Удивительная философия (Д. А. Гусев, 2014)

В книге в популярной форме изложены философские идеи мыслителей Древнего мира, Средних веков, эпохи Возрождения, Нового времени и современной эпохи. Задача настоящего издания – через аристотелевскую, ньютоновскую и эйнштейновскую картины мира показать читателю потрясающую историческую панораму развития мировой философской мысли.

Оглавление

Из серии: О чем умолчали учебники

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Удивительная философия (Д. А. Гусев, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Древний мир

Философские учения Древнего Востока

Первой большой исторической эпохой был период Древнего мира. Он включает в себя этапы первобытного общества, Древнего Востока, античности (Древней Греции и Древнего Рима).

Начальной формой познания и объяснения мира стала мифология. Она появилась еще в первобытные времена. Несколько позже возникла религия и еще позже – философия. Строго разграничить эти три формы духовной культуры невозможно. У древних народов мифологические воззрения были тесно связаны с религиозными, а религиозные – с философскими. Наиболее известные религиозно-философские учения были созданы на Востоке.

Человек и мироздание едины. Мифология

Человек современного типа, или человек разумный (Homo sapiens), появился примерно сорок тысяч лет назад. Первые цивилизации возникли приблизительно пять тысяч лет назад. Значит, бо́льшая часть человеческой истории приходится на первобытные времена. Мы прекрасно знаем, что пещерные жители охотились и собирали дары природы, хранили огонь и боролись за жизнь. Они не писали книг, не совершали кругосветных путешествий и не делали научно-технических открытий. Но, видя окружающий мир, древнейший человек не мог не задумываться о нем, если был существом разумным, не мог не пытаться объяснить его себе хотя бы в самых общих чертах.

Первобытный человек объяснял окружающее – движение светил по небосводу, смену дня и ночи, разливы рек, вечное обновление природы – с помощью мифов. У него не было опыта, накопленного предыдущими поколениями, так как он первым шел по земле, у него не было книг и учебников, в которых он нашел бы ответы на волнующие его вопросы, не было научных приборов и технических приспособлений, с помощью которых он мог бы исследовать внешний мир и правильно понять его.

Мысленно поставим себя на место первобытных людей: мы ничего не знаем, но хотим узнать, а средств для этого у нас никаких нет, кроме собственных глаз, рук и ног. Допустим, мы стоим посредине Балканского полуострова, идем в одну сторону и видим, что земля кончается и перед нами расстилается бескрайний морской простор до самого горизонта, где небо сходится с водой; идем в противоположную сторону и находим такую же картину. Также мы видим, что солнце выплывает из океана на востоке, медленно путешествует по небу, все освещая, и исчезает в воде на западе, все погружая во тьму, а вместо него над головой – ночное небо, усыпанное мириадами других светил. Что мы скажем по поводу всего этого? Наверное, что Земля – это плоский диск, покоящийся на поверхности бескрайнего океана, который заключен в огромную вращающуюся сферу небесных светил, вечно движущихся в одном направлении, – то в темных глубинах океана, то в светлом пространстве над ним.

Теперь представим себя первобытными охотниками, всю жизнь проводящими в охоте на диких животных. Мы видим на ночном небосводе то тоненький серп луны, то половину ее, то полную луну, иногда небо вообще безлунно, а днем в том же направлении, что и луна ночью, по небесному своду движется солнце. Наверное, мы скажем, что солнце охотится за луной, отхватывая от нее по кусочку, но в какой-то момент луне удается спрятаться от солнца, и тогда она вновь вырастает до полной; солнце замечает это и опять начинает гоняться за ней. У древних египтян, жизнь которых была тесно связана с Нилом, Солнце – это бог Амон-Ра, который плывет по небесной реке в золотой лодке. В античном мире популярнейшим средством передвижения была колесница, и в греческой мифологии Солнце – бог Гелиос, который несется по небу в золотой колеснице, запряженной огненными лошадьми.

А как не сравнить человеческую радость, смех, улыбку, счастье с расцветающей по весне природой, ласковым солнцем, голубым небом и пением птиц и, наоборот, печаль, грусть, тоску и слезы – с увядающей природой, с пустеющими полями, опадающими листьями, серым небом и моросящим осенним дождем? Древние греки считали, что когда-то властитель подземного царства Аид похитил у богини плодородия Деметры прекрасную дочь Персефону и верховный бог Зевс, дабы никому не было обидно, постановил, чтобы Персефона одну часть года проводила с мужем Аидом под землей, а другую – с матерью Деметрой на земле. Когда Персефона уходит к Аиду, Деметра печалится и природа увядает, когда же дочь возвращается, Деметра радуется и все вокруг расцветает.

Как видим, первобытному человеку ничего не оставалось, как объяснить окружающий мир через самого себя, через свои занятия, образ жизни и чувства, сказать себе, что все вокруг такое же, как и он. Человек распространил свои черты на внешний мир, наделил его своими свойствами и качествами. Все вокруг, по его представлениям, так же, как и он, живет, то же самое чувствует и тем же самым занимается. На уровне мифологического сознания человек не только не отделяет себя от мира и не противопоставляет себя ему, он, напротив, сливает себя с миром, а мир – с собой. Такое перенесение человеком своих качеств на все окружающее ученые называют сложным термином антропоморфизм. Это слово происходит от двух греческих терминов: anthropos – «человек» и morphe – «форма, вид». Таким образом, антропоморфизм – наделение человеческими свойствами различных объектов неживой и живой природы. Антропоморфная мифология была первой формой человеческого сознания, первым объяснением мира, первой попыткой понять его.

Сверхъестественное и естественное. Рождение религии

Мифологическое объяснение мира часто называют наивным, потому что в нем человек для того, чтобы объяснить себе окружающие его вещи, просто переносил на них свои собственные свойства. Маленький ребенок (примерно до трех лет) тоже воспринимает мир мифологически: он считает, что вещи вокруг него точно так же, как он, все видят, слышат, чувствуют, думают. Например, если младенец ударился о стол, он стучит по нему, наказывая, чтобы тот больше никогда не обижал. На рисунках детей раннего возраста неодушевленные предметы (тарелки, шкафы, стулья) зачастую изображаются с глазами, ушами, ручками-ножками.

Первобытное детство человечества вполне можно сравнить с младенчеством отдельного человека: в первые годы жизни ребенок как бы повторяет в сокращенном виде несколько тысячелетий первобытности.

Ребенок взрослеет так же, как когда-то взрослело человечество. Примерно с трех лет ребенок начинает понимать, что он и мир – совсем не одно и то же, выпадая из первоначального единства с ним. И человек по мере своего исторического взросления постепенно выпадал из мифологического единства с миром, прекращал объяснять его себе антропоморфным образом. Себя и мир он начал воспринимать как разные вещи. Мифология должна была уступить место другому объяснению мира.

Этим объяснением стала религия. Человек отказался от простого переноса своих свойств на окружающие его предметы, но по-научному объяснить все происходящее еще не мог, так как для этого у него не было достаточного жизненного опыта. Поэтому новое религиозное понимание мира выглядело так: то, что мы видим вокруг себя, не является реальностью. За нашим физическим (то есть природным) миром стоит невидимый, таинственный, высший мир, который и есть подлинная реальность. Видимый природный мир обычно называют естественным, а то, что находится за его пределами или сверх него, называют сверхъестественным, полагая, что все происходящее от него зависит. Поскольку этот таинственный мир нам недоступен, мы не знаем причин происходящих событий. Так как мы ничего не можем знать об этом мире, нам ничего не остается, кроме как верить в его существование, бояться его, надеяться на него, безропотно принимать все, что он нам посылает, считать свою жизнь полностью от него зависящей.

В этом мире находится Бог или боги – существа бестелесные и поэтому невидимые, бессмертные и совершенные. Они-то и посылают людям радости и несчастья. Между земным и божественным мирами обязательно должен быть посредник, чтобы люди могли хоть как-то контактировать с высшими силами, хотя бы отчасти предугадывая их волю. В Древнем мире такими посредниками были жрецы – люди, составлявшие самую привилегированную (богатую и почитаемую) касту (группу) населения. В Средние века таким посредником стала церковь.

Религиозные представления, по которым существует только один Бог, называются монотеизмом (от греч. monos – «один» и theos – «Бог»), а представления, по которым богов много, – политеизмом (от греч. poly – «много» и theos – «Бог»). Иногда эти термины заменяют русскими словами «единобожие» и «многобожие». Политеизм, или многобожие (также называемое язычеством), появился намного раньше монотеизма. Языческие верования возникли примерно пять тысяч лет назад, монотеистические же религии (например, христианство или ислам) – приблизительно две тысячи лет назад (в первые века нашей эры).

Все древние народы прошли через этап политеизма, поэтому вполне можно сказать, что все мы родом из язычества. Появившийся позже монотеизм считается исторически более зрелой и развитой формой религии, которая соответствует более высокому этапу общественного развития, хотя и языческие народы (например, древние греки и римляне) создали высокоразвитую культуру.

Преодоление желаний. Буддизм

Знаменитым религиозно-философским направлением в индийской философии является буддизм. Это учение связано с принцем по имени Сиддхартха Гаутама, который жил в Индии приблизительно в VI в. до н. э. По одной из легенд, он был сыном знатного правителя, жил в роскошном дворце, окруженном великолепным садом, в котором росли необыкновенно красивые цветы и деревья, гуляли экзотические животные, раздавалось чарующее пение птиц, текли прозрачные ручьи с диковинными рыбами и били, сверкая в солнечных лучах, прекрасные фонтаны. Гаутама был молод, здоров и богат. Он проводил дни свои безмятежно и счастливо, гуляя в райском саду и любуясь цветущей природой. Его дворец и сад были совершенно изолированы от всего остального мира, которого он никогда не видел и потому не знал, что творится в нем. Ему казалось, что его молодость, здоровье и богатство вечны и неизменны, а счастье бесконечно и постоянно.

Будда (ок. 583 – ок. 483 до н. э.)


Но однажды, гуляя по саду, принц подошел к самой его окраине, преодолел высокое ограждение и, влекомый любопытством, пошел посмотреть, что существует за пределами его прекрасного мира. По дороге он встретил старца с головой белой как снег и с изрезанным глубокими морщинами лицом и понял, что молодость его не вечна и он сам когда-нибудь станет таким же старцем – слабым и беспомощным. Потом он повстречал человека, мучимого тяжелой болезнью, все тело которого было покрыто ужасными язвами, и понял, что здоровье его не вечно и неизвестно, где и когда его тоже может настичь болезнь и принести несчастья. Потом он увидел нищего в грязном рубище, который протягивал к нему костлявую руку за подаянием, и понял, что сам он тоже мог бы быть нищим и влачить жалкое существование, прося милостыню. Ведь сегодня богатство есть, но нет никакой гарантии, что и завтра он будет столь же богат, кроме того, ему просто повезло – он родился в богатой семье, но мог бы быть и сыном бедняка. Гаутама понял, что, живя безмятежно в своем саду и считая жизнь прекрасной, глубоко заблуждался, потому что не видел, какой несчастной и печальной она может быть. Лишь в его маленьком уголке она хороша, но в огромном мире – совсем иначе. Ведь он только сейчас и не по своим заслугам молод, здоров и богат, но мог бы вполне быть стар, болен и нищ. Оказывается, печали в жизни случаются гораздо чаще, чем радости, а счастье, словно черный лебедь, – редкая птица на земле. Жизнь же человеческая по преимуществу наполнена страданиями и несчастьями, и потому тяжело ее бремя.

Он обдумал все это и открыл истину, которая озарила его, и он стал «просветленным», или, по-древнеиндийски, Буддой, положив эту истину в основу своего учения, которое в скором времени стало знаменитым и нашло многих приверженцев. Ядро буддизма – четыре благородных канона, то есть четыре основных положения.

Во-первых, жизнь – это страдание и потому зло. Какой человек скажет, что жизнь его счастлива и что у него все точно так, как ему хотелось бы, а не наоборот? Трудно найти счастливца, зато каждый из нас чем-то недоволен, расстроен, обижен, претерпевает скорее страдания, чем радости, а если последние и случаются, то печалей, неустроенности, неудовлетворенности все равно больше.

Во-вторых, надо ответить на вопрос: в чем причина человеческого страдания и несчастливой жизни? Заключается она в постоянном стремлении человека к чему-либо, что понимается весьма широко и называется в буддизме жаждой. Человек всегда стремится к чему-то, чего-то хочет, имеет определенные желания и жаждет их реализовать. Начертите мысленно круг ваших желаний, а потом круг ваших возможностей. И второй окажется меньше и будет располагаться внутри первого. Неудивительно, что мы хотим всегда большего и лучшего. Поскольку возможности далеко не всегда совпадают с желаниями, мы увеличиваем свои возможности, совершенствуем себя, чтобы достичь желаемого, ставим перед собой цели и стремимся к ним, и потому вся наша жизнь – борьба и напряжение. Но как только мы достигаем цели, как только круг возможностей совпадает с кругом желаний, последний тут же увеличивается, у нас появляются новые цели, и мы опять к чему-то стремимся и напрягаемся и, главное, вновь страдаем от того, что желаемое не совпадает с действительным. Получается, что наши желания – это стремительно убегающий вдаль горизонт, а наша жизнь – постоянная погоня за неосуществимым и невозможным – оттого и является страданием, что мы изо всех сил хотим получить то, чего получить не можем. Этот сюжет знаком каждому с детства по прекрасной пушкинской сказке о рыбаке и рыбке: как только очередное желание старухи исполнялось, она немедленно хотела большего, а в результате оказалась у разбитого корыта. К такому же печальному концу приводит и наша погоня за эфемерным горизонтом желаний. Каждый день мы живем, готовясь к некоему «завтра», в котором наконец-то реализуются наши цели и наступит желаемое, начнется «настоящая» жизнь. Но приходит «завтра», а мы тратим его на подготовку уже к другому «завтра», полагая, что там-то наверняка откроется наше счастье. Так проживаем мы жизнь свою – как бы в черновиках, все к чему-то готовясь и чего-то ожидая, а в результате оказывается, что беловика-то жизни не будет, что «завтра» не наступит и для будущего уже прошло время.

Третьим в учении Будды является положение о том, что преодолеть страдание возможно через устранение жажды, то есть постоянного стремления человека к чему-либо. Если бесполезно гнаться за расширяющимся кругом желаний, увеличивая при этом круг возможностей, то не лучше ли сузить круг желаний? Ведь возможности меньше не станут, а желания, ограниченные до них и с ними совпавшие, есть долгожданная гармония человека с самим собой, прекращение борьбы и напряжения, прекращение страданий. Ограничение и уничтожение желаний, стало быть, единственный способ преодолеть зло земной страдальческой жизни и обрести вечность и счастье. Устранение собственных желаний – аскетизм – и является путем правильной жизни.

Четвертый канон учения раскрывает этот путь или поясняет его. Правильный жизненный путь, ведущий к нирване, – это правильное суждение (т. е. понимание жизни как страдания), правильное решение (решимость проявлять сочувствие ко всем живым существам), правильная речь (бесхитростная, правдивая, дружественная), правильная жизнь (не вредить живым существам, не брать чужого, не прелюбодействовать, не вести праздных лживых речей, не пользоваться опьяняющими напитками). Аскетизм, таким образом, – это преодоление различного рода желаний и специфический стиль или способ жизни – практической, эмоциональной, интеллектуальной. Как ни удивительно на первый взгляд, но, чтобы достичь счастья, надо отказаться от постоянных стремлений к нему и, главное, не искать его там, где большинство людей пытаются его найти, – в удовлетворении временных и суетных, пустых и призрачных материальных потребностей.

Порядок – залог процветания. Конфуцианство

Выдающимся религиозно-философским учением Древнего Востока наряду с буддизмом является конфуцианство. Его создатель, китайский философ Кун Цю по прозвищу Кун Фу-цзы (учитель Кун, в латинской версии – Конфуций), жил примерно в VI–V вв. до н. э. и излагал свое учение устно. Оно было впоследствии записано его учениками в книге «Лунь юй» («Беседы и суждения»).

Тема земного зла волновала всех философов. Но если в буддизме речь идет о страданиях отдельного человека и способе их преодоления, то в конфуцианстве говорится о социальном зле, или о несчастиях, которые претерпевает общество. Ведь если оно бедствует, значит, страдает и каждый отдельный его представитель, и напротив, если общество процветает, то благополучен и каждый человек, входящий в него. Каковы же причины социальных несчастий? Почему государи обижают свои народы, а народы поднимаются против своих государей? Почему родители не заботятся подчас о детях, а дети не уважают родителей, что порождает вечный конфликт поколений? Почему в мире процветает жестокость, ложь и вражда? И главное, как избавиться от этих напастей и сделать человеческое общежитие гармоничным и счастливым?

Зло не имеет самостоятельной причины в мироздании, говорит Конфуций. Наш мир сам по себе не зол и не может быть таковым, потому что он создан и контролируется абсолютно добрым и высшим безличным началом – Небом (Тянь), которое, само будучи добром, назначило и мирозданию быть добрым. Небо установило порядок (Ли), наполненный добродетелью, то есть имеющий своим смыслом добро. Оно, таким образом, изначально заложено в программу мироздания. Зло не было создано добрым Небом в качестве самостоятельного элемента мира. Откуда же берется зло? Оно проистекает от нарушения порядка, который был создан добрым, то есть от нарушения добра. И это нарушение производим мы, люди, оттого что не понимаем вполне этот небесный порядок, не видим его, не можем или не хотим ему следовать, выполнять его. Мы вносим в мир беспорядочность, разрушая изначальную гармонию, мы создаем в нем хаос, тем самым нарушая и уничтожая первоначальный порядок. Так появляются несчастья и беды, так появляется зло. Таким образом, зло есть результат нарушения мирового баланса, или упорядоченности. Зло – это разбалансированность мироздания. Вообразим механизм, прекрасно работающий, все части которого правильно соединены и потому нормально функционируют. Теперь представим себе, что этот механизм разобрали и соединили его части не в той последовательности, неправильно. Будет ли этот разбалансированный механизм, как и раньше, работать? Скорее всего, он вообще не сможет действовать. Так же и в нашем мире, изначально гармоничном и упорядоченном, искажение гармонии, нарушение порядка превращают его в дисбаланс и хаос, в котором все не так, как должно быть: людям следует помогать друг другу, а они враждуют, им следует соблюдать справедливость, а они творят всяческие бесчинства, им надлежит поступать добродетельно – они же совершают злодейства.

Чтобы упорядочить и гармонизировать человеческую жизнь, сделать ее благополучной, нам следует понять небесную волю и тот добрый порядок вещей, который она установила. Мы должны увидеть этот порядок, осознать его до конца, а далее – следовать ему постоянно, выполнять его неукоснительно. Нам не надо искать общественное счастье где-либо, так как оно всегда рядом с нами, им нужно только воспользоваться. От нас требуется всего лишь соблюдать добрый порядок, назначенный нам Небом, жить по нему, в соответствии с ним выполнять все его принципы и правила, ни когда не нарушать их, и тогда наша жизнь, построенная на исполнении этого порядка и руководимая им, будет безупречно правильной и оттого счастливой. Основными ее принципами, или главными добродетелями, установленными Небом, являются великодушие (куань), уважение к старшим (ди), сыновняя почтительность (сяо), верность долгу (и), преданность государю (чжун) и другие. Понятно, что жизнь отдельного человека и всего общества, покоящаяся на соблюдении этих правил, будет отличаться необычайной стабильностью. Если люди будут поступать не в силу субъективного произвола каждого, не по своим личным желаниям и устремлениям, которые разнообразны, противоречивы и потому раскалывают общество, а в силу установленного порядка, единого для всех, тогда человеческое общежитие тоже будет спаянным, нерушимым единством общественным организмом, незыблемым и постоянным.

Стабильное общество, живущее по своему неизменному установлению, веками не будет меняться, а течение людской жизни будет столь же размеренным, как вечное движение Солнца по далекому лазурному небосводу. Внутренние изменения неведомы такому обществу, а от влияний и потрясений извне оно гарантировано, ибо, живя исключительно своими автономными законами, является совершенно изолированным от всего остального мира. Пусть вокруг кипят страсти и действительность стремительно меняется, пусть в одночасье созидаются и погибают целые государства, нам нет до этого никакого дела, потому что у нас свое предназначение, свой путь и свое разумение.

Всеобщая предопределенность. Даосизм

Еще одним известным и влиятельным религиозно-философским учением Древнего Востока был даосизм. Его основатель, современник Конфуция, китайский философ Лао-цзы (Старый Учитель), написал сочинение «Дао дэ цзин» («Книга о пути и добродетели»).

Сам факт нашего появления на Земле, считал он, уже есть проявление нашей несвободы, потому что перед рождением нас никто не спрашивал, хотим мы того или нет. Нам не предоставляли выбора – родиться или не родиться. А если кто-то, допустим, не хотел рождаться? Так, например, для буддиста земная жизнь – это зло, и он предпочел бы не родиться вовсе. Мы появились на свет и, хотим того или нет, должны считаться с фактом нашего существования и подчиняться ему.

Лао-цзы (IV–III вв. до н. э.)


Далее, выбирали ли мы наш пол, наследственность, родителей, социальную среду и историческую эпоху, в которую родились? Совершенно не выбирали. Все это было нам дано безусловно и авторитарно, и, стало быть, опять ни о какой нашей свободе говорить не приходится. А воспитание, которое мы получили с колыбели и которое сформировало нас, сделав такими, какие мы есть, разве выбирали мы его? Нет, оно тоже предложено нам помимо всяких наших желаний. А если мы его не выбирали, значит, и себя самих мы не выбирали, и то, что мы собой представляем, есть результат, совершенно от нас не зависящий. И наконец, влияет ли все перечисленное на жизнь, то есть влияет ли пол, наследственность, среда, эпоха, воспитание и все прочее на человеческий путь? Конечно же влияет и даже определяет его, направляет, формирует. Можно привести еще множество иных факторов, также влияющих на нас. А сумма всех этих факторов и будет той силой, которая ведет нас в определенном направлении и делает нашу жизнь той или иной. Вот и получается, что ни самого себя, ни свой жизненный путь никто не выбирает и не может выбрать, ибо и он сам, и его жизнь предложены ему, как бы заданы ему, и с этой данностью идет каждый по земле, будучи не в силах что-либо изменить. Здесь можно возразить, что человек меняет все же свою жизнь и примеров тому – тьма. Но предположим, кто-то принял решение что-либо изменить. Почему он его принял? В силу каких-то причин и мотивов, то есть в силу чего-то. Но это что-то, значит, было в нем, присутствовало. А откуда оно? Черта характера? Особенность натуры? Склад ума? Но ведь мы только что видели, что и характер, и ум есть заданность и что человек не выбирает их. Значит, если даже он и принял решение что-то изменить, он сделал это в силу своих внутренних особенностей, а они не от него зависят, ибо заданы изначально, стало быть, это решение он принял вовсе не свободно и оно тоже было предопределено, так как вытекает все из той же совокупности заданных факторов. Нам кажется, что мы поступаем свободно, что выбираем нечто и можем что-то изменить, но это иллюзия и самообольщение. Человек и его существование – грандиозная сумма огромного числа обстоятельств, параметров или факторов, которая обусловливает, формирует, задает то русло или колею, в которых движется наша жизнь в строго определенном направлении. Такое воззрение называется фатализмом, но в данном случае не сверхъестественная сила влияет на человеческий путь, а сложение всех естественных сил и обстоятельств ведет жизнь человека в какую-либо сторону. Поэтому такой фатализм называется естественным.

Человек, говорят даосские философы, – это полет стрелы: она движется туда, куда послала ее рука стрелка, и зависит ее движение от степени натяжения тетивы, от сопротивления воздуха, от препятствий на ее пути.

Понятно, что направление ее полета может измениться: подул сильный ветер, пошел дождь, или она во что-нибудь вонзилась, но весь вопрос в том, может ли стрела сама изменить направление своего движения, самостоятельно отклониться в ту или иную сторону, полететь назад или же не лететь вовсе? Так и человеческая жизнь – летит в том направлении, которое задают ей факторы и условия, ее формирующие, внешние параметры и обстоятельства, ее определяющие, и она не может произвольно изменить это направление. Путь жизни, заданный всей суммой внешних сил, называется дао. Этот путь есть у любой вещи, потому что каждый предмет мира и его существование, как и человек, тоже результат всех возможных факторов. И у всего мироздания есть свое дао. Если сложить абсолютно все вещи нашего мира, все силы, в нем действующие, все причины и следствия во всем их грандиозном и необъятном взаимодействии и целостности, то получится единый путь – дао нашего мироздания.

Если жизнь человеческая есть заданность, значит, она известна вся – от начала и до конца: надо всего лишь просчитать все факторы и параметры, из которых она складывается. Мы просто не можем все совершенно учесть, а тем более просчитать, так как никто не может объять необъятное. Оттого нам и кажется, что результат нашей жизни, ее исход не определен, во многом случаен и только будущее окончательно все осветит. На самом же деле все, что будет, вполне известно уже сейчас, но только не нам, подобно тому как ответ задачи помещен в конце учебника, он уже есть, готов, он следует из ее условия, но ученику предстоит решать эту задачу, проходить последовательно все ее этапы, чтобы добраться до него. Ответ всего нашего существования тоже готов, так как вытекает из заданной совокупности исходных и текущих параметров, он помещен в конце книги под названием «Наша жизнь», только неведом нам вследствие нашей неспособности охватить аналитически всю эту совокупность, отчего мы и думаем, что ответа пока вообще нет, и самообольщаемся, будто бы он зависит от наших действий, планов и замыслов. Подкинем монету: может выпасть орел или решка. Нам кажется, что результат совершенно случаен и потому непредсказуем. Но если бы нам были известны первоначальное положение монеты, сила толчка, сообщенного ей, количество ее оборотов в полете, сопротивление воздуха, сила земного тяготения и все прочие условия ее движения, если бы мы могли их учесть и просчитать, то тогда выпадение, допустим, решки было бы событием не случайным, а совершенно закономерным и не внезапным, а вполне ожидаемым и предопределенным.

Естественный фатализм утверждает парадоксальные вещи: получается, что жизнь наша нам совсем не принадлежит, так как она, да и мы сами, – это всего лишь сумма от нас не зависящих факторов и условий. Выходит, что жизнь происходит с нами, для нас и делается нашими вроде бы руками, но в то же время совершенно помимо нас, вне нас и от нас не зависит. Наша собственная жизнь – это театральное представление, которое мы смотрим, как зрители из зала, она происходит с нами, но вместе с тем она – феерия, на которую мы взираем со стороны. И даже если мы сами являемся действующими лицами в этом представлении, то играем по не нами составленному сценарию и не нами избранные роли. Что же остается нам? Спокойно смотреть на происходящее и безучастно дожидаться, чем оно закончится, видеть течение собственной жизни, нисколько не подчиняющееся нам, и не делать бессмысленных попыток что-либо в нем менять. Но что хорошего в таком понимании мира? Чем положителен естественный фатализм? Кажется, ничего и ничем. На самом деле наоборот: ведь если от меня ничего не зависит и я сам – некий заданный набор параметров, сам по себе развивающийся, тогда я нисколько не виноват в своих неудачах и нет никакой моей заслуги в моих успехах. Что бы ни случилось в жизни – хорошее или дурное, я ни при чем, ведь так получилось, так сложилось, само собой сделалось, вне меня и помимо моей воли, ибо жизнь моя мне не принадлежит и сам я в ней ничего не значу и не могу. Также я ни к чему не стремлюсь и ничего не избегаю, потому что и то и другое бесполезно, я не должен никому ничего и, самое главное, самому себе. Свобода от долженствования, от напряжения, от борьбы и погони за чем-то, что наполняет жизнь страданиями, а стало быть, свобода от страданий – вот результат естественного фатализма. Свобода от желаний и стремлений, надежд и отчаяний, проистекающая из бездействия, есть величайшее благо, умиротворяющее человеческую жизнь. Я – результат внешних сил, заданная сущность, порождение всей совокупности условий – сам себе не принадлежу и сам себя не формирую. Напротив, все вышеуказанное делает меня и мою жизнь. Я такой, какой я есть, и другим быть не могу. Такой, какой получился, сложился, оказался. Могу ли я в этом случае кому-нибудь позавидовать: у него лучше, чем у меня? Не могу, потому что он – другой, не такой, как я, и у него иная жизнь. Могу ли я над кем-то посмеяться или презреть кого-то: он хуже меня? Не могу, потому что он другой и у него не такой, как у меня, жизненный путь. Каждый человек задан самому себе мирозданием, каждый идет своей дорогой, играет свою роль, у каждого своя миссия и смысл во Вселенной – и у блистательного могучего монарха, и у жалкого нищего раба. Бесполезно пытаться быть не собой – другим – и занять чужое место и сыграть не свою роль. При таком взгляде и зависть, и гордость совершенно исчезают и никого нельзя оценить по критериям «лучше» – «хуже». Не «лучше», а другой, не «хуже», но только иной. Невозможно сравнить двух людей, как невозможно сравнить, скажем, сосну и березу. Что лучше – сосна или береза? Какая краска хуже – красная или синяя? Какая человеческая жизнь удачлива, а какая достойна презрения? Никакая! О каждой можно сказать только то, что она есть и зачем-то нужна мирозданию. Сосна не сможет стать березой, сколь ни убеждайте ее, что березой быть гораздо лучше, чем сосной. Один человек никогда не станет другим человеком только потому, что они – разные сущности мира. Невозможно ругать одного за то, что он – такой, и невозможно хвалить другого за то, что он не такой, как первый, как невозможно ругать негра за то, что он не китаец, лес – за то, что он не фруктовый сад, пустынную колючку – за то, что она не прекрасный цветок.

Досократическая философия

Философия в чистом виде появилась у древних греков (слово «философия» – греческого происхождения). Поэтому можно говорить, что философию придумали греки. Они очертили весь круг главных философских проблем и вопросов, наметили пути их решения. Последующие народы и эпохи развивали, обогащали и продолжали высказанные греками идеи. Греческая философия сейчас считается классической, то есть образцовой, показательной, является эталоном (наилучшим вариантом) философии. Греческую философию также часто называют эллинской, потому что на греческом языке Греция – это Эллада, а греки – эллины.

Найти незримое единство мира. Милетские философы

Первую школу в греческой философии основал мыслитель Фалес, живший в городе Милет (на побережье Малой Азии). Школа получила название милетской. Учениками Фалеса и продолжателями его идей были Анаксимен и Анаксимандр.

Задумываясь об устройстве мироздания, милетские философы говорили следующее: нас окружают совершенно разные сущности, причем многообразие их бесконечно. Ни одна из них не похожа на любую другую: растение – не камень, животное – не растение, океан – не планета, воздух – не огонь и так далее до бесконечности. Но ведь, несмотря на это разнообразие, мы называем все существующее окружающим миром, или мирозданием, или Вселенной, тем самым предполагая единство всего существующего. Мир является все же единым и цельным, значит, у мирового многообразия есть некая общая основа, одна и та же для всех разных сущностей. За видимым их разнообразием кроется невидимое единство, подобно тому как в алфавите всего три десятка букв, которые складываются в миллионы слов, или в музыке всего семь нот, но разные их сочетания создают необъятный мир звуковой гармонии (эти примеры можно было бы продолжить). То, что разное имеет одну и ту же основу, очевидно. Милетские философы верно уловили данную закономерность мироздания и пытались найти эту основу, или единство, к которому сводятся все мировые различия и которое разворачивается в бесконечное мировое многообразие. Они стремились вычислить основной принцип мира, все упорядочивающий и объясняющий, и назвали его arche («первоначало»).

Фалес считал основой всего существующего воду: есть только она, а все остальное – ее порождения или формы. Понятно, что его «вода» не совсем то, что мы сегодня понимаем под этим словом. У него она – некое мировое вещество, из которого все рождается и образуется. Анаксимен первоначалом считал воздух: все вещи происходят из него путем сгущения или разрежения. Самый разреженный воздух – это огонь, более густой – атмосферный, еще гуще – вода, далее – земля и наконец – камни. Анаксимандр решил не называть первооснову мира именем какой-либо стихии (воды, воздуха, огня или земли) и считал единственным свойством первоначального мирового вещества, все образующего, его бесконечность, всеобъемность и несводимость к какой-либо конкретной стихии, а потому – неопределенность. Это вещество стоит по ту сторону всех стихий, все их в себя включает и называется апейрон (с греческого – «бесконечное мировое вещество»).

Милетские философы первыми высказали очень важную философскую идею: то, что мы видим вокруг себя, и то, что действительно существует, – не одно и то же. Эта идея является одной из вечных философских проблем – какой мир сам по себе: такой, каким мы его видим, или же совершенно другой, но мы этого не видим и потому не знаем об этом? Фалес, например, говорит, что видим мы вокруг себя различные предметы: деревья, цветы, горы, реки и многое другое. На самом же деле все эти предметы являются разными состояниями одного мирового вещества – воды. Дерево – это одно состояние воды, гора – другое, птица – третье и так далее. Видим мы это единое мировое вещество? Нет, не видим; мы видим только его состояние, или порождения, или формы. Откуда же мы тогда знаем, что оно есть? Благодаря разуму, ибо то, что нельзя воспринять глазом, можно постичь мыслью.

Эта идея о разных способностях чувств (зрения, слуха, осязания, обоняния и вкуса) и разума тоже является одной из основных в философии. Многие мыслители считали, что разум намного совершеннее чувств и более способен познать мир, чем чувства. Эта точка зрения называется рационализмом (от лат. rationalis – «разумный»). Но были и другие мыслители, которые считали, что в большей степени надо доверять чувствам (органам чувств), а не разуму, который может нафантазировать что угодно и поэтому вполне способен заблуждаться. Эта точка зрения называется сенсуализмом (от лат. sensus – «чувство, ощущение»). Обратите внимание на то, что термин «чувства» имеет два значения: первое – человеческие эмоции (радость, печаль, гнев, любовь), второе – органы чувств, с помощью которых мы воспринимаем окружающий мир (зрение, слух, осязание, обоняние, вкус). На этих страницах речь шла о чувствах, конечно же, во втором значении слова.

Мир управляется числом. Пифагор

Другим знаменитым греческим мыслителем, современником милетских философов, был уже известный нам Пифагор Самосский (с острова Самос). Его знаменитое: «Я не мудрец, я только философ» – принято считать началом философии.

Так же как и милетцы, Пифагор считал, что видимые нами вещи и предметы окружающего мира не являются подлинной реальностью. Настоящее существование, истинную действительность нам может открыть разум, а не чувственные (с помощью органов чувств) восприятия. Мы видим, говорит Пифагор, что нас окружают совершенно различные, непохожие друг на друга сущности. Кто же станет спорить с тем, что гора – это не дерево, птица – не цветок, облако – не река и так далее? Но у этого мирового разнообразия, продолжает самосский мыслитель, должна быть единая основа, которую мы не видим (или не воспринимаем органами чувств), но можем познать разумом (рационально). Как видим, первая часть рассуждений Пифагора точно такая же, как и у милетских философов: за видимым многообразием мира скрывается его невидимое единство, которое надо постичь с помощью мысли. Фалес называл это невидимое единство, эту общую мировую основу, водой, Анаксимен – воздухом, а Анаксимандр – бесконечным веществом (апейроном). Как же представлял себе первоначало мира, или его единую основу, Пифагор?

Пифагор (ок. 580 – ок. 500 до н. э.)


Различные вещи, говорит он, сходны между собой в том, что все их можно посчитать: две птицы, десять рыб, двадцать деревьев. Стало быть, с помощью числа можно выразить или описать все. «Не все, – возразите вы. – Как быть, например, со снегом или водой? Ведь нельзя сказать: пять снегов, две воды, десять воздухов». Совершенно верно, так говорить нельзя. Но все равно с помощью числа можно описать и воздух, и воду, и другие стихии, которые мы называем неисчисляемыми. Каким же образом? Очень просто: всегда можно сказать – пять кубометров воздуха, десять литров воды, двадцать килограммов снега и так далее. Таким образом, представить с помощью числа, исчислить, выразить или описать количественно можно все, что угодно. Значит, число – это то, что всегда и неизменно присутствует в совершенно различных вещах, является их связующей нитью, единой объединяющей основой. Следовательно, утверждает Пифагор, число и есть первоначало мира. Но что есть число: вещь или идея? Число – это идея, а не вещь. И в этом заключается главное отличие пифагорейского воззрения от милетского. (Все-таки вода Фалеса или воздух Анаксимена – это что-то телесное, или вещественное.) Но как же тогда из числа образуется весь окружающий нас мир? Каким образом первоначало мира – число – порождает все видимое нами многообразие?

Из всех чисел главным является единица, так как любое другое число есть всего лишь та или иная комбинация единиц. Единице, говорит Пифагор, соответствует точка, а двойке – две точки, но через две точки можно провести прямую, таким образом, числу два соответствует прямая; тройке соответствует плоскость, потому что ее можно построить только по трем точкам, а по четырем – пространство, которое, следовательно, соответствует четверке. Оно делится на четыре стихии: землю, воду, огонь и воздух, а каждая из них, в свою очередь, – на разные сущности, их взаимодействие и приводит к бесконечному мировому разнообразию, которое, таким образом, сводится к четырем стихиям, они – к пространству, пространство – к плоскости, плоскость – к прямой, а прямая – к точке – единице. Получается, что весь мир представляет собой последовательное разворачивание бестелесной сущности – числа. Число же является не чем иным, как свернутым в единство мирозданием.

Как видим, первоначало всего можно было с одинаковым успехом усмотреть как в чем-то телесно-вещественном, так и в чем-то идеально-бестелесном, что и сделали первые греческие философы – милетцы и Пифагор, развернув и обосновав два различных взгляда на происхождение и устройство мира.

Живут ли боги на Олимпе. Ксенофан

Выдающимся греческим философом был Ксенофан Колофонский. Всю свою жизнь он странствовал и на склоне лет поселился в Элее – городе в Южной Италии, где основал свою философскую школу, которая стала называться элейской.

Ксенофан известен своей критикой греческой – олимпийской – религии, которую можно назвать народной (как, впрочем, и любую другую), потому что она была распространена среди всего народа, то есть все греки верили в одних и тех же богов, по их представлениям живущих на горе Олимп. Эта религия была политеистической, или языческой. Ксенофан – один из первых философов, который отважился усомниться в реальности греческих богов.

Вот его рассуждения. Греки считают, что богов много. Тогда какому же из них надо поклоняться? Всем сразу – невозможно, потому что на это не хватит времени и сил. Значит, кому-то из богов надо отдавать предпочтение, а кого-то – игнорировать. Но кого? В любом случае, когда богов много, возникает путаница и неразбериха. Но главное в том, что олимпийские боги мало чем отличаются от людей. Во-первых, они все, по народным представлениям, в человеческом обличье, у каждого из них, как и у любого человека, есть руки, ноги, голова, глаза, уши… Во-вторых, они, как и люди, находятся в родственных связях друг с другом. Так, например, Зевс, Посейдон и Аид – родные братья, Гера – жена Зевса, а Афродита и Афина – их дочери. Надо добавить, что греческие боги, как и люди, делятся на мужчин и женщин. В-третьих, и это самое главное, посмотрите, что по представлениям греков делают боги: они ведут себя как люди – радуются и печалятся, ссорятся и враждуют, завидуют и обманывают. Более того, они спускаются иногда с Олимпа на землю и вступают в любовную связь с людьми, причем от такой связи рождаются дети. Потомки бессмертных богов и смертных людей называются в греческой религии героями. Например, знаменитый герой Геракл, совершивший двенадцать великих подвигов, был сыном Зевса и смертной женщины.

В чем же тогда отличие богов от людей? – спрашивает Ксенофан. Неужели только в том, что они бессмертны и более сильны, чем люди, а во всем остальном они такие же люди, а вовсе не боги. Все это и заставляет нас, продолжает он, усомниться в их реальности. Скорее всего, никаких олимпийских богов, по мнению Ксенофана, нет. Их придумали себе люди и, естественно, наделили их своими собственными качествами, поэтому греческие боги и получились антропоморфными. «Если бы коровы и лошади, – говорит он, – придумывали себе богов, то их боги были бы коровами и лошадьми».

Однако нельзя сказать, что Ксенофан стоит на идейных позициях атеизма. Атеизм (от греч. atheon – «безбожие») – это полное отрицание существования Бога. Философ выступает не против религии вообще, а только против ее конкретной наивно-антропоморфной разновидности. Народной греческой религии он противопоставил свое понимание Бога. Бог, – говорит Ксенофан, – это высшее и непостижимое начало, и поэтому, во-первых, он один, во-вторых, он бесформен (то есть мы не можем приписать ему какую-либо известную нам форму – человека, животного, растения или еще чего-нибудь, так как мы о нем ничего не знаем), и, в-третьих, нам совершенно неизвестно, что он делает и как себя ведет, потому что он непознаваем. Такого Бога Ксенофан называет термином «единое» и говорит, что весь мир из него происходит и в него возвращается вновь. Единое – это и есть все мироздание. Воззрение, по которому Бог – не личность, находящаяся вне мира и вмешивающаяся в земные дела, а безличное начало, как бы растворенное во всем мире, слитое с ним воедино, называется пантеизмом (от греч. pan – «все» и theos – «Бог»). Пантеизм был одним из наиболее распространенных и популярных воззрений в Древнем мире. Таким образом, Ксенофан вместо наивного антропоморфного политеизма (язычества) предложил философский пантеизм – идею, более глубокую и серьезную по сравнению с народными олимпийскими верованиями.

Размышления о бытии. Парменид

Продолжатель учения Ксенофана – философ Парменид Элейский вместо термина «единое», который означает все существующее, употребил понятие «бытие» (ни в коем случае нельзя говорить «бытиё»), всесторонне его рассмотрел и сделал очень любопытные выводы.

Это понятие, говорит Парменид, происходит от глагола «быть», который в личной форме звучит как «есть». Следовательно, бытие – это все, что есть, все, что существует. Но если что-то сейчас есть, то возможно ли, что его не было в прошлом? Если возможно, тогда получается, что нечто, которое сейчас есть и которого не было раньше, произошло из ничего. Но из ничего не может произойти нечто. Таким образом, если что-то сейчас есть, то это означает, что оно было. Другое дело, что оно могло быть в прошлом в иной форме, но его не могло не быть вовсе. Далее, если что-то сейчас есть, то возможно ли, что его не будет в будущем? Если возможно, тогда получается, что нечто, которое есть сейчас и которого не будет в будущем, обратится в ничто. Но нечто не может обратиться в ничто. То есть, если что-то сейчас есть, это обязательно означает, что оно будет и в дальнейшем. Правда, оно может перейти в иную форму существования, но не может исчезнуть вообще. Итак, получается, что если что-то сейчас есть, то это непременно означает, что оно было и будет, то есть что оно из ниоткуда не взялось и не может в ничто превратиться, или существует вечно. Из самого понятия «бытие», как видим, следует его вечность. То, что существует, обязательно вечно. Если же чего-то нет сейчас, то это значит, что его не было и не будет, ибо в противном случае пришлось бы предположить, что нечто обращается в ничто, из которого потом опять возникает нечто. Парменид произнес знаменитое высказывание, которое кажется на первый взгляд бессмысленным: «Бытие есть, небытия же нет». На самом деле в этой фразе подытожено все, что было нами сказано: если что-то есть, то оно есть всегда, а если чего-то нет, то его нет никогда. Вечность, как мы уже отметили, вытекает из самого понятия бытия и является его первым и наиболее существенным признаком.

Но то, что вечно, обязательно должно быть неделимым. Если что-то делится, значит, оно состоит из частей, и если части разъединятся, то этого предмета не будет. Следовательно, делимое то есть, то нет. А бытие есть всегда, и потому оно неделимо. Но если это так, то оно нечто сплошное, не состоящее из частей; и тогда возможно ли в нем какое-либо движение? Ведь если есть части и границы, то перемещение вполне допустимо. Но если что-то является абсолютно цельным и сплошным, то в нем ничего не может двигаться. Значит, бытие неподвижно. Но любое движение – это всегда какое-нибудь изменение. Стало быть, бытие еще и неизменно. Итак, в результате чисто логического, умозрительного рассмотрения бытия у нас получилось, что оно обязательно вечно, неделимо, неподвижно и неизменно. Такую картину бытия нарисовал нам разум. Но чувства наши (зрение, осязание и др.) рисуют совершенно другую картину: мы видим, что все не вечно (то есть возникает и уничтожается), делимо (состоит из частей), движется и меняется. Какая же из двух картин истинна: та, которую нам рисуют несовершенные и грубые чувства, коими наделены все вообще живые существа, или же та, которую нам рисует несомненно более тонкий и совершенный по сравнению с чувствами разум, имеющийся только у человека? Картина, представляемая нам разумом, является правильной, утверждает Парменид. Чувства же нас обманывают. Мы видим мир делимым, подвижным и изменчивым, на самом же деле он неделим, неподвижен и неизменен, только мы этого не видим, но понимаем разумом. Значит, действительно, или подлинно, существует не то, что мы чувствуем (воспринимаем органами чувств), а то, что мы мыслим (воспринимаем разумом). Такой вывод кажется необычным и странным, но мы уже видели, что подобную идею (о несовпадении чувственной и рациональной картины мира) высказывали, помимо Парменида, многие философы. Заслуга элейского мыслителя заключается в том, что он сформулировал ее очень точно и ярко, придав ей законченный, классический вид.

Все неподвижно и неизменно. Зенон

Еще одним представителем элейской школы был Зенон. Он разработал знаменитые доказательства, подтверждающие идеи Парменида, говорившего, что чувства нас обманывают, а правильную картину мира может нарисовать только разум. Говоря иначе, действительно существует не то, что мы видим, а то, что мы можем представить в мыслях. Например, мы видим, что все вокруг нас движется и меняется. Однако при попытке не наблюдать, а предполагать движение и изменение, то есть представлять его с помощью разума, получаются неразрешимые противоречия. Значит, движение и изменение не существуют, так как их невозможно представить в мыслях.

Зенон прославился тем, что создал доказательства этих на первый взгляд странных утверждений, называемые апориями, или парадоксами. Апория, или парадокс, – это неожиданная и удивительная мысль, в которой сталкиваются два противоположных суждения, одновременно являющихся истинными, это мыслительное затруднение, безвыходное положение или тупик разума, это такое утверждение, которое полностью расходится с привычными и общепризнанными идеями, говоря проще, неразрешимое противоречие. С помощью таких апорий Зенон пытался доказать, что движение, наблюдаемое нами, на самом деле не существует, потому что когда мы начинаем размышлять о нем, то наталкиваемся на непреодолимые трудности.

Первая его апория называется дихотомией (от греч. – последовательное деление пополам: dicha – «на две части» и tome – «сечение»). Допустим, некое тело (предмет) должно переместиться из точки А в точку В. Но сначала оно должно преодолеть половину (1/2) этого пути (ведь не пройдя половины, нельзя пройти и весь путь). Но прежде чем тело пройдет половину пути, ему надо пройти четверть (1/4) этого пути (ведь не пройдя четверти пути, нельзя пройти его половину). Но прежде чем оно пройдет четверть пути, ему надо пройти 1/8 пути, а перед этим – 1/16, а еще раньше – 1/32, а до этого – 1/64 пути и так далее до бесконечности. Получается, что телу надо пройти бесконечное количество участков на своем пути. А можно ли пройти бесконечность? Нельзя! Стало быть, тело никогда не переместится из точки А в точку В. Вообще-то мы знаем, что переместится, постоянно наблюдая вокруг себя перемещение разных тел, но приведенное рассуждение заставляет нас сделать вывод о том, что не сможет. Мы только что увидели, как столкнулись два разных представления: чувственное и разумное. Глаза говорят нам о том, что движение возможно (видим же мы вещи движущимися), а разум – о том, что оно невозможно (это только что было доказано дихотомической апорией).

Другая апория Зенона является более известной и называется «Ахиллес и черепаха». Вслед за медленно ползущей черепахой идет быстроногий Ахиллес. Причем он идет в 10 раз быстрее, чем она, и он ее никогда не догонит. Этого не может быть, скажете вы, любому понятно, что он ее и догонит, и перегонит. С точки зрения чувств это верно. Но если попытаться не чувственно представить, а осмыслить эту ситуацию, то вывод будет совершенно иным. Итак, когда Ахиллес, идя вслед за черепахой, пройдет расстояние, разделяющее его и черепаху, она за это же время пройдет 1/10 этого расстояния (ведь она идет в 10 раз медленнее) и на 1/10 пути будет впереди него. Когда он пройдет эту 1/10 пути, то черепаха за это же время пройдет 1/100 этого пути и на 1/100 будет впереди него. Когда Ахиллес пройдет эту 1/100 пути, то черепаха за это же время пройдет 1/1000 этого пути и на эту 1/1000 будет впереди него. И так до бесконечности: расстояние между Ахиллесом и черепахой будет постоянно сокращаться, но окончательно он ее никогда не догонит.

Говорят, что однажды Зенон рассказал эту апорию в собрании своих коллег, а один философ в ответ начал просто молча ходить по комнате, тем самым как бы говоря собравшимся: «Смотрите, я же двигаюсь, а Зенон утверждает, что движение невозможно». Однако это хождение по комнате вовсе не опровергло зеноновскую апорию: ведь ходящий философ доказывал возможность движения чувственно (смотрите, я двигаюсь), а Зенон создал рациональное доказательство против возможности движения. Эту апорию по-разному пытались опровергнуть, но прошло более двух тысяч лет, и никто не смог выдвинуть достойного и окончательного ее опровержения.

По поводу этой апории А.С. Пушкин писал:

Движенья нет, сказал мудрец брадатый,

Другой смолчал и стал пред ним ходить.

Сильнее бы не мог он возразить;

Хвалили все ответ замысловатый.

Но, господа, забавный случай сей

Другой пример на память мне приводит:

Ведь каждый день пред нами Солнце ходит,

Однако ж прав упрямый Галилей.

И действительно, видим же мы совершенно отчетливо, что Солнце движется по небу каждый день с востока на запад, а на самом-то деле оно неподвижно (по отношению к Земле). Так почему бы нам не предположить, что и другие вещи, которые мы видим движущимися, на самом деле могут быть неподвижными, и не спешить с утверждением о том, что Зенон был не прав?

Хаос и Логос. Гераклит

Выдающимся представителем досократического периода греческой философии был Гераклит Эфесский. Главная мысль его учения выражена в знаменитых словах: «Все течет, и ничто не становится», то есть все в мире вечно движется и меняется, ничто не пребывает в неизменном состоянии. А если мы что-либо и видим неизменным, то только потому, что не замечаем происшедших изменений.

Гераклит (ок. 544 – ок. 483 до н. э.)


Так, например, дважды нельзя войти в одну и ту же комнату. Почему? Ведь сколько ни заходи в нее – всегда одни и те же стены и окна, пол и потолок, столы и стулья. Но это только на первый взгляд. Когда мы заходим в комнату второй раз, там уже совсем другая комбинация молекул (частиц) воздуха, уже произошли невидимые микропроцессы (изменения) в веществе, из которого сделаны стены и потолок. Значит, это уже не абсолютно та же самая комната, какая была совсем недавно. Точно так же меняется и все остальное. Да и в нашем собственном организме происходят тысячи не ощущаемых нами химических и физических реакций (различных изменений) в секунду, и мы сами в каждый момент времени уже не те, что были мгновение назад.

Все движется и меняется («нельзя дважды войти в одну и ту же воду»). Мир, в котором нет ничего устойчивого и постоянного, является беспорядочным, или хаотичным. Но только таким он и может быть. Вообще изменение и движение – единственно возможный способ существования мироздания. Хаос (беспорядок) мира – это главный его принцип, или закон (Логос). Говоря иначе, высший закон всего заключается в том, чтобы все было хаотичным. Но закон – нечто стабильное и упорядоченное. Получается парадокс (удивительная ситуация): высшая упорядоченность мира заключается во всеобщей беспорядочности, или хаотичности. Два противоположных начала – Хаос и Логос, оказывается, тесно взаимосвязаны и, как ни странно, тождественны (равны одно другому).

Точно так же, говорит Гераклит, и все состоит из противоположностей: мокрое и сухое, теплое и холодное, темное и светлое, день и ночь, расцвет и упадок и так далее. Противоположности борются одна с другой: например, день – с ночью, весна – с зимой, радость – с печалью. Борьба противоположных начал и является источником вечного движения и изменения. Если бы противоположностей не было, то ничто не менялось бы. Но противоположности не только борются, но и образуют единство. Так, например, мокрое – противоположность сухого. Но почему оно мокрое? Только потому, что когда-то было сухим, намокло и превратилось в мокрое. Получается, что если бы оно не было сухим, то никак не могло бы стать мокрым, и наоборот. Или, допустим, существовал бы только день, а ночи не было бы вовсе. Знали бы мы тогда, что такое день? Нет. Мы только потому и знаем о дне, что есть его противоположность – ночь. Следовательно, противоположности одна без другой не существуют, одна другую дополняют, одна из другой следуют и одна другую предполагают. Они находятся не только в состоянии вечной борьбы, но еще и пребывают в нерушимом единстве. Эта важная закономерность мироздания, о которой говорит Гераклит, – единство и борьба противоположностей, – является главным принципом диалектики – учения о всеобщей связи и вечном изменении вещей. Диалектические идеи высказывали многие философы. Первым же греческим мыслителем, воззрения которого целиком посвящены диалектике, считается Гераклит.

Вещи и атомы. Демокрит

Мы уже знаем, что первые греческие философы считали видимые нами детали окружающего мира не подлинной реальностью, а порождениями или формами единого невидимого первоначала. У Фалеса таким первоначалом было мировое вещество – вода, у Анаксимена – воздух, у Анаксимандра – бесконечное вещество (апейрон), у Пифагора – число, у Гераклита – мировой закон (Логос). Причем по их воззрениям это первоначало не только невидимо, оно также неизменно и существует вечно. Будучи постоянной основой мироздания, оно ниоткуда не взялось и никуда не может деться. Оно есть все. Все, что нас окружает, меняется, но первоначало всего не рождается, не умирает и не меняется. Главное его свойство – вечное существование.

Демокрит (ок. 460 – ок. 370 до н. э.)


Еще один знаменитый греческий философ, Демокрит Абдерский, тоже разделял эту точку зрения. Но он создал свое учение о первоначале. «Что может меняться, рождаться и умирать?» – спрашивает абдерский мыслитель. «То, что состоит из частей и делится на части», – отвечает он. Ведь если какая-либо вещь состоит из частей, то, пока эти части вместе, вещь существует, если же части разъединились, то ее нет. Значит, вечно существует то, что не может распасться на части, не состоит из частей, не делится на них. Вечно существует только неделимое. А если первоначало является вечным, значит, главным его свойством должна быть неделимость. Впервые слово atomos – «неделимый» – использовал греческий философ Демокрит, и вот уже две тысячи лет оно существует во всех западных языках. Атом в современном смысле – совсем не то же самое, что у Демокрита. Сегодня этим термином называют очень маленький элемент вещества, но не неделимый: мы знаем, что атом состоит из более мелких частиц и имеет сложное строение, одни атомы могут превращаться в другие, меняться, рождаться или умирать. У Демокрита атом – это обязательно неделимая маленькая частица вещества, которая в силу своей неделимости вечна. Единственное свойство атома – всегда быть: ведь ему не на что распадаться. Поэтому атомы, по Демокриту, и являются первоначалом, мировой основой, подлинной реальностью. Однако вследствие малых размеров мы не можем их увидеть. Откуда же известно об их существовании? – Благодаря мысли. Видим же мы то, что из множества атомов состоит.

Атомов, считал Демокрит, бесконечно много, они движутся в пустоте и, сталкиваясь, соединяются, существуют какое-то время вместе, потом, под воздействием новых столкновений, разъединяются и вновь движутся, взаимодействуя один с другим. Соединение атомов приводит к рождению вещей, разъединение – к гибели их. Все предметы, таким образом, возникают и уничтожаются, а мир представляет собой вечное движение и изменение. Все вещи совершенно различны, но вместе с тем состоят из одних и тех же атомов. Мировое многообразие сводится к одной основе – атомам, движущимся в пустоте. Почему вещи отличаются друг от друга, если сделаны из одного материала? Потому что атомы, из которых они образованы, соединены в каждой вещи по-разному и в разных количествах.

Любой предмет – всего лишь временная комбинация неделимых частиц и существует только до тех пор, пока они вместе. Вещи (то – есть, то – нет) не являются действительным существованием, говоря иначе, по большому счету есть только то, из чего они состоят, – набор неизменных атомов. Точно так же и свойства вещей существуют временно: нет вещи, нет и ее свойств. Они, таким образом, тоже не существуют, так как являются лишь порождениями атомных соединений. Все, что мы видим вокруг себя, говорит Демокрит, на самом деле не является настоящей реальностью. За тем неподлинным миром, который нас окружает, стоит действительный, но не видимый нами мир атомов и пустоты. Он и есть истинно существующий, а все, что мы воспринимаем чувственно (органами чувств), – всего лишь его порождение и поэтому мираж, или иллюзия. Нет ни гор, ни небесных тел, ни воды, ни земли, ни воздуха, нет растений и животных, говорит абдерский мыслитель, нет ни холодного, ни теплого, ни сладкого, ни соленого, ни белого, ни зеленого, нет вообще ничего, а нам только кажется, что все это есть. А в действительности существуют только атомы и пустота.

Классическая греческая философия

Философы Фалес, Анаксимен, Анаксимандр, Пифагор, Гераклит, Ксенофан, Парменид и Зенон принадлежат архаическому, или досократическому, периоду греческой философии (примерно VII–VI вв. до н. э.). Следующий период в истории греческой философии, начинающийся с философской деятельности софистов и Сократа, называется классическим. Он охватывает V и IV вв. до н. э. – время экономического, политического и культурного расцвета Древней Греции. В эти два столетия были созданы знаменитые шедевры архитектуры, скульптуры, изобразительного искусства, литературы, науки и философии.

Все относительно. Cофисты

Начало классического периода греческой философии обычно связывают с деятельностью софистов, или платных учителей мудрости. Они учили прежде всего риторике – приемам доказательства и опровержения, искусству вести спор и побеждать в нем, умению при любых обстоятельствах воздействовать на слушателя и добиваться желаемого эффекта. Но для того чтобы во всех интеллектуальных ситуациях выходить победителем, надо иметь способности и доказывать, и опровергать все, что угодно. Платные учителя мудрости изобрели разнообразные софизмы – внешне правильные доказательства заведомо ложных положений. Например, софизм «Рогатый» звучит так: «У тебя есть то, что ты не терял; ты не терял рога, значит, ты рогат». Или софизм «Стоящий под покрывалом»: «Знаешь ли ты, кто стоит под этим покрывалом?» – «Не знаю». – «Это же твой отец. Выходит, ты не знаешь своего отца». Или вы спрашиваете кого-нибудь: «Знаешь ли ты, что я хочу тебя спросить?» – «Не знаю», – отвечает ваш собеседник. – «Неужели ты не знаешь, что солнце встает на востоке?» – «Знаю», – отвечает он. – «Ага, – торжествующе произносите вы, – выходит, ты знаешь, а сначала сказал, что не знаешь, получается – ты знаешь то, чего не знаешь». А вот более хитрый софизм: «Что лучше – вечное блаженство или бутерброд?» – «Конечно же, вечное блаженство». – «А что может быть лучше вечного блаженства?» – «Ничто!» – «А бутерброд лучше, чем ничто, значит, он лучше, чем вечное блаженство».

Но одних софизмов недостаточно. Для того чтобы побеждать в любом споре, человек должен быть всегда прав. Однако если истина едина для всех, а спорящий не на ее стороне, тогда он никак не может быть прав. Значит, единственное, что остается софисту, – предположить существование не одной истины, а многих. Сколько людей, столько и мнений, каждый человек – сам себе истина. Знаменитый софист Протагор Абдерский предложил формулу такого воззрения: «Человек есть мера всех вещей». То есть как кому кажется, то для каждого и есть истина, которая, таким образом, совершенно субъективна (зависит от субъекта – человека). Ничего общего и обязательного для всех нет, никаких единых принципов или законов не существует. Каждый из нас сам себе устанавливает правила и ориентиры, по которым должна протекать его жизнь. Любое воззрение настолько же истинно, насколько ложно. Все можно и доказать, и опровергнуть, противоположные суждения совершенно равносильны. Обо всем можно сказать: «Это и так, и не так одновременно». И все в данном случае зависит только от конкретного человека, который и выступает критерием правды и лжи. Такой взгляд называется субъективизмом (от лат. subjectum – «человек»). Но если нет ничего общепринятого, тогда никто не может быть ни абсолютно прав, ни абсолютно не прав, вернее, что кажется истинным одному, для другого – ложно, важное для кого-то оставляет иного совершенно равнодушным, смешное для одного кажется грустным другому, и если нечто представляется кому-то добром, другой вполне может расценить его как зло. Получается, что ни о чем нельзя сказать определенно и все в мире относительно. Таким образом, из субъективизма софистов вытекает релятивизм (от лат. relativus – «относительный») – положение об относительности всего.

Поиск истины. Сократ

Софистам противостоит знаменитый греческий философ Сократ Афинский. В отличие от них, он считал, что истина, как солнце в небе, все освещающее и всех согревающее, может быть только одна. Она едина для всех и существует вне нас и независимо от наших желаний. Не мы ее придумали, и не нам ее отменять. Эта истина была до нас и будет всегда. Где бы ни жил и кем бы ни был человек, он не может не подчиняться ей. Как, например, всех людей, совершенно различных, объединяет то, что все они рождаются и умирают, радуются и печалятся, дышат и ощущают биение своего сердца, так же все мы едины и нет меж нами различий перед лицом одной истины, разлитой во всем, все освещающей и пульсирующей в каждой человеческой душе. Если кто-то и вздумает утверждать, что он не подчиняется ей, не признает ее, что у него своя индивидуальная истина, это будет самообманом, попыткой отвернуться от неизбежного. Невозможно никому из нас, считал Сократ, отказаться от этой общей для всех нас истины, как нельзя отказаться от того, например, что ты человек, как нельзя отказаться от собственных глаз, рук и ног, сердца и разума.

Что же это за истина? Где она? Чем является? Отвечая на эти вопросы, Сократ говорит, что было бы слишком самонадеянно кому-либо из смертных полагать, что он наверняка знает эту истину и точно может сказать, что она из себя представляет. Единственное, что мы можем утверждать, – это то, что истина такая есть. Но говорить, что она есть нечто определенное, всем известное, раз навсегда найденное и установленное, невозможно. Скорее даже наоборот, единственное, о чем мы знаем точно, – это о собственном незнании, о трудностях, которые встают перед нами при попытках что-либо познать. Поэтому одним из известнейших изречений Сократа было: «Я знаю, что ничего не знаю». Но наше незнание истины вовсе не означает, что ее нет. Мы просто не знаем, какая она, и насущной задачей каждого человека как раз и является поиск этой реально существующей, единой для всех, но не известной вполне истины.

Причем искать ее любой из нас должен самостоятельно, потому что ни один человек, каким бы уважаемым он ни был, не может точно знать, что есть истина, и на этом основании вести за собой других. А самостоятельный поиск всегда наполнен сомнениями, противоречиями и долгими размышлениями, но только таким способом – тернистым и многотрудным – человек может если не обрести истину, то хотя бы приблизиться к ней. Этот метод получил название эвристический (от греч. heuriskō – «нахожу»). Философ, говорит Сократ, должен содействовать ищущему в его начинаниях: не предлагая готовых ответов, он всего лишь помогает ему сориентироваться в необъятной стихии мыслей и идей, в которую вступает желающий найти что-либо истинное. Поэтому сократический метод также является майевтикой (от греч. maieutikē – «повивальный, то есть относящийся к помощи при родах»): философ оказывает помощь рождению истины, но его участие в этом отнюдь не решающее, так как она все же должна рождаться сама в душе и разуме человека.

Но будут ли люди заниматься поиском какой-то неведомой и далекой истины, если повседневная жизнь прекрасно понятна им и для нее совсем не требуется никаких особых раздумий? Допустим, человек зарабатывает достаточно денег, чтобы безбедно существовать, имеет почет и уважение в обществе, у него привычные занятия и уверенность в завтрашнем дне. Он утром идет на работу и неплохо выполняет свое дело, получая от этого немалое удовольствие, вечером возвращается к своему очагу, где ждет его наслаждение отдыхом. Чего же более? Зачем размышлять о смысле жизни, своем предназначении, о долге, добродетели и еще неизвестно о чем, если все и так достаточно хорошо? Обычное течение жизни уводит человека от этих мыслей, заслоняет их собой, тогда как они, быть может, и являются главными, а все повседневное – суета и вздор, иллюзия жизни, неподлинность существования. Сократ считал необходимым постоянно напоминать людям, что помимо привычных дел есть заботы высшего порядка, иначе мы окончательно погрязнем в земной рутине и напрочь забудем о настоящем, истинном и нетленном, тем самым потеряв право называться именем человека – существа разумного, а потому не могущего не размышлять о возвышенном и вечном. Он сравнивал себя с оводом, который больно жалит спокойно пасущуюся на лугу лошадь, не давая ей стоять на месте, медленно тучнеть, жиреть и пропадать зря. В своих беседах афинский мыслитель тонко подводил слушателей к пониманию того, что никто не может быть вполне доволен своей жизнью и самим собой, что нет пределов вопросам, сомнениям и стремлению к более совершенному. При этом он использовал приемы и методы, к которым часто прибегали софисты: ставил человека в мыслительное затруднение, озадачивал его противоречиями, заставлял усомниться в очевиднейшем и предположить невозможное. Только софистика ставила своей целью смутить человеческий ум, сбить его с толку, чтобы показать относительность и субъективность всего, Сократ же делал то же самое для того, чтобы через сомнения и мыслительные тупики подтолкнуть человека к поиску объективной и вечной истины.

Понятно, что такие его «приставания» далеко не всем были по душе. И как лошадь стремится прихлопнуть назойливого овода, так и афиняне решили избавиться от беспокойного философа, который своими вопросами «портил» людям беззаботную жизнь. Против Сократа организовали судебный процесс, обвинив его в нечестии, – будто бы он не почитает государственных богов, не уважает традиций и развращает юношество. Понятно, что он не делал ни того, ни другого, ни третьего, однако его осудили слишком жестоко: Сократ выпил чашу с ядом. После казни философа его сограждане тут же раскаялись и воздали ему всяческие почести, как, впрочем, всегда бывает в таких случаях.

Мир идей и мир вещей. Платон

Учеником Сократа был знаменитый философ Платон. Одно из его основных утверждений – видимое не есть реальное: если мы что-то видим, то это вовсе не значит, что оно существует именно так, как нами воспринимается. Эта идея является одной из вечных в философии. Вспомним, элейские философы говорят: «Мы видим вокруг себя движение и изменение, но на самом-то деле ничто не движется и не меняется»; Гераклит утверждал, что если нечто наблюдается нами неизменным, то это не означает, что оно действительно таково, просто никто не замечает всеобщее и непрекращающееся движение; вы думаете, говорит нам милетский философ Анаксимен, что вокруг нас – разные вещи? – ничего подобного: все, кажущееся различным, есть одно и то же вещество – воздух, только в разных своих состояниях; мы видим горы и деревья, луга и озера, звезды и планеты, утверждает Демокрит, и совсем не понимаем, что нет ни того, ни другого, ни третьего, а есть только набор невидимых нами атомов, которые движутся в пустоте. Итак, вполне может быть, что видим мы одно, а на самом деле существует совсем другое.

Платон (428/27 – 348/47 до н. э.)


Чтобы лучше понять теорию Платона, представим себе такую картину. Допустим, перед нами лежат три предмета – яблоко, груша и слива. Понятно, что яблоко – это не груша, груша – не слива и так далее. Но есть в них нечто общее, сходное, делающее их отличными от других вещей, объединяющее их в одну группу. Это общее мы называем словом «фрукт». Теперь спросим: существует ли фрукт в реальности – в качестве вещи, в которой были бы собраны все возможные фрукты земли, в качестве предмета, который можно было бы осмотреть или потрогать? Нет, не существует. «Фрукт» – это всего лишь понятие, термин, имя, название, которым мы обозначаем группу сходных между собой вещей. Реально существуют только сами эти предметы, а их названия реально в мире не существуют, так как они находятся в качестве понятий или идей только в нашем сознании. Так считаем мы.

Но ведь вполне можно предположить, что все обстоит совсем наоборот. Реально и сначала существуют идеи, или понятия вещей, и не в нашем уме, а сами по себе, вне нас, только в особом, высшем, недоступном нам мире, а все вещи, которые нас окружают, – всего лишь порождения этих идей и являются их отражениями, или тенями, и поэтому реально не существуют. Эта мысль – главная в учении Платона. Нам кажется, говорит он, что мир один – тот, который мы видим вокруг себя, на самом же деле мира два: один – высший и невидимый мир идей, другой – низший и воспринимаемый нами мир вещей. Первый порождает второй. Существует, например, в высшем мире идея лошади, она и порождает каждую конкретную лошадь, которая находится на земле. Идеи вечны и неизменны, а вещи изменчивы. Они являются их контурами, бледными подобиями или, всего лучше, тенями.

Для иллюстрации своего воззрения Платон предлагает следующий пример. Представьте, говорит он, что мы сидим в пещере спиной к входу и смотрим на ее стену. За нами в солнечных лучах проходят какие-то животные, пролетают птицы, растут цветы. Мы же видим на стене пещеры тени этих предметов, но поскольку сидим спиной к выходу, то не знаем об их существовании, – нам кажется, что наблюдаемые тени и есть сами предметы и представляют собой единственно возможную реальность. Но допустим, что кому-либо удалось оглянуться и увидеть сам предмет, который, конечно же, во много раз совершеннее по сравнению со своей тенью. Увидевший поймет, что все время принимал тень за саму вещь, сравнит одно с другим, и удивлению его не будет предела. Он осознает, что настоящий мир совсем не такой, каким он его раньше видел, восхитится и уже никогда более не будет смотреть на жалкие тени, но все свои силы направит на созерцание самих предметов; более того, он выйдет из пещеры, чтобы увидеть, что помимо ее низкого свода, серых, мрачных стен, гнилого воздуха есть широкие зеленые равнины, прекрасные луга, свежий простор, бесконечное лазурное небо, на котором сияет солнце.

Так же и в нашей жизни: мы видим вокруг себя различные вещи и считаем их реально и единственно существующими, не понимая, что они – всего лишь ничтожные отражения, несовершенные подобия или бледные тени идей – предметов мира действительного и в высшей степени подлинного, но недоступного и невидимого. Если бы кому-то из нас удалось увидеть за физическими вещами их настоящее начало – идеи, сколь бесконечно он стал бы презирать тот вещественный, телесный мир, нам близкий, понятный и привычный, в котором мы живем, считая его единственно возможным.

Поэтому задача каждого из нас – за неподлинным увидеть подлинное, за нереальным – действительное, за материальным – идеальное, за контуром – настоящие очертания, за фантомом сущего – истинное Бытие. Как это сделать? Дело в том, что человек не полностью принадлежит миру вещей. У него есть душа – сущность вечная и идеальная, она-то и связывает его с невидимым миром. После смерти тела душа отправляется именно туда, пребывает там какое-то время, при этом созерцает сами идеи и приобщается к высшему знанию. Потом она спускается в материальный мир и, вселяясь в какое-нибудь тело, забывает о своем знании. Но забыть – не означает не знать вовсе, ибо в забвении кроется возможность вспомнить. Получается, что человек рождающийся уже все знает, но только потенциально. Ему не следует познавать с нуля и шаг за шагом приобретать знания. Он должен всего лишь обнаружить их в себе, проявить, вспомнить забытое. Поэтому познание, по Платону, – это припоминания души. Позже это воззрение получило название «теория врожденных идей». Но, несмотря ни на какие усилия, мы все же не сможем вполне постичь идеальный мир; хорошо, если нам откроется хотя бы маленький элемент или фрагмент его. Ведь мы, хотим того или нет, находимся по преимуществу в мире телесном, который зол и несовершенен. Но коль скоро известно нам о Бытии прекраснейшем, то почему бы не попытаться земную жизнь облагородить и возвысить по его образцу, сделать ее более гармоничной, добродетельной и счастливой?

Душа человека состоит, говорит Платон, из трех частей: разумной, аффективной (или эмоциональной) и вожделеющей. Это сочетание в каждом случае неравномерное. Если преобладает разумная часть души, человек – философ, если эмоциональная – воин, а если вожделеющая, то он – земледелец или ремесленник. Получается, что род человеческий естественным образом распадается на три сословия, каждое из которых должно заниматься тем, к чему предопределено своей природой: философы, как люди всеведущие и мудрые, должны управлять государством; храбрые, сильные и мужественные воины должны его защищать; а те, кто прекрасно знает, как обрабатывать землю, умеет собирать урожай и изготавливать ремесленные изделия, должны трудиться и кормить государство. Каждый, занимающийся своим делом, будет приносить максимальную пользу обществу, и в этом случае нас ждет процветание. Если же каждый будет делать то, чего не умеет, пользы не будет никакой, а общественная жизнь станет беспорядком. Первый принцип, по которому должно строиться идеальное государство, – разделение труда между сословиями, из него вытекает полное отрицание демократии, базирующейся на том, что руководящих государством людей выбирают путем народного голосования. «Как можно выбирать руководителя?» – недоумевает Платон. Ведь управлять должен тот, кто умеет это делать, а не тот, кто симпатичен нам и кого мы поэтому выбираем, чтобы он управлял нами. Не выбираем же мы кормчего на корабль – судном правит умеющий это делать, а если мы посадим на корму просто нам симпатичного или даже уважаемого человека, но совершенно не смыслящего в навигации, он потопит наш корабль после первых же минут плавания.

Вторым принципом идеального общественного устройства должно быть отсутствие частной собственности, так как она – источник всех бедствий. Если все равны, то кому придет в голову позавидовать ближнему оттого, что у него чего-то больше, и кому надо будет бояться соседа, который может что-либо отнять. Равенство исключает и зависть, и страх, и вражду. Из-за чего людям ссориться и обижаться друг на друга, если все равны по своему имущественному положению? Общество и государство, построенные на естественном разделении труда и отсутствии частной собственности, будут процветающими и счастливыми. Так должно быть, но в действительности все иначе: каждый делает не свое дело; руководители не умеют управлять, ввергая народ в пучину страданий, воины скверно защищают государство, а земледельцы не трудятся; любой преследует свой личный интерес, раскалывая общественное единство; все враждуют со всеми, а в результате на земле множатся бедствия и несчастья. Нарисованная Платоном картина – идеал, к которому следует стремиться и по которому до́лжно преобразовывать нашу жизнь. Как правило, учение о совершенном обществе называется утопией (греч. – «несуществующее место»: u – «не» + topos – «место»), потому что чаще всего идеалы на практике не осуществляются и мечты не сбываются. Таким образом, Платон создал первую в истории человечества развернутую социальную (общественную) утопию.

Материя и форма. Аристотель

В священной роще близ Афин, где, по преданию, был похоронен мифический герой Академ, Платон создал свою философскую школу, которая получила название Академии. Эту платоновскую школу окончил знаменитый впоследствии его ученик Аристотель Стагирит – последний представитель классического периода греческой философии.

Аристотель (384–322 до н. э.)


Аристотель несколько видоизменил теорию Платона. Каким образом, спрашивает он, вещи могут существовать отдельно от идей, их порождающих? Как тени и предметы, которые их отбрасывают, могут находиться в совершенно разных местах? Платон, говорит Аристотель, слишком противопоставил миру идей мир вещей, между ними в его учении – пропасть. Поэтому необходимо предположить, что предмет и его идея существуют вместе, в единстве. Вместо платоновского понятия «идея» Аристотель употребляет термин «форма». «Форма» Аристотеля – это по чти то же самое, что «идея» Платона. Помимо форм существует также вещество, или материя. Словом «материя» в философии обозначается все телесное и вещественное, то, что воспринимается органами чувств. И вот какая-либо высшая сущность – форма вселяется в бессмысленный кусок материи, и получается нормальная, чувственно воспринимаемая вещь физического мира, которая обладает размером, цветом, запахом и прочими качествами. Например, форма лошади (или идея лошади, как сказал бы Платон) вселяется в никакой, то есть бесформенный, кусок материи, и появляется телесная, конкретная лошадь, которую мы перед собой видим; а форма, допустим, цветка встраивается в другую ничего собой не представляющую частицу материи и делает из нее вполне материальный цветок, имеющий определенное строение, цвет, аромат и другие свойства. Можно привести следующий пример. Допустим, перед нами лежит бесформенный кусок пластилина, но в нашем сознании есть представление или образ, например, дерева. Если мы этот образ перенесем в кусок пластилина или наделим его этим образом, то есть вылепим из данного материала дерево, то бесформенный кусок пластилина превратится в нормальный предмет, у которого есть ствол, ветви, корни и так далее.

Пока материал был бесформенным, мы ничего не могли о нем сказать и он был ничем, но, наделенный с помощью наших рук и сознания некоей формой, он превратился в вещь, о которой теперь можно что-то говорить, то есть стал чем-то.

Так же и в окружающем нас мире: все вещи – это материя, преобразованная идеальными сущностями – формами. Все мироздание – это оформленное вещество. В любой вещи есть и материя, и форма, а их нерасторжимое единство и является этой вещью. Таким образом, если в учении Платона мир идей и мир вещей существуют раздельно, то, по воззрению Аристотеля, мир форм и мир материи образуют одно целое, которым и является все нас окружающее. Однако решающая роль в существующем принадлежит именно формам. Без них материя – ничто, и они приводят ее к состоянию упорядоченности, правильности и мировой гармонии. Материя, говорит Аристотель, есть всего лишь возможность бытия, форма же из нее создает действительность. Низменная материя – строительный материал, форма же из этой основы создает подлинное существование. Нет материи вне и помимо формы, считал Аристотель, как нет и формы без материи. И только одна-единственная форма существует совершенно сама по себе, ни от чего не зависит и является полностью самостоятельной. Это Ум (или божественный Ум) – перводвигатель, причина и начало всего, пантеистическое начало мира.

Эллинистическая философия

В 334 г. до н. э. греческое войско под предводительством Александра Македонского начало поход на Восток, который продолжался девять лет. Греки завоевали Восток, или эллинизировали его. Эпоха, которая началась с этого времени, называется эллинистической, или эллинизмом. Основной ее чертой была крайняя нестабильность. Мир стал для человека жестоким и враждебным, в силу чего у него пропала уверенность в завтрашнем дне. Ощущение, типичное для этой эпохи, – чувство потерянности и ненадежности. А когда утрачиваются все внешние гарантии, у людей возникает стремление обрести их внутри себя. Как выжить и сохранить самообладание в мире, где каждый брошен на произвол судьбы? Как оставаться спокойным и невозмутимо взирать на происходящие вокруг несчастья?

Главный вопрос философской мысли этого времени – как быть счастливым, как обрести внутри себя уверенность и благо, когда во внешнем мире ничего подобного найти уже невозможно? Счастье погречески eudaimoniaэвдемония, поэтому философия эллинизма может быть названа эвдемонистической («ищущей счастье»). В ней оформились четыре основные школы, сходные в стремлении обосновать и разработать эвдемонизм, но различающиеся способами, или путями, которыми они предлагали человеку быть счастливым.

Довольствоваться малым. Эпикур

Основателем одной из эллинистических философских школ был Эпикур Самосский (с острова Самос), полагавший, что, прежде чем выяснять, каким образом можно достичь счастья, надо устранить препятствия к нему. Что мешает обрести благо? Страх, который является вечным спутником человеческого рода и постоянно отравляет его существование. Из всех возможных страхов есть три главных, от которых следует избавиться в первую очередь. Это страх перед богами – существами высшими и могущественными, способными не только помочь, но и навредить; страх перед смертью – печальным, а главное, совершенно непостижимым финалом любой человеческой жизни; и страх перед судьбой – предопределением, от нас не зависящим, которое может быть как добрым, так и злым.

Эпикур (341–270 до н. э.)


По поводу первого Эпикур говорит так: «Боги – бессмертные существа, а значит, и совершенно блаженные (то есть обладают полным благом, абсолютно счастливые)». Представьте себе того, кто имеет все возможное благо, кому предельно хорошо: будет ли он к чему-то стремиться, чего-то избегать, ставить перед собой цели и задачи и вообще что-либо делать? Не будет. Значит, боги, как совершенно блаженные, являются и полностью бездеятельными и поэтому никак не могут повлиять на нашу жизнь. Стало быть, хотя они и существуют, их вовсе не следует бояться. Что касается смерти, говорит Эпикур, то мы прекрасно знаем, что все хорошее и дурное заключается в ощущениях, а смерть – это лишение всех ощущений, а значит, после нее нет ни хорошего, ни дурного. Напрасно мы думаем, что она имеет к нам какое-либо отношение, как раз наоборот: пока мы есть – смерти нет, когда смерть есть – нас нет, то есть она и мы – это совершенно разные вещи, которые никак не соприкасаются, и поэтому смерти не надо бояться. Относительно страха перед судьбой получается следующее. Если предопределение существует, значит, есть и высшие силы, которые его назначают. Но только что мы видели, что боги совершенно бездеятельны и не влияют на нас. Так в чьих руках наша жизнь? Очевидно, в наших собственных. Каждый – хозяин своей судьбы и кузнец своего счастья. На нас никто не влияет, кроме нас самих. Судьба – это результат наших действий, поступков и усилий, и бояться ее – значит бояться себя самих.

Освободившись от страхов, необходимо выяснить, что следует делать, а чего – не следует, для того чтобы обрести счастье. Надо, говорит Эпикур, выбирать удовольствия и избегать страданий. Стремление к удовольствиям называется гедонизмом (от греч. hēdonē – «наслаждение»). Однако при более детальном ознакомлении с эпикурейской теорией видно, что охарактеризовать ее как гедонизм невозможно. Во-первых, стремление к удовольствиям, полагал Эпикур, должно быть разумным: надо уметь и отказаться иной раз от чего-то соблазнительного, и претерпеть, если нужно, какое-нибудь страдание. Во-вторых, само отсутствие страданий, по мнению Эпикура, уже есть удовольствие. В-третьих, и это главное, счастье заключается не в том, что вне нас, а в нас самих. Ведь ни для кого не секрет, что одно и то же событие может быть по-разному воспринято различными людьми в зависимости от их оценок и мнений. Один обрадуется чему-либо, другой расстроится из-за этого, третий останется равнодушным по тому же самому поводу. Счастье – не в вещах, а в нашем отношении к ним. Стало быть, если мы произвольно поменяем свое отношение к происходящему, все вокруг может (для нас) радикально измениться. Если мы иначе отнесемся к событиям собственной жизни, то понятно, что наше восприятие их станет совершенно другим, сможет превратиться из отрицательного в положительное, и поэтому от нас вполне зависит, чтобы печали стали радостями, а напряжение сменилось спокойствием. Значит, если кто-то хочет быть счастливым, то он запросто может им быть, надо только открыть источник счастья в себе самом. А мы, как правило, ищем его вовне и, понятное дело, не находим. Из всего сказанного видим, что Эпикур вовсе не призывает к максимальному удовлетворению всех возможных желаний. Как раз напротив, он предлагает человеку довольствоваться малым и при этом испытывать не страдание от недостатка, а удовольствие от самого наличия. Зачем, спрашивает он, нам богатый стол и роскошные кушанья, когда и грубая еда может доставить столько же удовольствия? Не случайно же говорят, что голод – лучшая приправа к пище. Человеку, который хочет есть, простой черный хлеб покажется очень вкусным и доставит немало положительных эмоций; того же, кто постоянно переедает, не удовлетворят даже изысканные яства. Зачем человеку мягкая перина и десяток подушек, когда можно прекрасно выспаться даже на жестких досках, была бы возможность просто поспать в течение ночи, а не бодрствовать, борясь со сном, охраняя, например, какой-нибудь объект? Получать удовольствие от немногого – вот действительное жизненное искусство, говорит Эпикур. Понятно поэтому, что назвать его учение гедонизмом невозможно. Как это ни странно, философ, призывающий стремиться к удовольствиям, будет в данном случае являться представителем противоположной модели – аскетизма. Но если буддистские, например, аскеты готовы претерпевать страдания из-за лишений, то для Эпикура сознательное ограничение собственных желаний есть средство удовольствия.

Покорность судьбе. Cтоики

Второй эллинистической школой была стоическая. В Древней Греции очень распространенным архитектурным сооружением были портики – открытые с нескольких или со всех сторон беседки с колоннами, которые были защищены от солнца и продуваемы ветром. В одном из таких портиков под названием Stoa в Афинах философ Зенон из города Китион основал свою философскую школу, получившую название стоической, представителей же ее называют стоиками.

Человек, полагал Зенон, является частицей мироздания. Что больше: часть или целое? Конечно же, целое. А что чему подчиняется: часть – целому или же целое – части? Конечно же, часть подчиняется целому. Каждый из нас поэтому подчиняется мирозданию, малым элементом которого он является. Было бы смешно думать, говорит Зенон, будто бы отдельный человек был могущественнее мирового целого и делал бы с ним что угодно по своему собственному произволу. Все как раз наоборот: никто не может заставить весь мир подчиняться чьим-либо желаниям, однако мировое целое постоянно диктует нам свою волю, определяет нашу жизнь, формирует наш путь. Оно является судьбой, или роком, который от нас не зависит и которому мы не можем не подчиняться. Человеческая жизнь подобна мельчайшей частице в огромном смерче пыли, которая сама по себе ничего не значит и вместе с миллионами других таких же частиц несется в неведомом ей направлении.

Такое воззрение является фаталистическим. Ведущему нас року, считают стоики, бесполезно противостоять или сопротивляться: можно сколько угодно не соглашаться с его волей, но в любом случае все произойдет так, как запланировано и предопределено, независимо от наших желаний. Формула стоической философии представлена знаменитым высказыванием: «Желающего судьба ведет, нежелающего – тащит». Человек совершенно несвободен и всецело пребывает в распоряжении внешних и не зависящих от него сил. А вернее, свобода состоит в том, чтобы понять их замысел и добровольно его выполнять, подчиняться своей судьбе и следовать предначертанному.

В чем же тогда заключается стоическое счастье? Понятно, чем положительна волюнтаристическая модель Эпикура: каждый совершенно свободен и сам распоряжается своей жизнью. Но что хорошего в том, что от человека ничего не зависит и за него все заранее предрешено? Результатом фаталистического миропонимания является полная свобода от всякой суеты, пустых хлопот и волнений. Тот, кто считает, что все в его власти, обязательно ставит перед собой какие-то цели и задачи, к чему-то стремится и чего-то избегает, радуется, если у него получается задуманное, и печалится, если что-то не удается, а главное, он постоянно что-либо должен: одно – делать, другое – нет, быть таким-то, не быть другим, добиваться неких результатов, а потому – напрягаться и беспокоиться.

Тот же, кто считает, что от него ничего не зависит, не будет ни к чему стремиться и чего-то желать. Его жизнь совершенно свободна от волнений, забот и тревог. Если человек – всего лишь игрушка в руках мирового рока и его собственные желания ничего не значат и абсолютно бессмысленны, то зачем ему волноваться и тревожиться, думать, решать и предпринимать что-либо, – за него все уже давно решено, а он не в силах ничего изменить. Такой человек будет абсолютно спокоен и безмятежен, ни положительные, ни отрицательные эмоции не смогут пробраться в его душу. Что бы ни происходило вокруг, он будет смотреть на все равнодушным взором, никак не оценивать совершающееся, мудро безмолвствовать и хранить невозмутимость. Поскольку человек при таком взгляде на вещи сам себе не принадлежит, то и жизнь его также не принадлежит ему, и с ней можно запросто расстаться. Одной из основных добродетелей стоиков является способность спокойно и мужественно встретить собственную смерть. Стоическое счастье, таким образом, заключается в полном безразличии ко всем жестоким превратностям судьбы, какими бы ужасными они ни были.

Сомнение во всем. Cкептики

Третьей философской школой эллинизма была скептическая. Скептицизм – философское направление, подвергающее сомнению возможность познания объективной действительности, а его представители – скептики (от греч. skeptikos) – сомневающиеся во всем философы. Родоначальником этой школы был Пиррон из Элиды. Для того чтобы достичь счастья, говорил он, человек должен ответить на три вопроса: 1. Какова природа вещей? 2. Как нам к ним относиться? 3. Что из этого для нас следует?

Отвечая на первый вопрос, Пиррон утверждает, что природа вещей непознаваема. То, что мы видим, и то, что действительно есть, – не одно и то же. Вещи сами по себе нам недоступны, а известным может быть лишь то, как они нам себя являют (показывают), то, что нам кажется, то, как мы их воспринимаем. Нам доступны только явления (от греч. phainomenon – «феномены») вещей, но не сами вещи. И поэтому мир как бы удваивается, разделяясь на реальный – существующий сам по себе, и феноменальный – видимый или воспринимаемый нами. Первый – подлинный, второй – иллюзорный. Знание о втором возможно, о первом же – нет. Мы никогда не сможем сказать «это так», но только «мне кажется, что это так».

Ответ на второй вопрос таков: если вещи непознаваемы, то все суждения о них, как утвердительные, так и отрицательные, являются и истинными, и ложными одновременно. Все можно доказать и опровергнуть. Ни одно из противоположных положений не может быть более или менее достоверным, чем другое. Такая ситуация Пирроном названа изостенией (от греч. isos – «равный» и sthenos – «сила»), то есть равносилием различных высказываний. Вследствие этого все суждения о вещах ничего не значат и совершенно бессмысленны, и поэтому от них надо воздержаться или отказаться. Безмолвие – вот наиболее правильная философия, считают скептики.

Каким же будет ответ на третий, самый главный вопрос? Поскольку мы ничего не знаем, говорит Пиррон, то не знаем, что является хорошим, а что – плохим, чему следует радоваться, а чему – печалиться, а значит, не можем испытывать ни положительных, ни отрицательных эмоций. Можно сказать и иначе: так как нам доступен только феноменальный мир (см. ответ на первый вопрос), который является неподлинным, то стоит ли по поводу неподлинного мира испытывать подлинные эмоции, то есть по-настоящему радоваться и печалиться?

Обыкновенный человек скажет себе по поводу какоголибо события: «Это плохо» – и расстроится из-за него. Скептик же скажет: «Мне кажется, что это плохо, но ведь всего лишь кажется». Как же он сможет расстроиться изза этого события, если он даже не знает, какое оно на самом деле – плохое или хорошее? Это отсутствие положительных и отрицательных эмоций, полную невозмутимость души, безразличие ко всему происходящему греческие скептики называют атараксией (ataraxia). Она-то и является несомненным счастьем и результатом скептической философии.

Один античный историк описывает нам такой эпизод. Однажды корабль, на котором плыл Пиррон, попал в сильную бурю, и среди его спутников началась страшная паника. Философ, указав паниковавшим на поросенка, который, не обращая ни малейшего внимания на происходящее, спокойно продолжал поедать свой корм, произнес знаменитые впоследствии слова: «Вот в какой атараксии должен находиться мудрец». Как видим, результат скептического взгляда на мир значителен: если вокруг закипят самые ужасные страсти, начнутся немыслимые катастрофы и станет все рушиться, философу-скептику не будет до этого никакого дела, он сохранит полную невозмутимость, хотя бы ему даже и предстояло погибнуть вместе со всем мирозданием.

Возврат к природе. Kиники

Еще одна известная школа эллинистической философии была основана Антисфеном Афинским. Этот мыслитель начинает свои рассуждения с вопроса о том, что мешает человеку быть счастливым, какие преграды на пути к счастью надо устранить прежде всего.

Первой и самой главной преградой, по мнению Антисфена, является имущество, или частная собственность. Кажется, что плохого в том, что кто-то чем-либо обладает? Напротив, имущество считается всеми несомненным элементом счастья. На самом же деле оно самое большое на свете несчастье из всех возможных. Тот, у кого ничего нет, во-первых, завидует тому, у кого есть, а зависть – чувство, несомненно, страдальческое; во-вторых, неимущий изо всех сил стремится что-то приобрести и при этом напрягается, проводя дни свои в вечной погоне и борьбе, а значит, в страдании. Тот, кто владеет каким-либо имуществом, прежде всего боится его потерять, и жизнь его превращается в страх – чувство самое неприятное. Если же ему и случится расстаться со своим богатством, он будет страдать еще сильнее, потому что, раз привыкнув, он вряд ли сможет приучить себя довольствоваться меньшим. Неимущие завидуют, имущие боятся, первые готовы посягнуть на вторых, которые, в свою очередь, стремятся оградить себя от произвола первых. Зависть и страх порождают ненависть и вражду, на земле постоянно происходят столкновения, и люди терпят всяческие бедствия. Имущество – корень всех человеческих зол. Какое преступление, от малого до самого великого, не было порождено корыстными мотивами? «Проклятая жажда золота» все пять тысяч лет человеческой истории толкала людей на кровопролитие и насилие, подлость и бесчинства. Инстинкт частной собственности заставлял их совершать самые низкие и гнусные поступки и забывать подчас о своей человеческой природе.

Вторым препятствием к достижению счастья является зависимость каждого из нас от правил, норм и условностей, навязанных нам обществом. Все мы с детства прекрасно знаем, что одно считается хорошим, а другое – дурным, что-то обязательно поощряется, а иное непременно осуждается и даже наказуемо. Каждый должен постоянно подавлять свои желания и делать не то, что хочется, а что предписано и надлежит. Ограничение себя искусственными и условными общественными установлениями, подчас совершенно глупыми и бессмысленными, доставляет нам, несомненно, отрицательные эмоции.

Чтобы быть счастливым, человеку необходимо освободиться от того, что мешает этому. Во-первых, следует сделать себя свободным от всякого имущества, а во-вторых, обрести свободу от общественных правил и норм, поступать всегда так, как хочется, быть в гармонии с самим собой и не согласовывать свое поведение с людскими мнениями. Тот, кто выполнит эти требования, станет существом, живущим совершенно естественно, то есть в полном согласии с природой, а также предельно свободно и именно поэтому счастливо. Но такая жизнь подобна существованию животных, чего Антисфен нисколько не отрицает. Напротив, он подчеркивает, что животные, находясь в единстве с окружающим миром, живут необычайно просто, ничего не имея и никого не стыдясь, не раскаиваясь, не надеясь, не отчаиваясь, они не ведают наших страстей, свободны от наших страданий и потому всегда безмятежны и беззаботны. Школа Антисфена получила название кинической по месту в Афинах – Kynosarges, где она размещалась, а ее представителей называли киниками, или, по-латыни, циниками («собачествующими» философами – за призыв уподобиться животным). Сейчас мы называем циником наглеца, пренебрегающего нормами морали, но, как видим, современный смысл этого понятия слишком далек от его первоначального содержания. Кинизм – это философия, говорящая о совершенстве и гармонии природы и губительном несовершенстве цивилизации, призывающая вернуться к естественному состоянию и проповедующая аскетизм – ограничение потребностей и анархизм – безусловную личную свободу человека от всего навязанного ему извне.

Аристотелевская (древняя) научная картина мира

Наука – одна из форм духовной культуры. Она отличается от философии тем, что задает себе не общие и широкие, а конкретные вопросы, стремится найти на них точные и всеми признанные ответы, считает необходимым все доказывать, то есть выводить одно знание из другого. Из всех наук наиболее важным является естествознание (наука о природе). Сейчас оно существует в виде множества наук: физики, астрономии, химии, биологии, географии и других.

Временем рождения науки принято считать V век до н. э., а местом – Древнюю Грецию. В основе научного знания лежат факты. Из множества похожих фактов выводится научный закон. Несколько законов объединяются в теорию, а несколько теорий складываются в картину мира. Таким образом, научная картина мира – это наиболее общие представления человека обо всей природе. (Причем термин «природа» и в философии, и в науке обозначает все, что существует не только на Земле, но и далеко за ее пределами. Поэтому синонимами слова «природа» в данном случае могут быть слова: «мир», «мироздание», «космос», «Вселенная».)

Поскольку наука никогда не стояла на месте, то на протяжении человеческой истории картина мира несколько раз менялась. Смена картины мира называется научной революцией. Считается, что таких картин, и соответственно революций, было три. Первая научная революция произошла приблизительно в V в. до н. э. в Древней Греции. Ее результатом было рождение науки. Тогда же сложилась первая научная картина мира, которая называется древнегреческой, или античной, или аристотелевской (по имени ее основного представителя – знаменитого греческого философа и ученого Аристотеля).

Мы в центре Вселенной. Геоцентризм

По представлениям первобытного человека Земля, как правило, являлась плоским диском, который плавает на поверхности Мирового океана. Человек объяснял себе устройство мира так, как он его видел. Видим же мы, что Земля плоская. Почему бы нам тогда не считать ее плоской? Примерно то же думал и первобытный человек.

Однако со временем он начал понимать, что видимое нами может не совпадать с реальностью: видим мы одно, на самом же деле все совсем иначе. Человек попытался понять невидимое, ненаблюдаемое. А для этого нужны не столько глаза, сколько разум, потому что мысль способна преодолеть любые пространственные расстояния и временны́е промежутки, скрывающие от нас истинное положение вещей. (Органы чувств: зрение, слух, осязание, обоняние, вкус – есть не только у человека, но и у животных, мышлением же наделен только человек.)

Первая попытка мысленно дорисовать ненаблюдаемое означала зарождение науки. Отказавшись от представлений о Земле как о плоском диске, человек предположил, что и Земля, и все мироздание имеют форму шара. Вернее, Земля – это шар, а мироздание – огромная сфера, внутри которой в пустоте вращаются Солнце, Луна, звезды и другие небесные тела. Как бы грандиозна ни была сфера мироздания, у нее есть границы. А если есть границы, значит, есть центр. Когда же границ нет, тогда не может быть и центра.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: О чем умолчали учебники

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Удивительная философия (Д. А. Гусев, 2014) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я