучения и преподавания наук в наше время» (De nostri temporis studiorum ratione, 1709). Этот трактат, на протяжении XVIII–XIX вв. почти совсем забытый, имеет богатую историю рецепции прежде всего в философской литературе XX столетия. Х.-Г. Гадамер посвятил ему специальное рассуждение в «Истине и методе», а К.-О. Апель видел в этом трактате Вико предвосхищение Хайдеггера.

Центральной темой трактата Вико стал вопрос метода, над которым трудились лучшие умы Европы раннего Нового времени: от Николая Коперника до Исаака Ньютона, от Френсиса Бэкона до Рене Декарта. Интенсивный поиск абсолютно достоверного и точного инструмента научного познания привел к возникновению особого жанра научной литературы — «рассуждений о методе», которые пользовались необычайной популярностью на протяжении трех столетий европейской интеллектуальной истории, с XVI по конец XVIII в. Масштаб интереса к проблеме метода можно представить себе, если просмотреть последние страницы книги Н. У Гилберта, посвященной проблемам метода в интеллектуальной культуре ренессансных гуманистов: список трудов о методе, написанных в XVI–XVII веках, занимает несколько страниц, притом что автор включает в него только те сочинения, в названиях которых слово «метод» употреблено в именительном падеже.

Для трактата Вико характерна, хотя и в меньшей степени, чем для других его трудов, барочная эклектика сюжетов, сопрягающая в одном сочинении, к примеру, изложение системы всего научного знания и рассуждения о типографских шрифтах, компасе и телескопе; здесь же мы найдем разделы о христианской теологии, поэтическом искусстве, проблемах интерпретации некоторых аспектов римского права и необходимости реформы университетов. Сам Вико в автобиографии представляет маленький трактат «О методе» как первый этап вынашиваемого им амбициозного эпистемологического проекта, способного составить конкуренцию самому знаменитому «Рассуждению о методе» в истории новоевропейской философии — сочинению Декарта. В «Жизни Джамбаттисты Вико, написанной им самим», неаполитанец самую свою жизнь представляет как приуготовление — и комментарий — к этому сочинению, названному им впоследствии «Новой наукой о природе наций» и ставшему венцом и оправданием его существования. Философское развитие Вико на страницах автобиографии предстает как напряженное драматическое действо. Завязкой этого действа становится изучение пропедевтических наук (грамматики и логики), подготовивших юный ум Вико к восприятию умозрительных истин платоновской философии. Затем чтение исторических сочинений Корнелия Тацита открывает ему отвлеченный, аисторический характер этих истин: ведь если Платон пишет о том, каким человек должен стать, то Тацит описывает людей такими, каковы они суть в действительности. В то же время, ограниченность метода Тацита проявляется в его описательности: он не в состоянии обнаружить аналогий и общих закономерностей в череде изображаемых им исторических событий. Дачный образец синтеза исторической конкретности и умозрения Вико обнаруживает, обратившись к юридическим сочинениям Гуго Гроция: в них он усмотрел первую попытку представить историю всех составляющих человеческий род наций как целое на основе универсальности естественного права. Наконец, завершает складывание этого канона авторитетов Бэкон, у которого Вико почерпнул идею прогресса научного знания.

Платон скорее украшает, чем обосновывает свою тайную мудрость народной мудростью Гомера; Тацит рассеивает свою Метафизику, Мораль и Политику по историческим событиям, как они дошли до него от предшествующих времен, разбросанными, смутными, бессистемными; Бэкон видит, что все божественное и человеческое знание, существовавшее до сих пор, нужно восполнить тем, чего в нем не было, и исправить в нем то, на что он указывает, но в отношении законов Бэкон не возвышается до вселенной государств, до течения всех времен, до распространения всех наций. Гроций же излагает в системе Всеобщего права всю Философию и Теологию.

«Постоянно держа перед глазами» труды этой четверицы авторитетов, Вико был полностью подготовлен к тому, чтобы перейти к самому главному труду своей жизни — «Новой науке»: «В этом произведении Вико, наконец, полностью раскрыл то Основание, которое он еще смутно и не вполне отчетливо имел в виду в своих предшествующих трудах» (подобно многим авторам автобиографий от античности до раннего Нового времени, Вико, обращаясь в этому жанру, пишет о себе в третьем лице). Подробный пересказ содержания «Новой науки» образует кульминационную часть автобиографии. За кульминацией следует эпилог, состоящий из двух частей: в первой из них Вико обстоятельно и подробно разбирает комментарии к «Новой науке», не забывая привести и историю создания каждого из них; во второй части речь идет о судьбе автора после окончания работы над самым главным трудом его жизни. Он не жалеет красок для описания ничтожества своего состояния: «Достигнув такой чести, Вико ни на что больше в мире не мог уже надеяться. Он достиг преклонного возраста, изнурен многочисленными трудами, измучен заботами о доме и жестокими судорогами в бедрах и голени, порожденными какой-то странной болезнью, пожравшей у него почти все, что находится внутри между нижней костью головы и нёбом. Тогда он совершенно отказался от занятий…». Венчает это драматическое повествование посвятительная надпись, адресованная Доменико Лодовичи, в которой Вико дает понять, что обуревающие его недуги суть болезнь к смерти: «Эти несчастные остатки злополучной „Новой науки*\ разбросанные по земле и по морю неизменно бурной судьбою, потрясенный и угнетенный Джамбаттиста Вико, раздираемый и усталый, как в последнюю надежную гавань, в конце концов передает». Очевидно, что Вико, автор столь многочисленных эпитафий и надгробных речей, которые ему приходилось сочинять за плату или ради упрочения своего положения при неаполитанском дворе, в лучших традициях гуманистической риторики пожелал составить эпитафию самому себе. Примечательно, что создание автоэпитафии совпадает с окончанием работы над трудом всей жизни Вико: наследуя авторам некоторых гуманистических автобиографий, Вико отождествляет себя со своим творением, в котором воплощается смысл его жизни. После «Новой науки» жизни нет — и вот за эпитафией следует надгробное слово, методично перечисляющее заслуги Вико в самых разных областях его деятельности: он был прекрасным преподавателем, великим ученым, умел дать достойный отпор невежественным критикам.

Замысел и метод главного труда Вико — «Новой науки» — угадывается не только в трактате «О методе», но и в целом ряде более ранних сочинений, возникавших на разных этапах его творческой биографии. Если принимать во внимание только обсуждаемые в них вопросы, то эти сочинения могут показаться весьма несходными между собой. Однако детальное рассмотрение показывает, что все их объединяет пафос (мы бы назвали его антитеоретическим) и стиль рассуждений автора — по-своему последовательный, хотя часто он и кажется современному читателю путаным и громоздким: в мышлении Вико уникальным образом сосуществуют и плодотворно дополняют друг друга одинаково сильные склонности к аллегорическим фигурам, с одной стороны, и к эмпирическому исследованию — с другой. Свидетельства, которыми располагают исследователи Вико сегодня, позволяют заключить, что замысел монументальной исторической энциклопедии всего созданного и познанного человечеством впервые возникает у него около 1709 г. Согласно первоначальному плану, труд его должен был называться «О наидревнейшей мудрости италийцев, восстановленной из оснований латинского языка» (De antiquissima italorum sapientia ex linguae latinae originibus eruenda). В 1710 г. он обсуждает замысел сочинения с Паоло Маттиа Дория, которому посвящает первую часть предполагаемого трехтомника — «Книгу метафизики» (Liber metaphysicus). Однако первому разделу суждено было остаться единственным — долженствующая последовать за ним «Книга физики» (Liber physicus) осталась серией набросков, а третий, заключительный том и вовсе не был написан (одной из причин тому могло быть начинавшееся недомогание — невралгические боли в левой руке, впоследствии мучившие Вико на протяжении многих лет). Рукопись «Книги метафизики» Вико послал Апостоло Дзено с надеждой, что отзыв на нее будет опубликован в венецианском «Giornale de'Letterati d'Italia». Завязалась полемика. Летом 1711 г. в этом авторитетном издании появилась анонимная (в современных исследованиях с неуверенностью приписываемая Бернардо Тревизану) рецензия на сочинение Вико. «Ответ, в котором находят разрешение три возражения ученого господина против Первой Книги"Наидревнейшей мудрости италийцев”» (Risposta nella quale si sciolgono tre opposizioni fatte da dotto signore contro il Primo Libro"De antiquissima Italorum sapientia”, 1711), Вико опубликовал, как и большинство своих сочинений, у Феличе Моски; неизвестный рецензент ответил ему снова на страницах венецианского журнала. После того как Вико опять напечатал отклик у Моски, в «Giornale…» ему наконец сообщили, что удовлетворены его исполненным «учености и скромности» ответом. Согласно собственному мнению Вико, оба его ответа венецианцам были исполнены «благородства и превеликого изящества» (е onorevolmente si tratto, е con molta buona grazia si compose).

Помимо эмблематики, филологии, этнографии, религиоведения и истории в ее разных ипостасях, от естественной до политической, в синтетический корпус «Новой науки» вливается также и право, его философия и история. Отправной точкой самостоятельных правоведческих штудий Вико, направленных на выявление (или изобретение) единого филолого-исторического метода изучения права, можно счесть чтение им в конце 10-х гг. сочинения Гуго Гроция «О праве войны и мира». Согласно автобиографии Вико, при переиздании этой книги он получил предложение написать к ней предисловие и примечания, однако этот проект либо состоялся лишь отчасти и был завершен кем-то другим, либо обошелся вообще без участия Вико (в вышедших экземплярах не обозначены ни место издания, ни имена тех, кто готовил книгу к печати). В автобиографии он сообщает только, что «просмотрел уже первую книгу Гроция и половину второй, но потом бросил эту работу, поразмыслив, что не подобает католику украшать примечаниями произведение еретика» (Гроций был протестантом-арминианином). В сентябре 1720 г. Вико публикует трактат «О едином основании и единой цели всеобщего права» (De uno universi iuris principio et fine uno) — согласно его замыслу, первое из сочинений, которые должны были составить трилогию под названием «Всеобщее право» (Diritto universale). В следующем, 1721 г. выходит вторая часть труда — «О неизменности науки правоведа» (De constantia iurisprudentis), состоящая из двух разделов: «О неизменности философии» (De constantia philosophiae) и «О неизменности филологии» (De constantia philologiae). В автобиографии Вико сочтет нужным отметить, что второй раздел он начал главой «Попытка создания новой науки» (Nova scientia tentatur).

Первое упоминание о ранней версии «Новой науки» содержится в письме Антона Франческо Марми к Муратори от 30 октября 1723 г., где сообщается, что Вико работает над сочинением «Сомнения и вопросы относительно оснований богословия язычников» (Dubbi е desideri intorno ai principi della teologia de'gentili — в исследовательской литературе о Вико эту версию принято называть Scienza nuova in forma negativa, что можно перевести на русский как «Новая наука, построенная в форме полемики»). В конце 1724 г., завершая этот труд, Вико заручится обещанием кардинала Лоренцо Корсини (который в 1730 г. станет папой Климентом XII) компенсировать расходы по изданию книги. Однако спустя полгода кардинал вежливо откажется от своего щедрого обещания, и тогда все траты, связанные с публикацией двух увесистых томов инкварто, лягут на Вико. Необходимой для издания суммы Вико раздобыть не смог, издатель отправил рукопись из Венеции обратно в Неаполь, и по дороге она потерялась. Но автор не пал духом: ему понадобилось чуть больше месяца, чтобы составить новую, сокращенную версию труда. На этот раз она носила уже привычное нам название: «Основания новой науки о природе наций» (Principi di una scienza nuova dintorno alia natura delle nazioni). «Новая наука» впервые увидела свет в октябре 1725 г. Чтобы издать ее, Вико пришлось продать фамильный перстень с бриллиантом. Он много заботился о распространении своего опуса, и особенно о том, чтобы те его современники, которых он считал великими, получили предназначавшиеся им экземпляры. Среди его адресатов был Исаак Ньютон.

Однако публика приняла «Новую науку» довольно равнодушно, а в 1727 г. в лейпцигском научном журнале (Acta eruditorum lipsiensia) на нее появилась отрицательная рецензия. Географическая отдаленность «лейпцигских эрудитов» некоторое время позволяла автору не реагировать на их мнение, однако в 1729 г. он увидел «Акты» с рецензией на витрине одного из книжных магазинов Неаполя. Желчный отклик родился у Вико незамедлительно, несмотря на тяжелое состояние здоровья (он был болен цингой) и финансов. Мало-помалу его опус все же распродавался: почитатель Вико Антонио Конти даже склонял его к тому, чтобы предпринять в Венеции повторное издание. В 1729 г. Вико составил сборник примечаний к своему труду (Annotazioni). Однако в таком виде публиковать его за свой счет стало уже непомерно дорого, и тогда в период между Рождеством 1729-го и Пасхой 1730 г., то есть менее чем за четыре месяца, он переписал «Новую науку», сократив ее наполовину. Феличе Моска успел издать уже значительную часть тиража, когда у Вико возникла идея поместить в начале своего труда аллегорическое изображение основных его идей и начать сочинение «Толкованием аллегорической картины» (Spiegazione della dipintura), и в декабре 1730 г. в свет вышла «Вторая Новая наука» (так называемая Scienza nuova seconda), содержащая этот раздел. Объем сочинения не позволял раз и навсегда очистить его от неточностей и ошибок, а темперамент автора требовал постоянных изменений и усовершенствований текста, поэтому Вико оказался обречен на издание, помимо различных версий собственно «Новой науки», также и ее новых и новых «исправлений, улучшений и дополнений» (Correzioni, miglioramenti ed aggiunte — 1730; Correzioni, miglioramenti ed aggiunte seconde — 1731, terze — 1733).

2

История народов как история их культур — языков, религий, мифологий, права, государственных институтов — и способ, который сделал бы возможным познание всего, что было создано человечеством в прошлом и создается в нынешнем веке, — вот два неотделимых друг от друга предмета, занимавшие Вико на всем протяжении его жизни. Многосоставность и разнородность «истории наций» стали для него задачей, требующей решения, а значит, в первую очередь метода — такого, чтобы его универсальность в области познания отвечала бы данной в опыте универсальности исторического мира. Приведение всего многообразия эмпирически познаваемого содержания всеобщей истории к единству схемы, пусть даже очень сложной, но пригодной для того, чтобы упорядочить это содержание и осмыслить его, — эта исследовательская интуиция направляла многолетние изыскания Вико. Отсутствие окончательной редакции его главной книги (по каковой причине и критическое издание «Новой науки» не создано до сих пор) и некоторая монструозность композиции тех версий, которые оказались в нашем распоряжении, компенсируется единством замысла, подчинившего себе все его научные сочинения.

Прочитать в высшей степени несвоевременную книгу Вико, поместив «Новую науку» в ее настоящий историко-культурный контекст, позволяет только погружение в довольно далекое от времени ее создания прошлое. Название опуса оказалось источником массовых заблуждений: на самом деле, если предложенная Вико версия науки когда-то и могла без оговорок называться новой, то было это приблизительно за полтора века до ее фактического появления. Устройство последней прижизненной версии сочинения (Principi di scienza nuova di Giambattista Vico d'intorno alia comune natura delle nazioni, 1744) — «Истолкование аллегорической картины» в качестве прелюдии, хронологическая таблица, синхронизирующая основные вехи локальных историй семи крупнейших «наций» Древнего мира, и самый поиск общих закономерностей в перипетиях судеб разных народов, — все это наводит на мысль о преемственности между «Новой наукой» и грандиозными историософскими проектами XVI столетия. С ними роднит «Новую науку» и общий источник — историко-правовые штудии; вспомним хотя бы Жана Бодена, который, кроме известнейшего «Метода наилегчайшего познания истории» (Methodus ad facilem historiarum cognitionem, 1566), был также автором «Свода всеобщего права» (Tableau du droit universel, изд.1578). Тогда историки-правоведы Франции стремились противопоставть романоцентрической, то есть не только ставившей Рим в средоточие судеб ойкумены, но и неизбежно авторской, героической, сюжетной модели истории другую: принципиально анонимную, последовательно децентрированную, объективистскую (в первую очередь математизированную), построенную на анализе событий, разлагающем их на простейшие элементы и позволяющем приводить эти элементы в разнообразные отношения друг с другом в бесконечных классификациях и таблицах. Классификации и таблицы представлялись их изобретателям инструментами достижения объективности. К тому же эти формы работы с информацией позволяли наглядно представить взаимосвязи фактов, неискушенному уму кажущихся совершенно независимыми друг от друга и неспособными друг на друга повлиять. Новые, зиждущиеся на арифметических вычислениях и числовых закономерностях методы познания истории претендовали на обладание прогностической силой, подлежащей самому непосредственному применению в политической практике: авторы историософских и историко-правоведческих проектов XVI в. (в первую очередь Жан Боден и его популяризаторы, но также юристы и историки права Гийом Бюде, Франсуа Бодуэн, Франсуа Отман и многие другие) утверждали, что, зная законы истории, можно научиться предвидеть грядущие события в жизни государств. Отправляясь от того, что частные эпизоды локальных историй нельзя понять вне контекста «всеобщей истории на протяжении всех веков» (так говорит Ж. Боден), следует усмотреть отношения подобия между событиями из жизни разных народов. При установлении таковых подобий надлежит руководствоваться как можно более объективными, не зависящими от частных мнений, вкусов, воззрений историка критериями. А так как самое достоверное во всей системе человеческого знания — это числа, то подобия, обнаруженные в мире событий, должны обрести вид числовых пропорций. Элементарные нумерологические спекуляции позволяют «вычислять» закономерности, которым подвластны и судьбы империй, и жизни частных людей. Эксплуатирующая «эффект достоверности» чисел и математических расчетов и выглядящая предельно ясной и доступной методология Бодена оказывается весьма привлекательной. Его современник Эстьен Паскье, автор «Изысканий о Франции», говорил, что хочет сделать приемы, позволяющие понимать историю, «столь же наглядными, как математические доказательства». Тогда же, в XVI столетии, трудами великого Скалигера претворяется в жизнь проект превращения истории в «строгую науку» посредством сведения ее к математизированной хронологии.

Конечно, Вико не был инфицирован наивностью своих предшественников двухвековой давности и никогда не мог бы счесть, что обращение к математически установленным аналогиям между событиями истории древних и новых государств может служить практической цели — помогать определять с точностью до года даты крушения и гибели современных империй. Однако устройством своим «Новая наука» все же в значительной степени продолжает науку XVI века. После первых разделов — объяснения аллегорической картины, хронологической таблицы и примечаний к ней — следуют вполне ожидаемые в контексте науковедческих и методологических штудий в духе Чинкве-и Сеиченто главы «Об элементах» (Degli elementi), «Об основаниях» (Dei principi) и «О методе» (Del metodo), где эксплицируются исходные условия будущего исследования. Под элементами, или аксиомами, понимаются максимы, обладающие, по мнению автора, абсолютной достоверностью — это «свойства» наций, человеческого духа и самой познавательной способности. Основания — это те общие для всего человечества установления, сходство которых у народов, никогда не входивших в общение друг с другом, позволяет говорить о единой логике, направляющей развитие разных наций. Метод — усмотрение встречного движения воли Провидения, с одной стороны, и человечества со всеми установлениями, под водительством Божественной Мудрости изобретаемыми им в разные времена и в разных частях ойкумены, с другой.

На первый взгляд может показаться, что как в «элементах», так и в «основаниях» и в методологических рассуждениях Вико царит хаос: под эти категории просто подводятся частные и довольно случайные явления исторического мира. Так, аксиомы, в которых даются определения философии, филологии, здравого смысла и его отношения к воле, соседствуют с аксиомами о началах религий разных народов древности, а затем следуют аксиомы про ведьм, про «физику невежд, или простонародную метафизику», про первых писателей и про «порядок человеческих вещей»; тремя же основаниями науки Вико объявляются три общих для всех наций обычая: иметь какую-либо религию, заключать браки и предавать погребению покойников. Однако та настойчивость и даже своеобразная последовательность, с которой Вико обращается к эмпирическим явлениям и всякий раз возводит их в ранг «аксиом» и «принципов» своей «Новой науки», есть не что иное, как проекция в исследовательскую практику центральной идеи викианской эпистемологии. Человек не может до конца познать то, что сотворено не им, — Бога или природу. Поэтому его наука должна быть «наукой о культуре», то есть о том, что создано людьми на протяжении их истории: о формах государственности, об общественных институциях, о системах права и обо всех вообще произведениях творческой способности человека.

Специфическая композиция вводных разделов «Новой науки», превращающая их в подлинное «собранье пестрых глав», объясняется, однако, вовсе не принципиальной неразборчивостью дескриптивного метода Вико. Проникновение в устройство этого текста требует отказа от техники чтения, ориентированной на восприятие больших повествований. Каждая из викианских «аксиом» представляет собой микронарратив, обладающий чрезвычайно сложной внутренней структурой. В барочной риторической традиции, которой наследует Вико, существовало убеждение, что афористический стиль обладает целым рядом преимуществ перед пространным изложением. Прежде всего, он позволяет на ограниченном пространстве текста сосредоточить мощный риторический потенциал: обращаясь к оригинальному тексту «Новой науки», мы видим, с каким искусством автор сочетает в своих аксиомах различные риторические фигуры: эллипсис, климакс и антиклимакс, анафору. Кроме того, в барочной теории науки максима обладает также и эпистемологическим преимуществом перед пространным дискурсивным рассуждением. В таком памятнике науки раннего Нового времени, как «Новый органон» (1620 г.) Ф. Бэкона, мы встречаем специфический вид аргумента, восходящий к Аристотелевой силлогистике, — энтимему. Энтимема — неполный силлогизм, в котором пропуск одной или более посылок скрадывается посредством риторических фигур (чаще всего эллипсиса или анафоры). Другая особенность энтимемы, выделенная еще Аристотелем, заключается в том, что ее посылки не являются аподиктическими, а берутся из общепринятых и правдоподобных положений. Это объясняет контингентность и кажущуюся бессвязность некоторых положений, которые мы находим в разделе «Об основаниях». Превосходство энтимемы над демонстративным силлогизмом усматривалось в том, что этот вид аргумента, проигрывая силлогизму в аподиктической строгости и внутренней когерентности, выигрывал в риторической эффективности: пропуск посылки позволял избежать утомительных рассуждений со сложной системой доказательств. Кроме того, его явное преимущество — укорененность в историческом и социальном мире (т. к. посылки берутся из наличного исторического и литературного материала). Наконец, эллиптическая структура научного рассуждения позволяла, согласно барочным теоретикам, стимулировать активность творческой способности (ingegno) читателя, побуждая его самостоятельно заполнять лакуны в аргументации или находить связи между далеко отстоящими друг от друга понятиями или явлениями.

Экспликация методологии и инструментария «Новой науки» сменяется содержательной частью — изложением всеобщей истории наций во всех ее весьма многочисленных аспектах, которых касалась историческая наука эпохи Вико. Все повествование представляет собой сложнейшую систему генеалогий явлений политической, социальной и культурной истории. Чтение особенно затрудняет то, что Вико присваивает предельным проявлениям человеческого духа, которые берется рассматривать в их историческом развитии, а часто и целым эпохам, метафорические наименования. Каждое понятие, которое он вводит в первых книгах и далее использует как само собой разумеющееся, требует с нашей стороны расшифровки и отдельного исследования. Вико поистине безжалостно эксплуатирует когнитивный потенциал аллегории, и это тоже часть его метода, отрицающего отстраненное от эмпирико-исторической базы умозрение и апеллирующего далеко не в последнюю очередь к способности воображения. Во II и III книгах «Новой науки», объемом почти вполовину превосходящих две заключительные книги, нам приходится читать о «поэтической мудрости», «поэтической метафизике», «поэтической логике», «поэтической морали» и даже о «поэтической экономике», «поэтической политике», «поэтической хронологии» и «поэтической географии», откуда автор переходит к «Открытию Истинного Гомера». Значение термина «поэтический», который мы встречаем в заглавии всех разделов «Новой науки», установить достаточно легко: в словаре Вико «поэтическая эпоха» обозначает время господства продуктивного воображения в противоположность эпохе торжества рефлексии. Вико, таким образом, интересуют только начала (в хронологическом смысле) человеческой истории: его труд посвящен исключительно временам варварства, древнего и, в согласии с воспринятым Вико историософским принципом «возвращения вещей человеческих», наступившего вновь после падения Рима. Открытие этих начал, в соответствии с топическим принципом тождества исторического и логического, должно дать нам и начала «новой науки».

Заглавия разделов opus magnum Вико на первый взгляд предстают какими-то оксюморонами, терминологическими монстрами, рожденными причудливым воображением неаполитанца. Однако здесь, как и в случае с аксиомами, нужно иметь в виду, что употребление этих терминов Вико соотносится с тем, к которому привыкли мы, лишь эквивокально. Так, обратившись к главе «О Поэтической Логике», мы неожиданно обнаруживаем, что автор предлагает переводить греческое «логика» на свой родной итальянский словом favella, т. е. «сказание», «басня», а потом включает в круг его значений «поступок» и «вещь». Подобная полисемия оказывается возможна потому, что определение логики у Вико образует причудливую амальгаму из схоластической метафизики, имеющей дело с «интеллегибельными родами и видами», моральной теологии, обосновывающей превосходство meditatio над словесным рассуждением («согласно вечному свойству Религий, важнее размышлять, чем говорить о них», поэтому первыми словами людей были вещи, а не знаки понятий), и специфического для Вико представления об истории языка (от немого языка, составленного из божественных субстанций, к артикулированному и специфицированному языку Философов). Как мы видим, в «науке» Вико мирно сосуществуют совершенно разные по происхождению и природе языки и способы объяснения — именно этот эклектизм позволяет ему создавать феерические и совершенно уникальные конфигурации смыслов. Впрочем, и в этом синкретизме можно увидеть определенный «метод». Словоупотребление Вико направляется логикой обратного движения от рациональных понятий, из которых состоит современный ему научный язык, к понятиям реальным, из которых состоял язык исследуемых им древних народов (это различение вводится им самим в «Поэтической логике»), или, иначе, от Критики, которая «рассуждает» о вещах, к Топике, которая их «изобретает» или «находит». Кроме этой натурализации категорий научного языка, соответствующей общеметодологической установке Вико начинать свою науку там, где начинается ее предмет, размывание устойчивой семантики терминов, дающее искомый эффект «сопряжения далековатых понятий» (о необходимости поиска отдаленных ассоциаций и контринтуитивных связей между понятиями как фундаменте подлинной науки Вико писал еще в 1709 г. в трактате «О методе…»), достигается постоянной подменой значений слов по принципу транзитивности. Так, определив Топику как искусство нахождения в риторическом понимании этого термина, т. е. определения материала и аргументативной схемы исследования, Вико отсюда делает шаг к определению ее как искусства изобретения в самом буквальном смысле (изобретение плуга и т. д.). Другой пример этой же стратегии дает нам LI аксиома: если в первой ее части слово «искусство» употреблено в инструментальном значении «техники» (в переводе А. А. Губера — «мастерство»), то во второй — в значении «свободных и механических искусств». Постоянные семантические смещения по принципу метонимии, натурализация научной терминологии, контаминация разных типов аргументации: «мысленных экспериментов», исторических примеров, теоретических аргументов, апелляции к практике (прежде всего юридической) — все эти особенности викианского метода делают его сочинение поистине уникальным памятником научной литературы барокко.

Третья книга «Новой науки» — «Открытие истинного Гомера» — стяжала Вико славу одного из основоположников европейской филологии. Творцом ars critica в новом и «самом широком смысле» (im weitesten Sinne) называл Вико Эрих Ауэрбах. Существует также традиция видеть в Вико одного из основателей позитивистской критики источников — у истоков этого представления стоит Маркс с его знаменитым письмом Лассалю («у Вико содержится в зародыше Нибур и Вольф»). Сам Фридрих Август Вольф в «Пролегоменах к Гомеру» (1795 г.) признал приоритет Вико в «открытии» гомеровского вопроса. Однако ассоциация Вико с Вольфом представляется несколько натянутой. Прежде всего, приводимые Вико «филологические доказательства» нигде не предстают в форме критики текста. Более того, Вико дезавуирует некоторые критические аргументы филологов. Так, он отвергает гипотезу, позднее пользовавшуюся большим успехом у гомеровских критиков (так называемых «аналитиков»), согласно которой текст гомеровских поэм составился из разных частей, различавшихся между собой диалектными особенностями. По мнению Вико, это предположение основано на недоразумении: некоторые фрагменты гомеровского текста начали восприниматься как диалектизмы лишь post factum, т. е. после того, как единство греческого языка, еще сохранявшееся в век Гомера, уступило место многообразию диалектов. Однако главное различие между Вико и Вольфом заключается в тех целях, с которыми каждый из них обращался к текстам великого слепца: в противоположность дискутантам «гомеровского вопроса» Вико интересует не филологическое очищение поэм Гомера и не установление действительного авторства этих произведений. Главная задача Вико — изъять Гомера из ведения «рациональной метафизики», игнорирующей историчность человеческого мышления. Филологическая критика и историко-культурная контекстуализация гомеровских поэм служит лишь средством реконструкции первобытного состояния мышления — каковое, в свою очередь, раскрывает для нас устройство способности воображения. Наука о древней литературе есть в то же время и наука о познавательных способностях человека, а именно тех из них, которые незаслуженно игнорируются адептами картезианской критики. «Открытие истинного Гомера» не случайно оказывается фундаментом «новой науки». В этом отношении показательно, что лишенный права на историческое существование Гомер и такой вполне реальный исторический персонаж, как Данте Алигьери, характеризуются Вико примерно одинаково (о Данте он говорит, что тот был «Гомером, или Эннием, подходящим для нашей христианской религии»). Основание аналогии между Гомером и Данте — и тот, и другой суть поэтические характеры эпохи героического варварства, один — древнего, другой — возвратившегося — для Вико является более существенным, чем разделяющая их историческая дистанция. Аналогия рассуждений о Данте и Гомере почти совершенная: его «Комедию» Вико предлагает читать с тех же позиций, что и гомеровские поэмы (разумеется, с поправкой на национальность автора), — «как историю варварских времен Италии, как источник прекраснейшего тосканского языка, как образец возвышенной поэзии». И Гомер, и Данте (так же как, скажем, Гермес Трисмегист или Юпитер) — исторические характеры, imagines agentes викианской науки — в «науке» Вико представляют собой своеобразные эквиваленты логических универсалий рациональной метафизики. В связи с этим примечательно, что даже различие

Древней и Новой комедии объясняется у Вико через оппозицию истории и метафизики: так как простонародные зрители были неспособны воспринимать нравственное содержание древних комедий в форме абстрактных максим, сюжеты этих комедий представляют собой реальные истории, почерпнутые из героических времен, а сюжеты комедий новых изображают личные судьбы, частный характер которых не дает зрителям догадаться, что перед ними вымысел.

Понимание филологии у Вико противостоит тому представлению о природе и методах этой науки, которое было наиболее распространено среди его современников. «Новое Критическое искусство», изобретенное неаполитанцем, имеет целью не исследование текстов классических или новых авторов, а открытие оснований природы человеческих наций в истории их языков и культур («история идей» и «история вещей» по классификации Вико). Ауэрбах был прав, характеризуя эту «науку» как «филологию в самом широком смысле» в противоположность филологии позитивистской. Однако и это историко-культурное «расширение» филологии, предлагаемое Ауэрбахом, все же не вполне адекватно масштабу викианского проекта. Предельной эпистемологической целью викианской «науки» было открытие такого вида достоверности, который мог бы составить альтернативу картезианскому. В противоположность монизму cogito Вико, как мы помним, формулирует принцип множественности оснований своей науки («кузнечики Гоббса», «Полифемы» и т. д.). Любопытно, что главным препятствием на пути к достоверности Вико, как и Декарт, считает «предрассудки» (openioni magnifiche), однако понимает эту категорию совершенно иначе. «Предрассудок» у Вико, как и у многих его современников (например, Исаака Ньютона), — это следствие партикуляризма индивидуальной («тщеславие ученых») или национальной («тщеславие наций») фантазии. Средством против этого партикуляризма оказывается не интроспекция, как у Декарта, а, напротив, историческая реконструкция. Открыв в не зависящих друг от друга историях разных народов ту или иную максиму или аксиому, мы можем утверждать ее истинность. Однако для того, чтобы формулировать истинные суждения о предмете этой «Науки», недостаточно только выявить константы исторического процесса. «Новой науке» необходим новый язык — и этим языком должен быть универсальный ментальный словарь, который должен включать в себя общие для всех народов понятия (например, «Юпитер», «Гермес Трисмегист» или «Гомер»). Таким образом, «Новая наука» может быть представлена как своего рода альтернативное «рассуждение о методе», сформировавшееся на пересечении множества историографических парадигм: барочной «теории истории», ренессансной хронологии, «тацитистской» прагматической историографии, антиисторических теорий «пирронистов» и картезианцев, наконец, нововременной модели исторической науки, которая получит наиболее последовательную разработку в трудах Ф. Вольтера, Д. Юма и Э. Гиббона.

Еще одна линия рецепции викианской книги об «Открытии Истинного Гомера» сосредоточивается на категории sublime, помещая ее в контекст романтической эстетики возвышенного. Однако для Вико не существует автономной области эстетического, в которой эта категория в романтическом ее понимании могла бы найти себе место. Эволюция литературных форм есть лишь функция от социальных и лингвистических трансформаций, претерпеваемых человечеством в соответствии с ходом Вечной Идеальной Истории. Это хорошо видно по той версии истории древней литературы, которая содержится в «Новой науке». «Темные века» поэзии, предшествовавшие появлению Гомера, разделяются у Вико на три стадии: эпоха поэтов-теологов, рассказывавших правдивые истории, эпоха поэтов-героев, исказивших и извративших смысл этих историй, наконец, эпоха Гомера, собравшего воедино истинные сказания и их позднейшие переложения. «Неподражаемым образцом возвышенного героического поэта» у Вико выведен Гомер, чья уникальность обусловлена антропологически — текст его поэм несет на себе след такой интенсивности аффектов, которая могла быть достигнута только в эпоху дорефлексивного варварства. История послегомеровской драматической и лирической поэзии содержится в приложении к третьей книге. Сначала поэты воспевали в гимнах богов, потом, о чем сохранилась память в том эпизоде у Гомера, где Ахилл изображен играющим на лире, стали воспевать героев былых времен. Прообразом (abozzo) трагедии стал дифирамб, изобретенный Амфионом из Метимны. Переход от дифирамба к трагедии был связан с новым этапом в истории языка — «героический стих» (спондей, позднее гекзаметр), бывший древнейшим народным языком греков, уступил место ямбу. Трансформация метрической структуры языка была следствием изменения исторической ситуации в древних государствах: ямб, этот «бурный, порывистый и воспламеняющий» размер, более всего подходил для выражения основного социального антагонизма героического периода — негодования плебеев против запрета на браки с патрицианками. Однако удивительным образом этот же размер в комедии оказался пригоден для выражения самых нежных чувств, а также разного рода шуток и игр. Амбивалентность ямба остается для Вико необъяснимой — он ограничивается тем, что говорит о «монструозности» этого размера, сочетающего в себе разносущные и противоположные явления (возникновение подобных «чудовищ» вообще считается характерным для варварской эпохи — так, монстрами были, с точки зрения патрициев, плебеи, соединявшие человеческую и животную природу).

При переходе от III книги к IV и V у внимательного читателя возникает ощущение разрыва: этот разрыв осознавался, по-видимому, и самим Вико, который характеризует последние разделы как некое «дополнение» (soggiugnamo il corso che fanno le nazioni) к изложенному выше и для того, чтобы сгладить резкость перехода и обосновать целостность своего труда, ассоциирует заключительные части своего труда с аксиомами LXVT-LXVIII, приводящими органицистское обоснование прогресса человеческих вещей. В этих, уже заключительных книгах его сочинения говорится о вещах, в общем, традиционных для систематически выстроенных «всеобщих историй», уже известных нам начиная с XVI столетия: Вико исследует различные аспекты истории языков, права и государственности древних народов, а потом рассматривает параллели, «которые были проведены во всем настоящем Произведении на большом количестве материала между первыми временами и позднейшими Древних и Современных Наций». Этот параллелизм обретает и ожидаемое в этом контексте нумерологическое оформление: все главнейшие элементы человеческой истории располагаются по триадам (три вида Гражданских Государств, три типа Времен, три вида Суда, три вида Понимания Права, три вида авторитета и т. д.). Последней книге «Новой науки», озаглавленной «О Возвращении Человеческих Вещей при возрождении Наций», в истории рецепции викианской историософии повезло значительно больше, чем всем прочим частям его труда: в расхожих представлениях Вико до сих пор остается теоретиком циклического движения исторического процесса. Это тем более несправедливо, что циклическая концепция истории вовсе не является оригинальным изобретением Вико — впервые ее формулирует еще Полибий, а в трудах историков раннего Нового времени она встраивается в квазиматематическую схему исторического процесса. Таким образом, в кульминационном пункте своего труда Вико оказывается наиболее консервативен и наименее оригинален — грандиозные методологические и содержательные новации, которые мы находим в «Новой науке», парадоксальным образом находят свое завершение в весьма тривиальной теологии истории.

Завершая третью редакцию «Новой науки», Вико присовокупляет к ней несколько страниц, где обещает рассказать «О вечном и естественном государстве, наилучшем в каждом из своих видов и установленном Божественным Провидением». Викианское учение о древнейшем государстве — витиеватая контаминация из политических теорий Гоббса (естественное состояние) и Аристотеля (циклическая смена республик монархиями и периодическое погружение государств в пучину безвластия), включенных в ветхозаветную теологию истории. В этом кратком эпилоге автор выступает на стороне главного персонажа своей всемирной истории, которому на протяжении всей книги он не предоставлял слова: Вико приводит сжатый очерк основных этапов человеческой истории, в подробностях охарактеризованных прежде, и многократно показывает, как тогда, когда народы по причине свойственной человеческому духу и разуму ущербности достигают критического состояния, Провидение вмешивается в их судьбы и изменяет их к лучшему. Так заявляет о себе унаследованный Вико от его предшественников из XVI столетия дар предвидения, который они приписывали знанию о прошлом — при условии, что оно будет методически правильно организовано и изучено. Вико показывает своему читателю, что его «Новая наука» нужна не для того, чтобы предсказывать конкретные события будущего. Смысл ее много выше сиюминутных политических прогнозов, ибо она наглядно, на множестве примеров из истории разных эпох и наций, заставляет читателя убедиться в мощи и благости Провидения и призывает его стяжать дух благочестия, избавившись от «тщеславия Ученых» — частного проявления «тщеславия Наций», которое автору, увы, пришлось принять в начале своей «Новой науки» в качестве одной из аксиом.

* * *

В 1740 г. Вико, ощущая несовместимый с преподавательской работой упадок сил, обращается к неаполитанскому королю с прошением назначить на кафедру риторики, в течение сорока лет остававшуюся за ним, его сына Дженнаро — по свидетельствам современников и потомков, вовсе не унаследовавшего талантов отца. Однако ему суждено было прожить еще около четырех лет — исходя из того, что именно в это время на свет появляется «каноническая» (то есть самая объемная и концептуально завершенная) третья версия «Новой науки», можно говорить о том, что это были едва ли не самые плодотворные годы его жизни. Вико посвятил последнюю версию своего opus magnum кардиналу Трояно Аквавива, намеревавшемуся оплатить часть типографских расходов. Однако увидеть книгу ему уже не удалось: она вышла лишь после его кончины, в июле 1744 г. В декабре 1743 г. Вико смог прочесть корректуру половины своей последней «Новой науки». В ночь с 22 на 23 января 1744 г. он умер. Смерть его отмечена досадным курьезом. Предметом тяжбы стало, в самом буквальном смысле, тело прославленного покойника. Две корпорации, к которым он принадлежал при жизни: религиозное братство Св. Софии и коллегия преподавателей университета, — с яростью оспаривали друг у друга право украсить и подготовить к погребению его гроб. В результате представители обеих сторон оказались так разгневаны друг на друга, что о Вико попросту забыли: жрецы науки и поборники благочестия разошлись восвояси, оставив гроб вовсе без попечения.

Ю.В. Иванова П.В. Соколов

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Основания новой науки об общей природе наций предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я