Стихи и интервью (М. М. Деза, 2014)

Сейчас мне 75 и душа, предчувствуя растворение во времени, пытается сделать порядок и накрыть стол до прихода Гостьи. Всю жизнь я писал математические статьи и книги; с 1973, на английском языке, так как эмигрировал (из Москвы в Париж). Пять из этих книг переведены на русский язык. Но в этой книжке собрана только моя ненаука на русском, т.е. стихи и интервью русско-эмигрантской прессе. Стихи я писал в 1959-1962, просто для себя, и бросил. В 1983 в Париже, под тёплым давлением «Синтаксиса» (Афоня), издал у них сборник «59–62». А в 2013–2014-м опубликовал «73–76» (так как частью по записям тех перво-эмигрантских лет) в «Новой Юности», и затем совсем новые поэмы «Путями времени» и «Brevitas» в «Семь иcкусств». Интервью были (в 1991, 1995–96, 2001 и 2008–09 годах) замечательным людям: писателям Саше Гольдштейну и Ире Солганик, критику Лиле Панн и издателю Ире Врубель-Голубкиной. [b]Мишель Деза, Париж, 2014[/b]

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Стихи и интервью (М. М. Деза, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Стихи

59-62


В мои двадцать-двадцать два, т. е. 1959–1962, у меня появился голос, но еще не было души. Короче, я писал стихи и начал было жить этой второй безопасной жизнью в приручаемых словах. Но что-то во мне просилось из воды на сушу, в застекольный хруст необратимых процессов, в жабры-раздирающее пение и кисло-сладкое беззаконие «ревльной жизни», приютившее Рембо. А может быть это от уважения к неСлову и Тьме (как не было слов в песнях моих хасидских предков).

Итак, я запретил себе-ему записывать чувства, образы etc. Возможно было лишь произнести, т. е. только в несправедливом окружении собеседника, на милость его памяти и корысти, для защиты и соблазна. Так стали мои слова евреями слов, страхорождённые и без страха смертные.

Как траппист кует из молчания звуком, так и я стал скульптурой своего молчания письмом. Вместо подлого бессмертия и второго шанса литературы, вместо истекания, я стал сам погоней и замыканием кривых.

Так напрыгал я себе, как лягушка в молоке, маслице души.

А ценою этому явилась моя неслучившаяся карьера малого московского поэта.

C той славной преступной пары прошло более 20 лет.

Пусть плеснётся здесь, в зеркальце несуществования, этот неживший, старший и страшный брат. Нижеследующее (с малыми сокращениями) – что осталась от него.

Познание

Познание – ученые ползут друг за другом по запаху.

* * *

Куда ни посмотри на мир, в темной Стене открывается ход на всю ширину взгляда.

Сверкают в отверстиях бледные зубы и звенят клинки.

* * *

В достаточно большой куче навоза всегда есть жемчужное зерно, в любом достаточно глубоком колодце лежат ключи от всех мировых тайн.

* * *

Все турбины в мире богов вертятся на энергии человеческих отношений.

* * *

Надо познать все методы доказательства, чтобы знать, каким языком нельзя говорить с божеством.

* * *

Существование Бога – это юридический вопрос доверия к опыту.

* * *

Допустим, Бог решил все объяснить людям, – но было плохо со средствами связи. Он, скажем, сообщает по одной букве в тысячу лет. Пока мы просто беспокоимся между двумя буквами. Прошло 6 тысяч лет, а Бог начал с длинного слова.

* * *

Боги живут в промежутках несравнимых миров. Бесконечность не есть очень много наших конечных предметов.

Она создана из своих непостижимых кусочков.

* * *

Познание – смотреть в огромную замочную скважину с подобающим страхом и завистью.

* * *

Познание – террор относителъности, озарение и судорога лицемерия, жертвоприношение гипотезы.

* * *

Как рожденный женщиной не страшен, так созданное человеком вызывает не более, чем родственническое любопытство, панибратство и зависть.

* * *

Законы природы – выражение на лице Бога. Медленно меняется у него настроение. Что будет в пятом веке после нашей эры?

* * *

Я видел один из прекрасных миров. Ничего не скажу о нем – я не доносчик. Когда-нибудь за это будут пытать.

Позор Ницше, Метерлинку и Ньютону. Ах, прелесть молчать о совершенстве, ничего не запоминать и не повторять дважды.

* * *

Компромисс между творчеством и «зачем ты это делаешь» происходит у меня даже раньше появления первых слов-добровольцев.

Трудно тащить собственный труп, хоть бы и пять метров.

* * *

Самоцель познания – компактность, уменьшение энтропии.

Ассоциация пытается заменить два объекта новым третьим.

Факты сублимируются в закон.

* * *

Что есть Вселенная – разросшиеся ли это ветви травы или разросшиеся это корни травы? Что такое добро, длина ли это стрелы?

Что такое зло, глубина пи это стрелы?

Что есть Вселенная – условие ли задачи, записанное в эфире, или решение ее, записанное в явлениях?

* * *

Готический метод – решать проблему в лоб, вглубь, объективно, как саранча. Метод дьявола – интуиция, случайный поиск. Трясти задачу, пока из нее не вывалится золотая монета.

* * *

Всякая мысль вызывает отвращение, как одеяло, накрывшее пламя, как окрик свыше.

* * *

За смертью, за первым глотком вечности следует познание второго смысла символов.

* * *

Ежесекундно в нас сгорают александрийские библиотеки.

* * *

Искусство проходить сквозь стену. Изучать ее с нарастающим вниманием, обнаруживая ее неизбежную неоднородность, второстепенные несовершенства, потенциальные мелкие слабости. Накопление этой алмазной пыли-информации МОЖЕТ превратиться в лавину, взгляд начнет немного жечь, появляются фокусы света, малые гало и смерти. Разрыв происходит скорее, чем ожидалось – стена как бы помогает. Расширение точки разрыва можно делать уже при отливе воли; только инерция и измерение себя проходимостью стены.

Потом надо рассказать другим… Потеря дыры. Нельзя пройти сквозь стену – назад.

Эволюция

Может, земля – это чей-то зоологический музей. Все земные виды завезены каждый со своей планеты, где они представляли жизнь исключительно. Такая площадка молодняка.

* * *

Аизнь, бизнь, визнь, гизнь, дизнь – вот основные формы жизни, представленные на нашей планете.

* * *

В любовной спешке дешево нас приобрел создатель.

* * *

За 10 в степени 10, скажем, лет из лягушки можно сделать человека или двух.

* * *

Как искра по бикфорду бежит человеческое «сейчас» по тропке эволюции, приближаясь к взрыву. Детонация вызовет нового несравнимого гоминида.

* * *

Машина – это сюрреалистический человек, квинтэссенция нашего вкуса, самоцель и мера.

* * *

Приехал тип с другой планеты и решил, что люди – органы размножения машин. Он пытается постигнуть обычаи машин, расшифровывает как-то хаос гудков, жужжания станков, радио и т. п.

* * *

Слезть с дерева, начать разговор, выдумать огонь – непостижимо трудно. Рыбе вылезти на берег, самцу подойти к самке – подобного мы не смогли бы выдумать сейчас.

Прошлого не было. Время беспорядочно шарит фонариком по немалой темноте, выхватывая куски неподвижного объема.

* * *

Ни эволюции, ни даже регресса приличного не видно.

А чувствуется периодическое вращение знаковых систем.

* * *

Схема эволюции – иерархии циклов времени, стягивающаяся к пустому трону Бога. Какова степень независимости земной эволюции? Платим ли мы дань?

* * *

Эволюция только тактик, она не видит дальше мгновенья, но видит все в радиусе мгновенья. Она трудится (т. е‚ делает что-то неприятное, чтобы потом было легче) и не эволюционирует. Для сохранения понятия развития удобно считать, что механизм развития неподвижен. Метафизика стоит за спиной у любой диалектики.

* * *

Что, если у человека желание конструировать уже сильнее, чем у природы?

* * *

Поставить перед видом задачу, ввести летальный фактор.

За какое время вид решает задачу, т. е. через сколько популяций проявляются изменения особей, полностью нейтрализующие этот фактор? Сколь быстро исполняются распоряжения Бога? Это мера инерционности. Показывает ли она возраст и перспективность вида?

* * *

Каково N неполной индукции у различных существ, т. е. число повторений для выработки условного рефлекса при фиксированной значительности его для особей?

Обычно это2, 3, даже 1, потому что в этом хаосе нужно ловить каждый удпбный случай поесть, выжить, размножиться. Еще не пришел великий полдень, расхватано меньше половины добра и априори выгодней вступить в любую реакцию, чем не вступить.

* * *

Исследования сводятся в конечном счете обычно к перебору числа вариантов сравнимого с числом пальцев.

Возможно, что лоскут 1, 2, З,… 20 не представителен для Чисел. Переход к большим переборам изменит архетипы.

* * *

Оптимальны стратегия: на все возможные вопросы «да или нет» отвечать случайным образом. Это надежнее любых индукций. Большое Ведро себя окажет. Случай удачливей личности.

* * *

Построить алгебру каждого организма на продолжительностях функциональных процессов.

Так, почти не замечая целесообразности, можно объяснить структуру, геометрию организма.

* * *

В N-ярусное трубчатое дерево запускать много муравьев по очереди. Очищать после каждого, чтобы система не имела памяти.

Цель – график распределения числа муравьев по

2 в степени N банкам в конце каждой ветви. Это анкета из N последовательных вопросов: «право»

или «лево»? Вдруг в виде инстинкта у муравьев

(единственная толпа на плоской поверхности, кроме людей) сложилось что-то вроде правил уличного движения?

* * *

Что возбуждает в женщине: геометрия силуэта или гипотеза о содержимом?

* * *

Первый страшный суд, первый Интеграл будут только началом в процессе повышения ставок.

Знаки

Дать название. Против двадцати томов подробного описания предмета встают пять букв – камикадзе.

Фермопилы, клеймение мустанга, азарт грубого дележа, волнующая краткость будущего. Мгновение неожиданно оборачивается лицом ко всему прошлому. Пуля требует равенстве c убитым.

* * *

Название – это специфический вирус для предмета.

Их разделяет пропасть размеров, давно ставшая качеством.

Название – жених предмету, прибывший из другой культуры.

* * *

Чем бессмысленнее элемент культа, тем древнее его целесообразность.

Чем неутилитарнее идея, тем позднее придет ее необходимость.

* * *

Мои записи – это описание механических движений, силуэтов и поверхностей отдельных предметов. Если взять любое абстрактное понятие и немного расшатать его смыcловые обстоятельства, то часть этой энергии превращается в материю. Понятие обретает массу и поверхность. Поверхность, а не вес, не объем и уж не смысл, конечно. Для меня описание – это кратчайший прыжок страсти.

* * *

Слова – это юные звери, они занимают место. Они созывают звуки и строят отдалённые замки. Строятся в шеренги и замирают. Мелкая дрожь прутьев решетки.

* * *

Приблизиться к кухне мастера.

Жарко, судорожное всхлипывание масла, волосы в котле.

Густейший запах личности, интерьер смердит, хамит и лезет в люди. Нечистоплотность гениев. Они – заложники будущего в наших руках. Мастер обслуживает свое творчество как лифтер.

* * *

Есть надо не вместе. Спать надо не вместе. Отделенные высокими хребтами, стоят кабинеты мастеров.

Снуют подмастерья и делают выводы. Мастера встречаются друг с другом редко, как короли, и обмениваются дорогими подарками.

* * *

Вещь должна быть свежей, как кусок сырого мяса – любая страница с фразами, пятнами и формулами. Идеи, обнаженные как надежда и угроза, азарт, извращения из гремящего черного серебра, грохот шаров, брошенных в пустой зал серого кафеля.

* * *

Люблю слова любовью чистой и запретной. Осязаю их как поверхности веществ неловкими пальцами.

В молекулах слов мерцают, как на запылённой лампе, контуры иных предметов – совокупление контуров – точная наука шаманства. Пальцы трогают уголки губ и глаз. Не торгую словами, но не способен в одиночку есть блюдо из собственного мяса.

* * *

К максимально бессмысленному тексту, к фразе наибольшего удивления – текст священных книг, уставов и бреда: слова, пресмыкающиеся и земноводные, заново встающие за страхом и слабостью.

* * *

Искусство – ассенизация, уравнивание мелочей с главным.

Искусство заметать следы. Наслаждение хоронить мотивы.

* * *

Идея рождается как протест против всех предыдущих.

Она пантеистична, как щенок.

Пытается завязать знакомство с первым же встречным предметом. На двадцатой секунде холод рвет ее в талии: половину обратно в хаос, половину на полку в мрамор.

* * *

Провоцирую истерику, потом собираю осколки. Урны. Кладбище. Каждое движение и знание еще больше обуславливает меня.

Становлюсь мелочным и изобретательным. Что может быть печальней фактов и свойств, неотделимых от тела.

* * *

Если придет в голову удачное сравнение. Не легко, не трудно, а просто случайно упало на голову, как помет валькирий.

Гадкое наслаждение сделать из него центральную пуговицу для нового костюма.

* * *

Когда пишешь, надо рассчитывать, что боги просматривают всю литературу, появившуюся у людей. Чтобы тот, кто будет искать аналогии и толкования, разбился о подводные камни текста.

Пусть мотивы сможет постигнуть только наипрекраснейший и пусть они обратят его в камень.

Человек

В человеке столько изящества, излишней роскоши, украшений, достойных лучшего мира.

* * *

Мечемся друг за другом, вступаем и молниеносные союзы, как будто кто-то сказал, что скоро где-то будут давать бессмертие и силу, но не более двадцати пар.

Друг – это знать милые слабости, используя которые можно при случае проскочить перед ним на прием к Богу. Всякий стоит ровно столько, сколько о себе думает, и получит столько, сколько хочет.

* * *

Впитать в себя все общеживое, общеземное, отказываясь постепенно от чисто человеческого, вое время расширяя понятие своего брата, друга, племени.

* * *

Люди обычно ищут самодоказательство вне себя, в порожденных ими изменениях мира.

* * *

Менять способности по умению создавать хаос и достойно вести себя там.

* * *

Моральный статус человека измеряют не его долей в обеспечении общественной удачи, а его долей в перенесении страданий.

Это идет с доморальных времен, с родительского и полового права. Считается, что шкала страданий тоньше, важнее и универсальней, чем радости. Люди больше боятся страданий, чем хотят радости. Радость – это лишь осознание отсутствия страдания, неудача врага. Будто бы страдание первично.

* * *

Хорошо бы открыть новые мотивы для жизни, я то старые уже убывают.

* * *

Человек только сопутствует вещам, совершающим непонятные переселения. Я – пересечение вещей, содержимое пальто.

* * *

Через каждые десять минут в человеке возникнет новая личность, которая наследует организм. Жизнь сшивается из десятиминуток.

* * *

Идеи возмездия и жертвы – атавистическое воспоминание о нашем божественном происхождении. Ее лишены животные и гении. А наша месть щедра.

* * *

Аскетизм – это способ обойти опыт, тактику.

За протокольностью в нем скрывается дикое барство ума.

Но аскет понимает риск: он может опоздать на внеурочную раздачу.

* * *

Информацию будут раздавать по карточкам.

* * *

Достоинство – забывать, не познавать.

Психоанализ – отыскивать в себе самом трепещущее дитя, чтобы раздавить его раз и навсегда.

* * *

В музыке осуществляется вековечная мечта крысы о волшебном мире сала.

* * *

Человечество – подсознание Бога.

* * *

Человек – личинка ангела, прототип дьявола.

* * *

Это дурной дон, разбежавшийся зоопарк.

Боже, неужели мы и в самом деле предоставлены самим себе?

* * *

На Земле еще слишком мало людей. Еще не все возможные типы представлены среди живых.

Мы – еще толпа патрициев, родоначальников. Еще нет кворума для принятия решений.

* * *

Мы умеем ходить, плавать и летать, умеем говорить и передавать информацию на немалые расстояния, умеем добывать огонь и атомную энергию, мы знаем несколько способов делить добычу и кое-что еще. Мы молоды, о Боже, как мы молоды.

Черпаем информацию из хаоса слишком редким решетом.

Идет эпоха первоначального накопления знаний, и я – один из молодых идальго, покинувших континент, чтобы найти свое Перу.

* * *

В мозгу современного человека вырос Минотавр, требующий десять открытий в день.

Мы живем за счет непознанного, как и за счет флоры и фауны.

* * *

В окончательные моменты творчества совершается убийство пророков и исполнение проклятий. Но тут есть и неутилитарные цели инстинкта – барщина Богу.

Страх и ненависть

Чувствую себя объектом невидимого химического контроля со стороны общества и природы, и я хочу стать раковой клеткой. Только раковая клетка добивается диалога с организмом.

* * *

Пройти смерчем, оставляя за собой пылающие проблемы, переполняя дороги, прокладывая рельсы. И пусть уцелеют маленькие, ошалевшие от страха деревни черных муравьев. Пронзить одного из титанов, исчезая с ним.

Конечно, Боже, я могу и обмануть тебя…

Боже, не смотри, что я один; за моим голосом армия – 1 человек.

* * *

Жизнь – неподвижность капли в экстазе сорваться, выпуклые до касания глаза вахтерши, спокойствие, можно шалить.

Смерть – движение в темноте, сырые стены, от них легонько бьет электричеством. Низкие потолки, коридор военкомата, Боже, когда кончится эта лестница, промахнуться в темноте, МИМО… Приблизительность. Шар круглый, а тут протяженность, кровь хлещет из горла трубы.

* * *

Пробьюсь в кабинет Бога в его бетонном бункере, напоровшись в последний момент на пулю из его личного пистолета.

Превращусь в его страх и предам его в следующий подобный случай.

* * *

Ницше – это время года; зима, переходящая в весну.

* * *

Но так было всегда. А я все равно боюсь.

Нетрудно, приложив руки к груди, услышать там страх кистепёрой рыбы, выполняющей на берег. Укусить могут спереди и сзади.

Страх органической капли, пылинки из туманности. Страх – это золото, накапливающееся в процессе познания. Это вкус яблока, неисчерпаемость и неутолимость его.

* * *

Живу с тем чувством, что вся поверхность мира – раскаленная сковорода. После каждого шага прыгаю, возвращаюсь и т. д.

От этого – подвижность, любопытство, донжуания страха.

* * *

За крошку со стола богов отдам все человеческое. О, спрячь в себе, медная дверная ручка, клад моей ненависти.

Смерть

Простенькая радостная микромелодия, отделяющая жизнь от неорганического, предсмертный тихий звон рвущейся папиросной бумаги.

* * *

Большинство людей, подвергшихся смерти, умерло.

Смерть – это действительно серьёзная болезнь. Похоже. что все остальные болезни – только ее детонаторы. Смерть излечивается только в исключительных случаях; так редко, что многие не верят, например, в воскресение Христа. Вообще, по-видимому, возможности наших рук шире возможностей нашего воображения.

* * *

Умереть усилием воли.

* * *

Пусть пристально глядят акулы в иллюминаторы кают.

* * *

Люди, не выдержавшие последнего пустячного испытания, не договорившие заклинания. Окоченввшие трупы лежат в пяти метрах от великих открытий.

* * *

Издохнуть на берегу Великого Океана.

* * *

Не верю в смерть, не впущу серого волка. Если умру – не верьте ни одному моему слову. Он умер – значит, он лгал.

* * *

Когда изобретут бессмертие, смерть перейдет из аксиом в теоремы этики. Ведь нельзя же допустить массовое бессмертие.

* * *

Смерть. Прелесть последних минут, волшебство трещин в племени мрамора. Мужчины и женщины наконечника стрелы.

Пейзажи

Сверкает между сосен декольте реки.

Берега ее оторочены бегущими соболями.

Вода ее – чистая ртуть. Плывут в ней, незамеченные, стаи стальных иголок, оловянные бруски, колечки, чугунные плитки.

* * *

Письменный стол. Объемное слово разложено по плоскостям. Ветер через форточку выдувает на столе бумажные пузыри. Стеклянные торы безумно легки. Вздрагивают на остриях предметов.

* * *

В отдаленных залах зеркальца дли бритья разбросаны твои отрубленные пальцы, волосы и уголки губ.

* * *

Шоссе ночью. Жемчужные лампочки прокусывают воздух до желтой крови. Ночь зализывает укусы влажным языком. Как кошки, перебегают дорогу черные автомобили. Проходят облака, как усталые воины после тяжёлой победы. И гербовая печать луны освещает всю эту утварь – придает всему официальность.

* * *

Роскошь от развалин дома. Развалины моря и леса.

* * *

А если сейчас я иду и в глазах моих юношеское серебро… и руки темные и гибкие как бронза… А в порту южного полушария два часа ночи и дома оставлены на асфальте как горки грязной посуды. На улицах валяются корки хлеба и апельсинов. Ночные ветры изредка гонят по переулкам фантики от дорогих конфет – женщины в шуршащих платьях и ярких плащах. Они торопятся домой, обходя объедки, отворачиваясь молча от пристающих нв перекрестках ветров. Дождь холодной водой сполоснул дома и кучи и уголки между будками… В ладонях катаются шарики. Поверхность их не отражает ничего снаружи и не пропускает никого изнутри.

* * *

Фонари – это маленькие лжинки, засыпавшие город.

Догмы представляют суммы степеней 2. Стекла – вы подражаете Ничему. Собираю оборванные телефоны – им надо вспомнить между собой. Собираю черепки зеркал – им тоже.

Положите вое на место, как было. В заключение надо аккуратно всунуть лифты в темные пролеты лестниц.

Звуки

Журчанье булыжных струй. Лопаются глобусы.

* * *

Уже разбиты стекла в горошек цоканья копыт.

* * *

Шелест кованых подков все нежней и свежей.

* * *

Тремя выстрелами из пистолета убил стеклянную вазу.

* * *

В просторных внутренних залах гитары притихла одинокая муха. Эфир мягко колышется, качаемый змеиной головой.

* * *

В серебряной оправе каменный плевок.

Плевок жемчужины в браслете.

* * *

Народ молчит, как раздавливаемый жук.

* * *

Коснуться. Игла. Стелется. Укол. Пирс. Цель. Дюз. Семь. Кесь. Лось.

* * *

Обезьяна: о-хо-хо йанисса, о-хо-хо йануну.

* * *

Гамма: Переключение Анджело, Убийца Птиц и Лень тю Римли.

* * *

Аскет. алмаз, точка. Ацтек, агат, щадить.

Прикосновения

Ощупай меня рукой вора в темноте, рукой глухонемого и парализованного. Жужжи пчелой в моих волосах.

* * *

Реабилитация женщиной.

* * *

Глаза твои – кратеры презрения, волосы – рыжий пепел, фигура немного громоздка к поясу. Несколько грубых условностей – скулы, груди и бедра – небрежность, небрежность…

Лицо твоё – крашеный мрамор. Твоё теплое влажное тело я не смогу рассовать по всему Городу.

* * *

Твоя рука касалась меня. Не было ничего, что не касалось меня. Воля выполнить, обгоняющая движения.

Ты останавливалась и шла, спотыкаясь. Мы спешим н замираем в удаляющемся грохоте безумно скачущей повозки.

Твоя кровь вливается в мои артерии и тяжкая сила набухает в моих пальцах. Вонзаю их в мягкие страны, проваливаюсь и ползу вниз… Боль тонкими нитками штопает ужасную рану.

* * *

В твоих волосах цвета пыльного колоса ласточки свили гнездо.

Они запевают ночью и просыпаются хищники, гиены и зоркие тигры. Гиены и зоркие тигры прыгают в лунные люки, прыгают в лунные диски. И в черную вату завёрнуты драгоценные звезды. Когда умирают женщины, их груди превращаются в олово.

Движения

Лифт выбивает крышу дома.

* * *

Взлететь. чтобы не садиться, плыть от берега, выбиваясь из сил.

Есть ли сверхъестественные барьеры, через которые не может перелиться эволюция?

Есть ли последние реки, через которые нельзя перекинуть мостик из человеческих рук, ковер поколений, превращение колен?

Есть ли звенящие пропасти, через которые не перепрыгнул бы дивный зверь продолженная рода – творение сандала и мускуса, исполненное очей?

* * *

РВАНЕТСЯ ВЕТЕР, РАЗРЫВАЮЩИЙ СТЕКЛА, вздымая флаги и прижимая платья к силуэтам женщин.

* * *

Ветер гонит по небу звезды, гонит сына от матери, мужчину к женщине. Он бьет в кривые морды скал – кует в них ту дивную форму, которая бы не оскорбила его взгляда.

* * *

Здесь цепенеющие кручи и истекающие облака.

* * *

Всякая боль начинается тогда, когда желание разжимает когти.

* * *

Нет любви сильнее, чем у хищника к добыче – в их отношениях есть бритва водопадов и ужас быстрых рек.

Тоска ножа по ране, ненависть его к пустоте и мечта о ножнах.

* * *

В то время, когда оседающие гильзы кончают свой путь, когда захлопываются двери и отшатывается зверь.

* * *

Стрела не знает мира. Она несется, остужая рану на лбу, обгоняя собственный ужас. Он стекает с ее одежд на скоростях, больших узнавания. Но брызги обжигают, и это месть стрелы.

* * *

Игла хочет величайшей силы на кратчайшее мгновение.

Если самоубийство, то прикосновение к высокому напряжению, прыжок из ракеты.

* * *

Стрела бесконечной длины назад. Прошлое, океан, исповедники причин и формы, место, откуда растут пальцы.

Там плавает странное животное – цель, и пережидает всё продолжающуюся суету творения. Туда возвращается Время по окончании вечностей, нанизывая их на ожерелье дюз.

На кончике стрелы мгновение «сейчас». Это не точка, а очень маленькая площадка. Из-за нее сопротивление воздуха.

И гигантская стрела не может коснуться шара бесконечного радиуса.

* * *

Бесконечная стрела касается бесконечной плоскости. Тись.

Часовым – ножи. На реях повисли японцы. Маленькие существа у основания перпендикуляра загипнотизированы высотой его луча.

О, ты прекрасна, возлюбленная моя, глаза твои голубиные!

Спесь мгновения, королевское достоинство его. Презрение аристократии секунд к буржуазии веков. Мгновение не нуждается в происхождении. Зато оно сжимает в ничто ВСЕ элементы будущего. Сейчас мир детерминирован. Как дико меняются масштабы.

О, лизины лизинов! Материя требует сознания. Из каменного мешка вещи в себе доносится стук маленьких рук. Энергия требует объема, линия – ширины, тишина – оваций.

Чрезмерность точки укола создает религию.

Но подлая страсть к размножению. Мгновение взрывается, чтобы произвести другие. Причины обретают существование в республике последствий. Захлопнулась матка природы.

А все-таки ты прекрасна, возлюбленная моя, и очи твои голубиные.

* * *

Очень длинная и тонкая нить разматывается взмахами катушки над очень глубокой пропастью. Возможно, что нить острая и холодная. По-видимому, очень темно.

И вот нить падает и падает в бездну нарастающими кругами.

А на самом конце ее привязан человечек, готовый, без эволюции.

Он ползет вверх по ниточке к божественной КАТУШКЕ.

* * *

Гигантский шар катится по высоким иглам разной высоты.

Они укалывают шар. Вспыхивают звоночки, дрожат высокие, слишком частые звуки возбуждения, мерный хруст, потрескивание, проблески, ровный мертвый свет от безумной скорости, перебрасывание, истязание света в очень маленькой комнате.

* * *

Тонкий стерженек беспорядочно и очень быстро вонзается в среду и выскакивает опять, ощупывая ее жуткими пальцами слепой машины. Наконец, длинная игла возбуждения укалывает капсюль в клетке… Разливается бугристая жидкость, и чудовищно преображаясь, извиваясь в мелкой дрожи перенапряжения, клетка умирает на мгновенье. А вафельный шар возбуждения струится дальше, наступая тяжёлыми сапогами в теплые переулки нервов.

Потом, в маленьких фиордах, вафельные шарики лопаются, и шипящая прохладная кровь свободно стекает по контурам среды, оживляя раненые клетки и унося убитых.

И вот, потрескивая в репродукторах клеток, скользит упругая Живая Вода – информация. В мозгу еще теснее обступают меня хари непосредственных восприятий. Они сталкиваются и рассыпают искры конструкций.

* * *

Качнулась люстра-дирижер. День выползал из темных ножен.

* * *

Струи нарядных зрителей стекают с лестницы театра как керосин в воду.

* * *

Танец бумажки на костре.

* * *

Марсианин в форме тора, т. е. замкнутой змеи. По земле катится, по воде плывет как круг, в небе летит как диск. Сам себя отшвыривает от стенки.

* * *

Одна галактика пожирает другую. Беззвучно, как заслонки костров. Останавливаются легионы света и замыкаются спирали.

Ночные лучи вспарывают лезвия ножей.

* * *

Прожекторы ходят молча, прожекторы ходят ночью, как воры в чужой квартире.

* * *

Привет вам, фонари, остановившие ночную Орду.

* * *

Брызгой спрыгну с колес, грязью сойду с водой.

* * *

Упрямая лягушка напрыгала себе в молочном тумане крохотный архипелаг Масла. Нашла изомер, задержала бесконечное проваливание вниз.

А моя пуля стремится вырваться из. Неосторожность капли.

Не притормаживая, упасть быстрее притяжения к самому рациональному – Богу, чтобы разбить многие кувшины. Упасть мертвым жуком, произведя АВЗЗ в его мещанском сердце.

* * *

Скорпион. Самураи. Вселенная разбегается от меня и стекает в ведро, отскакивая от стенок. Убийство себя – вбить гвоздь в расползающееся, в очень ненадежное место Вселенной. Огонь. Сжаться в огне для прыжка в разные стороны.

* * *

АБСОЛЮТНАЯ ИДЕЯ был большой и спотыкался, увеча Землю.

Он проваливался в мягкие сиденья, и мысли вылетали из головы, как пробки из шампанского.

Он был один – никто его не видел, потому что никого не было.

И рассыпался он в мелкие брызги и хрустящее стекло.

И каждая пылинка зеркала отражала весь мир, каждая искринка стала тем, что есть человек. А он все разрушался, и видно стало, как непомерно он был богат. Теперь он бессилен, но видит все. Я тоже хочу рассыпаться на мудрую мелочь. И во мне перекрещиваются зеркала и мягкие провода врываются в темные пульты. Нельзя протиснуться в узкие ходы мозга.

* * *

Бросить в лестничную клетку одежду.

Спустить в мусоропровод часы и документы, отрубить люстру и далее в том же духе привести в порядок все свои дела.

Заткнуть все органы чувств дубовыми пробками. Найти в одном себе силы и стимулы. Слушать, как в глубине колбы падают снежинки, ощущать число поворотов и изменение углов.

* * *

Поднимаю ладонь, и из нее брызжут зеркала. Иду, тонкий, сексуальный и внимательный, как оса.

* * *

Выпрямлюсь и стану твердо – земля повернется вокруг моей оси, скручиваясь под ногами.

* * *

Освобождалось – вылетает сокол, выползает змея, разбегаются львы и мыши.

* * *

Часы стоят, по небу тихо ходит больная некрасивая луна.

* * *

До сих пор огромные полипы тихо переходят Океан.

* * *

Эта ночь энергична. Все курицы мира снесут завтра от нее по маленькой гранате.

Через двадцать – из железных яиц вылупятся желтенькие птенчики взрывов, маленькие шар-фюреры миллиметровой смерти.

* * *

Обрубим гигантские сосны – обольем их вершины серой.

Проведем сосною, как спичкой, по шершавой щеке Земли.

По дорогам, на которых миллионы лет ползают жуки.

Дороги – морщины ума на этом лице Земли.

* * *

Я – бутылка, выбросившаяся из поезда, живущая теперь нормальной лесной жизнью, мокрая и с жуками, как и подобает нам, бутылкам, от рождения.

* * *

Мегаломан, патетический и манерный, я опоздал стать трогательным. Мания преследования превратилась в манию реальности, в манию преследовать природу. в манию пожирания мира путем его познания. Так страх происхождения оплатил счет жизни. Первичного любопытства не хватило бы для этого безостановочного падения вперед и вверх.


Париж, 1970-е

О миниатюрах Михаила Деза

(предисловие к поэме «73–76»)

Жанр короткого эссе, афоризма в 20-м веке постепенно завоёвывал признание у русского читателя. «Опавшие листья» Розанова, «Записные книжки» Ильфа, «Ни дня без строчки» Олеши, «Крохотки» Солженицына, «Голос из хора» Синявского, «Соло на ундервуде» Довлатова, «Записные книжки» Венедикта Ерофеева, «Чередования» Владимира Гандельсмана, «Вид из себя» Валерия Черешни – вот наиболее заметные достижения жанра. Миниатюры Михаила Деза могут – и должны – занять законное место в этом ряду.

Его маленький сборник в 48 страниц, выпущенный в Париже супругами Синявскими, мне подарила Лиля Панн. Когда я начал читать его – с чем сравнить? Наверное, так: поднёс ко рту привычную стопку водки, опрокинул – и вдруг задохнулся от обжигающей струи чистого спирта.

«Люблю слова любовью чистой и запретной. Осязаю их как поверхности веществ неловкими пальцами. В молекулах слов мерцают как на запылённой лампе контуры иных предметов – совокупление контуров – точная наука шаманства. Пальцы трогают уголки губ и глаз. Не торгую словами, но не способен в одиночку есть блюдо из собственного мяса.»

«Познание – учёные ползут друг за другом по запаху.»

«Психоанализ – отыскивать в себе самом трепещущее дитя, чтобы раздавить его раз и навсегда.»

«Шоссе ночью. Жемчужные лампочки прокусывают воздух до жёлтой крови. Ночь зализывает укусы влажным языком. Как кошки перебегают дорогу чёрные автомобили. Проходят облака, как усталые воины после тяжёлой победы.»

Метафорическая насыщенность этих текстов чем-то напоминает насыщенность воздуха электричеством перед грозой. Кажется, что каждая миниатюра вот-вот может разразиться молнией стиха. Деза и начинал как поэт, но потом, по его собственному выражению, «что-то в нём стало проситься из воды на сушу… в кисло-сладкое беззаконие „реальной жизни“, приютившее Рембо…». Михаила Деза приютило царство математики, и о его достижениях в этом царстве можно подробно прочесть в его сайте http://www.liga. ens. fr/~deza/ или http://ru. wikipedia.org/wiki/Деза,_Мишель_Мари Его вебсайт представляет собой и электронный музей отсылок ко всему, что автору довелось полюбить в прожитой жизни: к любимым стихам и песням, полотнам и книгам, друзьям и родителям, фильмам и формулам, племянникам и внукам (числом тринадцать). Собственная жизнь как главное поэтическое произведение! В таком душевном настрое должен в какой-то мере гнездиться и страх (а вдруг провал!?), и дух захватывающие надежды.

Но в любом случае художественная яркость его новых миниатюр доставит радость чуткому читателю, умеющему ценить своеобразие и динамизм образной ткани.


Игорь Ефимов, Пенсильвания, 2013

73-76

Стать взрослым – невероятное расширение

возможностей поиграть.

* * *

Робинзон Большого Взрыва своей души.

«Реальность» выносит на берег людей и предметы,

черепки причин и ящики следствий.

* * *

Что есть душа существа?

Точка ли контроля в мозгу,

точка ли хрупкости в сердце?

Седалищный ли нерв, по запрету есть именно его?

Центр ли тяжести, плотности, ярости?

Потеря ли веса после смерти,

частота ли магической волны?

Отражение сверх-существа, эхо первого грома?

А, может, просто мечта её иметь.

* * *

Прислушаться…

и за шорохом мыслей и визгом эмоций

услышать далёко-внутренние тамтамы:

вздергивающую каденцию своей Первопричины,

всеопределяющий ритм пружины себя.

* * *

Не могу убить даже насекомое.

Не по морали, а по ужасу точного момента смерти.

Когда выплеснется жидкость сложно-белого цвета

(усредненный кофе-с-молоком Вселенной?),

освободится душа,

ища куда вселиться/отомстить,

или она начнет неудержимо расширяться

в цунами Большого Взрыва.

* * *

Убежать, как в детстве – прыжок в назад,

на рельсы с медленного Омск-Москва

из эвакуации —

как колобок рассыпаться.

Может, надеялся, что поймают, вернут,

ввернут в теплое жизневлагалище,

семью, сому, семя, племя.

Но никто даже не укусил.

И вот что-то замедляется – скорость, ускорение

или тоньше, более высокая их производная —

и медленно поворачиваю голову.

Или ветер с Океана уравнял прыжок.

* * *

Задолго до эмиграции из Москвы

я эмигрировал из большого и малого народов в

Науку-как-страну.

«Отечество нам Царское Село.»

Никогда не пожалел об этом,

и не только потому,

что здесь люди и порядки лучше.

Здесь лучше воздух, климат, почва,

вся физическая география,

и именно в этой земле лежат

все тысячи поколений моих предков.

* * *

Племена и их кучи, сплетённые в государства,

ведут себя как опасные подростки.

Можно, конечно, в них «только верить»…

А если нет, то ох как боязно прошныривать

между лапами этих неповоротливых

динозавров,

ожидая астероида-спасителя.

Впрочем, были и светлые минутки,

скажем, пещера Бломбос, Афины при Перикле,

Китай при поздней Чжоу, Самарканд при Улугбеке,

Флоренция при Лоренцо Великолепном.

Когда интеллигенцию

сдвигали с 3-его круга власти во 2-ой.

Когда, например, Аристотель, император знания,

учил Александра, императора пространства.

Но мне уже не увидеть такой минутки:

прочная ночь кругом.

Моя надежда-спаситель,

свеча во тьме – виртуальное племя,

заложники и прародители будущего:

читатели Википедии

и трогательные фанаты знания —

её анонимные авторы.

* * *

На стыках литосферных плит,

ревнивых орденов —

московских 60-ников, парижских intellos,

токийских edoko,

математики и еврейства —

свил я свое пугливое гнездо.

Защищаясь каждым от абсолютизма других.

Каждое из всеучений дает силу перетерпеть,

но только в обмен на верность.

Я должен и верен каждой из этих глыб сознания.

Все мои коктейли – из этих элементов.

Но прав, прав только ветер, tohu wa-bohu.

* * *

Хорошо обучить математике —

это вздыбить мозги для небесных прогулок,

корнями вверх,

почти без оглядки на цензуру правдоподобия.

Это и есть Гуляй-Поле, где решение задачи есть

только повод

перепоставить ее,

разве что круче взнуздав условия.

* * *

Души куются уже не семьями,

а ударами определяющих встреч/книг,

кометами сознания мастеров,

чеканящих личный рисунок смысла

как кратеры планеты или шрамы кашалота.

Мои отцы-основатели, имена-заклинания:

Волошин, Эредиа, Уитмен, Рильке,

Сервантес, Свифт, Кафка, Оруэлл,

По, Уэллс, Шекли, Дик, Лем;

Хайям, Руми, Сведенборг, Лурия,

Шолем, Жаботинский, Спиноза;

Паскаль, Ницше, Фрейд, Винникот,

Кеплер, Лейбниц, Вороной, Эрдёш;

Лоренцо Медичи, Леонардо да Винчи,

Диего Деза, Колумб, Альфред Уоллес.

Брызги с этих комет смешались во мне

в неповторимой пропорции.

Только в этом – моя единственность.

* * *

Когда я смог «писать», то оборвал почти сразу,

это помешало бы мне остаться честно – зверем —

сохранить гражданство в ледяном вихре явлений,

до их переработки пишущим.

Убежал от законной Поэзии

с красавицей-Наукой.

Заворожила неисправляемость реальной жизни.

Как у Лучо Фонтана: взрезами холста бритвой.

* * *

За нашим сознанием кроется бездна

неиспользованной мощи мозга.

Как не мог выпрямиться мой четвероногий предок

и не мог побывать в Токио мой прадед из черты

оседлости,

так и я не смогу разлиться в свое расширение.

Но были ли у них такие же желание/надежда/

уверенность

и боль/невозможность

вырваться на волю сверхсилы?

Были, но безотносительно к расширению,

как и сейчас у меня.

Вряд ли способность предчувствовать

усиливается с поколениями.

* * *

Литература и Философия —

две дивы универсальности,

китовые акулы, так легко въемлющие в себя все и

на любой шкале,

так почему же я не побежал/вцепился, когда они

подмигнули смазливому москвичонку – бохеру.

И жизнь прошла бы как цоканье шара

в зале серого кафеля,

между плоскостями/стенками,

в уверенности сегментов и

усталом презрении к диспозиции стенок.

Но (страхорожденное?) желание понимать,

в постоянных родовых муках

метаморфоза от до-понимания,

тропическое влечение к корню, имени,

матери каждого факта

оказались сильнее, чем обещание уюта души.

Предпочел брызги стекла

хрустальности его оцепенения.

Да, в реальной жизни – это жить на зоне,

с бандюжками нормы

(правда, я устроился в бараке науки, там – легче).

Но пронзительность фактов, сырой/белый звук

жизни

зовет, держит и тянет.

* * *

Самые острые факты сейчас в Биологии и Физике,

а не в поведении людей и людоведении.

Эта непримиримость фактов между собой,

несмотря на набрасываемые компромиссы/теории,

и есть моя Радость.

Быть рядовым ниндзя хаоса, под знаком Шивы.

Любовь к изначальности суверенных явлений,

переходящая, метастазирующая

в энциклопедизм.

* * *

Главные науки – Физика, Биология —

несутся вокруг Реальности, как

до них Богословие, в разнузданном вихре

само-законных парадигм,

хотя и методологически чопорны в каждой.

Новые парадигмы

рождаются по тем же причинам и процессам

как и с начала всего,

когда магма страстей гоминидов

остыла/осела в бесчисленности песчинок-слов.

Они рождаются по интуиции авторов,

но живут по логико-эмпирическим законам.

Научный метод:

сосредоточенность на достижимых деталях

и интуиция – срочная глобальная нуль-гипотеза —

идут от первичных задач:

пожирания и осознания опасности.

От этой растяжки между добычей и хищником

не уйдет и следующий Гоминид-премиум.

А что есть Вселенная – добыча или угроза?

* * *

Легионы воинов познания льются по планете,

как реки боевых муравьев, как слоновая саранча.

Ощетинившись методами, топча/пожирая

все непознанное.

Преобразуя явления

в плотную массу представлений,

а затем в вавилоны библиотек,

а затем в тиранозавров Больших Идеологий.

За полчищами экспериментаторов

(пушечное мясо теоретиков)

идут фаланги физиков

с длинными копьями-моделями,

среди них – холодный Ньютон в погоне:

за тайной кубита.

А я, несчастный янычар

в этой несущейся орде ученых,

Разделяю ли эту волю или просто наемник?

Да, но сомневаюсь:

в Науку можно только верить.

Ненависть как кратчайший путь к пониманию,

синтезу.

Как вирус-убийца, размышляя

(сменой поколений), «добреет»

(хотя бы для продления жизни/инфекционности

хозяина)

и, наконец, интегрируется в геном хозяина.

Как лихие пираты —

бактерии-эндопаразиты прокариотов —

превратились в ядра

или митохондрии их клеток.

* * *

Как японцы любят последние моменты,

предконцы, закаты,

Люблю предэрекции новых идей,

ощущение сфиры Кетер, где

воля съесть неотделима от той, громадной:

не быть съеденным.

* * *

Хищник не любопытен:

он сметает все, что видит, в роль еды.

Акула может проглотить ящик гвоздей,

детеныша, кусок самой себя.

Это мы, антилопы,

должны постоянно вслу-, всма-, внюхиваться

в неугадываемую смесь потенциальных опасности и радости.

Но перед шансом размножиться,

смягчается хищник и звереет антилопа.

Это ведь не личное дело и время.

Неудержимый феромон

и давление сзади от будущих поколений

разгоняют удивление.

Чисто-белое удивление,

трансверсальная этика любопытства.

По степени непознанности упорядочиваются

кусочки ткани целого.

Стимулы равны и суверенны.

А прыжок тигра – это расширение неживого пространства.

Его взгляд понимания пронизывает биомассу

и страхом одухотворяет ее.

* * *

Контакт c чем-то немыслимо громадным,

и не как в комфорте молитвы или телескопа,

а как в танце по-детски перед хищником

на неизбежно близком расстоянии.

* * *

Движения материков или пролёт нейтрино

не могут влиять на наши жизни.

Только сравнимость по размеру и времени

даёт явлению опасность/полезность для нас.

На площадке человекоподобия,

между безднами Большого и Малого

идёт эта пьеса – реквизит и мы.

Наблюдает ли нас воля из Несравнимости?

Несравнимое можно представить

букетами формул, моделей и слов,

даже «увидеть» в микро- и телескопах.

Вовлекаю его в пьесу, бездну дословия,

подвалы сознания, нашу причинную ткань.

Мой космополитизм явлений

не ради империи понимания,

а непрерывная эмиграция души,

в ужасе разбегания от исходной точки

к моменту разрыва периметра.

* * *

Приближение к границе

с Несравнимостью

звенит полувыходом

из человечества,

как в «зоне смерти»

от 8 км на Эвересте.

Но обаяние предела

есть даже и в слишком

длинном и медленном,

как в падении капель

битума (9 с 1927 года)

в опыте на сверхвязкость.

* * *

Дополнить идолопоклонство Уолта Уитмена

перед людьми

пафосом их отсутствия: в размере

(микро- и макромир),

во времени (до и долго после людей),

во всех измерениях розы ветров Возможного.

* * *

Высунуться из теремочка человекоподобия

в урчащее Без Нас,

выдержать свист Соловья и цвет его…

узнать-простить Вселенной её непознаваемость,

прилепиться к её расширению.

Ступить, трепеща, на Млечную Дорогу,

услышать эти только-снаружи

огненные звукознаки…

Но есть ли надежда перед лицом фактов,

спущенных с цепи их незамечания?

* * *

Поймать себя в ловушку некомпетентности

и бежать.

По главному измерению,

его скрытой вертикальности.

Он был гусеницей в тесноте Клипы Нога

(помпезности),

и вот, с болью слева, отклеиваются

еще влажные крылья – нежная душа Руах.

* * *

Цимцумы алеф и бет

на тропинке упоительного самоограничения:

от ига наслаждения к равенству

с его источником.

* * *

Высшая боль и сладость, это Akarat haRa

(осознание зла),

позволить себе этические решения,

по образу Его,

того, кто отделил свет от тьмы

на рассвете первого дня.

* * *

Бог прост как точка:

он не имеет ни частей, ни атрибутов —

только вихрь Имен.

Мудрецы оцарапали Его непостижимость

толкованиями,

голосованиями миньянов,

магическими постулированиями,

гематрией, темурой и прилипанием к Нему.

Они создали-таки трогательное знание о Нем,

Его привычках, параметрах, тенях.

* * *

Пусть я кусочек воли Творца, народа, угла,

прочих ревнивых чудовищ.

Пусть презренно мало-конечно

мое пространство-время.

Пусть унизительно раздет-распят

под всеми прожекторами пониманий,

разоблачен-приколот

всеми квантовыми наблюдателями.

Спрячусь в сверхмалое,

сожмусь до подпланковости

в пыли осколков стенок сосудов,

в менее чем точку и спасу мой Страх.

Зато этот последний периметр будет только мой.

И когда при финальной Нормализации

повезут во всех вагонах мира

(со стариками, детьми, давно умершими

и с задолго неродившимися)

в последний Освенцим – путем ли страданий,

путем ли добровольным,

притаюсь в глубине множественности

и меня ну и не заметят в помпезной глобальности

Суда. И уже неважно, кто я – пылинка ли, искорка

или сама беглянка Шехина.

Сохраню жемчужину первого Страха,

первоотделенности, Akarat haRa.

Ну а если Он хорош,

пусть встретит меня в моем бесконечно малом.

Безоружным и не всесильным,

стариком-создателем, готовым наладить наши

отношения.

Пусть откроет мне тайну Страха,

и это будет справедливо.

* * *

Заклиная, трепещу…

Но не перед Словом

и прочей утварью делёжки понимания.

А перед неокольцованной материей,

перед неповторимостью самих явлений,

пронизывающих, струями горящих анаконд,

скорлупу вторичных сущностей.

Извлечь исходное дрожащее ощущение

из чрева представления.

Трепещу… и получается Крик,

похожий на Слово.

Париж, 1970-е

Путями времени

Непрерывно ли, конечно ли, реально ли Время

(Смолин против Эйнштейна-Таггарта)?

Кучка физиков допускает его неединственность.

Ощутить, в дрожи пальцев,

непомерность Времени:

от трути-искорки до цикла Брамы

через 30 порядков,

от иокто- до иотта-секунды,

через все 48 порядков.

Прошлое сомнительно,

а уж будущее – так и подавно.

Это историки, осквернители могил во Времени,

не боятся осознать непознаваемость прошлого

и придумывают, каждый свое,

возможное прошлое.

А будущее просто не обязано случиться,

как и волновая функция

может не разродиться в факт.

* * *

Время, космическое и квантовое,

могут быть иными измерениями

чем привычная Амазонка

нашего Времени.

Там позволены и роятся

обнажённые сингулярности,

обратимость, допланковость

и сверхсветовые судороги.

* * *

Признание душевладельцами

рабов, женщин и «всех людей»

ещё свежо и утрясается.

Последуют психо-особенные,

дети, близнецы-паразиты, эректусы,

братские млекопитающие,

вороно-попугаи и восьмирукие.

ООН увязнет в конфликтах —

осьминого-кашалотском

и свино-человечьем.

Но способность различать

увеличится не намного и

обыватель мало изменится

в федерациях важных видов.

И опять космически малая

горстка организмов

несётся в комете Времени.

* * *

Встреча с внеземной волей

возможна в оставшиеся нам

10 – 5000 тысячелетий.

Уже засветились визгом

доцифровых ТВ, радио, радаров.

Но не следует ждать

ни врагов, ни друзей,

ни общих интересов, ни понимания.

Мы, наверно, несъедобны

И игрушки наши не нужны.

* * *

Знания и человечество растут,

но люди деградируют в среднем

и мозг уменьшается.

Естественный отбор прекращён

демократией медицины и размножения.

Индивидуальность отомрёт за ненужностью,

но и центробежность растёт —

и генетически, и в Интернете —

движемся к нациям-ульям.

* * *

Нужность и сложность эмоций

убывает с эволюцией человека.

Недра подсознаний скудеют:

культура выгребла главное.

Неизвестные нам эмоции

остались лишь у животных.

Серый Алекс, Канзи, Коко

всего лишь людоподобны.

Пусть наши Колумбы ищут

пряности и причины жить

в океанах страстей животных.

* * *

Вижу тебя, следующий гоминид,

Комочек думающей воды,

Откопавший мой частичный череп.

Этот эпизод – музейной костью —

не задержит геологию Времени,

медленный взрыв моего «я» —

разложение, расширение,

растворение, испарение —

по распаду протонов,

к Тепловой Смерти.

* * *

Умирать…

Глагол несовершенный, не завершённый:

ведь субъективно смерти нет.

Умирать: соскользни моя нацепочка,

колечко-шатунок

с иглы/оси Времени, с Экскалибур-размерности,

воткнутой в спайку

пространственных измерений.

И все-таки умирать. Слететь с великой Иглы

стружкой-изморозью, жужжанием замирающего

волчка.

Лена и Дина

Оставив след, может,

только в облаках виртуальности,

дойти в свободе и дисциплине мысли

до уровня их слияния,

и просто чистить пёрышки,

как моя Белоснежка-какаду,

что прожила разве первый

из положенных ей 80 лет?

* * *

За щелчком личной смерти, неизбежны и

смерть народа, человечества, Земли, Солнца.

Земная жизнь не продержится и миллиарда лет.

Ну, ещё миллиард-другой уйдут на микробов

в глубине коры или стратосферы.

Однако, трогательно верится

в ловкое бессмертие человечества,

хотя 5 миллионов лет – нам красная цена.

Люди даже верят в бессмертие

их народов-государств; ведь существуют ещё

старейшие: Иран, Вьетнам, Израиль, Шри-Ланка.

Размножаются беззаботно и раковые клетки

Генриетты Лакс, умершей в 1951.

Не умирают сами и медузы Турритопсис дорнии,

а молодеют снова после каждой женитьбы.

Да и каждый, внуками, публикациями ли

оттягивает смерть памяти о нём.

Но есть и очарование Смертью,

как её средневековые пляски,

Бон Одори, Седьмая печать,

как умиротворение Околосмертья

по рассказам возвращенцев.

А, может, просто стокгольмский синдром,

последняя хитрость мозга?

* * *

Значение жизни:

не отвлекаться от целей,

уважать свои секунды

и не бояться смерти,

последнего приключения.

* * *

Пафос романтической старости:

не ждать ликвидаторов Времени

за баррикадой обугленных смыслов —

грудами взглядов, привычек, вещей.

А выпить это как цикуту:

моя девочка-каравелла,

уплывающая в Ночь,

в мою маленькую бесконечность,

под серым знаменем старости,

за золотом невозвращения.

* * *

Нормопаты бегут по узкому косогору

между обрывами Аутизма и Шизофрении,

между избытками локальности и глобальности,

между не понимать других и понимать их неверно,

между нехваткой и избытком магического,

между слепотой к метафорам и синестезией,

между слишком и недостаточно плотным миром.

Не стоит селиться надолго в садах безумия,

но обе крайности нужны при добыче знания.

Парить в психозе невесомости над Океаном,

заметить малое-дрожащее-незавершённое,

воткнуться метеором в плотную глубину,

до аутистического экстаза Встречи

и разрядиться пружиной назад,

но с тушкой свежего знания.

* * *

Знание причиняет боль:

ящерка нового видения юркнет по дюнам мозга,

хрустнет старая, взвизгнет новая нейронная связь.

Знание – горькое похмелье, вызов и тревога —

только утяжеляет ношу памяти,

ведь невозможно забывать сознательно.

* * *

Вера может зачаровать тело:

стигматы пяти Святых Ран

(Святого Запаха, без инфекции),

смерть от проклятия шаманом,

плацебо, ноцебо, рэйки.

Но так же действуют и знания:

обучение тормозит старение.

Знания и вера различаются

только по стилю их добычи.

Мозг использует оба эликсира.

* * *

Будда учил свободе

как альтернативе знанию.

Он отказался ответить

на 14 «бесполезных» вопросов:

вечна ли, конечна ли вселенная,

едина ли душа с телом и т. п.

Да, знания – это расширять себя,

зависеть от мира, наркотик,

неутолимая жажда,

прыгать из одной догмы/клетки

в другую, прочнее и больше.

* * *

Подходящей дозировкой

любое действие превратимо в наркотик.

Подходящим действием

любой объект превратим в идола.

Так мы лепим себе скафандр выживания,

проход через невыносимость реальности.

Обшивка, как стенки термитника,

из засохших выделений сознания.

Научный метод: начать с наркотика ясности,

сотворив идола из объективности опыта,

а затем страдать при сдвиге парадигм —

потере герметичности, хрусте скорлупы,

гибели уверенностей, расширении личности.

Но это быть отцом, а не жертвой страдания.

* * *

Опьянённые ясностью,

прожигаем дыры в своём небосводе

зеркальцем самосознания.

Но похмельем являются страх,

предательство памяти, потеря пластичности.

* * *

Яркость, ширина и пластичность сознания

мельчают, иссыхают с возрастом.

«Взрослые» тупеют душой,

скучно-двоичны: дичь или хищник.

Я успел отшатнуться от пропасти зрелости,

отлетел птицей-подростком:

неуверенность и любопытство.

* * *

В мои 20–25 лет,

когда полагалось взрослеть

(т. е. отрезать язык подсознанию),

мы договорились:

Сознание сдалось, стало

шестёркой подсознания,

его двойником-подделкой

во внешнем мире.

Подсознание остепенилось (?)

хранит мне здоровье,

мир и сладость

«всё позволено» на свободе.

* * *

Наделение явлений смыслами

создало пространство мемов —

значений, идей, символов

и цепную реакцию обобщения.

Как и живое, мемы размножаются,

ноосфера непрерывно удваивается.

Смысл изменяет живое,

как и оно меняет планету.

Смыслы будущего покинут нас

в процессе роста абстракции.

* * *

Гибриды ощущений и понятий —

метафоры, юмор, парадоксы —

учат сознание летать.

Смешивание противоречий

уведёт его всё дальше:

от динозавра к птице,

от человека к его Наследнику,

пределу расширений логики,

владельцу всех парадоксов.

* * *

Не культура породила иронию

и юмор, абсурд, метафоры.

Наши восприятия не точны,

а проходят цензуру Целого:

сознание выбирает «полезное»

из реальности и подсознания.

Деконструкция уже в ощущениях,

в колосках-ошибках восприятия.

Ошибки можно использовать,

пахать мозг парадоксами

как размножение яиц курами.

* * *

Организм наблюдает только полезное

для остатка времени жить.

Насекомые не нуждаются в боли:

поедаемый кузнечик продолжает есть.

Боль у кальмара только глобальна:

её точечность бесполезна.

А боль человека – свеча во тьме —

можно, нужно зализывать.

* * *

Созерцание грозного —

огня, водопада, пропасти —

было уже Поэзией,

до рождения смыслов и Бога.

Наука не исключает священное,

а нежно облагораживает его:

из суеверия в романтику точности,

обновляя поколения значений,

поднимая ставки в игре выживания.

* * *

Когда первый поэт, в глубине веков,

прохрипел первую фразу,

это было «убирайся, чужак»,

подкреплённое жестом и позой.

Первыми поэмами были ругательства —

носители первых сюжета и стиля.

* * *

Ненависть к чужаку,

мэтэку, гайдзиню, лаоваю

обобщает страх патогенов.

Но только умножая на идеал —

чистоты и первородства —

выводят крепчайшие сорта:

на еврея, цыгана, рохинджа.

«Спасай Россию, Словакию, Мьянму!»

Поёт душа погромщика.

* * *

Сардины, увидев хищника,

спаиваются так, что стая хрустит

когда он откусывает ломоть.

Не идеалы спаивают группы,

а общий страх и ненависть.

Идеалы вторичны: по отрицанию

деталей понимания Ужаса —

единого, неделимого, доназываемого.

В ненависти мы все монотеисты.

Не идеалами различаются идеологии,

а тем что нужно ненавидеть.

* * *

Любовь – безумие вдвоём:

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Стихи и интервью (М. М. Деза, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я