Паутина удачи (Оксана Демченко, 2011)

Можно тихо провести жизнь в стороне от рек удачи с их опасными водоворотами. Скучно, предсказуемо и безопасно. А можно, и захлебнувшись в такой реке, все же выжить, остаться на главном течении – на магистральных рельсовых путях, гудящих силой. И назваться Королем, и обзавестись семьей, да еще отогреть в зимней стуже приемышку, словно без нее мало ртов и забот тебе, проклятому, сохранившему о прошлом жалкие крохи воспоминаний – поди пойми, настоящих ли… Каждый выбирает себе по силам и имя, и друзей, и врагов. Иногда – вслепую выбирает. И по-королевски платит за свой выбор – не торгуясь и не надеясь на удачу, будь она светлой или темной.

Оглавление

Из серии: Госпожа удача

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Паутина удачи (Оксана Демченко, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 3

Два цвета удачи Короля

Дарование удачи всякому страждущему без крайней в том потребности и детального рассмотрения запроса есть смертный грех для мага. Сравним он лишь с приучением слабого и безвольного существа к питию водки. Впрочем, и сильных людей отрава зеленого змия и яд незаслуженного успеха способны низвести до состояния ничтожнейшего.

Марк Юнц, ректор высшего столичного магического колледжа Ликры

– Саня, домой! – Звонкий Ленкин голос далеко разнесся по кустистой лощине, укрытой от материнского взгляда розовым вечерним туманом.

Осень уже устала гадать на удачу в погоде, обрывая листья. Сухие, хрустящие листья. Удача – штука странная. Неоднозначная, оттого, наверное, и гадание получается столь длительным и ненадежным. Дождей нет, для путейцев это хорошо. Длинная плеть рельсов в низине изрядно попорчена временем. Работы много, и выполнять ее под ледяным ноябрьским ливнем, переходящим в снегопад, трудно и даже мучительно.

А каково селянам? Хлеб толком не налился, колоски без влаги остались тощими и низкими, яровые во всем Краснохолмском уезде нехороши. Теперь гибнет в сухой земле озимь… После единственного дождика пошла было в рост – и надорвалась, зачахла, сгорбилась. Вдвойне ужасно то, что рядом, на другой стороне насыпи, в нескольких верстах, замокает белолесский овес. Уже и магов звали, и телеграмму в столицу отправляли – нет ответа и нет избавления от напасти с погодой. Удача густа дважды, и оба раза тон ее темен. Селянам остается лишь вздыхать.

Саня взбежал по насыпи, напоследок махнул рукой Олегу, зазывая в гости на вечер, и побрел домой, шаркая подметками по гравию. Приятный звук, отчетливый. К тому же так можно двигаться гораздо медленнее. А домой идти не хочется, там лежат толстенные книги, убивающие одним своим видом. Кто мог предположить полгода назад, чем обернется доброта дедушки Марка? Да все тем же – спорной удачей, полосатой! Что бело для колледжа и полезно для будущего, то черно своей изнанкой, каждодневным трудом. Думал ли он, что придется бороться с нелюбимой математикой? Да ладно бы одна она! Привык, даже нашел интересной – отец помог. Так с лета стало еще хуже: ректор прислал новые учебники и программу занятий. Он, видите ли, полагает, что настоящий маг обязан знать основы медицины и психологии. Так эти «основы» весят килограммов семь! Спасибо Олегу, не предал и не бросил друга. Ловит несчастных лягушек и сам их режет вместе с Саней. Ему даже нравится. Он наспех пролистал самую тоненькую книжку и пришел к выводу, что его отца, погибшего под осыпью гравия, можно было спасти. Если бы в поезде имелся настоящий врач, само собой. Теперь Олег убежден, что такой врач будет. Для людей это жизнь. А вот лягушкам – смерть…

– Уроки сделал? – уточнила мать, указывая на полотенце. – Ведь вижу – не сделал.

– Я сейчас займусь.

– Саня, тебе уже восемь, – строго и серьезно сказала Лена. – Ты дал господину Юнцу слово, даже не спросив моего мнения. И что, твое слово на поверку – пустой звук?

Лена заинтересованно изучила виновато склоненную макушку. Улыбнулась, добавила полполовника борща в большую тарелку. Жаль ведь пацана. Из кожи вон лезет, чтобы выучиться и поступить в настоящий столичный колледж. Ей ли не знать: сын высчитал еще в начале лета, едва получил первые книги, что должен сдать экзамены исключительно на «отлично». Тогда ему выделят стипендию, которой хватит на оплату пробного семестра для Олега в школе при медицинском колледже. Иных возможностей стать врачом у мальчика нет и никогда не будет. Вот и возвращаются оба домой засветло, ограничивая себя в играх. И с утра сидят, и после обеда. Более того, к Королю на ремонтный участок ходят редко, только по необходимости.

– Как Ренка? – спросил Саня, закончив до блеска чистить хлебом опустевшую тарелку. – Нет писем?

– Ты же знаешь, почта будет в конце недели, и никак не раньше, – грустно отозвалась Лена.

За полгода она так и не смогла привыкнуть к отсутствию дочери. Временами потерянно озиралась, словно надеялась разглядеть знакомую тоненькую фигурку. Путалась и ставила на стол лишнюю чашку…

Скрипнула дверь вагона, по коридору медленно и неуверенно прошаркали сапоги Корнея. Машинист шагнул в свою комнату, молча миновал стол и улегся на лавку, отвернувшись лицом к стенке. Тяжело вздохнул, повозился, скорчился поплотнее – и затих. Лена бросила тревожный взгляд, достала покрывало, накинула отцу на ноги, села рядом.

– Неможется тебе? Ноги крутит, дождей ждать? – спросила Лена, осторожно гладя отца по плечу. – Или опять желудок жжет?

– Нечего меня жалеть, – буркнул Корней. – Сдохну – одним паразитом на свете меньше станет. Он кашляет, а у меня ребра ноют. Я-то думал: жилы порвем, после магических безобразий вдвое раньше срока пути восстановим, так Михаилу Семеновичу зачтется, в жизнь пойдет… Так они вона – дешево отделались. А почему? Да потому, что я зачернил ему всю удачу.

Корней натянул покрывало так, чтобы оказаться под ним с головой. Саня испуганно вынырнул из детского закута, глянул на мать: о чем речь? После памятного спасения мага удачи, достойного господина Юнца, в течение месяца возле состава крутились странные люди. Что-то изучали, проверяли, по десять раз прочесывали лес и зарисовывали промоину, близ которой стоял состав, постепенно приводили в порядок путь и продвигались по нему на запад. Наконец, в разгар лета, Михаил Семенович получил толстый конверт, доставленный вестовым из столицы. Его долговое дело пересмотрели, обвинения сняли и даже постановили в полном объеме выплатить жалованье за последние три года службы. Небывало щедрая благодарность, и все ощущали за ней руку мага Юнца.

– Тятя, – жалобно вздохнула Лена, переходя на самый ласковый тон. – Вы не рвите себе сердце. Я знаю, вы за нашего начпоезда самого ректора Юнца просили, в чем тут чернота и злой умысел? Опять же Михаил Семенович рад, к пользе пошла просьба.

– Точно, зови батьку на «вы», как чужого, – то ли попрекнул, то ли посоветовал Корней.

Хотя знал, так его Лена обычно именует, стараясь выказать уважение и порадовать – по традиции юга, откуда происходит ее мама. Дед завозился, сбрасывая покрывало, запутался в нем и расстроился окончательно. Дождавшись, пока дочь поможет сесть и уберет ткань, тяжело махнул рукой. Было видно, что губы его жалко дрожат.

– Донос я написал в зиму, – едва слышно выговорил Корней, глядя на свои руки, мнущие кисет с табаком. – Спьяну, со зла… Все надеялся, что он затеряется, что не заметят и не рассмотрят. А они рассмотрели! Прибыли только что. Курьерская паровая дрезина из самого главного управления. Там, на путях, стоит, в мой паровоз только что не упирается. Три эдаких лощеных столичных хлыща вышли, ни слова никому не молвили и в «семерку» – шасть! При них пакет…

Корней прижал руки к животу и сложился пополам, упираясь лицом в колени, словно прячась от боли. Лена охнула, схватила чашку, наполнила тепловатым старым травяным отваром, упала рядом с отцом на колени:

– Ты отхлебни глоточек, полегчает. А я, дуреха, все гадаю, отчего у тебя язва так расшалилась. Пей, не скрипи зубами. Ну какой из тебя доносчик, прекрати себя корить! Обойдется. Может, они по хорошему поводу, положительному.

– Со светлой удачей в ночь не суются на порог, – безнадежно замотал головой машинист. Кое-как выпил пару глотков и вздохнул чуть свободнее.

– Я Рене говорил про твое письмо, – тихо признался Саня. – Дед, она у нас такая… она непременно всю удачу повернула к светлому. Вот увидишь. И вообще, дядя Миша на хорошем счету, такого одним письмом не перевернуть. Он и работать умеет, и с людьми ладит. Ты ляг, а я сбегаю возле «семерки» покручусь и подслушаю.

Корней не успел ответить. По дощатому полу от ведущих в вагон сходен загремели сапоги – сразу несколько человек уверенной поступью двинулись к дверям комнатки Короля. Первым в проеме появился Михаил Семенович. Он охнул и посторонился, пропуская важного человека в светлом кителе с золотой нашивкой фельдкурьера.

– Вот он и есть Корней Семенович, – сообщил начпоезда, указывая на деда. – Приболел, язва у него. Однако и теперь, как видите, паровоз в полной готовности и исправен, все штатно. Вы уж, очень прошу, еще раз при нем зачтите, хотя бы суть, коротко. Пусть порадуется.

Фельдкурьер – рослый, благообразный мужчина с военной выправкой и модной короткой щеткой бородки на скулах – охотно кивнул. Щелкнул язычком глянцевой папки, великолепно ловким жестом извлек бумагу и стал читать звучным голосом, низким и торжественным:

– «…рассмотрев же совокупность сего письма, полученного нами весьма своевременно, и итогов работы по авральному ремонту путей на дуговой связке Краснохолмье – Шабричи, смогли прийти к следующим ниже выводам. А именно: признать работу ремпоезда налаженной чрезвычайно успешно, инженерные расчеты – исполненными без всяких погрешностей. Сроки же оных работ оценить как исключительно скорые, сие при малом расходе материала, его грамотном подвозе и надлежащей проверке качества. Сверх того, ровность пути и профиль его замечательно хороши.

Учтя указание машиниста Суровкина на состояние здоровья господина Донова и нашу сугубую потребность в инженерных кадрах на южной нитке пути, развиваемой теперь повышенными темпами, предложить указанному инженеру место начальника ремонтного подразделения дороги…»

Курьер убрал листок в папку. Снова звучно щелкнул ее корочками, улыбнулся по-свойски, без казенной холодности и вопросительно глянул на начпоезда:

– Довольно ли? А то витиеватый слог, там на полночи чтения.

– На полночи мы иное дело найдем, – бодро пообещал Михаил Семенович, пробираясь к своему машинисту мимо стола. Сел рядом с Корнеем на лавку: – Как твоя язва? Помешает праздновать? Стол-то уже накрыт, я бы тебе дела сразу передал. До весны далеко, а в зиму всем не до нас… не до вас. Пока поработаешь замначпоезда.

Корней потрясенно закашлялся, мотая головой и с присвистом вдыхая воздух. Если бы не поперхнулся, все в комнате разобрали бы, а не один Саня: дед шептал, что, кроме Ренки, некому эдакую беду перевести в благо. И спасибо ей говорил, смахивая с глаз слезинки. Но удача не подвела – не расслышали опасных для Береники слов. Слезы же сочли нормальной реакцией старика, растроганного успехом своих хлопот. Лена быстро принесла парадную куртку машиниста и накинула отцу на плечи. Михаил Семенович бережно поддержал под левый локоть, помог встать. Фельдкурьер приобнял за правое плечо – и Корнея увели на праздник.


Поздним осенним утром, под нахмуренным, серым небом, готовым в один день превратить затянувшуюся золотую осень в серое предзимье, паровая дрезина дала длинный гудок, прощаясь с «Букашкой», и увезла смущенного эдакой невозможной спешкой Михаила Семеновича в столицу для ознакомления с обязанностями и оформления перевода на юг. На новом месте ему предполагалось передать в подчинение три ремпоезда и дополнительное новое оборудование для укладки путей. Там, на юге, как успел пояснить курьер, совсем подобревший после соленых груздей и клюквенной наливки, особенно важно поставить начальником человека совершенно порядочного и лишенного склонности к воровству.

Слегка пьяный от наливки и еще более от своей невозможной, шальной удачи с переиначенным доносом, дед Корней стоял на рельсе и махал вслед. Многие стояли. Саня забрался на верхние мостки паровоза. Король обнимал Ленку за плечи и громко, развлекая народ, обещал ей слушаться во всем деда, который теперь явный глава семьи и большой начальник. Кочегар Саша обиженно мял кепку и невнятно ругался. Где еще найдется такой славный начпоезда, как Семеныч? И как можно было с ним отправлять Михея, без него ведь совсем тоскливо станет…

– Нельзя было не отправлять, – твердо заверил Корней на правах нового начальника, хотя всего лишь повторял слова Короля, сказанные ночью самому Михею. – Люди на юге попадаются недобрые, а ну возьмутся нашего Семеныча изводить? Тут ему никто лучше Михея не посодействует. Опять же надежное тому досталось место и хлебное: распорядителем при большом начальнике.

– Согнется здоровяк над бумажками, – хихикнул женский голос от края насыпи. – Исчахнет.

– У него Васька растет, освоит грамоту сполна и поможет отцу, – отозвался Корней, после чего обернулся к пестрому собранию: – Ну чего встали? Я теперь туточки главный. И я пока не сказывал, что нынче не работаем, а праздник устраиваем.

– А мы догадливые, – буркнул кто-то из мужиков, улыбаясь.

– Тогда вон к Королю стройтесь, он вам даст указания, – велел Корней, глядя на зятя сверху вниз, начальственно, но без прежней желчной обиды. – Он ведь у нас ремонтной бригадой правит.


И покатилась жизнь по тем же путям северной ветки железной дороги не хуже прежнего. Выпал снег, ударили морозы, что сделало движение на магистрали более редким. Ремонты стали спокойными, неспешными. И оттого, что трудно работать в зиму, и потому, что время есть, «окна» в расписании велики. Довольно часто удается полностью вывести из общей схемы движения участок пути на весь срок его восстановления, сохраняя движение по второй нитке общей насыпи. Для Корнея работа замначпоезда была тяжела, но ему помогала запасливость склонного мыслить на перспективу Михаила Семеновича, заготовившего планы на сезон. Еще бывший начпоезда передал Королю свои записи и расчеты по прежним ремонтам – типовым, как он сказал. Разбирая их, дед Корней наконец-то научился без ехидства и обиды общаться с Королем и сполна оценил его цепкий ум. Поверил, что зять вовсе не мечтает загрести себе все почести, а его насмешливая манера – не в обиду и без затаенной злобы. И лихость его не так сильно похожа на воровскую, как казалось прежде.

«Букаш» пыхтел, выдыхал пар то в снежно-серое небо, плотно укутанное тучами, то в голубое сияние морозного дня, сверкал начищенной медью отделки под белым холодным солнцем и тащил поезд на север, до самого конца длинного участка. Затем, после перецепки и загрузки материалами на большой станции, назад, на юг, этим ускоряя для своих пассажиров приход весны.

Когда синева неба обрела легкость и глубину, а солнышко разогрелось и наловчилось взбегать все выше на небосвод, пришло первое тепло. Растопило сугробы, помогло наполнить любимую Ленину чашечку, используемую в качестве вазы, свежими подснежниками. Король усердно набирал самые красивые – белые мелкие, крупные пушистые синие с золотистыми бархатными тычинками, нежные и трогательные бледно-розовые. Лесная зелень густела и наполняла воздух совсем уже летним уверенным шумом. Пришло время сменить подснежники на ландыши. Вечером они особенно густо и сладко пахли, наполняя тихой радостью уюта всю комнату.

– «…Пансион у нас замечательный, хоть и строгий. За ворота выпускают только в выходные, и то днем, на оговоренное время и не поодиночке… – Лена упрямо читала письмо от дочери сама, желая получать столь важные слова напрямую, вместе с настроением, водившим руку и оставившим след, пусть малый, в почерке и стиле. – …Моя подружка Тома – чудо, она с виду хрупкая и по здоровью слабенькая, но человек в душе толковый, неломучий…»

– Какой человек? – восхитился странному слову Саня, охотно откладывая учебник и украдкой поглаживая великолепное вечное перо, присланное сестрой.

– Вроде ивы, – отозвалась Лена, для верности подчеркнув ногтем место на листке, чтобы не потерять его. И продолжила чтение: – «…гнется, но не теряет веры в хорошее и не боится бед. С ней легко. Устала я за зиму с обучением, так и скажите Сане: не меньше, чем он. Нагоняла группу, зато с осени смогу посещать занятия уже вместе с Томой. Мы теперь до смешного богатые, дядя Миша шлет нам деньги, и мы их смело тратим. Я сверх того пристрастилась к одной весьма занятной игре, которую мне папа не запрещал и даже наставница наша против нее не возражает. И, как выяснилось, игра к тому же выгодная…»

– Ну почему я не запретил ей все игры, а не только карточные? – притворно ужаснулся Король, заглядывая через плечо жены в текст и норовя поскорее его пробежать глазами до конца.

Получив за нетерпение по носу, ойкнул и сел рядом с Корнеем. Дед сиял, сентиментально вздыхал и крутил в руках присланную ему в подарок великолепную серебряную табакерку, отделанную чернью и чеканкой, с плотной, чуть выпуклой крышкой, небольшую и очень удобную. Нюхать табак он не особенно любил, но в крайних обстоятельствах, когда нет кисета и все запасы подошли к концу, табакерка – настоящее спасение! Корней повторил эту мысль вслух уже по крайней мере трижды. Торжественно уложил сокровище в нагрудный карман, похлопал по ткани… и тотчас вытащил вещицу снова, чтобы еще разок рассмотреть.

– «…хотела всем настоящие подарки присмотреть… – читала далее Лена, – …но толковых сразу не отыскалось. Потому отсылаю пока такие. Пап, сало в столице ужасное, ничуть не идет в сравнение с сельским. Может, вы там купите кусочек к холодам поближе и мне перешлете?..»

Лена охнула, опустила руки с бумагой и обернулась к мужу. Вид у нее стал до смешного несчастный.

– Их плохо кормят! – заподозрила беду дочери Ленка и побледнела так, как могут бледнеть лишь рыжие – до синеватого оттенка. – Она похудеет, и так ведь словно прутик, ну что останется? Одни глаза…

Король сочувственно кивнул и попробовал ловко утянуть письмо из ослабевших пальцев, но немедленно получил по руке. Снова притих и даже взялся глядеть в стенку и насвистывать, изображая полное безразличие к чтению. Ему дочь прислала карманный хронометр, вещь весьма полезную для столь ответственного работника – начальника ремонтной бригады…

– «…Кормят нас хорошо, сытно… – прочла Лена и заулыбалась, постепенно розовея и успокоенно вздыхая. – …Только не умеют они варить борщ, как мама. И в пельменях ничего не понимают, и в сырниках…»

Дальше Лена читала молча, все более мрачнея. Король нахмурился, беззвучно скользнул к столу и заглянул-таки через плечо.

– Не приедет летом, – коротко сообщил он содержание недочитанной части письма. – Не может свою дорогую Тому одну отпустить к Михаилу Семеновичу. О, Лен, смотри, этот резвый маг-недоучка Алексей опять едет с ними. Как полагаешь, он по просьбе Юнца старается или сам проявил инициативу?

– Приехал бы сюда, я бы ему показала инициативу, – тихо пообещала Лена. – Девочке и пятнадцати лет не исполнилось. Ей в куклы играть следует.

Король рассмеялся. Невинная шутка удалась: напрасно оклеветанный молодой маг далеко и не пострадает, а долгожданное письмо – рядом. Когда Лена сердится и переживает, она начинает трогать воротник и поправлять волосы, плотно свитые в кудри самой природой. То есть оставляет ненадолго без присмотра послание от дочери, что облегчает совершение кражи. Король завладел текстом и взялся читать его заново, громко и с выражением: все равно соседи слушают, это ведь общая радость – почта. В комнату постучал Саша, новый помощник Короля. Пришли и остальные. Лена быстро расставила кружки, уместила на середине стола большой бумажный пакет со столичными конфетами, выложила несколько открыток. Отобрала у Сани книгу и выдала ему взамен чистый лист бумаги.

– Заодно проверишь новое перо, – предложила она. – Пиши ответ.

Чай, присланный Береникой, пробовали и хвалили. В текст ответа каждый старался добавить хоть пару слов от себя. И праздник был замечательно теплым. Лишь одно омрачало веселье, делая радость несколько натянутой.

В толстом буром конверте с большой печатью прямо сегодня, с прочей почтой, добралась до поезда официальная новость. Скоро прибудет сюда инженер, некий Фрол Кузьмич Сушков. В поезде о нем прежде никто не слышал, поскольку он не с этой ветки путей. Все ждали перемен, и никто всерьез не рассчитывал, что перемены эти будут к лучшему. Корней вполне разумно предполагал, что человек едет с доходного западного направления на север не по причине повышения. Король хмурился и того сильнее: пятьдесят три года новому начальнику – и написано, что прибудет без семьи. Странно. Да и чутье не особо тепло отзывается на новость. Уж если по чести признать, оно остро и уверенно ждет беды… Лена поправляла кофту и думала с тоской, что с новым человеком ее мужу, весьма вероятно, будет сложно сработаться. Не каждый начпоезда поймет, как много дано Королю, какой он порядочный и толковый работник и какова польза от его ума. Вдруг увидит лишь шрам проклятого? Начнет донимать расспросами, отстранит от дела… Ей-то что, не за должность полюбила, вовсе полуживого в дом приняла. А Королю будет больно и тяжело, он деятельный, хочет жить полной жизнью, приносить пользу. Опять же могут начаться пьянки, искорененные в последние пять лет силами Короля и начпоезда, да и воровство, и прочая грязь, сопровождающая быт ремпоезда, если за ним не приглядывать умно и внимательно.

Отгоняя тяжелые сомнения, Лена взяла в руки узкую коробочку из плотной прессованной бумаги: подарок дочери ей, еще не изученный. По всей боковине золотом вытиснена узорная, витая надпись: «Кухонная магическая палочка». О подобной вещице в поезде никто и не слышал! Лена еще раз неуверенно погладила бумагу и оглянулась на мужа:

– А она не опасная?

– Саню спроси, – развеселился Король. – Он ведь у нас самый настоящий начинающий маг. Механизм работы бытовых стихийных заклинаний должен уже в общих чертах знать. Теоретически.

Не ожидая нового к себе обращения, Саня бережно отложил недописанное письмо и принял у мамы из рук коробочку. Раскрыл, извлек тонкую медную палочку, похожую на вечное перо. С одного конца острую и круглую, как веретено, а на другом – сплющенную широким хвостиком, украшенную литым вензелем «АБ» с тремя золотистыми круглыми бусинами. Саня вытряхнул на ладонь свернутую трубкой пергаментную бумагу с инструкцией, быстро пробежал глазами оттиск текста, слегка смазанный, зато нанесенный в две краски, по-богатому.

– Мам, это универсальное чистящее средство, – уверенно определил начинающий маг. – Весьма дорогая и полезная вещь. Сильное заклинание, раздел в специализации «алхимия» на четвертом курсе высшего колледжа преподают, как я понимаю. Если не позже: оно не разовое, перезаряжаемое. Надо использовать и потом выкладывать на солнечное место на три-четыре часа.

– А как использовать, ты забыл рассказать, – вздохнула Лена, гордо поправляя кудрявые волосы «мага».

– Я покажу, – прищурился Саня, ничуть не утративший привычку копировать поведение отца.

Он прошел к печке, достал из угла еще не отчищенную сковороду и коротко буркнул:

– Палочка работает на поверхностях малой и средней площади, большую кастрюлю общей кухни, что готовит для папиной бригады, не потянет. – И веско добавил: – Важно прицелиться и указать острием по возможности точно в центр круга донышка, наклонив посуду и подставив емкость.

Проделав все перечисленное, Саня коснулся сковороды узким медным наконечником, одновременно нажав пальцем на одну из бусин в вензеле. Все собравшиеся за столом расслышали отчетливые хруст и шипение и увидели, как нагар, корочки каши и масло сбегают в подставленную емкость, оставляя посуду неправдоподобно чистой…

Лена охнула, недоверчиво потерла пальцем переданную сыном сковородку – лоснящуюся, чуть маслянистую, словно ее смазали после чистки, выглядящую лучше новой! И сама Лена засветилась счастливой улыбкой.

– Умеет Рена выбрать подарок, – гордо признала Лена, пытаясь рассмотреть свое отражение в любимой сковороде, как будто в темном ноздреватом чугуне можно было обнаружить зеркало. – Часа два каторжного труда… или одно касание палочкой. Неужто их на севере не продают? Я никогда подобного не видела.

– Их нигде не продают, – отозвался Король, в очередной раз выдавая свою способность знать все. – Их заказывают штучно у дипломированных магов. Поскольку это блажь, а не великая польза для страны, то производится бытовая предметная магия исключительно по знакомству. Какой там радиус действия, Саня?

– Тридцать сантиметров.

– Минимум пятьдесят золотых рублей за однозарядную, в простейшем исполнении, – задумчиво сказал Король, порывшись в своей странной памяти. И, дождавшись, пока жена прекратит охать и вздыхать, пораженная непомерной ценой, добавил: – Если учесть, что билет на поезд отсюда до столицы обойдется в пять рублей, а Корней получает девять в месяц, правда без премиальных… Все больше хочется выяснить, во что эта хулиганка там играет! Палочка трехзарядная, что зверски сложно и дорого.

Лена настороженно встрепенулась, изучая удивительную вещицу. Погладила вензель «АБ», подозрительно щелкнула ногтем по его кромке.

– Какая была фамилия у любимчика ректора Юнца? – Голос жены Короля прозвучал обличающе. – Саня! Ты ведь знаешь. Прекрати пялиться в текст.

– Бризов.

– То есть, по-людски говоря, – немедленно перевела Лена, – прямо фамилией его и указано: ветреный тип и пройдоха. Нет, ну это уж никуда не годится. Что творится в их пансионе? Саня, пиши второе письмо, директрисе. Никаких магов на порог не пускать. Девочек за порог не выпускать.

Король от души забавлялся, наблюдая за суетливым беспокойством жены, таким непривычным и новым. Здесь, в поезде, она бы все выяснила и с любой бедой постаралась разобраться. А как уберечь любимое дитя от невзгод, если это самое дитя далеко? Как вообще разобраться, велика ли беда?

– Леночка, там ничего плохого не происходит, – попробовал утешить жену Король. – Юнц за своим любимчиком приглядывает. Наверняка он же и велел парню опекать Рену, присматривать за ней. А наша девочка хулиганит и выпрашивает подарки, пользуясь расположением ректора. Самое время жалеть мага, он от службы по охране Береники не может сбежать или увернуться.

– Точно?

– Уверен. Рена еще ребенок, она по крови северянка, это заметно: худенькая, нескладная и в настоящую девушку вырастет никак не ранее чем через год-другой, а то и позже. Живи спокойно… пока.

– Убить тебя мало за такое странное утешение, – вздохнула Лена, неуверенно улыбаясь. Погладила палочку и нашла взглядом соседку Пелагею, жену Саши. – Пошли твою сковороду чистить. У нас еще два заряда, как я понимаю.

– А потом к Тоське, – благодарно кивнула соседка. – Она с ума сойдет от радости.

Пока женщины охали и хихикали за стенкой, Король самолично вымыл кружки, отстранив от помощи маме Саню, охотно берущегося за любое дело, поскольку новые темы уроков трудны и, хуже того, нудны. Прежде мальчику в голову не приходило, что магия требует столь основательной усидчивости и не обещает ни мгновенных чудес по мановению руки, ни дивной по силе и невыявляемости подмоги в мелком детском хулиганстве. Уже год он гнется над книгами. Извел несметное число листков драгоценной бумаги, впихнул в гудящую от утомления голову основы механики, элементарную математику, общую теорию магических потоков в природе… И что? До практики невероятно далеко. Спасибо, хоть отец знает столько всего полезного. Заметил утрату азарта и тяги к учебе, порылся в памяти, накрытой тенью проклятия, выудил оттуда практические основы построения простейших иллюзий – самый аппетитный кусочек магической оптики. Благодаря ей камышовые копья играющих в войнушку мальчишек с самой осени начали оставлять в воздухе светящийся след. А в течение зимы у каждого появился огарок свечи, мерцающий слабым рыжим огоньком. Не так уж много волшебства, но зато оно зримое, сделанное своими силами. Помогает верить, что в теории есть польза и он, Саня, однажды освоит и практику.

На пороге затоптался Олег. Он, как обычно, разулся в коридоре, стесняясь уникальной чистоты полов в комнате друга. Король возмущенно хмыкнул, нагнулся и подал мальчику дедовы огромные войлочные тапки. Провел к столу, усадил на светлое место близ лампы, загремел кастрюлями, наполнил тарелку и поставил перед будущим врачом. Тот покраснел до самой шеи, буркнул неизменное: «Я сыт». И вцепился в ложку. Зимой он опять болел, до сих пор толком не оправился. Но гордо уверял, что он теперь знает, чем был болен, и использовал свой недуг для наблюдения. Это полезно и поучительно – самому быть пациентом.

Олег быстро опустошил тарелку, сыто и блаженно вздохнул, украдкой еще разок облизал ложку и ушел в угол – мыть над ведром посуду. Саня юркнул в свой закуток, принес зашитый в мешковину сверток, положил на стол, навел другу чай с медом. Тот сел на прежнее место и удивленно захлопал светлыми ресницами.

– Это тебе Рена велела передать, – гордо сообщил Саня. – Что внутри – не знаю. Однако она нас всех задарила до ужаса дорого и ловко.

Олег еще усерднее заморгал, не веря в чудо. Ему прежде никто не присылал подарков. Тем более из столицы! Мешковину приятели вспороли бережно, она еще новая и годится в дело. Затем Олег развернул внутреннюю ткань, более мягкую, и охнул. Кожаный футляр, похожий мальчик видел на рисунке в учебнике, а внутри – самый настоящий скальпель, хирургические иглы, малые ножницы, специальная нитка…

Король улыбнулся немоте полного, едва посильного для осознания счастья Олега, натянул сапоги и покинул комнату. Пройдясь по коридору, миновал дверь и сел на вагонных сходнях. От леса тянуло влагой и свежестью, реденький туман питал молодую листву лучше дождя. Пернатые кавалеры усердно расхваливали перед подругами себя, добиваясь благосклонности и предлагая изучить жилищные условия: гнезда уже готовы, пора заселяться.

На душе было туманно и темно. Словно беспамятство воровало половину радости такой славной, вполне сложившейся жизни… Иногда ему приходилось тяжело, вдруг исчезала ясность и выпуклость мира, его реальность. До головокружения и озноба хотелось вспомнить, кем он был прежде, в иной жизни, до поезда. Обрывки былого, несколько лет назад казавшиеся настоящими, все более размывались и бледнели. Вроде бы виделась внятная картина: он крадется по ночному дворцу и наступает на темную половицу, скрипнувшую зло и холодно, наславшую проклятие. Чудилось некое золото, за которым он шел. Додумывалось без труда, что это была обыкновенная кража.

А так ли? Сомнения грызли все сильнее. Особенно с тех пор, как он повторно побывал на болоте, из омута которого вытащил Беренику, внезапно осознав себя магом и дав приемной дочери новое имя. Привычная память казалась чужой ровно настолько, насколько для инвалида не живая и не своя деревянная рука. Формой издалека и при беглом взгляде вроде бы похожа, но не более того… Во дворце он ночью и без приглашения однажды оказался, нет сомнений, взял там нечто тайком – или желал взять. Не золото и не камни, точно. Простая логика подсказывает: за такую мелочь его бы не прокляли, целиком отняв прошлое и сверх того всю удачу оставшейся жизни. Шрам – это куда больше чем казнь. Он и месть, и наказание, и предосторожность. Может, искомое удалось унести и спрятать? Может, маги так и не нашли это нечто – опасное и ценное настолько, что о самом факте его существования постороннему следует накрепко забыть…

Первым настоящим, неоспоримым и живым воспоминанием была Ленка. Он лежал, дрожа от слабости. Боль рвала и грызла тело, как голодный зверь. Сама смерть хищно скалилась и точила косу где-то рядом. И вдруг, вопреки предначертанному Вдовой, сквозь темный ужас небытия прорвался голос, насмешливый и сочувствующий:

– Бисово отродье, чертеняка дохлый, сколько можно меня изводить, скрипя зубами? А ну раззявывай рот и пей!

Он послушался. Глотать горячее и жирное было мучительно. Желудок сводила судорога непрестанной боли, переходящей в рвотные спазмы. Но голос был благом, светом и вообще единственным настоящим и осязаемым явлением в вязкой дурноте обморочного кошмара. Выпитое неведомым чудом прижилось, осталось внутри, медленно согревая и питая. Он заснул мирно и обыкновенно, как подобает преодолевшему кризис больному. Очнувшись, смог приоткрыть глаза. И увидел ее, самую рыжую и красивую девушку на всем свете, ругающуюся страшно и в то же время смешно, коверкающую слова с прорывающимся порой в обычную речь южным акцентом, сердитую и сосредоточенную, – а чего ей плакать над чужим, незнакомым человеком? От жалости? Да нужен он ей, «бисово отродье». Такому набору сухих костей и собаки не особо обрадуются!

Ленка ругалась и шумела, отгоняя свой страх. Безымянный, едва живой человек смотрел на нее и радовался, что смог отыскать столь безупречную причину задержаться на этом свете. А проклятие, которому полагалось извести его немедленно и окончательно, ничего не могло поделать со скандальностью рыжей дочки машиниста, которая об этом смертоносном проклятии не имела ровно никакого понятия. Десять с лишним лет назад…


За спиной едва слышно скрипнула дверь. Жена спустилась и села рядом, локотком шутливо толкнула в бок. Король от этого слабого толчка послушно свалился вниз, повернулся, встал на колени и обнял ноги Ленки, весьма симпатичные даже теперь, в старых, грубых ботинках. Расправил складочки на платье, сперва у коленей, а потом и выше.

– Ой, какой же ты кобеляка, – заподозрила Лена неладное в избытке старательности. – Безнадежный! И чего я тебя не прогоню…

Любимая тема, дающая возможность долго и красноречиво отстаивать свою полезность. Король прищурился и приступил к делу. Однако осекся, удивленно изучая лицо жены, грустное и вроде бы даже виноватое.

– Лен, ты что, наконец-то вздумала посмотреть на сторону? – искренне поразился Король. – Ты чего взглядом костыль в шпалу загоняешь?

– Вот дурной, – обиженно фыркнула Ленка и тяжело вздохнула, по привычке теребя воротник. – Пока начпоезда не прибыл, надо мне на станцию попасть. Большую. Устроишь?

– К Ренке сбежать надумала? – окончательно запутался Король. – Да не переживай, у нее все хорошо!

Воротник оказался поправлен, рыжие кудри дрогнули, выпрямляясь под суетливо прочесавшими их пальцами. Снова скрутились в витой локон. Стало по-настоящему тревожно и даже холодно от дурного предчувствия.

– Говори толком!

– К врачу мне надо, – кое-как призналась жена и быстро, невнятно заговорила: – Как младшую похоронили, так и нет деток. Который год уже… да седьмой, Коля, точно! Один Саня у нас, разве это нормально? Может, ты потому и бегаешь невесть к кому.

Король рассмеялся, вздохнул с немалым облегчением, пересел к жене ближе и обнял ее плечи:

– Бегаю, потому что дурной. И вообще, Лен, уже давно не бегаю, ну ты что! А детки… Видишь ли, это моя вина. Мы девочку похоронили, ты плакала, убивалась, была совсем слабенькая. Потом кашлять начала. После, под зиму, снова занемогла. Помнишь? Михаил Семенович врача звал к тебе дважды. Тот сказал: нельзя никаких нагрузок и тем более…

В сумерках зеленые глаза Лены, как показалось Королю, стали опасно светиться. Жена уже догадалась, что очередная беда, выдуманная ею, имеет все то же название.

– Бисово отродье, что ты учудил?

Король замотал головой, пытаясь освободить волосы из цепкого захвата. Ойкнул – теперь уже и ухо под угрозой. Ругаться с Леной ему всегда нравилось, хотя ее гнев и угрожал здоровью самым серьезным образом.

– Понятия не имею, что я сделал, – признался он, пытаясь вывернуть шею поудобнее, чтобы не утратить выкручиваемое ухо. Зашипел, привстав, и заспешил оправдаться: – Лен, я явно когда-то давно разбирался в магии. Она раз – и вырвалась ненароком.

– Так ты, паразит, жену проклял? – тихо ужаснулась Лена, привычно пряча облегчение за руганью.

– Себя, – гордо сообщил Король. От изумления Лена выпустила ухо. – Только с памятью у меня… сама знаешь. Что сказал, как оно подействовало, понятия не имею. Вроде должно было через полгода сойти. А оно только теперь помаленьку растворяется. Так что не думай ничего дурного. Через полгодика или попозже…

Жена возмущенно хмыкнула. Покрутила на пальце медное кольцо с ключом, притворно вздохнула, погрозила кулаком. Потерлась щекой о плечо Короля. Хмыкнула, пытаясь наспех сообразить, кто же тогда приходится отцом Митьке, полуторагодовалому пацаненку, которого молва приписывала к королевским «заслугам». Ну и спросила прямо – с дипломатией у нее никогда особо не ладилось… Ах, примерный семьянин Михей не зря сбежал на юга? Новость выглядела занятной и достойной обсуждения. Например, с нынешней соседкой, которая и подружка, и язык за зубами держать умеет. Или с Тоськой, близкой приятельницей жены Михея.

– Тогда пошли домой, – предложила Лена, выходя из раздумий. – Я-то думала было проверить порядок в гостевом купе «семерки»… но пользы в том нет, как теперь понимаю.

Король подавился от возмущения. Как это – нет пользы? Планы надо исполнять, тем более столь важные. В кои-то веки жена сама предложила устроить ночную ревизию пустого вагона! Он отобрал ключ и потащил свое рыжее сокровище в купе, нуждающееся в немедленном осмотре. За кромкой опушки, в темном ночном лесу, грустная одинокая кукушка тревожно считала дни короткого беззаботного счастья, отпущенного ремпоезду. Ку-ку… и тишина. Но, как часто бывает, ее намеков заранее никто не желал слышать и понимать.

Утром, едва на черном масляном глянце рельса появился бледный блик, позволяющий что-то видеть в серости полумрака, бригада начала работу. Две нитки рельсов на широкой сложной дуге выложили и приготовили к креплению. Только далекие от ремонта железной дороги люди полагают, что рельс достаточно жесткий, чтобы самостоятельно лечь на шпалы правильно. Он ведь очень длинный! И потому слегка изгибается, едва приметно для опытного глаза, однако достаточно, чтобы вагон подпрыгивал и раскачивался. А на большой скорости, да еще если между правым и левым рельсами расстояние не везде одинаковое, что случается при неграмотной укладке, поезд и вовсе стремится сойти с путей. Который год инженеры придумывают все новые сложные приспособления для промера укладки рельсов. Пока получается нечто столь неудобное по размеру, весу и принципу действия, что на практике этим никто не пользуется. Да и цена чудес техники непосильна даже для весьма богатого дорожного ведомства. Близ столицы к делу привлекают магов. На окраинах полагаются на мастерство опытных бригадиров, которое потом проверяют прибором, установленным на дрезине приемщика участка.

Уже рассвело, тени укоротились, выпуская солнышко из-за кромки леса. Блик на старых рельсах стал золотым и ярким. Только новые смотрелись неопрятно – рыжеватые, не прокатанные колесами, не отполированные до ледяного глянца.

Король бодро пробежался по шпалам, расставил подходящих людей вдоль рельса, примерился и проверил, кто где стоит. Он в приборах не нуждался. То ли глаз особенно хорош, то ли магическое чутье прежней жизни просыпается в нужный момент. Надо только лечь щекой на еще свободный рельс и внимательно проследить его длинную ровную – точнее, неровную – линию. Кажется, так точно и быстро это мог делать вообще он один на всем северном пути. Он же додумался цифрами обозначать меру искажения, и оттого Егор или Саша, привычные к командам, правили ломами путь рельса сразу и безошибочно.

– Саша, право два! – говорил Король.

Лом упирался под рельс и чуть смещал его. Бригадир снова смотрел, щурился, задумчиво кривил губы:

– Петр, влево на единичку, не перестарайся.

Петр, стоящий в понятном Королю месте, близком к искажению прописанной в его сознании идеальной дуги рельса, выполнял требуемое. Какие-то минуты – и Король выпрямлялся, уверенно отряхивал брюки, подмигивал Саше, давая команду к началу крепления рельса.

К полудню последняя плеть была уложена. Длинные железнодорожные молотки зазвенели, глубоко и надежно забивая костыли своими узкими жалами. На дрезине закрепили прибор и проверили расстояние между рельсами. Отсмотрели еще раз профиль пути – все отлично. Путейцы загомонили, довольные собой и своим бригадиром. Ленка, ради праздника окончания ремонта участка вставшая с утра к большому общему котлу готовить свой бесподобный борщ, ударила в обрубок рельса, собирая людей обедать. А потом «Букаш» вздохнул и загудел, отмечая отбытие. Паровоз первым опробовал новый путь, ведущий его к югу, к большой станции.


Фрол Кузьмич Сушков заселился в седьмой вагон как-то неприметно. Подсел на станции, ни с кем не перемолвившись лишним словом. По-настоящему его присутствие первым осознал Корней. Шел себе от паровоза домой – и наткнулся на запертую дверь «семерки». Постучал, удивленно хмурясь. В поезде отродясь не слыхивали и не видывали такого! Запертая дверь… А как позвать сменщика? Как принести обед или ужин? Наконец, что это за тайны завелись у начпоезда? Все перечисленные вопросы дед и изложил новому начальнику, пробившись-таки со скандалом в его вагон.

Начпоезда выслушал молча, не поднимаясь из-за стола и не предлагая сесть. Задумчиво пожевал губами, пару раз сморгнул маслянистыми темными глазками, покивал мелко и вроде бы осмысленно… и предложил изложить претензии письменно, оформить их надлежащим образом и подать помощнику. Приемные часы с полудня и до трех… Корней потрясенно смолк. Еще раз оглядел инженера с головы до носков сапог и задумался. Откуда вытащили эдакую канцелярскую крысу и как может подобное существо управлять составом? Как станет перемещаться по ремонтному участку в своих светлых ботинках, в серых брюках из достаточно дорогого сукна? Фрол Кузьмич между тем посоветовал машинисту прочесть приказ и ознакомить с ним весь контингент поезда. Приказ, само собой, тоже был у помощника. Значилось в нем, что ответственным за работы следует собраться на совещание к пяти часам вечера для полного отчета.

– Ага, – задумчиво кивнул Корней. – А паровоз кто будет вести, уважаемый? Нам ведь приказано следовать на новый участок, и наше право двигаться по магистрали действительно до семи вечера. Может, вы совещание в тендере проведете?

– Не паясничайте, – неожиданно резким и высоким голосом вскрикнул начпоезда. – Я наведу тут дисциплину-с. Вы узнаете, что мое слово выше иных приказов для каждого из вас. Прямая субординация – вот чему я вас стану учить-с.

– Ага, – вторично кивнул Корней, запоминая интересное слово. – Тогда в пять. Только я уж сразу занесу свое мнение в журнал. Стоять-то будем на путях, а к восьми на нас накатится скорый. Мне-то что, прямой приказ…

Дед развернулся и молча ушел в свой вагон. Пообедал тоже молча. Вытребовал у Сани вечное перо и лист бумаги и при общем немалом внимании нанес на листок короткую запись о происшествии. Король хохотнул и посоветовал никому о листке не рассказывать. Корней согласился и убрал бумагу в свой ящик.

– Через месячишко накоплю на донос, – спокойно предположил он. – Один раз меня услышали и во второй не обойдут вниманием. Не ужиться нам с эдакой молью, зять. Двери запирают только законченные воры, знавал я похожих. Сейчас он склад опечатает, уголь возьмется учитывать, поставщиков съестного сменит, а к осени мы будем голодными и оборванными, как последнее отребье.

По доскам пола мягко прокрался помощник Фрола Кузьмича. Поскребся в дверь, вызывая машиниста за порог, и передал новый приказ, исправленный. Строго уточнил: ошибка со временем возникла при переписывании, совещание намечено на девять вечера. Дед солидно прокашлялся, взял приказ и написал на обороте, едва не доведя усердного переписчика до обморока: «Отработав восемь часов у котла, совещаться ночами не в силах. Неурочное время и неполезное дело. Утром же следует на дрезине осмотреть участок и лишь затем тратить силы на начальственную суету, обеспечив работой ремонтную бригаду».

– Вы совершенно испортили официальную бумагу, – ужаснулся помощник.

– Наоборот, довел до ума, – резковато уточнил дед. – Иди передай. Заодно скажи, что пока тут начпоезда я. Дела не переданы, вы шибко любите дверь запирать, и некстати.

Когда шаги по коридору удалились и скрипнула дверь тамбура, Корней ссутулился, вернулся на свою лавку. Мрачно усмехнулся, глядя на Короля.

– Последнюю ночь живем спокойно, – отметил он.

– Удача – кошка полосатая и когтистая, – зевнул Король в ответ. – Перетерпим и этот изгиб ее характера. Ты не переживай заранее, дед. И не зли нашего начпоезда прежде срока, просто пиши важное в свой листок. Поводов для заметок, как я понимаю, он даст немало.

Корней согласно вздохнул и стал разбирать постель. После длинного перегона, пройденного полным ходом, он устал. Признаваться в этом не желал, полагая утомление признаком старости. Король о дедовых страданиях догадывался и потому сам вмешиваться не стал, позвал Олега, тихо пристроившегося у синей холодной вечной свечи в закутке сына.

– Займись-ка практикой, – шепнул он. – Поставь деду диагноз и назначь лечение. Я пока пройдусь.

Олег кивнул, принес свою холщовую сумку и порылся в ней, присев на край дедовой лежанки.

– Поясничные боли есть итог долгого сидения в неудобной позе, – важно начал вещать мальчик, откупорив баночку с перечной мазью. – Они бывают у всякого, даже у малых детей. У вашего Сани тоже, когда он усердствует в занятиях.

– И у тебя? – понадеялся дед. Страдать болями в столь юной компании ему показалось не зазорным.

– Вчера я едва разогнулся, – шмыгнул носом Олег. – Давайте лечиться, дед Корней. Я вам прописываю перечные растирки, а затем аппликацию меха либо войлока на больной участок.

– Эк ты умно завернул про овчину, – поразился дед, прикрывая глаза и расслабляясь. – Ну а, положим, ежели не полегчает?

– Воспользуемся более действенными методами, – не смутился Олег. – Я как раз учу уколы иголками. Способ пока применяется ограниченно, он не из наших мест происходит. Но ректор Юнц прислал мне наилучшее пособие с полной картой точек.

– Знаешь, покуда остановимся-ка мы на этой… аппликации, – попросил Корней.

Перечная растирка уже грела. Пальцы у щупленького Олега оказались на удивление крепкими и ловкими. Они разминали поясницу, мелко разбирали мышцы по волоконцу, гладили, мяли, теребили, похлопывали. Корней еще раз вздохнул, полностью расслабляясь, и, к собственному удивлению, немедленно заснул. Утром он очнулся до зари, бодрый и отдохнувший. Овчина давно сбилась в сторону, а тепло и легкость в пояснице остались. Дед потянулся, чувствуя себя совсем еще не старым. По комнате тихо, как тень, сновала Лена, собирала на стол ранний завтрак. Улыбнулась отцу, подставила таз, подала полотенце, набрала в ковшик воды:

– Вставай. Король сказал, надо людей собрать и по-человечески встретить начальника. Чтобы его сразу увидели, каков есть. И чтобы он знал, куда пришел работать. Он ведь, судя по всему, из станционных, настоящего ремпоезда не видел иначе как через окошко своего домика…

– Защищаешь? – удивился Корней.

– Нет. Ты меня знаешь, тятя. Я сперва объясняю, за что накопила обиду, а уж после и бой могу дать.

– Оно да, оно разумно, – вздохнул дед, умывшись.

Вернув полотенце, Корней натянул чистую рубашку и одобрительно глянул на лавку, где уже были выложены его фуражка, куртка, наглаженные брюки. Сапоги жирно и ровно блестели: их начистил Саня. Дед оделся, быстро опустошил тарелку, выпил обжигающе горячий чай и вышел из комнаты.

У насыпи тупиковой ветки путей вдоль состава стояли едва ли не все обитатели поезда. Ближе к голове состава – мастер-ремонтник по паровозу и пара его помощников, затем подручные самого Корнея. Далее Король – бригадир ремонтников – и его старшие по всем трем малым бригадам. Люди переговаривались и выглядели обеспокоенными. Дружно закивали, поклонились, приветствуя Корнея и признавая его право старшего. С надеждой проводили взглядами: этот начальник свой, понятный и привычный. Может, он и новому растолкует, как следует дело вести, не ломая устоявшийся порядок.

Фролу Кузьмичу о собрании сообщил посыльный, совсем недавно. И начпоезда едва успел спуститься по сходням своего вагона, озираясь с немалым удивлением. Кажется, он лишь теперь осознал: под его рукой две сотни душ. Это лишь взрослые! А еще есть дети, вон их сколько – только что под колесами не ползают. Магистральный ремпоезд – большая структура. Самодостаточная, как порой говорил Михаил Семенович. Дед Корней подошел к новому начальнику, поправил фуражку – то ли поздоровался, то ли приложил пальцы к околышу, приветствуя совсем уж официально, даже по-военному.

– Принимайте ремпоезд, Фрол Кузьмич. Я вас проведу и со всеми тут познакомлю. Люди у нас толковые, грамотные и работящие. Мы на хорошем счету, всегда сдаем участки без недочетов, на «отлично». Я был заместителем начальника, покуда не прислали инженера, а теперь вернусь к основному делу, стану работать исключительно как машинист. Это вот мой помощник, кочегары, мастер-ремонтник нашего паровоза и всего состава, его подручные. Далее… Вот начальник объединенной ремонтной бригады. Его первый помощник, старшие малых бригад.

Корней указывал на людей, они называли свои имена, иногда добавляли пару-тройку фраз по поводу дела или просто приветствовали Фрола Кузьмича. Тот кивал, неуверенно улыбался, часто оборачивался к помощнику, проверяя, записываются ли имена и ведется ли протокол. Очень хотелось новому начальнику внедрить свой, нелепый для поезда, порядок… А пока приходилось идти на поводу у Корнея, ловко подстроившего знакомство вне планов и расчетов. Все проходило неплохо, даже складно, пока не назвал себя Король. Он еще говорил, представляя Сашу и остальных, а начпоезда уже не слушал, с нескрываемым, прямо-таки суеверным ужасом глядя на страшного человека. Проклятого! Безымянного! Отмеченного шрамом черной, как смоль, смертельной ночной удачи…

От эдакого ужаса Фрол Кузьмич сразу и решительно отвернулся, желая видеть перед глазами нечто более понятное и простое. Например, Корнея. Ершистого, ворчливого, но имеющего фамилию, не состоящего под судом и работающего в поезде добровольно, за жалованье.

– Пройдемте-с в мой вагон, – тихо предложил Фрол Кузьмич. – Важно решить многие вопросы сразу. В том числе оформить передачу дел. Опять же я человек одинокий-с, мне потребуется экономка.

– Так ведь как с осмотром участка-то? – Брови деда поползли вверх, глубже сминая лоб морщинками.

– Пусть этот… – Фрол Кузьмич не решился обернуться или назвать Короля по прозвищу, только дернул подбородком. – Пусть сам покуда осмотрит.

Корней вздохнул с некоторым облегчением. Ему показалось, что глянцевая начальственность господина Сушкова дала первую тоненькую трещину, пока незначительную. Прямо восстать против Короля не рискнул, от работы не отстранил. Уже вроде бы неплохо. Пожилой машинист позволил себе слегка улыбнуться, кивнул Королю, соглашаясь с планом дня. На дрезину, к приводу, тотчас встали двое. Сам зять с тетрадью в жестком переплете уселся на переднюю скамью, дал команду к отправлению и взялся за привычное дело – осмотр участка и обозначение перечня и сложности предстоящих работ.

Плотно прикрыв дверь купе-кабинета, Фрол Кузьмич уселся в кресло, указал Корнею на место напротив и деловито развернул подробную карту участка, непрерывно теребя и даже заминая бумагу пальцами. Помощник внес два стакана с чаем. Начпоезда быстро хлебнул горячего, поморщился:

– Корней Семенович, давайте исключим вчерашнее недоразумение-с… По поводу запертой двери, да. Попробуем разобраться во всем, так сказать, с чистого листа-с. Вы человек опытный, разумный и уважаемый.

Дед согласно кивнул, отхлебнул чай. Начало беседы ему вполне понравилось. Фрол Кузьмич судорожно вздохнул, изображая раскаяние. Выложил на стол отчет в кожаных корочках:

– И дело вы вели безупречно-с. Все оприходовано, учтено, все в соответствии с нормами-с. Но этот… Как вы его допускаете до начальственного места? Как вообще такое проходит мимо взоров главного управления? Скандал-с. Да ни один ремонт не примут, если прямо указать, каков приговор у бригадира. Один его шрам, – последнее слово Фрол Кузьмич произнес шепотом, – способен загустить темную удачу до совершенной беспросветности!

– Шрам несет беду ему одному, – возразил Корней. – Король – лучший бригадир из всех, кого я знал за свою жизнь.

– Давайте сделаем пока что так-с, – поморщился начпоезда. – Официально это место я перепишу на его помощника, человека с именем и фамилией. А неофициально… не знаю. Будем смотреть и думать. Смотреть и думать-с!

Во второй раз свои умные слова Фрол Кузьмич повторил с нажимом, тихо и твердо. Прикрыл веки, наблюдая за реакцией деда, чуть усмехнулся. Здешние люди наивны, их не сложно будет держать в узде. Одному пообещать понимание, второму – поддержку, третьему – повышение… Он умеет находить сторонников. Надо лишь не спешить, раз не вышло поставить себя с первого дня, наскоком… Так думал новый начпоезда, но его мысли оставались незаметны для пожилого машиниста.

– Вот и думайте, – предсказуемо уперся Корней.

– Именно так-с, – гораздо слаще улыбнулся начпоезда, щуря мелкие глазки. – Завтра заходите, не жизнь мне без ваших советов, так сказать-с… И очень прошу, не в службу-с: укажите мне, кто здесь готовит наилучшим образом? Я, знаете ли, порой жестоко страдаю язвой, оттого в пище разборчив. Хоть на первое время посодействуйте-с.

– На первое… – Польщенный словами о своей полезности, дед чуть обмяк. – Так ить, Фрол Кузьмич, на первое время поможем. Я вернусь к себе, попрошу дочку пособить, потолкую с ней об экономке-то. Она и человека подберет, и обедом сегодня снабдит наилучшим. Уважают мою Леночку в поезде.

– Прямо теплая забота видна в вас, к делу явные рвение и неравнодушие-с, – охотно добавил начпоезда масла в огонь дедова самолюбия. – Благодарствую. Жду-с… А двери вагона более не будут запираться. Это было чистое недоразумение, уверяю вас.

Корней неторопливо допил чай, сделал несколько замечаний по предстоящему ремонту. Обсудил с начпоезда график на магистрали в летний сезон, столь неприятно, прямо-таки удручающе плотный. Посетовал на дороговизну угля и ухудшившееся снабжение настоящим баскольским антрацитом, а не местной бурой гадостью, годной лишь для жидкого чадящего обогрева, но никак не для топки паровозного котла. И пошел себе домой в самом приятном настроении.

– Лена, надобно подобрать Фролу Кузьмичу экономку, – бодро велел он дочери, едва переступив порог.

– Уже сразу «Фролу Кузьмичу». – Ленкин взгляд полыхнул злостью. – Этот обмылок тебе заполз глубоко в глотку. Эк пузыри пускаешь!

– Не груби отцу, – возмутился Корней. – Человек, может статься, еще одумается.

– Не верится, – тихо буркнула Лена, но в «семерку» пошла.


Было ей грустно и нехорошо. Новый начпоезда, как и иные людишки до него, сразу рассмотрел слабину в характере отца. Это его сельское, врожденное и неистребимое желание быть значимым, уважаемым. Охотно обманываться, доверяя льстивым словам. Пару раз назвали умным, похвалили за грамотную работу, пообещали и впредь считаться с мнением – и он уже вздыхает, украдкой обдумывает, верное ли затеял дело с доносом на такого тактичного и вежливого Фрола Кузьмича… Лена застала начпоезда все в том же купе-кабинете. Тот мурлыкал под нос нечто режущее слух неумелостью исполнения, листал тетрадь складского учета и делал пометки в записной книжке. Новый стакан крепкого чая исходил горячим паром, кусковой сахар, который помощник выставил на стол теперь, когда никчемный машинист ушел, щедро выпирал горкой крупных обломков над бортиком узорной мисочки.

Карие мелкие глазки Фрола Кузьмича нацелились на дверной проем без малейшей приязни, даже раздраженно. Дочку машиниста он ожидал увидеть позднее, через час-другой, а еще полагал, что она окажется похожа на отца, сварлива, немолода и коренаста. Внешность Лены поразила начпоезда. Иначе и не сказать: он даже привстал. Шумно вздохнул, глазки заблестели иначе, заинтересованно. Стоящую в дверях женщину Фрол Кузьмич с трудом мог представить здесь, в убогом поезде, и это удивление читалось в его взгляде, буквально ощупывающем Ленку. Такую красивую, с гордой осанкой, с густыми, естественно вьющимися волосами, которые по утрам несколькими движениями влажных ладоней Лена приводила к виду, способному вызывать закономерное возмущение любого парикмахера: если все столь просто – зачем платить за его искусство? Впрочем, рядом мог бы страдать и портной. Она умудрялась всегда безупречно подгонять по фигуре свое простенькое опрятное платье и смотреться в нем настоящей королевой. И, кстати уж, не зря желающим глянуть жене вслед так часто доставалось от Короля. Жена его была статной, легкой, но уж никак не худенькой…

– Экономка-с? – мягко, едва не шепотом, даже мечтательно выдохнул инженер. – Сядь сюда, душечка. Расскажи толком, откуда ты, семейная ли, как в поезд наш попала-с, уж не по суду ли? Уж не за грехи ли?

Предположений у начпоезда было немало, и свои «ли» он не говорил даже – выпевал, выводил на каждом выдохе, все более воодушевляясь. Лена хмыкнула, слушая знакомые речи. Не он первый, не он последний… Кто пустил глупую сплетню, будто рыжие как-то особенно покладисты и просты в обхождении?

– Нет, не экономка, – оборвала Лена складное бормотание Фрола Кузьмича. – Я Королю прихожусь женой. Меня отец прислал к вам по поводу обеда.

Начпоезда сморгнул, нехотя оставляя уже вполне сложившиеся и такие сладкие планы на вечер. Взгляд снова обрел неприятную колкость: в словах и тоне пришедшей не было теплоты, столь желанной и обнадеживающей. Понять, отчего редкостно красивая женщина благоволит нищему, безродному преступнику, да еще и проклятому, оказалось сложно. Сперва даже невозможно, но затем Фрол Кузьмич выбрал понятное для себя, простое предположение. За Королем сила начальника, да и сам он недурен собой, в лучшем возрасте. А вот если его всего перечисленного лишить? Начиная с законности положения в поезде и уважения.

– Женой можно быть кому угодно-с, но не проклятому, – тихо и гаденько рассмеялся начпоезда. – Такому ты, душечка, просто сожительница-с. Полюбовница. Фамилии у него нет, имени нет. И самого его, если разобраться толком, тоже нет-с. И выходишь ты, душечка, вся такая гладкая-сладкая, ничейной бабой. Хорошо я рифмую слова? Доходчиво?

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Госпожа удача

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Паутина удачи (Оксана Демченко, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я