Приключения Конана-варвара (сборник) (Р. И. Говард, 2012)

Миру варваров, где все решало право сильного, нужен был настоящий герой! И пришел Конан, непревзойденный воин и любовник, который огнем и мечом подчинил себе всю Хайборию. Он сражается с чудовищными порождениями зла и покоряет прекрасных женщин. Он преданный соратник и опасный враг. Именно с Конана-варвара и началась в литературе эпоха героического фэнтези!

Оглавление

Из серии: Конан

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Приключения Конана-варвара (сборник) (Р. И. Говард, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Киммериец

Киммерия

…Я помню

Темные леса, укрывающие склоны голых холмов;

Свинцовых облаков вечный полог;

Меланхоличные ручьи, журчащие беззвучно,

И одинокий ветер, шепчущийся в ущельях.

Долина за долиной, гряда за грядой,

Вереница склонов, заросших мрачными деревьями,

Смотри – это наш пустынный край. И когда мужчина поднимается

На скалистый пик и смотрит окрест, Прикрыв глаза ладонью от солнца,

Взору его предстают бесконечные долины – холмы за холмами,

Вереница склонов, кутающихся в туман, Словно близнецы-братья.

В этих унылых краях живут

Лишь ветра, облака и мечты, что заслоняют солнце,

И одинокий ветер скрипит голыми ветвями,

Сверху на мир грустно взирают темные леса,

Куда не забредает даже редкий луч солнца,

И люди отбрасывают льнущие к земле короткие тени;

Этот край зовется Киммерией, Страной вечной Тьмы и глубокой Ночи.

Это было так давно и так далеко,

Что я забыл, как люди звали меня.

Топор и копье с кремневым наконечником

Кажутся мне сном, а войны и охота стали тенями.

Я помню только суровую строгость

Этой унылой земли.

Облака, что вечно спят на вершинах холмов,

Полумрак вековых лесов.

Киммерия, страна Тьмы и Ночи.

О душа моя, рожденная в тенистых холмах,

Воспарившая к облакам, и ветрам, и призракам,

Что заслоняют солнце! И сколько еще нужно смертей,

Чтобы разорвать наследную печать,

Которая укутывает меня серым саваном призраков?

Я спрашиваю свое сердце и вижу

Киммерию, страну Тьмы и Ночи.

Феникс на мече

…Знай же, принц, что после того, как океанские волны поглотили Атлантиду с ее сверкающими городами, и перед тем, как восстали Сыны Ариев, случилась одна неслыханная эпоха, когда по всему миру раскинулись великие королевства, подобно голубой мантии под звездами: Немедия, Офир, Бритуния, Замора с ее темноволосыми женщинами и тонкими, как паутина, башнями, Зингара с ее рыцарством, Котх, расположившийся на границах пасторального Шема, Стигия с ее могилами, которые оберегали призраки, и Гиркания, наездники которой носили сталь, шелка и золото. Но самым гордым королевством на всем белом свете была Аквилония, правившая похожим на сон Западом. И вот туда пришел Конан по прозванию Киммериец, черноволосый и угрюмый, с мечом в руке, вор, грабитель и работорговец, с неизбывной печалью и такой же радостью в душе, дабы попрать изукрашенные драгоценными каменьями троны земных владык своей обутой в сандалии ногой.

Хроники Немедии

1

Над теряющимися в вышине шпилями и сверкающими башнями простерлась призрачная темнота и мертвая тишина, которая бывает только перед рассветом. В узкий переулок, задернутый непроглядным мраком, где легко можно было заблудиться, как в таинственном лабиринте, из двери, которую осторожно приоткрыла смуглая рука, поспешно вынырнули четыре фигуры в масках. Не обменявшись ни словом, они растворились в темноте, кутаясь в плотные накидки, похожие на призраки убиенных душ. Позади них в дверном проеме смутно белело чье-то лицо, на котором было написано сардоническое выражение; пара недобрых глаз злобно блестела в темноте.

– Ступайте в ночь, создания тьмы, – издевательски произнес чей-то голос. – О, глупцы, рок идет за вами по пятам, как слепой пес, а вы об этом даже не догадываетесь.

Говоривший затворил дверь и запер ее на засов, после чего повернулся и пошел по коридору, держа в руке огарок свечи. Это был мрачный и хмурый гигант, чья смуглая кожа выдавала его стигийское происхождение. Он вошел в небольшую комнату, где на обитой атласом кушетке подобно большому ленивому коту раскинулся худощавый мужчина в потертом бархатном камзоле, неспешно потягивая вино из огромного золотого кубка.

– Что ж, Аскаланте, – сказал стигиец, опуская свечу на стол, – твои простофили выскользнули на улицу, как крысы из норы. Странные у тебя приятели, и выбор средств тоже очень странный.

– Приятели? – переспросил Аскаланте. – Хороши приятели, нечего сказать! Вот уже несколько месяцев, с тех самых пор, как Совет Четырех призвал меня из южной пустыни, я живу среди злейших врагов, прячась днем в этом мрачном доме, а по ночам тайком блуждая по темным переулкам и еще более темным коридорам. И при этом мне удалось то, чего не смогли сделать эти благородные вельможи, называющие себя бунтовщиками. Через их посредство, равно как и с помощью других агентов, многие из которых никогда не видели моего лица, я заразил страну мятежными настроениями и беспорядками. Короче говоря, я, действуя исподволь и оставаясь в тени, подготовил все к свержению короля, который сейчас восседает на троне, ни о чем не подозревая. Клянусь Митрой, перед тем, как стать преступником, я ведь был государственным деятелем.

– А эти глупцы, что мнят себя твоими хозяевами?

– Они и дальше станут думать, что я верно служу им, пока не будет выполнена стоящая перед нами задача. Кто они такие, чтобы тягаться в хитроумии с самим Аскаланте? Вольмана, малорослый и недоразвитый граф Карабан; Громель, здоровенный громила, командующий Черным Легионом; Дион, жирный барон Атталус; Ринальдо, полоумный менестрель. Я – та сила, что объединяет их, и я же раздавлю их поодиночке, когда пробьет час. Но это – дело будущего, а сегодня ночью король умрет.

– Несколько дней назад я видел, как имперские эскадроны покидают город, – обронил стигиец.

– Они отправились к границе, атакованной язычниками-пиктами, – благодаря огненной воде, которую я тайно переправил им контрабандой, чтобы привести их в нужное состояние возбуждения. Сделать это удалось благодаря огромному состоянию Диона. А Вольмана постарался передислоцировать из города остальные воинские части, что еще оставались здесь. Благодаря его царственным родственникам в Немедии нам легко удалось убедить короля Нуму пригласить к себе графа Тросеро Пуатанского, сенешаля Аквилонии. Разумеется, его должен сопровождать почетный эскорт из имперских войск, командовать которыми поручено Просперо, правой руке короля Конана. Таким образом, в городе осталась только личная стража короля и Черный Легион, конечно. Через Громеля мне удалось подкупить проигравшегося в пух и прах офицера стражи, чтобы в полночь он увел своих людей от дверей опочивальни короля. Затем вместе с моими шестнадцатью отчаянными головорезами мы проникнем во дворец по тайному подземному ходу. После того, как дело будет сделано, даже если народ не примет нас с распростертыми объятиями, Черный Легион Громеля сумеет удержать под контролем ситуацию в городе и корону.

– А Дион, надо полагать, рассчитывает, что корона будет вручена ему?

– Да. Этот жирный идиот всерьез полагает, что она достанется ему благодаря капле королевской крови в его жилах. Конан сделал большую ошибку, оставив в живых людей, похваляющихся своим родством со старой династией, у которой он и отобрал корону Аквилонии. Вольмана желает вновь оказаться в фаворе при дворе, как было при прежнем властителе, чтобы вернуть былую роскошь своим обнищавшим поместьям. Громель люто ненавидит Паллантида, командира Черных Драконов, и с упрямством босконца, достойным лучшего применения, мечтает заполучить под свое начало всю армию. И лишь Ринальдо, единственный из нас, не питает личных амбиций. Он видит в Конане невежественного варвара, руки которого по локоть обагрены кровью, пришедшего с севера, чтобы вдоволь пограбить цивилизованную страну. Он идеализирует короля, которого убил Конан, дабы отобрать у него корону, помня лишь то, что тот изредка покровительствовал искусствам, и забывая о зле, которое причинило его правление. Самое главное, он заставляет и народ забыть об этом. Они уже открыто распевают «Похоронную песнь королю», в которой Ринальдо восхваляет причисленного им к лику святых злодея, называя Конана «злобным дикарем из бездны». Конан лишь посмеивается над этим, но люди уже ворчат.

– За что он ненавидит Конана?

– Поэты всегда ненавидят власть предержащих. Для них совершенство всегда ждет за следующим углом или осталось за тем, который они только что миновали. Они ищут спасения от настоящего в мечтах о прошлом или будущем. Ринальдо – пылающий факел идеализма, поднятый, как он думает, для свержения тирана и освобождения народных масс. Что касается меня… Что ж, всего несколько месяцев назад я думал, что предел моих желаний – грабить караваны на большой дороге, но теперь во мне ожили прежние мечты. Конан умрет, Дион сядет на трон. Но потом умрет и он. Один за другим умрут все, кто противостоит мне, – от огня, стали или отравленного вина, которое ты так хорошо умеешь готовить. Аскаланте, король Аквилонии! Красиво звучит, ты не находишь?

Стигиец лишь пожал в ответ своими широкими плечами.

– Было время, – с нескрываемой горечью заметил он, – когда и я строил честолюбивые планы, рядом с которыми твои выглядят детскими мечтами. И как же низко я пал! Мои прежние повелители и соперники не поверили бы своим глазам, если бы увидели, как Тхотх-амон Кольца прислуживает в качестве раба чужеземцу, да вдобавок еще и преступнику, и помогает осуществиться жалким мечтам баронов и королей!

– Ты посвятил себя магии и искусству обращения с мумиями, – небрежно заметил Аскаланте. – А я полагаюсь на свой ум и меч.

– Меч и ум – жалкие соломинки в сравнении с мудростью Тьмы, – прорычал стигиец, в темных глазах которого вдруг заблистали зловещие молнии. – Если бы я не лишился Кольца, сейчас мы бы с тобой поменялись ролями.

– Тем не менее, – нетерпеливо откликнулся разбойник, – ты носишь на своей спине следы моего хлыста и, скорее всего, будешь носить их и в дальнейшем.

– Не будь столь самоуверен! – Глаза стигийца полыхнули яростью. – Когда-нибудь, не знаю как, но я непременно отыщу Кольцо. А когда это случится, то, клянусь змеиными клыками Сета, ты заплатишь мне за все…

Но тут вспыльчивый аквилонец вскочил на ноги и изо всех сил ударил колдуна в лицо. Тот отлетел назад, вытирая кровь с разбитых губ.

– Ты слишком осмелел, грязный пес! – рявкнул разбойник. – На твоем месте я был бы осторожнее; я по-прежнему остаюсь твоим хозяином, которому известна твоя мрачная тайна. Иди, поднимись на крышу и закричи на весь город о том, что Аскаланте готовит мятеж против короля, – если осмелишься.

– Я не осмелюсь, – пробормотал стигиец, вытирая кровь с лица.

– Да, ты не посмеешь, – холодно улыбнулся Аскаланте. – Потому что если я погибну в результате твоей хитрости или предательства, отшельник-жрец в южной пустыне узнает об этом и сломает печать на рукописи, которую я оставил ему на хранение. А потом он прочтет ее, по Стигии поползут слухи, и полночный ветер донесет их сюда. И тогда тебя ничто не спасет, Тхотх-амон!

Раб содрогнулся, и его смуглое лицо посерело.

– Довольно! – Аскаланте резко сменил тон. – У меня есть для тебя работа. Я не доверяю Диону. Я приказал ему отправляться в свое поместье и оставаться там до тех пор, пока дело не будет сделано. Жирный дурак не смог бы скрыть свою нервозность сегодня перед лицом короля. Поезжай за ним; если ты не догонишь его в пути, следуй прямо в его поместье и сиди там, пока мы не пошлем за ним. Не спускай с него глаз. Он отчаянно трусит и может выкинуть какую-нибудь глупость – вплоть до того, что даже кинется к Конану и признается ему во всем, надеясь таким образом спасти свою шкуру. Ступай!

Раб поклонился, пряча ненависть в глазах, и сделал так, как ему было приказано. Над сверкающими шпилями занимался кроваво-красный рассвет.

2

…Когда я был воином, литавры гремели в мою честь,

Народ рассыпал золотую пыль под копыта моего коня,

Но сейчас я великий король, и люди предлагают мне кубок

С отравленным вином, нацеливая кинжалы мне в спину.

Дорога королей

Комната была большой и богато отделанной, на стенах с панелями из полированного дерева висели гобелены, на мраморном полу лежали толстые ковры. Высокий потолок украшали лепнина и серебряный орнамент. За письменным столом слоновой кости с золотыми инкрустациями сидел мужчина, широкие плечи и дочерна загорелая кожа которого выглядели неуместно в столь роскошном окружении. Он казался рожденным для яростного солнца, штормового ветра и далеких голых высокогорий. Стоило ему шевельнуться, как под кожей прокатывались волны стальных мускулов, а двигался он с ловкостью и сноровкой прирожденного воина. В его жестах не было ничего нарочитого или показушного. Даже отдыхая, он напоминал бронзовую статую, хотя обычно всегда пребывал в движении, в котором не было и следа нервозности и порывистости, а чувствовалась лишь стремительная грация дикой кошки, так что глаз попросту не поспевал за ним.

Одежда его была богатой, хотя и простого покроя. Он не носил перстней и прочих украшений, и его прямо подстриженную черную гриву схватывала лишь тканая серебром лента на лбу.

Он отложил в сторону золотое стило, которым что-то старательно выводил на восковых дощечках, и замер в задумчивости, подперев подбородок кулаком и устремив завистливый взгляд своих пылающих синих глаз на мужчину, стоявшего перед ним. А тот был занят своими делами, завязывая ремни позолоченных доспехов и что-то насвистывая себе под нос, – достаточно необычное и вольное поведение, учитывая, что он находился в обществе самого короля.

– Просперо, – сказал мужчина за столом, – государственные дела утомляют меня так, как я никогда не уставал в самой жестокой битве.

– Это – часть игры, Конан, – откликнулся темноглазый пуатанец. – Ты – король, и должен играть свою роль.

– Как бы мне хотелось поехать с тобой в Немедию, – с завистью заявил Конан. – Кажется, прошла вечность с тех пор, как я в последний раз поднимался в седло… Но Публий говорит, что дела города требуют моего присутствия. Будь он проклят! Когда я сверг старую династию, – продолжал он с непринужденной фамильярностью, которая существовала только между ним и пуатанцем, – все получилось легко, хотя тогда я так не думал, конечно. И когда я оглядываюсь сейчас на тот нелегкий путь, который я прошел, все эти дни тяжкого труда, интриг, схваток и страданий кажутся мне сном. Я не загадывал слишком далеко, Просперо. Когда король Нумедид пал мертвым к моим ногам и я сорвал корону с его окровавленной головы и водрузил на свою, я достиг предела своих мечтаний. Я готовился к тому, чтобы завоевать корону, а не к тому, чтобы удержать ее. В славные прежние деньки беззаботной свободы мне нужен был лишь острый меч и прямой путь к моим врагам. А сейчас передо мной лежат лишь кривые дорожки, а мой меч бесполезен. Когда я сверг Нумедида, я стал Освободителем – а теперь люди плюют мне вслед. Они установили статую этой свиньи в храме Митры и теперь приходят туда оплакивать его, превознося его, словно олицетворение святого и невинного правителя, павшего жертвой варвара, у которого руки по локоть в крови. Когда я возглавил армию и привел ее к победе, Аквилония предпочла не замечать того, что я чужестранец, а теперь она не может простить мне этого. Сейчас в храме Митры воскуряют фимиам и благовония в память о Нумедиде. Причем делают это те самые люди, которых истязали и ослепляли его палачи, люди, чьи сыновья умерли в его темницах и чьих жен и дочерей насильно уводили в его гарем. Непостоянные и легковерные глупцы с короткой памятью!

– В этом виноват Ринальдо, – заметил Просперо, затягивая перевязь с мечом. – Он распевает стишки, которые сводят людей с ума. Вздерни этого стихоплета в его шутовском наряде на самой высокой башне города. Пусть он складывает рифмы для ворон.

Конан решительно тряхнул своей львиной гривой.

– Нет, Просперо, он мне неподвластен. Великий поэт сильнее любого короля. Его песни обладают большей властью, чем мой скипетр; у меня едва не разорвалось сердце, когда он пел для меня. Когда я умру, обо мне никто не вспомнит, а песни Ринальдо будут жить вечно. Нет, Просперо, – продолжал король, и глаза его затуманились тенью сомнения, – происходит нечто такое, чего мы не знаем и не понимаем. Я чувствую это нутром, как в молодости чуял тигра, затаившегося в высокой траве. В королевстве зреет недовольство, которое пока не имеет названия. А я – я похож на охотника, который сидит у своего маленького костерка в чаще дремучего леса, вслушиваясь в мягкий шорох чьих-то тяжелых шагов в темноте и всматриваясь в огоньки чужих горящих глаз. Если бы я сумел увидеть нечто осязаемое, против чего мог бы обнажить свой меч! Говорю, пикты далеко не случайно так яростно атакуют границы моего королевства в последнее время, так что боссонийцам пришлось обратиться за помощью, чтобы отогнать их. Я должен был поехать туда во главе войска.

– Публий опасался заговора, цель которого – заманить тебя в ловушку и убить вдали отсюда, – ответил Просперо, разглаживая атласную накидку, надетую поверх вороненой кольчуги, и любуясь своей стройной и гибкой фигурой в серебряном зеркале. – Вот почему он настоял на том, чтобы ты остался в городе. Эти сомнения, что гложут тебя, – плод твоих инстинктов варвара. Пусть себе ворчат недовольные! Наемники верны нам, и Черные Драконы тоже. Даже самый последний бродяга в Пуатани готов молиться на тебя. Единственная реальная опасность – это покушение, которое невозможно в принципе, ведь имперские войска охраняют тебя день и ночь. Кстати, над чем ты сейчас трудишься?

– Над картой, – с гордостью сообщил ему Конан. – На придворных картах достаточно хорошо изображены страны юга, востока и запада, но на севере они расплывчаты и ненадежны. Так что северные земли я добавляю сам. Вот Киммерия, в которой я родился. А это…

– Асгард и Ванахейм. – Просперо окинул карту внимательным взглядом. – Клянусь Митрой, а ведь я почти поверил в то, что эти страны существуют только в мифах и легендах.

Конан широко улыбнулся, машинально коснувшись шрамов на своем загорелом лице.

– Ты бы так не думал, если бы провел молодые годы на северных рубежах Киммерии! Асгард лежит к северу, а Ванахейм – к северо-западу от Киммерии, и на границах не затихают военные действия.

– А что за люди живут на севере? – полюбопытствовал Просперо.

– Высокие, светловолосые и голубоглазые. Они поклоняются богу Аургельмиру, ледяному гиганту, и у каждого племени есть свой вождь. Они своенравны и свирепы. Они могут сражаться целые дни напролет, а по ночам пьют эль и горланят свои дикие песни.

– Тогда, думаю, ты похож на них, – рассмеялся Просперо. – Ты громко хохочешь, много пьешь и поешь славные песни; хотя я никогда не встречал другого киммерийца, который пил бы что-нибудь, кроме воды, или хоть раз засмеялся, или затянул бы что-либо, кроме унылой и мрачной погребальной песни.

– Наверное, так действует на них земля, на которой они живут, – задумчиво ответил король. – В целом свете не сыскать более унылого края – сплошные холмы и горы, поросшие густыми лесами, над которыми нависает вечно свинцовое небо, а в узких горных ущельях завывает пронизывающий ветер.

– Да уж, неудивительно, что тамошние народы не отличаются веселостью, – заключил Просперо, передернув плечами, думая о зеленых равнинах, обласканных солнцем, и глубоких и неспешных синих реках Пуатани, самой южной провинции Аквилонии.

– Они не питают напрасных надежд ни сейчас, ни потом, в загробной жизни, – откликнулся Конан. – Верховный бог у них – Кром со своим темным племенем, правящий землей вечных туманов, над которой почти никогда не сияет солнце. Это настоящий мир мертвых. Клянусь Митрой! Асы[1] мне больше по вкусу.

– Ну, – заявил Просперо, – темные холмы Киммерии далеко отсюда. Я осушу кубок белого немедийского вина за тебя при дворе Нумы.

– Хорошо, – согласно проворчал король. – Но смотри, целуй немедийских девушек только от своего имени и не впутывай сюда государство!

Сопровождаемый его громким хохотом, Просперо вышел из комнаты.

3

…В глубокой пещере у подножия пирамид спит Сет, свернувшись кольцом,

Среди темных теней могил беззвучно скользят его воины. Я бросаю

Слово в бездонные пропасти, никогда не знавшие солнца,

Пошли мне слугу для моей ненависти, о, чешуйчатый и великий Господин!

Солнце клонилось к горизонту, ненадолго заливая зеленые и густо-синие дали лесов расплавленным золотом. Тускнеющие лучи его играли на толстой золотой цепи, которую Дион Атталус непрестанно вертел в своей пухлой руке, сидя среди пышных цветов и деревьев своего сада. Неловко поерзав на мраморном сиденье, он украдкой огляделся по сторонам, словно высматривая невидимого врага. Вокруг него стеной смыкались высокие деревья, и их густые кроны бросали на него мрачную тень. Рядом серебристым звоном журчал небольшой фонтан, а из дальних уголков сада доносилась нескончаемая трель других ручейков и искусственных водопадов.

Дион был один, если не считать смуглой фигуры, пристроившейся на такой же мраморной скамье неподалеку и глядевшей на барона тревожным и безрадостным взором. Но Дион не обращал на Тхотх-амона никакого внимания. Он слышал, что тот был доверенным рабом Аскаланте, но, подобно многим богатым людям, Дион не замечал тех, кто стоял ниже его на социальной лестнице.

– Не стоит так нервничать, – заметил Тхотх. – Заговор не может увенчаться провалом.

– Аскаланте способен ошибаться, как любой из нас, – парировал Дион, мгновенно покрывшись потом при одной только мысли о неудаче.

– Только не он, – безжалостно ухмыльнулся стигиец, – иначе я был бы его хозяином, а не рабом.

– К чему эти разговоры? – сварливо заметил Дион, лишь для видимости поддерживая беседу.

Тхотх-амон прищурился. Несмотря на свое железное самообладание, он уже готов был взорваться и дать волю давно сдерживаемому стыду, ненависти и злобе, воспользовавшись даже тенью шанса. Но он не учел, что Дион видел в нем не живого человека из плоти и крови, а бессловесного раба, недостойного внимания.

– Послушайте меня, – сказал Тхотх. – Вы будете королем. Но ведь вы совсем не знаете Аскаланте. После смерти Конана вам уже не следует доверять ему. А вот я могу вам помочь. Если вы сумеете защитить меня, когда взойдете на трон, я помогу вам. Слушайте же, милорд. Я был великим волшебником на юге. Люди отзывались о Тхотх-амоне со страхом, словно я был самим Раммоном. Король Стефон Стигийский оказал мне большую честь, возвысив меня и сделав главным среди волшебников, прежде занимавших высокие посты. Они ненавидели меня, но боялись, потому что мне подчинялись создания из потустороннего мира, которые приходили ко мне и выполняли мои приказания. Клянусь Сетом, никто из моих врагов не мог быть уверенным в том, что не проснется однажды в полночь, ощутив на своей шее жуткие когти безымянного ужаса бездны! Я занимался черной и ужасной магией, и в этом мне помогало Змеиное Кольцо Сета, которое я нашел в одной мрачной гробнице на глубине лиги под землей, забытой еще до того, как первый человек выполз на сушу из болотистого моря. Но вор похитил Кольцо, и моя власть пошатнулась. Волшебники тут же взбунтовались, намереваясь убить меня, и мне пришлось бежать. Под видом погонщика верблюдов я отправился на земли Котха, когда на нас напали разбойники Аскаланте. Погибли все, кто путешествовал с караваном, кроме меня; я уцелел, потому что рассказал Аскаланте о том, кто я такой на самом деле, и поклялся верно служить ему. Но сколь же горькой оказалась эта клятва! Чтобы повязать меня по рукам и ногам, он написал обо мне в манускрипте, который запечатал и вручил на хранение одному отшельнику, обитающему на южных границах Котха. И с тех пор я не осмеливаюсь ни воткнуть ему нож в спину, пока он спит, ни выдать его врагам, потому что тогда отшельник сломает печать и прочтет манускрипт – такие распоряжения оставил ему Аскаланте. Кроме того, он сообщит о случившемся в Стигию…

Тхотх-амон вновь содрогнулся, и кожа на его лице обрела пепельный оттенок.

– Здесь, в Аквилонии, меня никто не знает, – продолжал он. – Но если мои враги в Стигии пронюхают о том, что я здесь, разделяющие нас полмира не спасут меня от страшной участи, от которой заплачет горючими слезами даже бронзовая статуя. Только король со своими замками и вооруженными дружинами может защитить меня. Вот почему я рассказал вам свою тайну и прошу вас заключить со мной договор. Я помогу вам своими знаниями, а вы сможете защитить меня. А когда я найду Кольцо…

– Кольцо? Какое кольцо?

Тхотх-амон недооценил эгоизм своего собеседника. Дион настолько погрузился в свои мысли, что даже не прислушивался к словам раба, и только последняя фраза Тхотха всколыхнула гладкую поверхность его самопоглощенности.

– Кольцо? – повторил Дион. – Вот, кстати, чуть не забыл – у меня же есть кольцо счастья. Я купил его у шемитского вора, который клялся, что украл его у одного чародея далеко на юге и что оно принесет мне удачу. Митра свидетель, я заплатил ему более чем достаточно. Клянусь богами, мне не помешает толика удачи, учитывая, в какой проклятый заговор меня втянули Вольмана и Аскаланте, – сейчас я поищу его.

Тхотх-амон вскочил на ноги. Темная, дурная кровь прилила к его лицу, а в глазах вспыхнула бешеная радость пополам с яростью, когда он осознал всю глубину тупости сидевшей перед ним свиньи в образе человека. А Дион не обращал на него ни малейшего внимания. Приподняв потайную крышку в мраморной скамье, он принялся рыться в куче всякой ерунды. В углублении лежали дикарские амулеты, изделия из кости, аляповатые и безвкусные украшения – сувениры, приносящие удачу, собирать которые его подвигла суеверная натура.

– Ага, вот оно!

Он торжественно достал из углубления кольцо необычного вида и формы. Оно было сделано из металла, похожего на медь, и отлито в виде чешуйчатого змея, свернувшегося тремя кольцами и кусающего себя за хвост. Вместо глаз у него были вставлены зловеще поблескивавшие желтые драгоценные камешки. Тхотх-амон закричал так, словно в него попала молния, а Дион резко обернулся к нему и застыл, раскрыв от удивления рот. Глаза раба сверкали, на губах выступила пена, а руки со скрюченными пальцами были вытянуты вперед, как хищные лапы какого-нибудь зверя.

– Кольцо! Клянусь Сетом! Кольцо! – пронзительно выкрикнул он. – Мое Кольцо, которое у меня украли…

В руке у стигийца блеснула сталь, и, вложив в удар всю свою силу, он всадил кинжал в жирное тело барона. Пронзительный и затравленный вопль Диона оборвался и перешел в зловещее бульканье, после чего его тучное тело обрушилось на землю, как груда тающего масла. Оставаясь набитым дураком до самой последней минуты, он умер в ужасе, так и не узнав, почему его настигла смерть. Отпихнув труп ногой и уже забыв о нем, Тхотх обеими руками схватил кольцо. В глазах его блестела пугающая алчность.

– Мое Кольцо! – горячечно, словно в бреду, шептал он. – Моя сила!

Сколько он простоял вот так, согнувшись над зловещим амулетом, впитывая его злобную ауру всеми фибрами своей темной души, не смог бы сказать и сам стигиец. Наконец, стряхнув с себя оцепенение, он с трудом вынырнул из бездонной пропасти, в которую погрузился. На небе взошла луна, и спинка мраморной скамьи уже отбрасывала длинную черную тень, у ножки которой простерлась темная масса, которая некогда была бароном Атталусом.

– Все, Аскаланте, мои мучения кончились! – прошептал стигиец, и глаза его в темноте загорелись алым пламенем, как у вампира.

Наклонившись, он зачерпнул ладонью запекшуюся кровь из лужи, в которой лежала его жертва, и принялся втирать ее в глаза змеи, пока желтые зрачки твари не покрыла малиновая пленка.

– Пусть ослепнут твои глаза, таинственный змей, – бормотал он зловещим шепотом. – Пусть ослепнут они для лунного света, и открой их для темных глубин! И что же ты видишь, о змей Сета? Кого ты призываешь из глубин Ночи? Чья тень падает на тускнеющий Свет? Отправь его ко мне, о змей Сета!

Поглаживая чешуйки особым образом, чтобы пальцы всегда возвращались к тому месту, с которого начинали движение, Тхотх-амон еще больше понизил голос, шепотом произнося тайные имена и жуткие заклинания, уже давно забытые в этом мире и сохранившиеся лишь в самых дальних уголках мрачной и угрюмой Стигии, где в чернильной темноте гробниц бродят чудовищные монстры.

Воздух вокруг него зашевелился. Такой водоворот возникает обычно в океане, когда на его поверхность поднимается из глубин огромное животное. На колдуна дохнуло порывом безымянного ледяного ветра, словно сквозняком из приоткрытой двери в Потусторонний Мир. Тхотх ощутил чужое присутствие у себя за спиной, но не оглянулся. Он не отрывал взгляда от залитого лунным светом мрамора, на котором вытягивалась подрагивающая тень. Он шептал все новые заклинания, и тень эта увеличивалась в размерах и становилась все более четкой, пока не предстала во всем своем жутком великолепии. Очертаниями она напоминала гигантского бабуина, вот только такие чудовищные обезьяны никогда не водились на земле, даже в Стигии. Но Тхотх по-прежнему не оборачивался. Вместо этого он вынул из мешочка на поясе сандалию своего хозяина – он всегда носил ее с собой в тайной надежде использовать именно таким образом – и швырнул ее назад, через плечо.

– Хорошенько запомни ее, раб Кольца! – вскричал он. – Найди того, кто носил ее, и уничтожь! Посмотри ему в глаза и отрави его душу, прежде чем разорвать ему горло! Убей его! Да, – продолжал он, охваченный безумной жаждой мщения, – и всех, кто будет рядом с ним!

Глядя на тень, словно вырезанную на мраморной поверхности, Тхотх увидел, как ужас опустил свою бесформенную голову и стал принюхиваться, словно жуткая дьявольская гончая, берущая след. Затем вызывающая суеверный страх морда вскинулась кверху, и в дуновении ледяного ветра, коротко свистнувшего меж деревьев, тварь резко развернулась и исчезла. В порыве сумасшедшей радости стигиец вскинул вверх обе руки, и зубы его сверкнули в лунном свете, оскаленные в зловещей ухмылке.

Солдат, стоявший на страже у ворот, вскрикнул от ужаса, когда гигантская тень с пылающими глазами одним прыжком перемахнула стену и промчалась мимо, обдав его дуновением холодного ветра. Но все случилось так быстро, что ошеломленный воин лишь спросил себя, что это было – кошмарный сон наяву или бредовая галлюцинация?

4

…Когда мир был молод, а люди – слабы,

И демоны ночи бродили по свету,

Я сражался с Сетом огнем и мечом,

И соком анчара ядовитого.

Но теперь, когда я сплю в черной глубине холма,

И годы берут свое,

Неужели вы забыли того,

Кто дрался со Змеем, чтобы спасти

Людские души?

В своей опочивальне с золоченым куполом король Конан забылся тяжелым сном. Из окутавшего его клубящегося серого тумана до него вдруг донесся чей-то зов, далекий и слабый, и хотя Конан не разобрал, что это такое, но обнаружил, что не в силах противиться ему. Взяв в руку обнаженный меч, он пошел сквозь эту колышущуюся пелену, как человек, ступающий по облакам, и далекий голос все отчетливее звучал у него в голове, пока он не разобрал слово, которое тот произносил: это было его собственное имя, долетевшее к нему из невероятных далей Пространства и Времени.

Туман постепенно рассеивался, и Конан понял, что идет по огромному темному коридору, вырубленному, казалось, в самой толще черного камня. Света не было, но, словно по волшебству, он ясно различал все вокруг себя. Гладкие срезы пола, потолка и стен тускло отсвечивали, будто отполированные, их украшали барельефы древних героев и полузабытых богов. Он с содроганием смотрел на расплывчатые безымянные силуэты прошлого, и откуда-то к нему пришла твердая уверенность, что нога смертного вот уже долгие века не ступала по этому коридору.

Он подошел к широкой лестнице, вырубленной в скале, и увидел, что стены лестничной шахты украшены эзотерическими символами, настолько древними и внушающими такой ужас, что по коже у него пробежали мурашки. На каждой ступеньке было вырезано ненавистное изображение Старого Змея, Сета, так что при каждом шаге ему приходилось наступать на голову Змея, как и было задумано еще в седой древности. Однако королю от этого почему-то ничуть не становилось легче.

Но голос настойчиво звал его к себе, и наконец, во тьме, которая была непроницаемой для его человеческих глаз, он вошел в странный склеп и увидел размытую седобородую фигуру, сидящую на краю гробницы. Волосы на затылке у Конана встали дыбом, и он машинально стиснул рукоять меча, когда фигура заговорила замогильным голосом:

– Отвечай, смертный, узнаешь ли ты меня?

– Нет, клянусь Кромом! – ответил король.

– Смертный, – прошелестел бесплотный дух, – меня зовут Эпемитреем.

– Но Эпемитрей по прозванию Мудрец мертв вот уже полторы тысячи лет! – ахнул Конан.

– Слушай меня! – властно распорядился его необычный собеседник. – Подобно тому, как камень, брошенный в темные глубины озера, посылает рябь к самым дальним его берегам, так и события, происходящие во Внутреннем мире, разбились, словно волны, о мое забытье. Я выделил тебя среди прочих, Конан Киммериец, поскольку ты отмечен печатью великих дел и свершений. Но в твоем мире происходит то, против чего твой меч бессилен.

– Ты говоришь загадками, – смущенно пробормотал Конан. – Дай мне увидеть моего врага, и я раскрою ему череп.

– Обрати свою варварскую ярость на врагов из плоти и крови, – прошелестел призрак. – А я намерен защитить тебя отнюдь не от людей. Мне известны темные миры, о существовании которых ты даже не подозреваешь, и там бродят бестелесные монстры – демоны, которых можно призвать из Внешней Пустоты и придать им материальную форму, а потом и заставить выполнять желания злых волшебников. В твоем доме живет змея, о король, – ядовитая гадюка, пришедшая из Стигии и обладающая темным знанием, которое таится в ее мрачной душе. Как забывшемуся тяжким сном мужчине снится змей, подползающий к нему, так и я ощутил присутствие неофита[2] Сета. Он пьян от ужасной силы, которой обладает, и удары, наносимые им его врагам, могут разрушить и твое королевство. И я позвал тебя, чтобы дать тебе оружие против него самого и его своры адских псов.

– Но почему? – с недоумением спросил Конан. – Люди говорят, что ты спишь в темных глубинах Голамиры, откуда и посылаешь свой дух на незримых крыльях, дабы помочь Аквилонии в трудную минуту, но ведь я – чужеземец и варвар.

– Молчи и слушай! – Бестелесный голос гулким эхом отразился от стен огромного склепа, и в углах заплясали бесплотные тени. – Твоя судьба неразрывно связана с судьбой Аквилонии. В Паутине Судьбы зародились важные события, и алчущий крови и мести чародей не может стоять на дороге, ведущей страну к величию и процветанию. Много веков назад Сет свернулся вокруг мира кольцами, словно питон, сжимающий свою жертву в смертельных объятиях. Всю свою жизнь, которая была втрое длиннее жизни обычного человека, я сражался с ним. Я загнал его в глухие дебри мистического Юга, но по ночам люди Стигии все еще поклоняются ему, хотя для нас он – воплощение дьявола. И так же, как я сражался с Сетом, я веду борьбу и с его почитателями и служителями. Подними свой меч.

Недоумевая про себя, Конан вытянул вперед руку с мечом, и на широком лезвии, возле самой гарды эфеса призрак начертал костлявым пальцем странный символ, который вспыхнул во тьме белым пламенем. В мгновение ока подземный склеп, могила и древний старец исчезли, а Конан, ошеломленный и растерянный, вскочил со своего роскошного ложа в спальне с позолоченным куполом. Застыв на месте и раздумывая над своим странным сном, он вдруг сообразил, что по-прежнему сжимает в руке меч. И вдруг волосы у него встали дыбом на затылке – на широком лезвии сиял символ Феникса. Тогда король вспомнил, что на могиле в склепе он тоже видел похожее изображение, вырезанное из камня. Конан спросил себя, а действительно ли эта фигура была каменной, и содрогнулся от необъяснимости происходящего.

И пока он стоял в оцепенении, слабый звук, донесшийся из коридора, заставил его встрепенуться. Не утруждая себя раздумьями о том, что происходит за стенами его опочивальни, он принялся поспешно облачаться в доспехи. Конан вновь превратился в варвара, подозрительного и настороженного, как вышедший на охоту волк.

5

…Что знаю я о культурном обхождении,

Позолоте, коварстве и лжи?

Я, который родился в пустынном краю

И вырос под открытым небом.

Тонкие намеки, вежливое вероломство – все они

Оказываются бесполезными, когда в дело вступает меч.

Врывайтесь и умрите, собаки; я был настоящим мужчиной

До того, как стать королем.

Дорога королей

В мертвой тишине, царящей в коридоре королевского дворца, на цыпочках крались два десятка молчаливых фигур. Их ноги, босые или обутые в мягкую кожу, не издавали ни малейшего звука при ходьбе, ступали ли они по толстому ковру или по голой мраморной плитке. Факелы, горевшие в нишах, бросали кровавые отблески на кинжалы, мечи и обоюдоострые боевые секиры.

– Эй, там, потише! – прошипел Аскаланте. – Прекратите пыхтеть, черт бы вас подрал! Дежурный офицер ночной стражи увел почти всех часовых из этого зала, а остальных напоил, но нам все равно нужно соблюдать осторожность. Все назад! Сюда идет стража!

Они поспешно спрятались за вычурными, украшенными искусной резьбой колоннами, и почти сразу же из-за угла мерной поступью вышли десять гигантов в черной броне. На лицах их отражалось сомнение, и они с недоумением поглядывали на офицера, который уводил их с постов. Офицер же был бледен как мел; когда стража проходила мимо того места, где притаились заговорщики, они увидели, как он дрожащей рукой утирает пот со лба. Офицер был молод, и предать короля ему было нелегко. Он мысленно на все лады проклинал тщеславную экстравагантность, которая ввергла его в долги перед ростовщиками, превратив в пешку в руках хитроумных политиканов.

Стражники прошли мимо, громыхая доспехами, и скрылись в дальнем конце коридора.

– Очень хорошо! – заулыбался Аскаланте. – Конан спит без охраны. Поспешим! Если они застанут нас в тот момент, когда мы будем убивать его, – все, нам конец, но лишь немногие рискнут отстаивать дело мертвого короля.

– Да-да, поспешим! – вскричал Ринальдо, в голубых глазах которого светились радостные искры, отражавшиеся от лезвия меча, которым он размахивал над головой. – Мой клинок мучает жажда! Я слышу, как собираются хищники! Вперед!

Заговорщики помчались по коридору, уже не беспокоясь ни о чем, и вскоре остановились перед позолоченной дверью, на которой горел огнедышащий дракон – королевский герб Аквилонии.

– Разрази меня Кром! – выдохнул Аскаланте. – Ломайте дверь!

Высокий мужчина сделал глубокий вдох и всем своим могучим телом налег на резные створки, которые затрещали и прогнулись под его весом. Он отошел на шаг, присел и снова ринулся на дверь. С громким звоном отлетели запоры, затрещало дерево, створки разлетелись в щепки – путь был свободен.

– Внутрь! – взревел Аскаланте, которого подгоняла собственная смелость.

– Внутрь! – подхватил Ринальдо. – Смерть тирану!

Едва переступив порог, заговорщики замерли на месте. На них в упор смотрел Конан, не застигнутый врасплох и заспанный король, которого они намеревались зарезать как овцу на бойне, а готовый к бою варвар, успевший облачиться в доспехи, пусть и не до конца, и держащий в руке длинный меч.

Последовала немая сцена, которая, впрочем, длилась всего одно мгновение. Четверо благородных бунтовщиков в дверном проеме и жуткие рожи сообщников за их спинами – все они застыли, завороженные видом смуглого гиганта с пылающими ненавистью глазами, стоящего с мечом в руке посреди залитой пламенем свечей опочивальни. В этот миг Аскаланте узрел на маленьком столике подле королевского ложа серебряный скипетр и изящный золотой обруч – корону Аквилонии, и эта картина воспламенила его воображение.

– Вперед, бездельники! – завопил он. – Он один против двадцати, и у него нет шлема!

Действительно, королю попросту недостало времени надеть тяжелый шлем с плюмажем и завязать ремни, соединявшие две половинки его кирасы. Не успел он и сорвать со стены огромный щит. Тем не менее Конан оказался вооружен лучше большинства своих противников, за исключением Вольманы и Громеля, которые были защищены доспехами с головы до пят.

Король пожирал их яростным взором. Личины бунтовщиков изрядно смутили его. Аскаланте он вообще не знал; лиц еще двух заговорщиков в полном боевом вооружении он не мог разглядеть под забралами, а Ринальдо низко надвинул на глаза свою шляпу с широкими опущенными полями. Но предаваться бесплодным размышлениям было некогда. С громкими воплями, эхо которых заметалось под крышей дворца, бунтовщики ринулись в опочивальню. Первым несся Громель. Он налетел на Конана, как рассерженный буйвол, держа меч острием вниз, чтобы выпустить кишки королю восходящим ударом. Конан прыгнул ему навстречу, вложив всю свою звериную силу в замах меча. Широкий клинок со свистом разрезал воздух и опустился на шлем боссонийца. Посыпались искры, и Громель бездыханным повалился на пол. Конан отпрыгнул назад, сжимая в руке обломок своего меча.

– Разрази меня Кром! – сплюнул он, и глаза его изумленно блеснули, когда он увидел в расплющенном шлеме расколотый череп, но тут на него набросилась остальная свора.

Острие кинжала оцарапало ему незащищенные ребра в прорехе между спинной и нагрудной пластинами кирасы, ремни которых он не успел завязать, а перед глазами сверкнуло лезвие чужого клинка. Левой рукой он отшвырнул от себя обладателя кинжала, а обломком меча, как цестусом[3], хватил мечника в висок. Мозги мужчины расплескались по его лицу.

– Вы, впятером, стерегите двери! – завизжал Аскаланте, приплясывая сбоку от вихря сверкающей стали, поскольку опасался, что Конан прорвется сквозь их ряды и скроется.

Разбойники на мгновение отпрянули, пока их вожак подталкивал нескольких своих сообщников к единственной двери из опочивальни, а Конан, воспользовавшись краткой передышкой, сорвал со стены древний боевой топор, который, нетронутый временем, провисел там почти полстолетия.

Прижавшись спиной к стене, он окинул своих врагов пылающим взором, а потом врубился в самую их середину. Он не привык отсиживаться в обороне; даже при подавляющем численном перевесе противника он всегда нес войну к его порогу. Любой другой человек на его месте уже пал бы мертвым, да и сам Конан не надеялся выжить, зато он яростно мечтал нанести врагу как можно больший урон перед тем, как погибнуть. Его душа варвара воспламенилась и запела песню смерти, и голоса великих героев прошлого зазвучали у него в ушах.

Когда он прыгнул вперед, рубящий удар его топора снес плечо вместе с рукой одному из разбойников, так что тот со стоном повалился на спину, а обратным взмахом он раскроил череп второму. Мечи со зловещим свистом рассекали воздух вокруг него, но смерть пока что щадила его. Киммериец двигался с головокружительной быстротой, так что уследить за ним было невозможно. Он был похож на тигра, вступившего в схватку с обезьянами, отступал в сторону и уворачивался, ни на миг не задерживаясь на месте, сея своим древним топором смерть в рядах врагов.

На краткий миг убийцы взяли его в плотное кольцо, осыпая ударами, – причем в этом столпотворении они лишь мешали друг другу, – а потом круг распался, и два неподвижных трупа на полу стали немыми доказательствами бешеной ярости короля, хотя и Конан был весь в крови, сочащейся из ран на плече, шее и ноге.

– Жалкие трусы! – заверещал Ринальдо, отбрасывая в сторону свою широкополую шляпу с перьями и глядя на короля безумным взором. – Вы боитесь драки? Неужели деспот останется жив? Убейте его!

Он ринулся вперед, бестолково размахивая мечом, но Конан, узнав его, одним ударом выбил меч у него из рук и сильным толчком открытой ладони отправил поэта на пол. Острие кинжала Аскаланте впилось ему в левую руку, но и сам разбойник лишь чудом спасся от просвистевшего над самой головой лезвия топора, вовремя пригнувшись и отпрыгнув назад. Волки вновь кинулись на короля, и топор Конана снова запел свою жуткую песню. Один из негодяев, заросший бородой по самые глаза, присел, пропуская лезвие топора над головой, и попытался ударить короля по ногам, но, натолкнувшись на то, что показалось ему закованными в железо колоннами, поднял голову – как раз вовремя, чтобы заметить падающий топор, отпрыгнуть от которого он уже не успевал. В следующий миг его сообщник занес над головой широкий меч, держа его обеими руками, и срубил королю левую наплечную пластину, ранив Конана в плечо. В мгновение ока кираса короля наполнилась кровью.

Вольмана, нетерпеливо расталкивая нападающих вправо и влево, проломился в первый ряд и нанес Конану страшный удар в голову. Король присел, и клинок срезал ему прядь черных волос, просвистев у него над головой. Конан, развернувшись на пятках, нанес удар сбоку. Топор прорубил кирасу насквозь, и Вольмана осел на пол – весь его левый бок был вмят и залит кровью.

– Вольмана! – задыхаясь, прохрипел Конан. – Я узнаю этого карлика и в аду…

Он выпрямился, чтобы отразить бешеный натиск Ринальдо, который, судорожно размахивая рукой с зажатым в ней кинжалом, ничего не видя перед собой, несся на него. Конан отступил, поднимая топор.

– Ринальдо! – В его напряженном голосе прозвучало отчаяние. – Опомнись! Я не стану убивать тебя…

– Умри, тиран! – вскричал обезумевший менестрель, бросаясь со склоненной головой на короля. Конан сумел сдержать руку – ему не хотелось убивать поэта – а потом было уже слишком поздно. Только ощутив укол стали в незащищенном кирасой боку, он в слепом отчаянии нанес ответный удар.

Ринальдо рухнул на пол с раскроенным черепом, а Конан отпрянул назад, к стене, зажав пальцами кровоточащую рану в боку.

– Вперед, разом, и убейте его! – взвыл Аскаланте.

Конан прижался спиной к стене и поднял топор. Он являл собой живое воплощение неукротимого и непобедимого первобытного воина – ноги широко расставлены, голова наклонена вперед, одна рука упирается в стену, чтобы не упасть, в другой зажат боевой топор, и под кожей перекатываются тугие канаты стальных мускулов. Черты его лица исказились в зловещем оскале смерти, а в глазах полыхало алое пламя ярости. Его противники заколебались – несмотря на то, что все они были отчаянными парнями, не боявшимися замарать руки убийством, они все-таки считали себя потомками цивилизованных людей, выросшими в цивилизованном обществе, а здесь и сейчас им противостоял варвар – прирожденный убийца. Они дрогнули и попятились – умирающий тигр смертельно опасен.

Конан почувствовал их неуверенность и оскалился – злобно и безжалостно.

– Кто умрет первым? – прорычал он разбитыми губами.

Аскаланте прыгнул вперед, как волк, с невероятной ловкостью извернулся в воздухе и упал ничком, уклоняясь от смертельного удара, обрушившегося на него. Он в страхе поджал ноги, чтобы не попасть под свистящее лезвие, и откатился в сторону, пока Конан выпрямлялся после неудачного выпада и замахивался для очередного удара. На сей раз лезвие вошло глубоко в отполированный пол рядом с дергающимися ступнями Аскаланте.

Еще один отчаянный сорвиголова выбрал этот момент, чтобы продемонстрировать свою храбрость. Он вознамерился покончить с Конаном до того, как тот успеет вытащить свой топор из пола, но жестоко просчитался. Окровавленное лезвие взлетело и опустилось, и изуродованная карикатура на человека безжизненно рухнула под ноги нападающим.

В следующую секунду разбойники, охранявшие дверь, дружно завопили от ужаса – на стену упала черная бесформенная тень. Все, кроме Аскаланте, обернулись на крик, а потом, обезумев от страха и завывая, как побитые псы, толпой ринулись в дверь и рассыпались по коридорам в паническом бегстве.

Аскаланте же не обратил внимания на суматоху за своей спиной; он не сводил глаз с раненого короля. Бандит решил, что шум схватки наконец-то поднял на ноги весь дворец и в опочивальню прибыла королевская стража, хотя ему и показалось странным, что при этом его закаленные спутники разразились криками ужаса, пустившись наутек. А Конан не смотрел в сторону двери, потому что следил за разбойником горящим взором умирающего волка. Даже в минуту смертельной опасности Аскаланте не утратил присутствия духа и не растерял циничной насмешливости.

– Похоже, все потеряно, особенно честь, – пробормотал он. – Однако же, король умирает на ногах и… – Какие еще мысли он собирался высказать, так и осталось невыясненным, потому что он легко бросился на Конана в тот самый миг, когда Киммериец рукой с зажатым в ней топором решил вытереть кровь с глаз.

Но, едва сорвавшись с места, Аскаланте ощутил за спиной словно бы порыв сильного ветра, и между лопаток ему с силой врезалось чье-то тяжелое тело. Он споткнулся и полетел головой вперед, успев почувствовать, как в плоть его впились острые когти. Отчаянно пытаясь сбросить с себя неожиданного противника, он вывернул голову вбок и уставился прямо в лицо Ночном Кошмару и Безумию. Верхом на нем сидела черная тварь, рожденная, как он сразу понял, отнюдь не в мире людей. Ее оскаленные черные клыки, с которых капала слюна, потянулись к его горлу, и Аскаланте еще успел почувствовать, как у него отнимаются и немеют руки и ноги, когда их коснулось ледяное дыхание смерти.

Безобразную морду даже нельзя было назвать животной. Пожалуй, она могла быть лицом древней злобной мумии, ожившей с помощью демонической магии. В ее вызывающих отвращение чертах Аскаланте почудилось жуткое и отдаленное сходство с Тхотх-амоном, и он, глядя на чудовище расширенными от ужаса глазами, почувствовал, как его с головой накрывает пелена безумия. А потом циничный и самодостаточный взгляд на вещи изменил Аскаланте, и, слабо вскрикнув, он простился с жизнью еще до того, как его коснулись страшные черные клыки.

Конан, смахивая с глаз капли крови, застыл на месте. Поначалу он решил, что над изуродованным телом Аскаланте стоит огромная черная гончая; но потом взор его прояснился, и он понял, что это – не гончая и не бабуин.

С криком, вторившим предсмертному воплю Аскаланте, он отпрянул от стены и встретил черную тварь ударом, в который вложил всю силу отчаяния своих наэлектризованных нервов. Лезвие со свистом рассекло воздух и отскочило от скошенного черепа, который должно было раскроить, а потом в короля врезалось гигантское тело и отбросило его на середину комнаты.

Челюсти, с которых капала слюна, сомкнулись на руке Конана, которую он выставил перед собой, чтобы защитить горло, но чудовище не сделало попытки разорвать его на куски. Поверх изжеванной руки короля оно с дьявольской злобой уставилось ему в глаза, в которых уже отражался тот же самый ужас и отвращение, что были написаны на лице мертвого Аскаланте. Конан почувствовал, как сжалась в комочек его душа и как неведомая злая сила вытягивает ее из тела, чтобы утопить в желтых колодцах вселенского ужаса, призрачное мерцание которого плотной пеленой окутывало его, грозя лишить рассудка. Глаза монстра все увеличивались в размерах и стали уже огромными, и в них Конан видел отражение бездонного и кощунственного ужаса, таившегося в темноте бесформенных глубин и провалов Потустороннего Мира. Он шевельнул окровавленными губами, чтобы выплеснуть на тварь всю свою ненависть и страх, но зубы его лишь бессильно клацнули, и крик замер у него в горле.

Но тот самый ужас, что парализовал и погубил Аскаланте, пробудил в Конане дикую ярость, похожую на безумие. Напрягшись из последних сил, он отскочил назад, стиснув зубы и превозмогая боль в полуоторванной руке, таща за собой монстра. И тут его отставленная в сторону ладонь наткнулась на что-то, в чем его затуманенный боевой горячкой мозг распознал рукоять меча. Он инстинктивно схватил ее, а потом, собрав волю в кулак, нанес удар так, как если бы в руке у него был кинжал. Обломок лезвия вошел в тело чудовища, и оно в агонии разжало челюсти, отпустив руку Конана. Короля отбросило в сторону и, приподнявшись на локте, он затуманенным взором увидел, как тело чудовища сотрясается в конвульсиях, а из рваной раны, которую нанес обломок его меча, темной струей хлещет кровь. Конан смотрел, как судорожные подергивания монстра прекратились и он замер в неподвижности, глядя на него своими страшными мертвыми глазами. Конан моргнул и смахнул кровь и пот со лба; ему вдруг показалось, что тварь тает, уменьшаясь в размерах, и превращается в липкую и скользкую на вид массу.

А потом до слуха его донесся громкий гул встревоженных голосов, и комната оказалась битком набита придворными – рыцарями, лордами, стражниками, советниками, – причем все они кричали одновременно и только мешали друг другу. Короля взяли в плотное кольцо Черные Драконы, взбешенные и изрыгающие проклятия, держа руки на эфесах мечей и обводя окружающих налитыми кровью глазами. Молодого дежурного офицера так и не нашли – ни сразу, ни потом, хотя искали долго и упорно.

– Громель! Вольмана! Ринальдо! – горестно восклицал Публий, первый советник короля, заламывая пухлые руки и с тоской глядя на бездыханные тела. – Какое подлое предательство! Кто-то должен заплатить за это! Кликните стражу!

– Стража уже здесь, старый дурак! – бесцеремонно оборвал его Паллантид, командир Черных Драконов, забыв в пылу гнева о высоком чине Публия. – Лучше прекрати свои причитания и помоги нам перевязать раны короля, иначе он истечет кровью.

– Да, да! – вскричал Публий, который был человеком слова, а не дела. – Нужно перевязать его раны. Пошлите за всеми придворными лекарями! О, милорд, какой позор на наш город! Вас действительно убили?

– Вина! – прохрипел король с ложа, на которое его опустили. К его окровавленным губам поспешно поднесли кубок, и он принялся жадно глотать живительную влагу, как человек, умирающий от жажды.

– Хорошо! – проворчал он, откидываясь на спину. – После доброй схватки мне всегда хочется пить.

Лекари остановили кровь, и здоровый организм варвара уже задействовал все свои внутренние резервы.

– Первым делом осмотрите рану от кинжала у меня в боку, – приказал он придворным лекарям. – Ринальдо спел мне там погребальную песнь, и стило его было очень острым.

– Нам следовало повесить его давным-давно, – убивался Публий. – От поэтов никакого проку… А это кто такой?

Он боязливо ткнул труп Аскаланте носком своей сандалии.

– Клянусь Митрой! – воскликнул командир Драконов. – Это же Аскаланте, бывший граф Туны! Хотел бы я знать, что привело его сюда из песков пустыни?

– Но почему он так смотрит? – прошептал Публий, тихонько пятясь в сторону.

Глаза у него испуганно расширились, а по коже пробежали мурашки. Вскоре и остальные смолкли, глядя на мертвого разбойника.

– Если бы вы видели то, что видели он и я, – проворчал король, садясь на ложе, несмотря на протесты лекарей, – то не задавали бы таких вопросов. Лучше взгляните вон туда… – Он оборвал себя на полуслове. От изумления у короля отвисла челюсть, а указующий перст нелепо замер в воздухе. – Клянусь Кромом! – выругался он. – Тварь растаяла и превратилась в прах, который и породил ее!

– Король бредит, – прошептал какой-то вельможа.

Конан услышал его слова и разразился длинной чередой варварских ругательств.

– Разрази меня Бадб, Маха и Немейн! – изрыгал он богохульства. – Я в своем уме! Это было нечто вроде помеси стигийской мумии и бабуина. Оно ворвалось в дверь, и стигийские разбойники в страхе бежали. Оно загрызло Аскаланте, который уже собирался заколоть меня. А потом оно набросилось на меня, и я убил его – хотя и не знаю как, потому что топор мой отскочил от его черепа, как если бы я ударил по камню. Но, полагаю, Эпемитрей Мудрец имеет к этому какое-то отношение…

– Откуда он может знать Эпемитрея, который мертв вот уже полторы тысячи лет? – принялись все перешептываться друг с другом.

– Клянусь Аургельмиром! – взревел король. – Сегодня ночью я разговаривал с Эпемитреем! Он позвал меня во сне, и я шел по длинному черному коридору, вырубленному в камне, с барельефами старых богов, а потом поднялся по лестнице, на каждой ступеньке которой был вырезан Сет, пока не вошел в усыпальницу, где была могила с изображением Феникса…

– Во имя Митры, ваше величество, замолчите! – Это вскричал верховный жрец Митры, лицо которого было пепельно-серым от ужаса.

Конан вскинул голову, словно лев, встряхивающий гривой, и в голосе его прозвучал рык рассерженного льва:

– Разве я твой раб, что должен умолкать по твоему приказанию?

– Нет, нет, мой господин! – Верховный жрец трясся всем телом, но, похоже, вовсе не от страха перед королевским гневом. – Я никоим образом не хотел оскорбить вас. – Он наклонился к королю и жарким шепотом заговорил ему на ухо: – Мой господин, этот вопрос выходит за рамки человеческого понимания. Только внутренний круг жрецов знает о коридоре из черного камня, вырубленном неведомыми руками в самом сердце горы Голамиры, или об охраняемой Фениксом могиле, в которой полторы тысячи лет назад упокоился Эпемитрей. С тех пор там не ступала нога живого человека, поскольку избранные жрецы, поместив Мудреца в усыпальницу, завалили наружный вход в коридор, чтобы никто не смог отыскать туда дороги. Так что теперь даже не все верховные жрецы знают, где она находится. Только из уст в уста некоторые высшие служители культа передают своим ученикам, которых тщательно отбирают, знания о месте последнего упокоения Эпемитрея в черном сердце Голамиры. Это – одно из таинств, на которых зиждется культ Митры.

– Мне неизвестно, с помощью какого волшебства призвал меня к себе Эпемитрей, – ответил Конан. – Но я разговаривал с ним, и он начертал знак на моем мече. Почему этот знак стал смертельным для демона, какая магия в нем сокрыта – мне неведомо, но хотя клинок сломался о шлем Громеля, оставшийся обломок оказался достаточно длинным, чтобы поразить жуткую тварь.

– Позвольте мне взглянуть на ваш меч, – прошептал верховный жрец внезапно пересохшими губами.

Конан протянул ему сломанное оружие, увидев которое жрец вскричал от восторга и упал на колени.

– Митра хранит нас от сил тьмы! – возопил он. – Король действительно разговаривал с Эпемитреем сегодня ночью! Вот здесь, на мече – этот тайный знак не может начертать никто, кроме него, – видна эмблема бессмертного Феникса, который вечно охраняет покой его могилы! Подайте свечу, быстро! Осветите то место, где, по словам короля, умер гоблин!

Оно находилось в тени сломанной ширмы. Придворные отодвинули ее в сторону и осветили пол ярким пламенем свечей. В опочивальне воцарилась мертвая тишина. А потом одни присутствующие опустились на колени и стали возносить молитвы Митре, а другие с громкими криками выбежали вон из королевской спальни.

На полу, в том самом месте, где умер монстр, виднелось обширное темное пятно, смыть которое так и не удалось. Очертания чудовища были четко прорисованы его собственной кровью, и контуры эти не принадлежали созданию нормального и привычного мира. Они остались там, мрачные и жуткие, подобно тени, отбрасываемой одним из похожих на обезьян богов, что сидят на корточках на погруженных в тень алтарях мрачных храмов, таящихся в сумеречных землях Стигии.

Багряная цитадель

1

…Поймали Льва на равнине Шаму,

Сковали его железной цепью.

И возопили под рев труб:

«Наконец-то Лев в клетке!»

Горе городам рек и равнин,

Если Лев когда-нибудь вновь выйдет на охоту!

Старинная баллада

Гром битвы стих, радостные крики победителей заглушали стоны умирающих. Подобно облетевшим листьям после осенней бури, павшие пестрым ковром устилали равнину. Лучи заходящего солнца игриво сверкали на блестящих шлемах, позолоченных кольчугах, серебряных нагрудных пластинах, сломанных мечах и тяжелых складках шелковых королевских штандартов, которые валялись в застывающих алых лужах. Мертвыми грудами лежали боевые кони и одетые в стальные доспехи наездники, развевающиеся гривы и колышущиеся плюмажи которых окрашивал красный прилив. Вокруг них и вперемежку, подобно плавнику, вынесенному на берег штормом, простерлись растоптанные копытами и посеченные мечами тела в стальных касках и коротких кожаных куртках – лучники и копейщики.

Трубачи ревом фанфар на всю округу возвестили об одержанной виктории, и копыта коней победителей с хрустом топтали кости поверженных, когда разрозненные шеренги в сверкающих доспехах подобно спицам огненного колеса стягивались внутрь к одной точке, туда, где последний из уцелевших все еще вел неравный бой.

В тот день Конан, король Аквилонии, своими глазами видел, как погиб и канул в вечность цвет его рыцарства. С пятью тысячами тяжеловооруженных всадников он пересек юго-восточную границу Аквилонии и въехал на поросшие густой травой луга Офира, где и оказалось, что его бывший союзник, король Офира Амальрус объединился с королем Котха Страбонусом и выступил против него. Он обнаружил западню слишком поздно. Конан сделал все, что в силах человеческих, со своими пятью тысячами рыцарей, которым противостояло тридцатитысячное войско заговорщиков, составленное из конных всадников, лучников и копейщиков.

Не имея в своем распоряжении ни стрелков из лука, ни пехотинцев, Конан бросил своих тяжеловооруженных конников в атаку на приближающуюся армию врага. Он видел, как валятся под копыта коней его рыцарей враги в сверкающих доспехах, он прорвал центр вражеской обороны и разнес его на куски, гоня перед собой потерявшее строй и неуправляемое стадо, но тут же понял, что попал в клещи, когда уцелевшие крылья чужой армии сомкнулись. Шемитские лучники Страбонуса сеяли смерть и хаос в рядах его рыцарей, осыпая их градом оперенных стрел, которые выискивали любую щель в доспехах и валили наземь коней, а потом подоспели котхийские копейщики, чтобы добить спешенных и упавших всадников. Пехотинцы в кольчужных рубашках из разбитого центра перестроились и, усиленные конниками с флангов, перешли в наступление, уничтожая его воинов за счет подавляющего численного превосходства.

Но аквилонцы не бежали с поля брани; они все пали в сражении, и ни один из пяти тысяч рыцарей, выступивших в поход с Конаном, не вышел из боя живым. И вот теперь король один сражался за всех, стоя среди трупов своих товарищей, а за спиной у него громоздилась целая гора мертвых тел людей и лошадей. Офирейские рыцари горячили своих коней, заставляя их перепрыгивать через завалы из трупов, чтобы сразить одинокую фигуру, а низкорослые, приземистые шемиты с иссиня-черными бородами и смуглолицые котхийские рыцари сражались в пешем строю. Вокруг стоял оглушительный лязг – это сталь скрещивалась со сталью. Огромный король западной страны в вороненых доспехах возвышался над своими врагами, раздавая разящие удары направо и налево, словно мясник на бойне, орудующий гигантским топором. По полю метались лошади, оставшиеся без всадников; у его закованных в железо ног росла груда изуродованных тел. И вот его противники не выдержали ярости его отчаяния и отпрянули, мертвенно-бледные, с трудом переводя дыхание.

В это время вдали показались лорды победителей. Они ехали к месту последней схватки сквозь шеренги своего воинства: Страбонус, широкоскулый, с умными и злыми глазами; Амальрус, стройный и утонченный, способный на самое подлое предательство и опасный, как кобра; и, наконец, поджарый Тсота-ланти, похожий на стервятника, одетый лишь в шелка, с горячими черными и сверкающими глазами. Об этом чародее из Котха ходили мрачные легенды, в северных и западных деревнях матери пугали детей его именем, и самые непокорные рабы под угрозой быть проданными ему демонстрировали униженное смирение быстрее, чем после истязаний кнутом. Говорили, что он собрал целую библиотеку, переплетенную в кожу, содранную с живых человеческих существ, и что в бездонных провалах под горой, на которой стоял его замок, он вел дела с силами тьмы, обменивая кричащих от ужаса девушек-рабынь на нечестивые тайны. Другими словами, он был подлинным и настоящим правителем Котха.

На губах его заиграла печальная улыбка, когда он увидел, как короли осаживают своих коней на безопасном расстоянии от угрюмой фигуры в вороненых доспехах, возвышающейся среди трупов. Перед жарким пламенем ярости, что бушевало в синих глазах, сверкавших из-под козырька смятого шлема с гребнем, отступили даже самые отчаянные смельчаки. Смуглое, испещренное шрамами лицо Конана стало еще темнее от охватившего его боевого бешенства; черные доспехи были изрублены в клочья и забрызганы кровью; огромный меч покраснел от крови до самой крестовины рукояти. С него спала вся наносная шелуха цивилизации, и сейчас он был варваром, оставшимся один на один со своими смертельными врагами. По рождению Конан был киммерийцем, одним из яростных и мрачных горцев, обитавших в своем суровом туманном краю на севере. Его история – та самая, которая привела его на трон Аквилонии – уже стала прообразом многочисленных баллад и сказаний о великих героях.

Итак, короли благоразумно держались поодаль, и Страбонус приказал шемитским лучникам расстрелять своего врага с безопасного расстояния; его военачальники, как спелая рожь под косой, полегли под взмахами широкого меча Конана, и Страбонус, который считал своих рыцарей выгодным вложением капитала, кипел от злобы. Но Тсота отрицательно качнул головой:

– Возьмите его живым.

– Легко сказать – живым! – вспылил Страбонус, которого беспокоило, что гигант в вороненых доспехах может прорубиться к ним сквозь частокол копий и пик. – Кто способен взять тигра-людоеда живым? Клянусь Иштар, он попирает ногами тела моих лучших мечников! Понадобилось целых семь лет и куча золотых монет, чтобы подготовить и обучить каждого, а теперь они валяются бездыханными и пойдут на корм хищникам. Стреляйте в него, я приказываю!

– А я запрещаю! – коротко бросил Тсота, легко спрыгивая с седла на землю. – Или ты до сих пор не усвоил, что мой разум сильнее любого меча?

Он двинулся прямо на шеренгу копейщиков, и гиганты в стальных касках и кольчужных рубашках в страхе расступались перед ним, чтобы не коснуться хотя бы края его развевающейся мантии. Не замедлили уступить ему дорогу и рыцари с плюмажем на шлемах. Он перешагнул через трупы и остановился перед угрюмым королем. Войска замерли в молчании, затаив дыхание. Массивная фигура в вороненой броне зловеще нависала над худым чародеем в шелковых одеждах, подняв над головой иззубренный меч, с которого срывались кровавые капли.

– Я предлагаю тебе жизнь, Конан, – сказал Тсота, и в голосе его прозвучала жестокая насмешка.

– А я обещаю тебе смерть, чародей, – прорычал король, и меч, направляемый стальными мускулами и дикой яростью, описал шелестящий полукруг, готовясь развалить колдуна до пояса.

Но когда воины дружно затаили дыхание, Тсота быстро шагнул вперед, пожалуй, даже слишком быстро, потому что глаз не успевал за ним, и просто положил ладонь Конану на предплечье – туда, где бугрились под кожей мускулы, не прикрытые кольчугой, – так, во всяком случае, показалось тем, кто наблюдал за ним. Меч замер в воздухе, а гигант в доспехах тяжко рухнул на землю и застыл в неподвижности. Тсота беззвучно рассмеялся:

– Поднимайте его и не бойтесь – лев втянул свои когти.

Короли подъехали ближе и с благоговейным страхом уставились на поверженного льва. Конан лежал совершенно неподвижно, как мертвый, но глаза его были широко раскрыты, и он смотрел на них с бессильной яростью.

– Что ты с ним сделал? – с содроганием спросил Амальрус.

Вместо ответа Тсота показал перстень необычной формы, который носил на руке. Он свел пальцы вместе, и на внутренней стороне кольца высунулось крошечное стальное острие, похожее на жало змеи.

– Оно смочено в настойке пурпурного лотоса, который растет в болотах Южной Стигии, где живут призраки, – сказал волшебник. – Его прикосновение вызывает временный паралич. Наденьте на него кандалы и уложите в колесницу. Солнце заходит, и нам пора отправляться в Хоршемиш.

Страбонус повернулся к своему генералу Арбанусу.

– Мы возвращаемся в Хоршемиш с ранеными. С нами пойдет эскадрон королевской кавалерии. А вам я приказываю на рассвете выступить к аквилонской границе и осадить город Шамар. Провиантом на марше вас обеспечат офирейцы. Мы присоединимся к вам как можно быстрее, взяв с собой подкрепление.

Итак, вся армия в полном составе – рыцари в доспехах, копейщики, лучники и слуги – стали лагерем на лугу неподалеку от поля боя. А оба короля и колдун, который был сильнее их обоих, вместе взятых, всю ночь напролет скакали к столице Страбонуса. Их сопровождала блистательная дворцовая стража, а замыкала процессию длинная вереница колесниц, на которых везли раненых. В одной из этих колесниц лежал и Конан, король Аквилонии, закованный в кандалы. На губах у него стыла горечь поражения, а в душе полыхала ярость посаженного в клетку тигра.

Яд, обездвиживший его могучие руки и ноги, не парализовал разум короля. Пока колесница, громыхая на ухабах, несла его по дороге, он мысленно вновь и вновь переживал свое поражение. Амальрус прислал к нему эмиссара с просьбой срочно помочь ему в борьбе со Страбонусом, который, по его словам, опустошал и грабил западные области его королевства, клином вдававшиеся между Аквилонией и огромным южным королевством Котх. Он просил выставить всего лишь тысячу рыцарей с самим Конаном во главе, чтобы поднять дух его деморализованного войска. И сейчас Конан мысленно проклинал его на чем свет стоит. В своей щедрости он выставил впятеро больше рыцарей, чем просил монарх-предатель. Он с наилучшими намерениями прибыл в Офир, где обнаружил, что ему противостоит объединенная армия двух якобы противников. Ему оставалось утешаться только тем, что его доблесть и талант полководца ценились настолько высоко, что они выставили против его пяти тысяч рыцарей столь огромную армию.

Красная пелена застлала ему взор; жилы его вздулись от сдерживаемой ярости, а в висках застучали горячие молоточки. Еще ни разу в жизни он не испытывал столь страшного и столь беспомощного гнева. За несколько мгновений перед мысленным взором Конана промелькнула вся его жизнь – панорама смутных образов и теней, олицетворявших его самого в разном обличье: варвара в звериных шкурах; наемника в рогатом шлеме и кольчужной рубашке; корсара на галере, чей острый нос украшала фигура дракона, за которой тянулся кровавый след убийств и грабежей вдоль всего южного побережья; капитана стражи в вороненых доспехах, верхом на черном жеребце, вставшем на дыбы; короля на золотом троне со знаменем над головой, на котором был изображен имперский лев, и толпы придворных на коленях перед ним. Но грохот и рывки колесницы неизменно возвращали его мысли к предательству Амальруса и колдовству Тсоты. Пульсирующие жилы едва не лопались у него на висках, и лишь крики и стоны раненых с других колесниц наполняли его злобным удовлетворением.

Еще до полуночи они пересекли границу Офира, и на рассвете на юго-восточном горизонте показались окрашенные в розовые тона сверкающие шпили Хоршемиша и изящные башни. Над ними грозно высилась багряная цитадель, которая издали казалась мазком крови на лазурном небе. Это и был замок Тсоты. К нему вела одна-единственная улочка, вымощенная мрамором и перегороженная тяжелыми воротами кованого железа, а сама цитадель венчала вершину горы, главенствующей над городом. Боковые склоны ее были слишком круты и отвесны, чтобы по ним можно было взобраться. Со стен цитадели открывался прекрасный вид на широкие улицы города, мечети с минаретами, лавки, храмы, особняки и базары. Сверху можно было взглянуть и на королевские дворцы, окруженные пышными огромными садами и обнесенные высокими стенами, за которыми прятались роскошные цветы и плодовые деревья. Между ними журчали искусственные ручьи и безостановочно шелестели серебряные фонтаны. И над всем этим великолепием, грозная и мрачная, нависала цитадель, словно кондор, высматривающий жертву или погруженный в свои темные мысли.

Мощные ворота между огромными башнями внешней стены с лязгом распахнулись, и король въехал в столицу. По бокам его двигались сверкающие шеренги копейщиков, и пятьдесят горнов сыграли приветствие. Но на вымощенных белым камнем улицах не теснились толпы горожан, чтобы бросить белые розы под копыта коня победителя. Страбонус опередил известие о битве, и его народ, только-только приступивший к выполнению ежедневных обязанностей, открыв от удивления рты, наблюдал за возвращением своего короля с небольшим эскортом, не зная, что сие означало – победу или поражение.

Конан, в жилы которого вновь медленно возвращалась жизнь, оторвал голову от пола колесницы, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть на диковинки города, который носил название Королевы Юга. Он мечтал когда-нибудь проехать по его улицам во главе своих закованных в сталь эскадронов, чтобы над его головой развевался королевский штандарт со львом. Но вместо этого он прибыл сюда пленником, закованным в кандалы, брошенным на бронзовый пол колесницы своего победителя. Ярость уступила место изумлению той жестокой шутке, что сыграла с ним судьба, но для встревоженных солдат, управлявших колесницей, его смех показался рыком разбуженного льва.

2

…Сверкающая скорлупа затасканной лжи;

Сказка о наместнике бога на земле —

Ты получил свою корону по наследству,

А я заплатил за нее кровью.

И троны, которые я завоевал своей кровью и потом,

Клянусь Кромом, я не продам за обещания

Осыпать меня золотом или отправить в ад!

Дорога королей

В самой цитадели, в комнате с высоким куполообразным черным потолком, попасть в которую можно было через лепные арочные проемы и двери, сверкающие необычными темными драгоценными камнями, собрался странный конклав. Конан Аквилонский, все тело которого покрывала запекшаяся кровь из ран, которые никто не удосужился перевязать, стоял перед теми, кто захватил его в плен. По обе стороны от него выстроились две дюжины чернокожих гигантов, сжимающих древки длинных алебард. Перед ним стоял Тсота, а на диванах, в атласе и золоте, вольготно расположились Страбонус и Амальрус, рядом с которыми преклонили колени обнаженные мальчики-рабы, наливавшие вино в кубки, вырезанные из цельного сапфира. И полной их противоположностью выглядел Конан, мрачный, окровавленный и голый, если не считать набедренной повязки, с кандалами на могучих руках и ногах, с синими глазами, сверкающими из-под черной гривы, которая ниспадала на его низкий широкий лоб. Он был главным действующим лицом, на фоне яростной жизненной силы которого потуги тех, кто захватил его в плен, поразить его роскошью и помпезностью выглядели жалко. Оба короля, несмотря на свою гордыню, в глубине души понимали это, отчего чувствовали себя не в своей тарелке. Один только Тсота казался совершенно невозмутимым.

– Наши желания выразить совсем несложно, король Аквилонии, – сказал Тсота. – Мы желаем расширить границы нашей империи.

– Словом, вы хотите подгрести под себя и испоганить мое королевство, – проскрежетал Конан.

– Кто вы такой, как не искатель приключений, захвативший корону, на которую у вас было не больше прав, чем у любого варвара без роду, без племени? – парировал Амальрус. – Мы готовы предложить вам достойную компенсацию…

– Компенсацию! – Это слово исторгло из широкой груди Конана раскатистый смех. – Принц бесчестья и предательства! Да, я – варвар, и это значит, что я готов продать свое королевство и свой народ за обещание сохранить мне жизнь и за ваше вонючее золото? Ха! Интересно, каким образом вы получили свои короны, ты и эта черномордая свинья рядом с тобой? Это ведь ваши отцы сражались и страдали, а вам поднесли свои короны на блюде. То, что досталось вам даром, ради чего вы не шевельнули и пальцем, – если не считать того, что пришлось отравить нескольких своих братьев, – я завоевал в честном бою. Вы восседаете на шелке и поглощаете вино, которое в поте лица делают для вас другие, и рассуждаете о высшем праве наследования – ба! Я вскарабкался на трон из пропасти дикого варварства, и во время этого подъема я проливал свою кровь с такой же легкостью, как и чужую. Клянусь Кромом, если кто из нас и имеет право руководить людьми, так это я! Как вы доказали свое превосходство надо мной? Я застал Аквилонию в лапах такой же свиньи, как и вы сами, – а ведь он хвастался генеалогией, уходящей в прошлое на добрую тысячу лет. Край захлебывался в междоусобных баронских войнах, и народ стонал от притеснений и непомерных налогов. А сегодня ни один вельможа Аквилонии не осмелится дурно обращаться с самым последним из моих подданных, а налоги – самые маленькие во всем цивилизованном мире. А что же вы? Твой брат, Амальрус, правит восточной частью твоего королевства, причем открыто бросает тебе вызов. А ты, Страбонус? Твои солдаты даже сейчас осаждают замки дюжины или даже больше мятежных баронов. Народы обоих королевств стонут под тяжестью непомерных налогов и податей. А теперь вы собираетесь обобрать мое королевство – ха! Освободите мне руки, и я наведу глянец на этот пол вашими жалкими мозгами!

Тсота холодно улыбнулся, заметив ярость на лицах своих царственных сообщников.

– Все это, сколь бы справедливо ни звучало, не имеет к делу никакого отношения. Наши планы вас не касаются. Ваша ответственность закончится в тот самый момент, когда вы подпишете бумагу, то есть отречение от престола в пользу принца Арпелло Пеллийского. Мы дадим вам оружие, коня, пять тысяч золотых монет и проводим вас до восточной границы.

– Бросите меня на произвол судьбы, как тогда, когда я только явился в Аквилонию, чтобы служить в ее армии, разве что на этот раз на мне будет еще и клеймо предателя? – Смех Конана походил на короткий лай свирепого лесного волка. – Арпелло, значит? У меня были подозрения насчет этого мясника из Пеллии. Неужели вы даже воровать и грабить не умеете честно и открыто, и вам непременно требуется предлог, пусть даже притянутый за уши? Арпелло утверждает, что в его жилах течет королевская кровь, поэтому вы используете его в качестве прикрытия для воровства, а потом он превратится в правящего сатрапа. Да лучше я встречусь с вами в аду!

– Ты глупец! – вскричал Амальрус. – Ты – в наших руках, и мы можем лишить тебя короны и жизни по своему усмотрению.

Ответ Конана не был ни королевским, ни исполненным благородства, зато инстинктивным для человека, под внешней благоприобретенной цивилизованностью которого скрывалась натура варвара. Он плюнул в лицо Амальрусу. Король Офира отпрыгнул с яростным криком, хватаясь за рукоять своего парадного меча. Выхватив его из ножен, он ринулся на Киммерийца, но тут вмешался Тсота:

– Постойте, ваше величество, этот человек – мой пленник.

– Прочь с дороги, колдун! – завизжал Амальрус, взбешенный холодным презрением, которое прочел во взгляде Конана.

– Назад, я сказал! – взревел Тсота, мгновенно впадая в ярость.

Его худощавая рука вынырнула из широкого рукава накидки и швырнула горсть какого-то порошка в искаженное ненавистью лицо офирейца. Амальрус поперхнулся криком и неуверенно попятился, судорожно протирая глаза обеими руками и выпустив из ладони меч. Он бессильно повалился обратно на диван, у которого с непроницаемыми лицами застыли котхийские стражники, а король Страбонус поспешно опорожнил кубок с вином, держа его обеими руками, чтобы скрыть дрожь. Амальрус убрал руки от лица и яростно тряхнул головой. Он пришел в себя, и в его серых глазах вновь засветился ум.

– Я едва не ослеп, – проворчал он. – Что ты со мной сделал, колдун?

– Всего лишь показал тебе, кто здесь настоящий хозяин, – резко отозвался Тсота, отбросив всю напускную вежливость и являя свое истинное лицо воплощенного зла. – Страбонус уже усвоил преподанный ему урок, а теперь пришло время и тебе сделать то же самое. Пыль, которую я швырнул тебе в глаза, я нашел в стигийской могиле – и в следующий раз ты останешься слепым навсегда.

Амальрус пожал плечами, криво улыбнулся и потянулся к кубку с вином, чтобы утопить в нем страх и ярость. Утонченный дипломат, он быстро взял себя в руки. Тсота же повернулся к Конану, который невозмутимо стоял, наблюдая за происходящим. Повинуясь повелительному жесту колдуна, чернокожие стражники подхватили пленника под руки и потащили его вслед за Тсотой, который вышел из комнаты через арочный проход и зашагал по извилистому коридору. Пол его был выложен разноцветной мозаикой, стены украшены гобеленами с золотым шитьем и серебряной отделкой, а с лепного арочного потолка свисали золотые курильницы, наполняя коридор клубами тонких ароматов. Они свернули в коридор поменьше, отделанный черным блестящим гагатом и нефритом, мрачный и гнетущий, заканчивающийся тяжелой бронзовой дверью, над которой в жуткой усмешке скалился человеческий череп. У двери застыла жирная отвратительная фигура, позвякивавшая связкой ключей, – то был главный евнух Тсоты Шукели, о котором ходили самые отвратительные слухи – животная страсть к пыткам вытеснила в нем все обычные человеческие чувства.

Бронзовая дверь отворялась на узкую винтовую лестницу – та, казалось, вела в самое сердце горы, на которой стояла цитадель. Небольшая процессия спустилась по лестнице, где в самом низу их поджидала железная дверь, внушительные размеры которой представлялись излишними в таком месте. Было совершенно очевидно, что она не выводит наружу, на свежий воздух, тем не менее, она выглядела так, словно была способна выдержать попадание метательных камней из баллист и удары стенобитного тарана. Шукели открыл ее, и, пока он с силой тянул на себя тяжелые и громоздкие створки, Конан заметил, что его стражей охватила тревога и беспокойство. Да и сам Шукели не сумел скрыть нервозность, опасливо вглядываясь в темноту за порогом. За этой дверью виднелась еще одна преграда – решетка из толстых стальных прутьев. Она запиралась хитроумным засовом, у которого не было замка и открыть который можно было лишь снаружи. Засов отодвинулся, и решетка скользнула в стену. Они прошли через нее и оказались в широком коридоре, пол, стены и потолок которого словно были вырублены из цельного камня. Конан понял, что находится глубоко под землей, даже ниже подножия самой горы. Темнота давила на факелы стражей, как разумное и живое существо.

Короля приковали к кольцу, вделанному в каменную стену. В нишу над его головой стражники поместили факел, так что он оказался в полукруге тусклого света. Чернокожие явно не горели желанием задерживаться здесь сверх необходимого; они о чем-то переговаривались между собой приглушенными голосами и бросали тревожные взгляды в темноту. Тсота знаком приказал им убираться, и они, толкаясь, поспешно выскочили вон, словно боясь, что темнота обретет осязаемые формы и прыгнет им на спину. Тсота повернулся к Конану, и король с беспокойством отметил, что глаза колдуна светятся в темноте и что зубы его вдруг стали похожи на волчьи клыки, сверкающие сахарной белизной в темноте.

– Что ж, прощай, варвар, – с издевательской насмешкой произнес чародей. – Я должен спешить к Шамару, чтобы принять участие в осаде. Что передать твоим женщинам, прежде чем я сдеру их нежную кожу на свитки, в которых будет записана очередная победа Тсоты-ланти?

Конан ответил ему грубым киммерийским ругательством, от которого у обычного человека уши свернулись бы трубочкой, но Тсота лишь тоненько рассмеялся и ушел. Конан еще успел увидеть, как его поджарая фигура стервятника шагнула через порог, а потом колдун задвинул за собой решетку. Лязгнула массивная наружная дверь, и в подземелье воцарилась мертвая тишина.

3

…Лев шел по кругам ада,

И путь его пересекли мрачные тени

Множества живых существ, для которых

Нет названия в языке людей, —

Монстры с распахнутой пастью,

С клыков которых капала слюна.

Темнота содрогнулась от криков и воплей,

Когда Лев шел по кругам ада.

Старинная баллада

Король Конан попробовал на прочность кольцо в стене и сковывающие его цепи. Он мог двигать руками и ногами, но понимал, что разорвать оковы не под силу даже ему. Звенья цепи были толщиной в палец, и она крепилась к железному обручу у него на поясе шириной в его ладонь и толщиной в добрых полдюйма. От одного веса его кандалов обычный человек уже изнемогал бы от усталости. Замки, скреплявшие цепь и обруч, были такими массивными, что их не разбила бы и кувалда. Что же касается кольца, то штырь его явно проходил сквозь стену и крепился с обратной стороны.

Конан выругался, чувствуя, как его охватывает паника, пока он вглядывался в обступающую его темноту. В душе его дремали предрассудки и суеверия варварского народа, неподвластные рассудочной логике цивилизации. Его первобытное воображение уже населило темноту подземелья жуткими и отвратительными созданиями. Кроме того, разум подсказывал Конану, что его поместили сюда не только для того, чтобы ограничить его свободу. У тех, кто пленил его, не было никаких причин щадить его. Так что его сунули в подземелье с вполне определенной целью. Он проклял себя за то, что отказался от сделанного ими предложения, хотя его честь и взбунтовалась при одной только мысли об этом, и он знал, что если бы ему представился еще один шанс, он бы ответил то же самое. Он не намеревался продавать своих подданных мяснику. Хотя изначально он захватывал королевство, думая исключительно о собственной выгоде. Вот так, внешне незаметно, инстинкты государственного деятеля иногда просыпаются даже в захватчике, руки которого по локоть обагрены кровью.

Конан вспомнил последнюю отвратительную угрозу Тсоты и застонал в бессильной ярости, сознавая, что это было не пустое хвастовство. Мужчины и женщины значили для чародея не больше, чем подопытные насекомые для ученого. Мягкие белые руки, что ласкали его, полные коралловые губы, что прижимались к его губам, лакомые белые груди, что дрожали от вожделения под его жаркими поцелуями, – все они должны лишиться нежной кожи, белой, как слоновая кость, и розовой, как распустившийся бутон. При мысли об этом с губ Конана сорвался такой страшный и нечеловеческий в своей дикой ярости рык, что сторонний наблюдатель ни за что бы не поверил, что его издало горло мужчины.

Гулкое эхо, прокатившееся по огромному коридору, заставило короля содрогнуться и вспомнить о собственном бедственном положении. Он со страхом вглядывался в окружающую темноту, вспоминая страшные истории о жестокости некроманта. По спине его пробежал предательский холодок, когда Конан вдруг сообразил, что это, должно быть, и есть те самые Залы Ужаса, которые часто упоминаются в древних жутковатых преданиях, туннели и темницы, где Тсота проводил свои отвратительные эксперименты с людьми и животными. И здесь же, как шептались по углам досужие сказители, он кощунственно позволял себе забавляться с первоосновами самой жизни. Ходили слухи, что эти подземелья посещал и безумный поэт Ринальдо, и что чародей показывал ему тамошние ужасы, и что неописуемые чудовища, на существование которых намекал поэт в своей поэме «Песни Подземелья» – не просто плод воображения больного мозга. Того самого мозга, что разлетелся брызгами под ударом боевого топора Конана в ночь, когда он сражался за свою жизнь с убийцами, которых подло привел во дворец безумный стихоплет. Звучные строки той песни, внушающей суеверный страх, все еще звучали в ушах короля, когда он стоял, закованный в цепи.

Конан еще не успел до конца додумать эту мысль, когда до слуха его донесся легкий шелестящий шорох, и кровь застыла у него в жилах. Он замер, напряженно, до боли, всматриваясь и вслушиваясь в темноту. Ледяная рука погладила его по спине. Он безошибочно узнал этот звук – так шуршат о камень упруго прилегающие друг к другу чешуйки. На лбу у короля выступил холодный пот, когда за пределами тусклого круга света он заметил расплывчатую исполинскую тень, еще более страшную в своей неопределенности. Она вытянулась вверх, мягко покачиваясь из стороны в сторону, и из темноты в него вонзился холодный взгляд бездушных желтых глаз. Перед ошеломленным королем медленно обретала плоть огромная клиновидная голова, а из темноты выступали все новые контуры чудовища – перед ним покачивалась гигантская рептилия.

Это была змея, рядом с которой все прежние представления Конана об этих тварях просто меркли. От кончика заостренного хвоста до треугольной башки она имела в длину никак не меньше восьмидесяти футов. В тусклом свете факела ее белые как иней чешуйки холодно шуршали. Наверняка эта змея родилась и выросла в темноте, тем не менее в глазах ее читались злоба и зоркость. Она свернулась огромными кольцами перед пленником, так что исполинская голова на длинной шее покачивалась в каких-нибудь дюймах от его лица. Ее раздвоенный язык почти касался его губ, когда она то высовывала, то вновь втягивала его, а от мерзкого запаха его буквально тошнило. Большие пылающие зрачки впились в него взглядом, и Конан отшатнулся с рычанием затравленного волка. У него руки так и чесались стиснуть огромную вытянутую шею. Чудовищно сильный по меркам цивилизованного мира, однажды на побережье Стигии, еще во времена корсарства, он задушил в смертельной схватке питона. Но эта змея была ядовитой; он увидел огромные зубы в фут длиной, изогнутые наподобие скимитаров. С них капала бесцветная жидкость, и он шестым чувством понял, что это – смерть. Пожалуй, он все-таки смог бы разбить кулаком эту клиновидную голову, но Конан знал, что при первом же намеке на движение чудовище с быстротой молнии нанесет удар.

Однако Конан оставался неподвижным не потому, что так подсказывал ему разум; напротив, повинуясь ему, он мог затеять безнадежную схватку с чудовищем и поскорее покончить с жизнью, поскольку все равно был обречен; нет, это инстинкт самосохранения варвара заставил его замереть на месте, словно каменное изваяние. Тем временем чудовищное туловище вытянулось еще выше, и змея сейчас исследовала факел в нише у него над головой. Капля яда упала ему на бедро, и ему показалось, будто в плоть его вонзился раскаленный добела кинжал. Голову ему огненными молниями разорвала страшная боль, но он сдержался, не выдав себя ни единым движением, хотя яд оставил на его коже шрам, который он будет носить до самой смерти.

Змея раскачивалась над ним, словно пытаясь решить, действительно ли есть жизнь в этой фигуре, что застыла неподвижно, словно мертвая. И вдруг наружная дверь пронзительно заскрипела. Змея, отличающаяся подозрительностью, столь свойственной этим тварям, развернулась с быстротой, неожиданной для такого огромного тела, и с мягким шорохом уползла в глубину коридора. Дверь распахнулась и осталась открытой. Решетка нырнула в стену, и на пороге, подсвеченный пламенем факелов снаружи, появился чей-то огромный темный силуэт. Фигура скользнула внутрь, до половины выдвинув за собой решетку и оставив засов незапертым. Когда она вошла в круг света, отбрасываемый факелом над головой Конана, король увидел, что перед ним стоит чернокожий гигант с огромным мечом в одной руке и связкой ключей в другой. Чернокожий заговорил на языке жителей побережья, и Конан понял его: он овладел этим наречием еще в те времена, когда пиратствовал на побережье Куша.

– Наконец-то я встретился с тобой, Амра.

Чернокожий назвал Конана старым прозвищем, означавшим «лев». Его дали киммерийцу кушиты в дни его пиратской вольницы. Незнакомец растянул губы в животном оскале, обнажая белые клыки, но глаза его в свете факела полыхали красным огнем.

– Я так долго ждал нашей встречи! Смотри! Вот ключи от твоих цепей! Я украл их у Шукели. Что ты мне дашь за них?

Он позвенел ключами перед лицом Конана.

– Десять тысяч золотых монет, – быстро ответил король, и в сердце у него родился лучик надежды.

– Мало! – вскричал чернокожий, и на его лоснящейся физиономии отразилось восторженное ликование. – Этого мало за тот риск, на который я иду. Любимцы Тсоты могут вынырнуть из темноты и сожрать меня, а если Шукели узнает, что я украл его ключи, он повесит меня за… Словом, что ты мне дашь?

– Пятнадцать тысяч золотых монет и дворец в Пуатани, – предложил король.

Чернокожий завопил и пустился в пляс, выражая таким способом переполнявшие его чувства.

– Мало! – завопил он. – Предложи мне больше! Ну, что ты мне дашь?

– Ты, черная собака! – Красная пелена ярости застлала Конану глаза. – Будь я свободен, я бы свернул тебе шею! Или это Шукели прислал тебя сюда поиздеваться надо мной?

– Шукели ничего не знает о том, что я пришел сюда, белый, – ответил чернокожий, вытягивая шею, чтобы заглянуть в яростные глаза Конана. – Я давно тебя знаю, еще с тех времен, когда был вождем свободного племени, до того как стигийцы захватили меня в плен и продали на север. Помнишь грабеж Абомби, когда твои морские волки ворвались в селение? Перед дворцом короля Аджаги ты зарубил одного вождя, а второй спасся бегством; погибший был моим братом, а убежал от тебя я. Я требую с тебя плату кровью, Амра!

– Освободи меня, и я дам тебе столько золота, сколько ты сможешь унести, – прорычал Конан.

Красные глаза сверкнули, а белые зубы в свете факела оскалились в волчьей ухмылке.

– Ага, белый пес, ты – такой же, как и все представители твоего племени, но для чернокожего золото не может стать достойной платой за кровь. И цена, которую я требую, – твоя голова!

Последние слова он выкрикнул с маниакальным бешенством, и по закоулкам подземелья прокатилось пронзительное гулкое эхо. Конан напрягся, пытаясь разорвать кандалы; ему вовсе не улыбалось умереть, как овца на бойне. Но вдруг он оцепенел, пораженный жутким зрелищем. За спиной чернокожего в полутьме раскачивалось гигантское длинное тело.

– Тсота ни о чем не узнает! – злорадно рассмеялся чернокожий, упиваясь своим триумфом и опьянев от ненависти. Он и не подозревал, что смерть уже выглянула у него из-за плеча. – Он придет сюда не раньше, чем демоны вырвут твои кости из цепей. А я получу твою голову, Амра!

Он слегка присел, расставив на ширину плеч свои массивные, как колонны, ноги и замахнулся огромным мечом с такой силой, что под кожей его волной перекатились напряженные мускулы. В этот миг колоссальная тень у него за спиной качнулась взад и вперед, а клиновидная голова нанесла такой удар, что по туннелям пошло гулять эхо. Толстые губы, разошедшиеся в мученическом оскале, не издали ни звука. В последний момент Конан успел заметить, как в широко раскрытых черных глазах гаснет жизнь, словно внезапно задутая свеча. От удара крупное черное тело отлетело в коридор, и чудовищная тварь обвилась вокруг него гигантскими кольцами, так что труп чернокожего совершенно скрылся из глаз, а затем до слуха Конана долетел отвратительный хруст костей. И вдруг сердце у него замерло, а потом бешено забилось в груди. Меч и связка ключей вылетели из рук чернокожего и зазвенели на камнях – причем ключи оказались почти у самых ног короля.

Он попытался нагнуться, чтобы поднять их, но цепи были слишком коротки; задыхаясь от судорожного стука сердца, которое колотилось где-то у самого горла, мешая дышать, он осторожно высвободил ступню из сандалии и подцепил ключи пальцами ноги. Согнув ее в колене, он жадно схватил их, едва сумев сдержать уже готовый сорваться с губ крик яростного ликования.

Всего мгновение провозившись с огромными замками, он освободился от оков. Подхватив упавший меч, Конан огляделся по сторонам. Но глазам его предстала немая темнота, в которую змея утащила изуродованный бесформенный предмет, лишь отдаленно напоминавший человеческое тело. Конан обернулся к открытой двери. Сделав несколько быстрых шагов, он оказался на пороге – но тут по подземелью раскатился визгливый издевательский смех, под самыми его пальцами скользнула решетка, перегораживая проход, и лязгнул вставший на место засов. За решетками замаячило бледное лицо, похожее на морду злорадно скалящейся горгульи, – это был евнух Шукели, который пришел по следу пропавших ключей. В своем злорадстве он не заметил меча в руке пленника. С ужасным проклятием Конан нанес молниеносный удар – так атакует разъяренная кобра; длинный клинок со свистом разрезал воздух между прутьями решетки, и хохот Шукели перешел в протяжный стон смерти. Жирный евнух согнулся пополам, словно кланяясь своему убийце, и обмяк, оседая на пол горкой растопленного сала, тщетно пытаясь удержать короткими толстыми пальцами вываливающиеся наружу внутренности.

Конан удовлетворенно зарычал, преисполненный злобной радости. Его ключи оказались бесполезными против засова, который можно было открыть только снаружи. Потрогав опытной рукой прутья решетки, он убедился, что они прочные, как его меч, и что выдернуть их невозможно; попытавшись сделать это, он лишился бы своего единственного оружия. Тем не менее он обнаружил вмятины на этих твердых как алмаз прутьях, словно оставленные чудовищными клыками, и невольно содрогнулся, представив, какие неведомые чудища могли атаковать эту преграду. Но как бы там ни было, ему оставалось только одно – искать другой выход наружу. Прихватив факел из ниши, он зашагал по коридору, сжимая в руке меч. Он не заметил никаких признаков ни змеи, ни ее жертвы; лишь посреди коридора тянулся длинный кровавый след.

Темнота бесшумно ступала за ним, дыша в спину, и ее не могло рассеять слабое пламя его коптящего факела. По обеим сторонам прохода ему то и дело попадались темные провалы, но он упорно держался главного коридора, внимательно глядя под ноги, чтобы не провалиться в какую-нибудь яму. И вдруг до его слуха донесся жалобный женский плач. «Еще одна жертва Тсоты», – подумал он и вновь от всей души проклял колдуна, после чего свернул в ту сторону, откуда доносился плач, и двинулся по узкому туннелю, сырому и дурно пахнущему.

По мере приближения плач становился громче и, подняв факел над головой, он разглядел впереди смутный силуэт. Подойдя ближе, Конан внезапно замер на месте, пораженный видом бесформенной туши, простершейся на полу перед ним. Она колыхалась, и Конан поначалу решил, что это осьминог, но его уродливые щупальца были слишком короткими для столь массивного тела, которое к тому же оказалось каким-то желеобразным, так что короля едва не стошнило от омерзения. Из самой середины этой колышущейся массы торчала жабья голова на тонкой шее, и Конан с ужасом убедился, что плач издают именно эти вывернутые непотребные губы. Всхлипывание сменилось гнусным хихиканьем, когда вращающиеся в орбитах глаза чудовища остановились на нем и оно вздрогнуло и поползло к королю. Конан повернулся и бросился наутек, не надеясь на свой меч. Существо наверняка имело вполне земное происхождение, но смотреть на него без содрогания было невозможно, и он сомневался, что оружие, сделанное человеческими руками, способно причинить ему вред. Еще несколько мгновений он слышал, как тварь с хлюпаньем и чавканьем ползет за ним, разражаясь взрывами визгливого смеха, в котором явственно слышались человеческие нотки, и король едва не лишился рассудка. В точности так, похотливо и непристойно, смеялись распутные женщины Шадизара, Города Греха, когда пленниц-рабынь раздевали догола на общественных торгах. Но каким дьявольским образом Тсота сумел вдохнуть жизнь в это противоестественное создание? У Конана появилось такое чувство, будто он только что был свидетелем кощунственного пренебрежения вечными законами природы.

Он бежал к главному коридору, но, прежде чем достичь его, оказался в небольшом квадратном зале, куда выходили два туннеля. Выскочив на середину помещения, он еще успел заметить прямо перед собой на полу нечто приземистое и явное живое, но свернуть или перепрыгнуть его Конан уже не мог. Нога его наткнулась на что-то мягкое, оно разразилось протестующим воплем, и Конан обнаружил, что летит головой вперед. Факел вырвался у него из руки и погас, ударившись о каменный пол. Оглушенный падением, Конан привстал на коленях и принялся шарить в темноте. Он потерял направление и теперь никак не мог решить, в какой стороне находится главный коридор. Он не стал искать факел, поскольку зажечь его все равно бы не смог. Вслепую нашарив вход в один из туннелей, он наудачу двинулся по нему. Сколько времени он так шагал, Конан не смог бы сказать, пока вдруг шестое чувство не подсказало ему, что впереди его поджидает опасность, и он замер на месте.

У него появилось ощущение, что он стоит в темноте на краю огромной пропасти. Опустившись на четвереньки, он осторожно пополз вперед, и вскоре его вытянутая рука нащупала край пропасти, в которую обрывался туннель. Насколько он мог судить, провал тянулся далеко в обе стороны и был скользким и липким на ощупь. Конан вытянул руку и лишь кончиком меча смог дотянуться в полной темноте до противоположного края. Собственно, он мог бы перепрыгнуть провал, но в этом не было никакого смысла. Он выбрал неверный путь, и главный коридор остался где-то позади.

Вдруг он ощутил слабое дуновение воздуха; призрачный ветер, поднявшийся со дна провала, взъерошил его черную гриву. По спине у Конана пробежали мурашки. Он попытался убедить себя, что колодец каким-то образом соединяется с внешним миром, но шестое чувство подсказывало ему, что это невозможно. Он был не просто внутри горы, он находился намного ниже ее основания и уровня городских улиц. И как же тогда ветер снаружи мог попасть в подземные колодцы и дуть снизу? Этот призрачный ветер принес на своих крыльях легкую вибрацию, похожую на грохот барабанов где-то очень-очень далеко. Король Аквилонии невольно содрогнулся.

Он поднялся на ноги и осторожно попятился от края провала, и в эту секунду что-то вылетело из колодца. Что именно это было, Конан не знал. Он ничего не видел в темноте, но отчетливо ощущал чужое присутствие – невидимый и неосязаемый разум, зловеще паривший поблизости. Он развернулся и побежал туда, откуда пришел. Далеко впереди он вдруг увидел крошечную красную точку. Он направился к ней, но когда, по его расчетам, до нее оставалось еще изрядное расстояние, с размаху налетел на каменную стену и увидел искорку у своих ног. Это был его погасший факел, на конце которого едва тлел чудом уцелевший уголек. Он бережно поднял его и принялся раздувать пламя. Король облегченно вздохнул, когда факел занялся вновь. Он вернулся в комнату, из которой выходили туннели, и чувство направления на этот раз его не подвело.

Конан нашел туннель, в который свернул из главного коридора, но когда он направился к нему, его факел вдруг затрещал, словно раздуваемый невидимым дыханием. Он вновь ощутил чье-то присутствие и поднял факел высоко над головой, оглядываясь по сторонам.

И опять он ничего не увидел, но почувствовал каким-то непонятным образом, что в воздухе парит невидимое и бестелесное создание, роняя на пол капли слюны и беззвучно шепча непристойности, слышать которые он не мог, но все-таки ухитрялся уловить. Конан яростно взмахнул мечом, и ему показалось, будто клинок разрубил невидимую паутину. Его охватила холодная дрожь, и он бросился бежать по коридору, затылком ощущая чье-то нечистое жаркое дыхание.

Но, выбежав в широкий коридор, король понял, что больше не ощущает ничьего присутствия, видимого или невидимого. Он зашагал по нему, ежеминутно ожидая, что вот-вот из темноты к нему протянутся клыки или злобные когтистые лапы. В туннелях не царила тишина. Из недр земли доносились звуки, которым было не место в привычном мире. Со всех сторон раздавались хихиканье, демонический радостный визг, протяжный вой, от которого душа уходила в пятки. А однажды хохот гиены, который он узнал безошибочно, сменился чудовищными воплями явно человеческого происхождения. Конан слышал крадущиеся шаги, а в устье туннелей плясали тени, жуткие и бесформенные.

Ему казалось, что он попал в ад – причем ад, созданный руками Тсоты-ланти. Но призрачные фигуры не выходили в главный коридор, хотя Конан явственно слышал, как причмокивают слюнявые губы, и видел, как жадно горят голодные глаза. Вскоре он понял почему. Шелестящий звук за спиной ударил его, словно разряд молнии, и он метнулся в черноту ближайшего ответвления, гася на ходу факел. Он слышал, как по коридору проползла гигантская змея, ленивая и неторопливая после недавнего сытного обеда. Совсем рядом с ним что-то жалобно захныкало и поспешно удалилось в темноту. Очевидно, главный коридор был охотничьими угодьями гигантской змеи, и остальные монстры не рисковали высовываться в него.

Но для Конана змея была меньшим из здешних зол; он почувствовал в ней едва ли не родственную душу, вспоминая всхлипы, хихиканье, непристойности и ту пускающую слюни тварь, что выплыла из провала. Змея, по крайней мере, была вполне земным созданием; ползущая смерть, она несла с собой лишь физическое уничтожение, тогда как остальные ужасы угрожали разуму и душе.

После того как змея удалилась на безопасное, по мнению Конана, расстояние, он последовал за ней, вновь раздув свой факел. Но не успел он далеко отойти, как услышал слабый стон, который доносился из черного провала соседнего туннеля. Здравый смысл требовал пройти мимо, но любопытство заставило свернуть в туннель, подняв над головой факел, который превратился уже в жалкий огрызок. Конан внутренне подобрался, готовясь встретить нечто жуткое, но взору его предстало то, что он ожидал увидеть меньше всего. Он смотрел в просторную камеру, вход в которую перегораживали частые железные прутья, намертво вделанные в пол и потолок. За решеткой лежала фигура, в которой, подойдя ближе, он признал человека или нечто, очень на него похожее. Этот человек был связан по рукам и ногам плетями ползучей лозы, которая, казалось, росла прямо из каменного пола. Ее усеивали заостренные листья необычной формы и малиновые цветки – не атласного красного цвета нормальных лепестков, а синевато-багрового, неестественного малинового оттенка, словно то была извращенная противоположность растительной жизни. Гибкие и упругие ветви обвивались вокруг обнаженного тела мужчины, будто лаская его съежившуюся плоть жадными похотливыми поцелуями. Один крупный цветок распустился у самых губ несчастного, голова его откинулась, словно в агонии, а широко раскрытые глаза в упор смотрели на Конана. Но в них не было света разума, они были пустыми и остекленевшими, глазами идиота.

И вдруг крупный малиновый цветок наклонился и прижал свои лепестки к болезненно искривленным губам. Руки и ноги жертвы задергались, словно пронзенные острой болью, усики же растения затрепетали, как в экстазе, и дрожь прокатилась по всему стеблю. За нею последовала быстрая смена оттенков: цвета становились все насыщеннее и ядовитее.

Конан не понимал того, что видит, зато сознавал, что наткнулся на нечто ужасное. Человек то или демон, но страдания пленника тронули своенравного и порывистого варвара. Он стал искать вход и обнаружил решетчатую калитку в частоколе прутьев, закрытую на тяжелый замок, к которому подошел один из тех ключей, которые он унес с собой. Он осторожно вошел в клетку. В ту же секунду лепестки синевато-багровых цветков раскрылись, как капюшон рассерженной кобры, и потянулись к нему. Нет, это было не естественное порождение природной флоры. Конан ощутил присутствие злобного разума. Растение видело его, и он буквально физически чувствовал исходящие от него волны ненависти. Осторожно подойдя поближе, он заметил корневой побег, отвратительно толстый стебель, который в обхвате был больше его бедра, и, невзирая на то, что длинные усики растения потянулись к нему в шелесте листьев и шипении, он взмахнул мечом и одним ударом перерубил стебель.

В ту же секунду несчастного, обвитого плетями, отшвырнуло в сторону, а огромная лоза принялась извиваться и скручиваться клубками, подобно обезглавленной змее, а потом свернулась в большой шар неправильной формы. Усики вытягивались и хлестали по полу, листья шуршали и стучали, как кастаньеты, а лепестки конвульсивно раскрывались и закрывались. Но затем лоза обмякла и вытянулась, яркие цвета поблекли и потускнели, а из отрубленного корня потекла дурно пахнущая отвратительная белая жидкость.

Конан стоял и смотрел на происходящее как зачарованный, но потом раздавшийся за спиной звук заставил его обернуться и поднять меч. Освобожденный мужчина поднялся на ноги и внимательно изучал его. От изумления у Конана отвисла челюсть. Его глаза больше не были бессмысленными. В них, темных и задумчивых, теперь светился разум, и выражение беспомощного слабоумия спало с его лица, словно маска. Череп его был узким и правильной формы, с высоким, прекрасно вылепленным лбом. В осанке мужчины чувствовался аристократизм, который выдавали не только его высокий рост и стройная фигура, но и небольшие ладони и ступни. Первые его слова оказались неожиданными и странными.

– Который сейчас год? – спросил он на котхийском диалекте.

– Сегодня десятый день месяца йулук года газели, – ответил Конан.

– Йагкоолан Иштар! – пробормотал незнакомец. – Десять лет! – Он провел рукой по лбу, качая головой, словно стряхивал с себя невидимую паутину. – Я чувствую себя, как в тумане. После десяти лет пустоты нельзя требовать от разума, чтобы он сразу же начал функционировать столь же ясно и безупречно, как раньше. Кто вы такой?

– Конан из Киммерии. В данный момент – король Аквилонии.

В глазах незнакомца мелькнуло удивление.

– В самом деле? А как же Нумедид?

– Я задушил его на троне в ту ночь, когда взял королевскую столицу, – признался Конан.

Некоторое простодушие в ответе короля заставило губы незнакомца дрогнуть в усмешке.

– Прошу прощения, ваше величество. Мне следовало бы поблагодарить вас за услугу, которую вы мне оказали. Сейчас я чувствую себя, как человек, внезапно очнувшийся ото сна, что был глубже смерти, и которого преследовали кошмары, что страшнее всех кругов ада, и я понимаю, что вы спасли меня. Но все-таки скажите мне – почему вы перерубили ствол растения йотга вместо того, чтобы вырвать его с корнем?

– Потому что я давно усвоил – не стоит касаться руками того, чего не понимаешь, – отозвался Киммериец.

– Тем лучше для вас, – сказал незнакомец. – Даже если бы вам удалось вырвать его, вы бы обнаружили, что за корни цепляются такие создания, с которыми не справился бы даже ваш меч. Корни йотги растут из самого ада.

– Но кто вы такой? – спросил Конан.

– Люди звали меня Пелиасом.

– Как?! – в изумлении вскричал король. – Кудесник Пелиас, соперник Тсоты-ланти, исчезнувший с лица земли десять лет назад?

– Не совсем с лица земли, – с кривой улыбкой поправил его незнакомец. – Тсота предпочел сохранить мне жизнь в кандалах более жестоких, нежели ржавое железо. Он заточил меня здесь, вместе с этим дьявольским растением, семена которого принесло сюда неведомым ветром из глубин черного космоса, от самого Йаги Проклятого. И они нашли благодатную почву в кишащей личинками и червями гнили, что бурлит на дне ада. Я не мог вспомнить ни своего волшебства, ни слов или символов своей власти, потому что эта проклятая штука обвила меня и пила мою душу своими тошнотворными ласками. День за днем, ночь за ночью она высасывала содержимое моего разума, отчего в голове у меня царила пустота, как в разбитом кувшине из-под вина. Десять лет! Да хранит нас Иштар!

Конан не знал, что тут можно сказать, и потому просто стоял, держа в руке огарок факела и опираясь на свой огромный меч. Возможно, этот мужчина был сумасшедшим? Но в темных глазах, которые так спокойно смотрели на него, не было и следа безумия.

– Скажите мне, черный колдун еще в Хоршемише? Но нет, можете не отвечать. Мои силы начинают пробуждаться, и я вижу в вашей памяти великую битву и короля, попавшего в ловушку из-за подлого предательства. И еще я вижу, как Тсота-ланти торопится к Тибору вместе с королем Страбонусом и королем Офира. Ну что ж, так даже лучше. Я еще слишком слаб после долгого сна, чтобы прямо сейчас противостоять Тсоте. Мне нужно время, чтобы набраться сил и вернуть свои способности. А пока давайте уйдем отсюда.

Конан угрюмо позвенел связкой ключей.

– Решетка, за которой находится ведущая наружу дверь, заперта на засов, и отворить его можно только снаружи. А что, разве из этих туннелей нет другого выхода?

– Есть один, но мы с вами не захотим им воспользоваться, поскольку он ведет вниз, а не наверх, – рассмеялся Пелиас. – Но это не имеет значения. Пойдемте взглянем на решетку.

Он неуверенно двинулся в сторону коридора. Видно было, что каждый шаг дается ему с трудом и что он отвык от ходьбы, однако его движения становились все увереннее. Идя следом, Конан с беспокойством заметил:

– По этому туннелю ползает окаянная здоровая змея. Надо соблюдать осторожность, чтобы не угодить прямо ей в пасть.

– Я помню ее еще с прежних времен, – угрюмо ответил Пелиас, – ведь на моих глазах ей скормили десять моих учеников. Ее зовут Сата Изначальная, и она – самая любимая и главная изо всех зверушек Тсоты.

– Тсота выкопал эти подземелья только для того, чтобы дать приют своим проклятым чудовищам? – поинтересовался Конан.

– Он не выкапывал их. Три тысячи лет тому назад город был построен на развалинах прежнего, который располагался как раз на этой самой горе и у ее подножия. Король Хоссус V, основатель, возвел свой замок на вершине, а потом, когда приказал рыть погреба, нашел замурованную дверь. Он сломал ее и обнаружил эти подземелья, которые уже тогда были такими, какими мы видим их сейчас. Но его великий визирь встретил здесь столь страшную смерть, что Хоссус в страхе повелел вновь замуровать вход. Он сказал, что визирь упал в колодец, – и поэтому приказал засыпать их, но впоследствии покинул свой дворец и выстроил себе новый, в пригороде, из которого бежал в панике, обнаружив однажды утром черную плесень на мраморном полу своего дворца. Тогда он вместе со всем двором удалился в восточную провинцию королевства и там основал новый город. Во дворце на горе никто не жил, и постепенно он пришел в упадок и разрушился. Когда Аккуто I возродил былую славу Хоршемиша, он построил там крепость. Так что Тсоте-ланти оставалось лишь воздвигнуть багряную цитадель и вновь открыть путь в подземелья. Какая бы судьба ни выпала на долю великого визиря Хоссуса, Тсота сумел избежать ее. Он не свалился в колодец, хотя сам и спускался туда, после чего вышел со странным выражением в глазах, которое остается там и доныне. Я тоже видел этот колодец, но не стал спускаться в него в поисках знания. Я – кудесник, и мне больше лет, чем думают люди, но при этом я остался человеком. Что касается Тсоты – говорят, что одна танцовщица из Шадизара ночевала в опасной близости от развалин на горе Дагот-Хилл и однажды проснулась в объятиях черного демона; плодом этого проклятого союза и стал гнусный полукровка, которого назвали Тсотой-ланти…

Конан вскрикнул и отшатнулся, загораживая собой своего спутника. Перед ними вздымалась колоссальная мерцающая белая туша Саты, в глазах которой пылала древняя ненависть. Конан напрягся, нагнетая в себе безумную боевую ярость берсерка и готовясь к атаке – сунуть чадящий огарок факела в омерзительную морду этой твари, а потом вложить всю силу в один-единственный разящий удар. Но змея не смотрела на него. Поверх его плеча она яростно глядела на человека по имени Пелиас, который стоял, скрестив руки на груди, и улыбался. И в больших холодных желтых глазах медленно умирала ярость, сменившись неприкрытым страхом, – Конан в первый и последний раз видел подобное выражение в глазах рептилии. Взвихрился воздух, словно потревоженный порывом сильного ветра, и гигантская змея исчезла.

– Что она увидела, отчего так испугалась? – спросил Конан, с беспокойством глядя на своего спутника.

– Чешуйчатые создания видят то, что ускользает от глаз простых смертных, – загадочно ответил Пелиас. – Вы видите мой плотский образ, змея увидела мою обнаженную душу.

По спине у Конана пробежал холодок, и он спросил себя, а действительно ли Пелиас остался человеком или же давно превратился в еще одного демона подземелья, представшего перед ним в образе человеческом. Он даже подумал, а не вонзить ли, без долгих раздумий, меч в спину своему спутнику. Но пока он размышлял и колебался, они подошли к стальной решетке, черный силуэт которой отчетливо вырисовывался на фоне горящих позади нее факелов, и трупу Шукели, который все так же лежал, привалившись к прутьям, в луже крови.

Пелиас рассмеялся, и смех его звучал не слишком приятно для слуха.

– Клянусь матовыми бедрами Иштар, а кто это у нас за привратника? Ба, да это же сам благородный Шукели, который подвешивал моих учеников за ноги и живьем сдирал с них кожу, заливаясь при этом веселым смехом! Или ты спишь, Шукели? И почему это ты лежишь неподвижно, и брюхо твое ввалилось, как у фаршированной свиньи?

– Он мертв, – пробормотал Конан, которому стало не по себе от слов чародея.

– Мертвый или живой, – рассмеялся Пелиас, – но он откроет нам дверь.

Он резко хлопнул в ладоши и крикнул:

– Встань, Шукели! Восстань из ада, поднимись с окровавленного пола и отвори дверь своим хозяевам! Встань, я приказываю!

По подземным склепам пронесся ужасный стон. Волосы встали дыбом у Конана на затылке, и он почувствовал, как лоб его покрылся холодным потом. Тело Шукели вздрогнуло и пошевелилось, а его толстые руки принялись слепо шарить вокруг. Смех Пелиаса прозвучал безжалостно, как сухое щелканье кремня о кресало, и туша евнуха медленно выпрямилась, цепляясь за прутья решетки. Конан, пристально глядя на него, почувствовал, как кровь стынет у него в жилах, а ноги становятся ватными. Широко раскрытые глаза Шукели были пустыми и остекленевшими, а из огромной раны у него в брюхе свисали на пол кишки. Он наступил на них, когда подошел к засову и принялся возиться с ним, двигаясь, как неодушевленный манекен. Когда он впервые пошевелился, Конан было решил, что евнух каким-то чудом остался жив; но нет, этот человек был мертв – и уже много часов.

Пелиас не торопясь прошел в образовавшийся проем, и Конан последовал за ним, обливаясь пóтом и стараясь держаться подальше от жирного тела, которое стояло на дрожащих ногах, привалившись к решетке, которую только что открыло. Пелиас же шагнул мимо, даже не оглянувшись на евнуха, и Конан ступал следом, борясь с приступом тошноты и ужаса. Он не сделал и десяти шагов, как глухой удар за спиной заставил его резко обернуться. Тело Шукели мешком лежало у прутьев решетки.

– Он сделал свое дело, и теперь его вновь ждет ад, – любезно пояснил Пелиас, вежливо делая вид, что не заметил, как содрогнулся от ужаса Конан.

Он первым стал подниматься по длинной лестнице и вышел в бронзовую дверь на верхней площадке, над которой скалился в ухмылке человеческий череп. Конан поудобнее перехватил меч, ожидая, что сейчас на них набросится толпа рабов, но в цитадели царила тишина. Они миновали черный коридор и вышли в холл, где под потолком висели кадильницы, распространяя вокруг все тот же неизменный аромат. Они по-прежнему никого не встретили.

– Рабы и солдаты расквартированы в другой части дворца, – заметил Пелиас. – Сегодня вечером, раз их хозяева отсутствуют, они, без сомнения, поголовно пьяны от вина или сока лотоса.

Конан выглянул в арочное окно с позолоченной рамой, выходившее на широкий балкон, и удивленно выругался, увидев темно-синее ночное небо, усеянное мириадами звезд. Его швырнули в подземелье вскоре после рассвета. А сейчас уже миновала полночь. Он, оказывается, даже не отдавал себе отчета в том, сколько времени провел внизу. Внезапно он ощутил, что умирает от голода и жажды. Пелиас первым вошел в комнату с позолоченным куполом, пол которой был выложен серебром, а в лазуритовых стенах зияли многочисленные арочные проходы.

Чародей со вздохом опустился на атласный диван.

– Вновь кругом одно золото и атлас, – печально заключил он. – Тсота утверждает, что стоит выше плотских удовольствий, но ведь он – наполовину демон. А я – человек, несмотря на мое черное искусство. Я люблю комфорт и хорошее застолье – именно так Тсота и подловил меня. Он застал меня, когда я был пьян и совершенно беспомощен. Вино – вот настоящее проклятие. Клянусь Иштар, даже сейчас, стоило мне вспомнить о нем, как оно, оказывается, уже здесь. Дружище, принесите мне кубок – золотой, будьте так добры. Постойте! Я совсем забыл о том, что вы король. Я сам налью нам вина.

– К дьяволу церемонии, – проворчал Конан, наполняя хрустальный кубок до краев и предлагая его Пелиасу. А сам, подхватив кувшин, стал пить, гулко глотая, прямо из горлышка, после чего, подобно Пелиасу, удовлетворенно вздохнул.

– Эта собака разбирается в вине, – сказал Конан, вытирая рот тыльной стороной ладони. – Но, клянусь Кромом, Пелиас, мы что же, будем сидеть здесь до тех пор, пока его солдаты не протрезвятся и не перережут нам глотки?

– Не волнуйтесь, – ответил Пелиас. – Кстати, не хотите взглянуть, как идут дела у Страбонуса?

В глазах Конана вспыхнуло синее пламя, и он стиснул рукоять меча с такой силой, что у него побелели костяшки пальцев.

– Ах, с каким удовольствием я сошелся бы с ним в поединке! – прорычал он.

Пелиас взял в руки большой сверкающий шар, лежавший на столике эбенового дерева.

– Это – хрустальный шар Тсоты. Детская игрушка, но весьма полезная, когда нет времени для занятий более высокой наукой. Смотрите внимательно, ваше величество.

Колдун положил шар на стол перед глазами Конана. Король стал всматриваться в его туманные глубины, которые на глазах становились шире и объемнее, и сумел разглядеть знакомый ландшафт. Широкая равнина сбегала к полноводной извилистой реке, за которой местность быстро повышалась, переходя в череду невысоких холмов. На северном берегу реки высился город, обнесенный крепостной стеной и рвом, оба конца которого соединялись с рекой.

– Клянусь Кромом! – воскликнул Конан. – Это же Шамар! Эта собака все-таки осадила его!

Захватчики переправились через реку, их шатры уже стояли на узкой полоске ровной земли между городом и холмами. Чужие воины, как мухи, роились под стенами, и в лунном свете тускло поблескивали их доспехи. С башен на них градом летели стрелы и камни, и нападающие отступали, но только для того, чтобы тут же снова броситься в атаку.

Не успел Конан выругаться вновь, как картинка изменилась. В тумане проглянули высоченные шпили и сверкающие купола, и король обнаружил, что видит теперь свою столицу, Тамар, в которой царила суматоха. Он увидел, как закованные в стальные латы рыцари Пуатани, самые верные и преданные его сторонники, выезжают из ворот, а вслед им несется оскорбительное гиканье и свист горожан, во множестве толпящихся на улицах. Он увидел грабежи и разбои, увидел, как латники со щитами, на которых красовались гербы Пеллии, занимают башни и с важным видом расхаживают на базарах. И над всем этим, подобно призрачному миражу, нависло темное и торжествующее лицо принца Арпелло Пеллийского. И тут картинка потускнела.

– Вот оно что! – взревел Конан. – Стоило мне повернуться к ним спиной, как мои люди уже взбунтовались…

– Не совсем так, – прервал его Пелиас. – Они услышали, что вы погибли. Теперь они думают, что больше некому защитить их от внешнего врага и кошмара гражданской войны. Естественно, они обратились к самому сильному и благородному вельможе, дабы избежать ужасов анархии. Они не доверяют пуатанцам, помня о прежних стычках. А тут как раз весьма кстати подвернулся Арпелло, самый могущественный из суверенов центральных провинций.

– Когда я вернусь в Аквилонию, он превратится всего лишь в обезглавленный труп, гниющий на Пустыре Предателей, – процедил сквозь зубы Конан.

– Но прежде, чем вы сумеете добраться до своей столицы, – напомнил ему Пелиас, – там может оказаться Страбонус. По крайней мере, его всадники разорят вашу страну.

– Верно! – Конан принялся расхаживать по комнате, как лев в клетке. – Даже на самом быстром коне я не доберусь до Шамара раньше полудня. И даже в этом случае все, что я смогу, – это умереть рядом с его защитниками, когда город падет. А он падет через несколько дней в самом лучшем случае. От Шамара до Тамара – пять дней пути верхом, даже если загнать лошадей. Прежде чем я сумею попасть в столицу и собрать армию, Страбонус уже окажется у ворот; потому что собрать армию – это адский труд, поскольку все мои благородные дворяне уже попрятались по своим проклятым феодальным поместьям, получив известие о моей смерти. А теперь, когда жители выгнали Тросеро Пуатанского, уже никто не может помешать Арпелло прибрать корону к своим загребущим рукам – и казну в придачу. Он передаст страну Страбонусу в обмен на марионеточный трон, но как только Страбонус повернется к нему спиной, он поднимет мятеж. Но знать не поддержит его, и это лишь даст Страбонусу предлог открыто захватить королевство. Кром, Аургельмир и Сет меня раздери! Ах, если бы у меня были крылья, чтобы в одночасье долететь до Тамара!

Пелиас, который задумчиво барабанил по крышке стола пальцами, вдруг поднялся и знаком предложил Конану следовать за собой. Король повиновался, погруженный в свои мрачные раздумья, и Пелиас повел его из комнаты вверх по мраморной лестнице с украшенными позолотой перилами, которая привела их на крышу самой высокой башни цитадели. Стояла глубокая ночь, и дувший со звездного неба сильный ветер взъерошил черную гриву Конана. Далеко внизу перемигивались огни Хоршемиша, и королю показалось, что до них намного дальше, чем до звезд. Пелиас выглядел отчужденным и равнодушным, объятый холодным величием небесных просторов.

– Существуют создания, – сказал он, – не только земли и воды, но и воздуха, живущие на самом краю неба, о которых даже не подозревают люди. Но тот, кто владеет Первым словом, Знаками и Знанием, может призвать их, и они не причинят ему зла. Смотрите и ничего не бойтесь.

Он воздел руки к небу и испустил непонятный и жутковатый вопль, который, бесконечно вибрируя, устремился в пространство, затухая и слабея, но не умирая окончательно, все дальше и дальше удаляясь в невообразимый простор. В последовавшей за ним тишине Конан вдруг услышал, как среди звезд захлопали крылья, и отшатнулся, когда рядом с ним вдруг возникло существо, похожее на огромную летучую мышь. Король увидел, как спокойные серые глаза создания, размах крыльев которого достигал добрых сорока футов, внимательно изучают его в свете звезд. И он понял, что видит перед собой не летучую мышь, но и не птицу.

– Залезайте и летите, – предложил ему Пелиас. – К рассвету она довезет вас до Тамара.

– Кром меня забери! – проворчал Конан себе под нос. – Вот бы все это оказалось дурным сном и я проснулся бы в своем дворце в Тамаре! А как же вы? Я не оставлю вас одного среди врагов.

– Не волнуйтесь за меня, – ответил Пелиас. – С восходом солнца жители Хоршемиша узнают, что у них появился новый хозяин. Встретимся на равнине у Шамара.

Конан с опаской уселся на усеянную костяными гребнями спину существа и ухватился за его длинную выгнутую шею, все еще будучи уверенным в том, что все это ему просто снится. Подпрыгнув и мощно взмахнув крыльями, неведомое создание поднялось в воздух, и у короля закружилась голова, когда он увидел, как быстро уменьшаются вдали огни города.

4

Меч, повергающий короля, подрубает основы империи.

Аквилонская пословица

Улицы Тамара кишели толпами возбужденных жителей, которые потрясали кулаками и заржавленными пиками. Наступил предрассветный час второго дня после битвы при Шаму, и события развивались столь стремительно, что разум не поспевал за ними. Способом, известным одному Тсоте-ланти, весть о гибели короля достигла Тамара через шесть часов после сражения, и в городе воцарился хаос. Бароны оставили королевскую столицу, спеша обезопасить свои замки от мародерства соседей. Крепко скроенное королевство, созданное Конаном, балансировало на грани распада, и обывателей и купцов бросало то в жар, то в холод при мысли о возможном возвращении феодальной вольницы. Люди взывали к королю, чтобы он защитил их от собственной знати, не реже, чем искали спасения от иностранных недругов. Граф Тросеро, оставленный Конаном управлять столицей, попытался было успокоить горожан, но они, охваченные ужасом, не прислушались к голосу разума, вспоминая прежние гражданские войны и то, что этот самый граф уже осаждал Тамар ровно пятнадцать лет назад. На улицах кричали, что Тросеро погубил короля и что он рассчитывает разграбить город, а потом предать его огню и мечу. Наемники принялись мародерствовать в жилых кварталах, вытаскивая из домов вопящих купцов и обезумевших от ужаса женщин.

Тросеро как коршун набросился на грабителей, завалил улицы их трупами, рассеял их и загнал обратно в казармы, арестовав предводителей. Но горожане не успокоились; они по-прежнему метались по улицам, оглашая воздух бессвязными криками и утверждая, что граф инспирировал мятеж и погромы ради собственной выгоды.

Перед растерянными членами городского совета предстал принц Арпелло и заявил, что готов принять на себя бразды правления до момента избрания нового короля, раз у Конана не осталось сына-наследника. И пока длилось заседание, его агенты шныряли в толпе и тайком агитировали людей, которые с радостью ухватились за соломинку королевской власти. До совета донеслись раскаты штормового моря, бушевавшего под их окнами, где большинство горожан требовали принять предложение Арпелло Спасителя. Совет сдался.

Поначалу Тросеро отказался передать атрибуты власти, но его рыцарей окружила возбужденная толпа и принялась осыпать камнями и требухой. Понимая всю бесполезность генерального сражения со сторонниками Арпелло на городских улицах, Тросеро швырнул жезл в лицо сопернику, в качестве своего последнего официального акта повесил на рыночной площади главарей наемников и выехал из города через южные ворота в сопровождении полутора тысяч своих закованных в броню рыцарей. Ворота с грохотом захлопнулись за ним, и маска учтивой вежливости спала с лица Арпелло, обнаружив жуткий оскал голодного волка.

Учитывая, что наемников частично перебили, а частично загнали в казармы, его солдаты остались единственной вооруженной силой в Тамаре. Сидя на своем боевом коне посреди большой площади, под крики введенного в заблуждение большинства Арпелло провозгласил себя королем Аквилонии.

Канцлер Публий, выступивший против такого шага, был брошен в темницу. Лавочники, с облегчением встретившие провозглашение короля, вдруг с ужасом узнали о том, что первым же своим указом новый монарх обложил их непомерными налогами. Шестеро самых богатых купцов отправились к нему в составе депутации, дабы выразить протест, но их схватили и без долгих разговоров обезглавили. После этой казни воцарилось ошарашенное молчание. Купцы и лавочники, столкнувшись с силой, с которой они не могли справиться с помощью денег, стали ползать на брюхе перед своим угнетателем и лизать его сапоги.

Обывателей судьба купцов не особенно взволновала, но и они начали роптать, обнаружив, что разухабистая пеллианская солдатня под видом наведения порядка принялась творить беззакония, перед которыми меркли даже преступления туранских бандитов. Жалобы на вымогательства, убийства и изнасилования рекой хлынули к Арпелло, который устроил свою штаб-квартиру во дворце Публия, поскольку отчаявшиеся советники, видя, какая судьба ожидает их после его приказов, забаррикадировались в королевском дворце. Однако же принц завладел дворцом увеселений, и девушек Конана силой приволокли к нему в казарму. Горожане недовольно ворчали, завидев королевских красавиц, корчившихся от боли в жестоких руках его закованных в латы сторонников, – темноглазых девушек Пуатани, стройных брюнеток Заморы, Зингары и Гиркании, кудрявых блондинок Бритунии. Все они плакали и стенали от страха и стыда, непривычные к столь грубому обращению.

Ночь накрыла погруженный в хаос и недоумение город, и еще до полуночи неким таинственным образом стало известно, что котхийцы, в развитие одержанной виктории, уже штурмуют стены Шамара. Проговорился кто-то из тайных сотрудников Тсоты. Страх подобно землетрясению потряс людей, и они даже не задумались о том, какое нечестивое колдовство позволило им столь быстро узнать эти новости. Они бросились к дверям Арпелло, требуя от него немедленно выступить маршем на юг и оттеснить врага за Тибор. Он бы мог тонко намекнуть им на то, что у него недостает сил для такого подвига, а собрать армию он не сможет до тех пор, пока бароны не признают его притязания на корону. Но он упивался своей властью и потому лишь рассмеялся горожанам в лицо.

Молоденький школяр Атхемид влез на колонну на рыночной площади и, не выбирая выражений, обвинил Арпелло в том, что тот был всего лишь орудием в руках Страбонуса, нарисовав яркую картину ужасной жизни под властью котхийцев и Арпелло в роли сатрапа. Прежде чем он закончил свою обличительную речь, внимавшая ему толпа разразилась воплями ужаса и криками ярости. Арпелло отправил солдат арестовать юношу, но люди предупредили его и помогли скрыться, забросав преследователей камнями и дохлыми кошками. Град тяжелых арбалетных болтов и эскадрон кавалерии заставили горожан дрогнуть, и они разбежались, усеяв рыночную площадь трупами павших, но Атхемида тайком вывели из города и отправили послом к Тросеро со слезной мольбой вновь взять Тамар, а после этого – выступить походным порядком к Шамару.

Атхемид догнал Тросеро в полевом лагере, который тот приказал разбить в виду стен столицы, готовясь к маршу в свою провинцию Пуатань, расположенную в юго-западной части королевства. На мольбы юноши граф ответил, что у него недостаточно сил ни для того, чтобы штурмовать Тамар, даже при поддержке горожан изнутри, ни для того, чтобы противостоять Страбонусу. Кроме того, алчные и корыстолюбивые дворяне разграбят Пуатань, пока он будет сражаться с котхийцами. Теперь, когда король погиб, каждый должен защищать самого себя. Вот почему он направляется в Пуатань, дабы наилучшим образом укрепить провинцию и подготовиться к защите ее от посягательств Арпелло и его чужеземных союзников.

Пока Атхемид уговаривал Тросеро, на городских улицах в бессильной ярости бурлили толпы горожан. Под главной башней рядом с королевским дворцом вскипал людской водоворот – обыватели осыпали бранью Арпелло, который стоял на верхней площадке и презрительно смеялся, глядя вниз, в то время как его лучники в ожидании команды выстроились вдоль парапета, заложив тяжелые болты в арбалеты и держа пальцы на спусковых крючках.

Принц Пеллии был коренастым мужчиной среднего роста, с темным и жестким, словно вырубленным из камня лицом. Он был интриганом, но при этом оставался бойцом. Под его атласным жупаном с расшитыми золотом полами и украшенными фестонами рукавами сверкала полированная сталь. Его длинные черные волосы были надушены и завиты и перехвачены на затылке серебряной парчовой лентой, но на боку у него висел меч с широким лезвием и украшенным драгоценными камнями, но потертым эфесом – свидетелем многих схваток и военных кампаний.

– Глупцы! Кричите, сколько влезет! Конан мертв, и Арпелло – король!

Ну и что, если против него восстала вся Аквилония? У него достаточно людей, чтобы удержать эти могучие стены до подхода Страбонуса. Но Аквилония расколота и погрязла в междоусобице. Бароны уже нацелились на сокровища соседей. Так что Арпелло противостояла всего лишь беспомощная толпа. Страбонус пройдет сквозь нестройные ряды баронских дружинников, как боевой таран галеры сквозь пену, а до его прихода Арпелло следовало лишь удержать в руках столицу королевства.

– Глупцы! Арпелло – король!

Над восточными башнями вставало солнце. Из малинового рассвета вынырнула темная точка, которая росла и увеличивалась в размерах, превратившись сначала в летучую мышь, а потом и в орла. Все, кто видел ее, дружно ахнули от изумления, потому что над стенами Тамара скользила тень из древних полузабытых легенд. На спине неведомой птицы, меж огромных крыльев сидел человек. Когда она снизилась и описала полукруг над башней, он спрыгнул на верхнюю площадку. В тот же миг в оглушительном грохоте крыльев чудовище исчезло, а те, кто наблюдал за ним, недоуменно переглянулись, спрашивая себя, уж не привиделось ли оно им. Но на вершине башни уже стояла фигура свирепого варвара, полуобнаженного, забрызганного кровью, размахивающего огромным мечом. И тогда толпа дружно взревела так, что дрогнули стены крепости:

– Король! Это – король!

Арпелло стоял и смотрел на него, словно зачарованный, а потом с криком выхватил свой меч и прыгнул к Конану. Зарычав, как разъяренный лев, киммериец отбил его клинок, после чего, отшвырнув в сторону меч, схватил принца и поднял над головой, держа руками за шею и за пояс.

– Плети свои интриги в аду! – проревел он и швырнул принца Пеллии вниз, как мешок с солью, с высоты в сто пятьдесят футов.

Люди на площади бросились в стороны, когда тело Арпелло рухнуло на мраморные плиты, разбрызгивая в стороны кровь и мозги, и замерло в изуродованных доспехах, похожее на раздавленного жука.

Лучники на парапетах испуганно попятились. Мужество изменило им, и они обратились в беспорядочное бегство. Тем временем из королевского дворца высыпали советники и с радостным ревом врубились в их разрозненные ряды. Пеллийские рыцари и стражники попытались было искать спасения на улицах, но толпа разорвала их на куски. Шлемы с плюмажами и стальные каски поглотила приливная волна разъяренных горожан, в частоколе пик и копий яростно взлетали и опускались лезвия мечей, и над запруженными улицами несся неумолчный рев толпы, который то и дело прорезали отчаянные крики боли и вопли ужаса. А высоко над ними, на площадке башни, бесновался полуобнаженный король, воздев кверху могучие руки и разражаясь взрывами громоподобного хохота, издеваясь над всеми королями и принцами мира и даже над самим собой.

5

…Большой лук в человеческий рост,

И пусть темнеют небеса!

Тетиву на зарубку, стрелу к уху

И короля Котха на прицел!

Песня боссонийских лучников

Лучи полуденного солнца отражались от спокойных и безмятежных вод Тибора, омывающих южные бастионы Шамара. Обессилевшие защитники понимали, что лишь немногие из них вновь увидят восход. Шатры осаждавших покрывали долину сплошным разноцветным ковром. Защитникам Шамара не удалось в полной мере помешать им переправиться через реку из-за подавляющего численного превосходства врага. Соединенные цепями шаланды и баркасы образовали плавучий мост, по которому на берег хлынули орды захватчиков. Страбонус не рискнул вторгнуться в Аквилонию, оставив за спиной непокоренный Шамар. Он лишь отправил сеять смерть и разрушения вглубь страны своих легких всадников, спагов, а сам приступил к возведению осадных машин на равнине. Флотилию лодок и небольших суденышек, которые предоставил в его распоряжение Амальрус, он поставил на якорь посередине реки, прямо напротив речной дамбы. Некоторые из этих лодок были потоплены камнями, выпущенными городскими баллистами, которые проламывали палубы и вырывали доски из бортов, но прочие остались на плаву, и с их носов и мачт, прикрываясь щитами и мантелетами[4], лучники обстреливали обращенные к реке крепостные башни. Это были шемиты, родившиеся с луком в руках, и аквилонцы, разумеется, противостоять им не могли.

Катапульты осыпали защитников каменными ядрами и стволами деревьев, которые проламывали крыши домов и давили людей, как жуков; в стены непрерывно били тараны; саперы, подобно кротам, вгрызались в землю, подводя мины под крепостные башни. Ров в верхней его точке перекрыли земляной дамбой и слили из него воду, а потом завалили булыжниками, землей, человеческими и лошадиными трупами. Под самыми стенами роились фигуры в кольчужных доспехах, норовя пробить ворота и подтаскивая штурмовые лестницы и осадные башни, набитые копьеносцами, вплотную к каменным бастионам.

Надежда давно покинула осажденный город, в котором едва ли полторы тысячи мужчин противостояли сорока тысячам захватчиков. Из королевства, форпостом которого и служила крепость, не было никаких известий. Конан погиб – по крайней мере, так следовало из торжествующих воплей нападавших. Лишь прочные стены да беспримерное мужество обороняющихся позволяли им сдерживать напор врага, но все понимали, что это не может длиться вечно. Западная стена уже превратилась в груду обломков, на которых защитники города сходились врукопашную с захватчиками. Внешние стены наклонились и потрескались от взрывов подведенных под них мин, а башни кренились и шатались, словно пьяные.

Атакующие готовились вновь идти на приступ. Затрубили олифанты[5], и на равнине выстроились шеренги закованных в сталь воинов. Штурмовые башни, обтянутые сырыми шкурами, дрогнули и с грохотом покатились вперед. Горожане Шамара увидели боевые знамена Котха и Офира, развевавшиеся бок о бок в самом центре, и разглядели среди сверкающих рыцарских доспехов стройную фигуру Амальруса в позолоченных латах и приземистый, квадратный силуэт Страбонуса в вороненой броне. Между ними неспешно двигалось существо, при виде которого побледнели от страха даже отчаянные храбрецы – худощавая хищная фигура в развевающейся мантии. Копейщики дружно шагнули вперед и поплыли по земле, подобно реке из расплавленной стали; рыцари пустили коней галопом, приподняв копья с развевающимися остроконечными флажками. Воины на стенах глубоко вздохнули, вверили свои души Митре и поудобнее перехватили рукояти иззубренного и забрызганного кровью оружия.

И вдруг безо всякого предупреждения вдали запел горн. Слитный рокот наступающей армии заглушил топот копыт. К северу от равнины, по которой к крепости накатывалась стальная река, протянулась гряда невысоких холмов, постепенно повышающихся к северу и западу, словно ступени гигантской лестницы. И теперь вниз с этих холмов, подобно пенным валам приближающегося шторма, мчались спаги, посланные убивать и грабить. Спаги низко пригибались в седлах и изо всех сил пришпоривали своих скакунов, а позади них на солнце сверкали стальные шеренги. Они выходили из проходов между холмами, представая во всей своей грозной красе, – всадники в доспехах, над которыми гордо реял королевский стяг Аквилонии со вставшим на задние лапы львом.

От восторженного крика замерших на стенах и башнях защитников города содрогнулись небеса. В исступленном восторге воины заколотили лезвиями своих иззубренных мечей о посеченные щиты, и горожане в едином порыве – нищие в обносках и богатые купцы, шлюхи в красных платьях и знатные дамы в шелках и атласе – преклонили колени и вознесли благодарственную молитву Митре, а по лицам их заструились слезы радости.

Страбонус принялся лихорадочно выкрикивать распоряжения, дабы развернуть тяжеловесные ряды навстречу новой и неожиданной угрозе, а Арбанус проворчал:

– Мы все равно превосходим их числом, если только они не оставили в холмах резерв. Люди на штурмовых башнях смогут воспрепятствовать любой вылазке осажденных. А это пуатанцы – мы могли бы и сами догадаться, что честь не позволит Тросеро уйти просто так.

Рядом завопил Амальрус, не веря своим глазам:

– Я вижу Тросеро и его капитана Просперо – но кто едет между ними?

– Да хранит нас Иштар! – пронзительно вскрикнул Страбонус, бледнея на глазах. – Это король Конан!

– Вы оба спятили! – завизжал Тсота, вздрагивая всем телом. – Конан уже давно покоится в брюхе Саты!

Он оборвал себя на полуслове, пристально вглядываясь в чужую армию, которая неотвратимо, ряд за рядом, выплескивалась на равнину. Он не мог не узнать гигантскую фигуру в вороненых, украшенных золотой чеканкой доспехах на огромном черном жеребце, едущую под тяжелыми складками большого шелкового знамени. Злобный кошачий визг сорвался с губ Тсоты, забрызгав пеной его бороду. Впервые в жизни Страбонус увидел чародея в таком бешенстве, и зрелище это очень ему не понравилось.

– Я чую колдовство! – завопил Тсота, вцепившись обеими руками себе в бороду. – Как он мог сбежать и добраться до своего королевства, чтобы так быстро собрать армию и вернуться сюда? Это работа Пелиаса, будь он проклят! Здесь чувствуется его рука! Горе мне, что я не убил его, когда он был в моей власти!

Оба короля, выпучив глаза, уставились на колдуна, заслышав имя человека, который, по их мнению, вот уже десять лет как был мертв, и паника, исходящая от лидеров, охватила всю армию. Уже все воины узнали всадника на огромном черном жеребце. Тсота ощутил исходящий от его людей суеверный страх, и бешенство исказило черты лица колдуна, превратив его в дьявольскую маску.

– Вперед! – завопил он, размахивая руками, как сумасшедший. – Нас больше, и мы по-прежнему сильнее! Вперед, и раздавим этих собак! Еще сегодня вечером мы будем праздновать на развалинах Шамара! Сет, – он воздел руки к небесам, обращаясь к богу-змею, чем привел в содрогание даже Страбонуса, – даруй нам победу, и, клянусь, я принесу тебе в жертву пятьсот девственниц Шамара, которые будут извиваться и молить о пощаде, захлебываясь собственной кровью!

Тем временем войско Конана уже полностью вышло на равнину и теперь разворачивалось в боевой порядок. За рыцарями последовала еще одна армия, нерегулярная, на быстрых и выносливых маленьких пони. Их наездники спешились и образовали строй – крепкие и невозмутимые боссонийские лучники и опытные копейщики из Гундерланда, из-под стальных касок которых выбивались золотистые и рыжие кудри.

Это была разношерстная армия, собранная Конаном в суматошные часы после его возвращения в свою столицу. Он отогнал разъяренную толпу, не дав ей разорвать пеллийских солдат, охранявших внешние стены Тамара, и тем произвел на них неизгладимое впечатление, после чего уговорил их перейти к нему на службу. Затем он отправил гонца на легконогой лошади вслед Тросеро с наказом вернуться. Собрав таким образом костяк своей армии, он спешным маршем выступил на юг, рассылая во все стороны разъезды, чтобы привлечь как можно больше добровольцев и коней. Лорды Тамара и окрестностей влились в его войско, и он набирал рекрутов во всех деревнях и замках, попадавшихся ему на пути. Тем не менее его армия выглядела жалко по сравнению с силами захватчиков, хотя и обладала крепостью закаленной стали.

За ним шли девятнадцать сотен тяжеловооруженных всадников, основную часть которых составляли пуатанские рыцари. Остатки наемников и профессиональных солдат в дружинах лордов образовали его пехоту – пять тысяч лучников и четыре тысячи копейщиков. И сейчас эта армия двигалась в строгом порядке: первыми шли лучники, за ними – копейщики, и последними шагом ехали рыцари.

Напротив них, на равнине, Арбанус выстраивал свои войска, и союзная армия двинулась вперед, похожая на сверкающий океан стали. Те, кто наблюдал за происходящим со стен города, содрогнулись от ужаса при виде огромной армии, численно намного превосходившей их спасителей. Впереди маршировали шемитские лучники, затем шли котхийские копейщики, за которыми следовали закованные в латы рыцари Страбонуса и Амальруса. Намерения Арбануса были очевидны – смять своими пешими солдатами пехотинцев Конана, открыв тем самым путь для разящей атаки тяжеловооруженной конницы.

Шемиты открыли огонь с расстояния в пятьсот ярдов, и туча их стрел взметнулась в воздух, закрыв собой солнце. Западные лучники, закаленные многовековыми безжалостными войнами с язычниками-пиктами, не дрогнули и упрямо продвигались вперед, смыкая ряды на месте павших товарищей. Они многократно уступали числом врагу, и шемитские луки били намного дальше, но в точности стрельбы боссонийцы не уступали противнику, а превосходство последнего в обращении с луком сводилось на нет благодаря твердости духа боссонийцев и их доспехам лучшего качества. Оказавшись на расстоянии прицельной стрельбы, они спустили тетивы, и первые ряды шемитов были выкошены начисто. Воины с иссиня-черными бородами в своих легких кольчугах не могли выдерживать убийственный огонь в упор так, как это делал их противник в тяжелых доспехах. Ряды их смешались, они побросали луки и побежали, внося смятение в боевые порядки следовавших за ними котхийских копейщиков.

Без поддержки лучников эти тяжеловооруженные пехотинцы сотнями гибли от стрел боссонийцев, и, спеша сомкнуть ряды, они пропустили атаку копейщиков. В рукопашном бою неукротимым гундерландцам не было равных. Их родина, самая северная провинция Аквилонии, находилась всего в одном дне пути верхом от границ Киммерии, если двигаться напрямик через пустоши Боссонии. Они были рождены для битв и закалены в войнах, в их жилах текла истинная кровь наследников Хайбории. Котхийские копейщики, ошеломленные тяжелыми потерями, понесенными от вражеских стрел, были смяты и обращены в беспорядочное бегство.

Страбонус взревел от ярости, увидев, что его пехота рассеяна, и отдал приказ к общему наступлению. Арбанус возразил, указав королю на то, что боссонийские лучники перестроились, имея позади аквилонских рыцарей, которые неподвижно сидели на своих конях во время рукопашной схватки. Генерал посоветовал отступить, чтобы выманить рыцарей Запада из-под прикрытия лучников, но Страбонус, охваченный бешенством, не пожелал его слушать. Посмотрев на долгий сверкающий строй своих рыцарей, он метнул презрительный взгляд на горстку закованных в доспехи чужих всадников, противостоявших ему, и приказал Арбанусу играть сигнал общей атаки.

Генерал вверил свою душу Иштар и затрубил в золотой рог. Земля задрожала под копытами коней, лес копий опустился, и огромная армия покатилась по равнине, как волна, набирая силу для удара. Наблюдатели на стенах и башнях Шамара едва не ослепли от блеска золота и стали.

Конные эскадроны врезались в разрозненные ряды копейщиков, стаптывая и своих, и чужих, и налетели прямо на тучу стрел, выпущенных боссонийцами. Первые ряды блестящих конников разлетелись в разные стороны, словно гонимые ветром осенние листья, но рыцари продолжали мчаться по равнине в угрюмом молчании. Казалось, еще сотня шагов, и они сомнут боссонийцев и пройдут сквозь них, как нож сквозь масло; но, будучи существами из плоти и крови, они все же дрогнули под обрушившимся на них смертоносным ливнем. Плечом к плечу, широко расставив ноги, лучники замерли на месте, единым слитным движением вскидывая луки и натягивая тетиву с короткими глубокими вскриками.

Весь первый ряд рыцарей полег под огнем лучников, образовав непроходимый завал из утыканных стрелами тел людей и коней, на который на полном скаку налетали их товарищи и не могли его преодолеть. Арбанус пал в числе первых, получив стрелу в горло. Череп его разлетелся вдребезги под копытами его умирающего боевого жеребца, и потерявших строй всадников охватила паника. Страбонус выкрикивал одни приказы, Амальрус – другие, но над полем боя господствовал страх, который одним своим видом внушал врагам Конан.

И пока сверкающие доспехами рыцари сбивались в неуправляемое стадо, прозвучали горны армии Конана и в бреши в рядах лучников устремились тяжеловооруженные аквилонские рыцари. Удар их был страшен.

Обе конные лавы столкнулись с грохотом и лязгом, от которого содрогнулась земля и зашатались башни Шамара. Дезорганизованные эскадроны захватчиков не выдержали таранного удара стального клина, ощетинившегося копьями, который пронзил их насквозь, словно молния. Длинные копья атакующих разметали их ряды, и в самое сердце армии завоевателей ворвались рыцари Пуатани, размахивая свои страшными двуручными мечами.

Лязг и звон стали стоял такой, словно по наковальням били одновременно тысячи молотов. Зрители на стенах оглохли от грохота и, вцепившись руками в края зубцов и бойниц, смотрели, как перед ними вихрится стальной водоворот, в котором над мелькающими мечами взметывались султаны и плюмажи и тонули упавшие штандарты.

Вот рухнул с седла Амальрус. Просперо страшным ударом едва не отделил ему руку от тела, и король погиб под копытами коней. Огромная армия захватчиков поглотила девятнадцать сотен рыцарей Конана, но рыцари Котха и Офира тщетно пытались раздробить этот стальной клин, все глубже и глубже погружавшийся в разрозненный строй врага. Все их усилия оказались напрасными, и они дрогнули.

Тем временем лучники и копейщики, рассеяв котхийских пехотинцев, которые в панике покидали поле боя, с двух сторон обрушились на врага. Они выпускали стрелы уже в упор, проскальзывали под брюхом чужих коней, разрезая ножами подпруги и протыкая их ножами, и снизу вверх кололи всадников своими длинными пиками.

Во главе стального клина двигался Конан. Он ревел, как раненый слон, и его огромный меч выписывал сверкающие восьмерки в воздухе, разрубая и сминая стальные шлемы с забралами и нагрудники. Он неудержимо ломился вперед, сея вокруг себя смерть, и рыцари Котха смыкались за ним, отрезая его от товарищей по оружию. Но Конан, быстрый как молния, не давал им приблизиться к себе, убивая их одного за другим, пока не оказался лицом к лицу со Страбонусом, который, позеленев от гнева и страха, наблюдал за битвой в окружении своих дворцовых гвардейцев. В сражении наступил решающий момент, поскольку Страбонус, по-прежнему обладая численным преимуществом, все еще мог склонить чашу весов на свою сторону и вырвать победу.

Но он лишь закричал, увидев своего заклятого врага на расстоянии вытянутой руки, и слепо взмахнул боевым топором. Лезвие лязгнуло о шлем Конана, высекая искры, и киммериец покачнулся в седле, но нанес ответный удар. Пятифутовое лезвие раскроило каску и череп Страбонуса, жеребец короля заржал и встал на дыбы, сбрасывая с седла обмякший и нелепо расставивший руки труп своего хозяина. Захватчики горестно взвыли, дрогнули и подались назад. Тросеро со своей дружиной, отчаянно рубя всех, кто подворачивался ему под руку, все-таки прорвался к Конану, и большое знамя Котха покорно склонилось перед ними. А потом в тылу ошеломленных и растерянных захватчиков раздался громкий лязг оружия и вспыхнуло пламя большого пожара. Это защитники Шамара решились на отчаянную вылазку, перебили воинов, осаждавших ворота, и, как стая волков, промчались по лагерю осаждающих, убивая всех, кто попадался им на пути, поджигая шатры и уничтожая осадные машины. Это стало последней каплей. Блистательная армия рассеялась по равнине и обратилась в бегство, а разъяренные победители преследовали и убивали захватчиков без пощады.

В поисках спасения беглецы устремились к реке, но моряки флотилии, на которых вновь обрушились камни и стрелы воспрянувших духом горожан, обрубили якорные цепи и отплыли к южному берегу, бросив недавних товарищей на произвол судьбы. Многие из них сумели-таки добраться до берега, прыгая с лодки на лодку, из тех, что составляли плавучий мост, пока защитники Шамара не оттолкнули их от берега в середину потока. И тогда сражение превратилось в бойню.

Загнанные в речные воды, где тяжелые доспехи тянули их на дно, или безжалостно уничтожаемые в рубке на берегу, захватчики гибли тысячами. Они никому не давали пощады, и с ними обошлись беспощадно.


От подножия гряды холмов до самых берегов Тибора долина была завалена трупами, а река, воды которой покраснели от крови, уносила вдаль погибших. Из девятнадцати сотен рыцарей, выступивших с Конаном в поход на юг, уцелело, чтобы похвастаться своими шрамами, едва ли пятьсот человек, а потери среди лучников и копейщиков были ужасающими. Но огромная и блистательная армия Страбонуса и Амальруса была вырублена под корень и прекратила существование, причем спасшихся и бежавших оказалось намного меньше, чем павших.


Пока у реки продолжалась бойня, финальный акт жестокой драмы разыгрывался на другом берегу. Среди тех, кто сумел переправиться на луг по плавучему мосту до того, как он был разрушен, оказался и Тсота, промчавшийся как ветер на внушающем суеверный ужас поджаром жеребце, за которым не мог угнаться ни один обычный конь. Безжалостно сбивая с ног и друзей и врагов, он добрался до южного берега, и беглый взгляд, брошенный им через плечо, показал, что за ним гонится мрачный всадник на огромном черном скакуне. Канаты уже были перерублены, и лодки начали расцепляться, расходясь в стороны, но Конан и не подумал остановиться, бесстрашно заставляя своего коня перепрыгивать с одной палубы на другую, словно человек, перебирающийся по льдинам. Тсота прошипел злобное проклятие, но черный жеребец совершил последний прыжок и, заржав от напряжения, выскочил на южный берег. Колдун повернул своего коня и пустил его вскачь по лугу, удаляясь от реки, а вслед за ним помчался король, пришпоривая своего скакуна и размахивая тяжелым мечом, с которого срывались на траву ярко-алые капли.

Они скакали, преследуемый и преследователь, и черный жеребец никак не мог сократить разделявшее их расстояние, хотя и выкладывался из последних сил. Они мчались прямо в заходящее солнце, сквозь пелену смутных и призрачных теней, пока шум бойни окончательно не стих вдали. И тогда в небе появилась черная точка, которая по мере приближения превратилась в гигантского орла. Спикировав на них с небес, он нацелился прямо в голову коня Тсоты, который заржал и встал на дыбы, сбросив своего всадника на землю.

Колдун вскочил на ноги и повернулся лицом к своему преследователю. Глаза его были похожи на зрачки обезумевшей змеи, а лицо превратилось в оскаленную морду дикого зверя. В каждой руке он держал сгустки сверкающего огня, и Конан понял, что это – смерть.

Король спешился и подошел к своему врагу. Доспехи его грозно лязгали при каждом шаге, а с меча по-прежнему капала кровь.

– Вот мы и встретились снова, колдун! – яростно выкрикнул он.

– Прочь! – завизжал Тсота, уподобившись бешеному шакалу. – Я сожгу мясо на твоих костях! Ты не сможешь пленить меня, даже если разрубишь на куски – моя плоть и кости вновь воссоединятся, и тогда тебя ждет смерть! Я чую здесь руку Пелиаса, но я бросаю вызов вам обоим! Я – Тсота, сын…

Конан шагнул вперед, настороженно прищурившись, и взмахнул мечом. Тсота отвел правую руку, а потом резко послал ее вперед, и король быстро пригнулся. Что-то просвистело у него над шлемом и гулко взорвалось за спиной, обжигая землю адским пламенем. Прежде чем Тсота успел метнуть в него огненный шар, который держал в левой руке, меч Конана перерубил его тощую шею. Голова колдуна слетела с плеч в фонтане крови, и фигура в развевающейся мантии неловко покачнулась и осела на траву, словно пьяная. Но безумные глаза продолжали испепелять Конана дьявольским огнем, губы зловеще дернулись, а руки заскребли по земле, словно пытаясь отыскать отрубленную голову. И вдруг в шелесте крыльев что-то огромное упало с неба – это оказался орел, напавший на коня Тсоты. Он схватил могучими когтями окровавленную голову и взмыл в небо, а Конан оцепенело замер на месте, потому что из клюва птицы раздался рокочущий человеческий смех, в котором нельзя было не узнать голос чародея Пелиаса.

А затем случилось нечто страшное. Обезглавленная фигура поднялась с земли и, шатаясь из стороны в сторону, побежала на негнущихся ногах за птицей, которая уже превратилась в далекую точку и растаяла в сумрачном небе. Конан стоял, словно статуя, и смотрел вслед быстро удаляющейся фигуре, пока ее не поглотили лиловые вечерние сумерки, уже запятнавшие яркую зелень луговой травы.

– Клянусь Кромом! – Его могучие плечи непроизвольно передернулись. – Чума и мор на эту колдовскую вражду! Пелиас по-доброму обошелся со мной, но я ничуть не пожалею, если мы с ним никогда более не встретимся. Дайте мне честный меч и честного врага, в плоть которого я мог бы его погрузить. Проклятье! Чего бы я только не отдал сейчас за кувшин вина!

Башня Слона

1

Факелы угрюмо и мрачно освещали бурное гулянье на Болоте, где воры Востока устроили ночной карнавал. Здесь, на Болоте, они могли бражничать и веселиться, как им заблагорассудится, потому что честные люди десятой дорогой обходили эти кварталы, а стражники, которым щедро платили полновесным золотом, старались не вмешиваться в их забавы. По кривым немощеным улочкам, усеянным кучами отбросов и зловонными лужами, покачиваясь, бродили пьяные гуляки. В глубоких подворотнях сверкала сталь – там волки охотились на волков, а из темноты доносился пронзительный визгливый смех распутных женщин и звуки ударов. Из разбитых окон и распахнутых настежь дверей сочился багровый свет факелов, а запахи дешевого вина и немытых тел, звон кружек, стук кулаков по столам и обрывки непристойных песен, доносящиеся оттуда, ударяли в лицо, сбивая с ног.

В одном из таких притонов веселье достигло такого накала, что от него содрогался закопченный потолок. Здесь собралось самое последнее отребье – ловкие карманники, коварные похитители детей, кичливые бандиты и головорезы со своими подругами и женщины с пронзительными и скрипучими голосами в безвкусных и аляповатых нарядах. Преобладали местные жулики и негодяи – смуглые темноглазые заморийцы с кинжалами на поясах и вероломством в сердце. Впрочем, их компанию разбавляли волки из других стран и народов. Сидел здесь и изменник из Гипербореи, неразговорчивый опасный гигант с огромным мечом на перевязи – потому что сталь на Болоте носили открыто. Был тут и шемитский фальшивомонетчик с орлиным носом и завитой иссиня-черной бородой. На коленях рыжеволосого гундерландца – явного наемника, дезертира из какой-то разгромленной армии – сидела нахальная девица из Бритунии, а жирный огромный негодяй, чьи непристойные шуточки вызывали приступы громового хохота у сотрапезников, был профессиональным вымогателем из отдаленного Котха, вознамерившимся обучить искусству похищения женщин заморийцев, которые от рождения разбирались в этом ремесле намного лучше него.

Мужчина оборвал себя на самом интересном месте – он только что смачно расписывал прелести предполагаемой жертвы – и сунул нос в огромную кружку с элем. Затем, слизывая пену с толстых губ, он продолжал:

– Клянусь Белом, богом всех воров, я покажу им, как надо воровать девчонок; я домчу ее до границы с Заморой еще до рассвета, а там ее уже будет поджидать караван. Триста монет серебром – вот сколько мне пообещал конт[6] из Офира за холеную и гладкую бритунку из высшего света. Я несколько недель скитался по приграничным городам, прикидываясь нищим, прежде чем нашел ту, что мне нужна. А уж красива, чертовка, пальчики оближешь!

И он слюняво причмокнул, выражая тем самым свое неподдельное восхищение.

– Я знаю лордов в Шеме, которые отдали бы за нее тайну Башни Слона, – заявил он, возвращаясь к своему элю.

Прикосновение к рукаву его туники заставило вымогателя повернуть голову и нахмуриться, выражая недовольство тем, что его прервали. Он увидел перед собой высокого и крепко сбитого молодого человека, выглядевшего здесь столь же неуместно, как серый волк выглядит в стае помойных крыс. Дешевая туника не скрывала атлетической фигуры, литых широких плеч, массивной выпуклой груди, тонкой талии и бугрящихся канатов мускулов на руках. Тело его покрывал ровный коричневый загар, а на лице выделялись яркие синие глаза; на широкий лоб падала прядь непокорных черных волос. На поясе у него висел меч в потертых кожаных ножнах.

Котхиец непроизвольно отпрянул. Молодой человек не принадлежал ни к одной из известных ему народностей.

– Ты упомянул о Башне Слона, – сказал незнакомец. По-заморийски он говорил со странным и непривычным акцентом. – Я много слышал об этой башне. В чем заключается ее тайна?

В поведении молодого человека не было ничего угрожающего, к тому же храбрость котхианца подогревал эль и явное, пусть и молчаливое, одобрение слушателей. Он сразу же раздулся от осознания собственной важности.

– Тайна Башни Слона? – воскликнул он. – Ну как же, любому дураку известно, что там живет жрец по имени Яра и что у него есть огромный драгоценный камень, который люди прозвали Сердцем Слона, в котором и заключена тайна его магии.

Молодой варвар помолчал, переваривая услышанное.

– Я видел эту башню, – сообщил он немного погодя. – Она стоит в большом саду над городом, окруженная высокими стенами. И я не заметил там стражников. Взобраться на стены совсем несложно. Почему же никто до сих пор не украл драгоценный камень?

Котхиец с открытым ртом уставился на простака, а потом разразился оскорбительным смехом, к которому присоединились и остальные.

– Нет, вы только послушайте его! – надрывался жирный здоровяк. – Он хочет украсть камень Яры! Слушай, приятель, – сказал он, с напыщенным видом поворачиваясь к молодому человеку, – ты, наверное, откуда-то с севера, из варварских земель…

– Я родился в Киммерии, – недружелюбно ответил незнакомец.

Смысл ответа ускользнул от внимания котхийца; будучи родом из королевства, лежавшего далеко к югу отсюда, на границе с Шемом, он лишь краем уха слышал о северянах.

– Тогда слушай и запоминай, парень, – важно заявил котхиец и ткнул своей кружкой в обескураженного юношу. – Знай, что в Заморе и в особенности в этом городе промышляет больше бесстрашных воров, чем во всем мире, даже в Котхе. И если бы смертный мог украсть самоцвет, будь уверен, это бы уже сделали давным-давно. Ты говоришь о том, чтобы перелезть через стены, но поверь мне, что, перебравшись через них, ты тут же пожелаешь вернуться обратно. Ночью в саду нет стражей – то есть, человеческих стражей. Но в караульном помещении, в нижней части башни, дежурят вооруженные люди, так что даже если тебе удастся пройти тех, кто охраняет сад по ночам, все равно остаются еще и солдаты, потому что драгоценный камень хранится где-то на верхних этажах.

– Но если человек в состоянии пройти сад, – возразил киммериец, – почему он не может добраться до камня прямо сверху и, таким образом, избежать внимания солдат?

И вновь котхиец уставился на него с раскрытым от изумления ртом.

– Нет, вы только послушайте его! – весело воскликнул он. – Этот варвар, должно быть, считает себя орлом, способным взлететь к украшенному драгоценными камнями зубчатому венцу башни, до которого от земли всего-навсего каких-нибудь сто пятьдесят футов, а круглые стены гладкие, как полированное стекло!

Киммериец окинул окружающих свирепым взглядом, явно раздосадованный издевательским смехом, который вызвало его последнее замечание. Он не видел в нем ничего особенно смешного и был еще слишком мало знаком с обычаями цивилизованного мира, чтобы улавливать нюансы проявленной неучтивости. Воспитанные люди обычно более склонны к хамству, нежели дикари, ибо знают, что могут проявить невежливость, не рискуя жизнью, – как правило. Он был зол и расстроен, и, вне всякого сомнения, предпочел бы прекратить дальнейшие расспросы, если бы котхиец не решил еще сильнее уязвить его.

– Ну, давай, давай! – крикнул он. – Расскажи этим беднягам, которые были ворами уже тогда, когда ты еще пешком под стол ходил, как бы ты украл драгоценный камень!

– Способ есть всегда, если желание подкрепить мужеством, – коротко ответил вконец обозленный киммериец.

Котхиец счел слова личным оскорблением. Лицо его побагровело от гнева.

– Что? – взревел он. – Ты смеешь учить нас, как нам заниматься своим делом, и при этом обвиняешь в трусости? Пошел вон отсюда, убирайся с глаз моих! – И он грубо оттолкнул киммерийца.

– Ты что же, сначала смеешься надо мной, а теперь еще и руки распускаешь? – заскрежетал зубами варвар, в котором взыграла ярость.

Он ответил толчком на толчок, отвесив котхийцу открытой ладонью такую оплеуху, что тот повалился спиной на грубо сколоченный стол. Эль выплеснулся через край кружки, и котхиец яростно взревел, хватаясь за меч.

– Ах ты, проклятый язычник! – рявкнул он. – За это я вырву тебе сердце!

Блеснула сталь, и толпа проворно подалась в стороны, освобождая место. При этом кто-то опрокинул единственную свечу, и комната погрузилась в темноту, в которой царили грохот перевернутых скамеек, топот бегущих ног, крики и проклятия людей, натыкающихся друг на друга, и громкий крик боли, на мгновение заглушивший остальные звуки. К тому моменту, когда свечу зажгли вновь, бóльшая часть гостей уже покинула притон через двери и выбитые окна, а остальные благополучно попрятались под стойкой, за бочками с пивом и перевернутыми столами. Варвар исчез; в центре комнаты было пусто, если не считать трупа котхийца с перерезанным горлом. Киммериец, повинуясь безошибочному инстинкту дикаря, убил своего обидчика, пользуясь темнотой и суматохой.

2

Мрачные огни и пьяные крики остались далеко позади. Киммериец выбросил свою безнадежно порванную тунику, оставшись голым, если не считать набедренной повязки и сандалий с высокой шнуровкой. Он двигался с грацией огромного тигра, и под загорелой кожей перекатывались бугры мускулов.

Сейчас он вошел в часть города, занятую храмами. Они тускло светились в темноте по обе стороны от него – беломраморные колонны, золотые купола и серебристые арки, усыпальницы мириад чужих богов Заморы. Но киммериец не забивал ими голову; он знал, что религия Заморы, как и всех цивилизованных народов, чья история исчисляется тысячелетиями, очень сложна и заковыриста, и ее изначальная суть давно уже потерялась в путанице ритуалов и обрядов. Он провел долгие часы, внимательно прислушиваясь к беседам философов, аргументам теософов и учителей, и едва не рехнулся. Впрочем, нет, одно твердое убеждение он все-таки вынес – все они были тронутыми.

Сам он верил в простых и понятных богов; их вождем был Кром, который жил на вершине огромной горы, откуда и повелевал всеми смертными, посылая им испытания и смерть. Взывать к Крому было бесполезно, поскольку он славился своей жестокостью, мрачностью и ненавистью к слабакам. Но в момент рождения мужчины он давал ему мужество, волю и способность убивать своих врагов, а большего, по мнению Конана, требовать от бога не стоило.

Его обутые в сандалии ноги бесшумно ступали по слабо светящимся плитам мостовой. Навстречу ему не попалось ни одного стражника, потому что даже воры Болота избегали храмов, в которых, как всем было известно, незваных гостей частенько подкарауливала смерть. Впереди на фоне неба мрачно высилась Башня Слона. Конан подивился про себя столь необычному названию. Кажется, никто не знал, откуда оно взялось. Сам он никогда не видел слонов, хотя и смутно представлял себе этих огромных животных с хвостами спереди и сзади. Эту байку поведал ему один бродяга-шемит, клятвенно уверяя, что собственными глазами видел тысячи подобных зверей в Гиркании, но всем известно, что шемиты – первостатейные выдумщики и лгуны. Во всяком случае, в Заморе слонов не водилось.

На фоне звездного неба тускло отсвечивал силуэт гигантской башни. На солнце она блестела так ярко, что на нее было больно смотреть, и поговаривали, что она сделана из чистого серебра. Она была круглой, безупречной правильной формы, высотой в сто пятьдесят футов, и ее венец блестел в свете звезд инкрустацией из драгоценных камней. Башня возвышалась среди раскачивающихся крон экзотических деревьев в саду, высоко поднятом над уровнем города. Сад окружала мощная стена, за которой земля постепенно понижалась, упираясь еще в одну стену. Там не светилось ни одного огонька; окна в башне, кажется, тоже отсутствовали – по крайней мере, над уровнем внутренней стены их видно не было. И лишь в вышине над головой морозным светом поблескивали драгоценные камни.

У наружной, более низкой стены густо рос кустарник. Киммериец подполз ближе и замер перед преградой, внимательно разглядывая ее. Если подпрыгнуть, он сумеет ухватиться руками за ее край. А уж там даже ребенок сможет взобраться наверх и спрыгнуть на другую сторону. Конан не сомневался в том, что с легкостью сумеет преодолеть и вторую, внутреннюю стену. Но он колебался, не зная, какие опасности подстерегают его там. Здешние люди представлялись ему странными и даже загадочными; они были непохожи на него – они не были с ним даже одной крови, как, например, живущие на далеком Западе бритунцы, немедийцы, котхийцы и аквилоняне, загадки цивилизаций которых в прошлом приводили его в священный трепет. Народ Заморы был очень древним и, насколько он мог судить, очень злонамеренным.

Он подумал о Яре, верховном жреце, который насылал погибель из своей башни, и по коже киммерийца пробежали мурашки, когда он вспомнил байку, рассказанную ему пьяным придворным пажом. Однажды Яра рассмеялся в лицо разгневанному принцу и поднес к его глазам ярко вспыхнувший злой камень, из которого во все стороны ударили нечестивые лучи. Они окутали принца своим сиянием, и тот закричал и в корчах упал на пол, а потом тело его съежилось, став почерневшей кучкой пепла. Та, в свою очередь, превратилась в черного паука, который принялся заполошно метаться по комнате, пока Яра не раздавил его ногой.

Яра редко выходил из своей магической башни и всегда только для того, чтобы творить зло, направленное против отдельного человека или целой нации. Король Заморы боялся колдуна пуще смерти, отчего постоянно пребывал в подпитии, поскольку в трезвом состоянии справиться со своим страхом не мог. Яра был очень стар – поговаривали, что он живет уже несколько столетий и что вообще будет жить вечно из-за магии своего камня, который прозвали Сердцем Слона. Это название казалось Конану таким же странным и нелепым, как и Башня Слона.

Киммериец, погруженный в свои мысли, тем не менее прижался к стене и прислушался. В саду кто-то бродил, и до слуха молодого варвара донеслись размеренные шаги и легкое позвякивание стали. Значит, сад все-таки охраняется. Киммериец ждал, рассчитывая, что стражник должен вернуться, но над загадочными садами повисла звенящая тишина.

В конце концов любопытство победило. Подпрыгнув, он ухватился за край стены и на одной руке подтянулся наверх. Улегшись животом на широкий карниз, он принялся внимательно вглядываться в пространство между двумя стенами. Поблизости ничего не росло, хотя неподалеку от внутренней стены он заметил несколько аккуратно подстриженных кустов. Звездный свет падал на ровный травяной газон, и откуда-то издалека доносилось едва слышное журчание фонтана.

Киммериец осторожно спустился на землю и вытащил из ножен меч, после чего еще раз огляделся по сторонам. Он вдруг понял, что сильно нервничает, стоя на открытом месте, и двинулся на цыпочках вдоль изгиба стены, стараясь держаться в ее тени, пока не поравнялся с замеченными ранее кустами. Пригнувшись, он стремительным броском достиг их и едва не споткнулся о тело, лежавшее под ними.

Быстро взглянув направо и налево, он понял, что врагов поблизости нет, и нагнулся, что приглядеться к трупу повнимательнее. Острое зрение даже в тусклом свете звезд позволило ему разглядеть крепко сбитого мужчину в украшенных серебряной насечкой доспехах и шлеме с гребнем, какие носили королевские гвардейцы Заморы. Рядом с ним лежали щит и копье, и Конану хватило одного взгляда, чтобы понять: воин был задушен. Варвар с тревогой огляделся по сторонам. Он понял, что мужчина – наверняка тот самый страж, чьи шаги он слышал из своего укрытия у стены. А ведь с того момента прошло совсем немного времени! Тем не менее кому-то неизвестному его вполне хватило, чтобы разделаться со стражником.

Напряженно вглядываясь в темноту, Конан вдруг заметил слабое движение в кустах, растущих у самой стены. Туда он и двинулся, сжимая в руке обнаженный меч. Молодой варвар производил не больше шума, чем пантера, скользящая в ночи, но тот, кого он выслеживал, все равно услышал его. Киммериец разглядел неясный силуэт, прижавшийся к стене, и с облегчением отметил, что он, по крайней мере, был человеком. В следующее мгновение мужчина развернулся, издал придушенный вскрик – от неожиданности, скорее всего, – и уже изготовился прыгнуть вперед, выставив руки перед собой, но замер на месте, когда тусклый свет звезд отразился от лезвия меча Конана. Несколько напряженных секунд оба молчали, готовые к любому развитию событий.

– Ты не солдат, – прошипел наконец незнакомец. – Ты – такой же вор, как и я.

– И кто же ты? – с подозрением осведомился киммериец.

– Таурус из Немедии.

Киммериец опустил меч.

– Я слышал о тебе. Тебя называют принцем воров.

Ответом ему был негромкий смех. Ростом Таурус не уступал киммерийцу, хотя был намного плотнее и явно тяжелее его. Обладатель внушительного живота, он, тем не менее, двигался с какой-то удивительной легкостью и живостью, которая светилась и в его глазах, что было заметно даже при свете звезд. Он был босиком и держал на плече моток тонкой крепкой веревки, на которой через равные интервалы были завязаны узлы.

– А ты кто? – прошептал он.

– Я Конан из Киммерии, – ответил молодой варвар. – Я пришел, чтобы попытаться украсть драгоценный камень Яры, который люди называют Сердцем Слона.

Конан почувствовал, как огромный живот собеседника затрясся от смеха, впрочем, не обидного или оскорбительного.

– Клянусь Белом, богом воров! – прошипел Таурус. – А я-то думал, что у меня одного достанет мужества отважиться на такую авантюру. Эти заморийцы еще называют себя ворами – ба! Конан, мне по душе твоя храбрость. Я всегда хожу на дело один, но, клянусь Белом, сейчас мы можем провернуть его вдвоем, если ты согласен.

– Значит, и ты охотишься за самоцветом?

– А за чем же еще? Я обдумывал свои планы несколько месяцев, а вот ты, мой друг, похоже, поддался минутному порыву.

– Это ты убил солдата?

– Разумеется. Я перебрался через стену, когда он был на дальней стороне сада. Я спрятался в кустах, но он услышал меня или подумал, что услышал что-то. И когда стражник ринулся на поиски, топоча, как носорог, мне не составило особого труда подкрасться к нему со спины и задушить глупца. Подобно большинству людей, в темноте он был слеп как крот. А хороший вор должен иметь зрение, как у кошки.

– Ты сделал одну ошибку, – сказал Конан.

Глаза Тауруса гневно блеснули.

– Я? Я сделал ошибку? Это невозможно!

– Тебе следовало спрятать труп поглубже в кустах.

– …Сказал новичок признанному мастеру. Стражники сменятся не раньше полуночи. А если кто-нибудь отправится на его поиски прямо сейчас и найдет тело, то сразу же помчится к Яре, торопясь сообщить новости, что даст нам время исчезнуть. А вот если его не найдут, то, напротив, примутся искать с удвоенной энергией и поймают нас, как крыс в мышеловку.

– Ты прав, – вынужден был признать Конан.

– То-то же. А теперь слушай. Мы только зря теряем время на болтовню. Во внутреннем саду охранников нет – то есть, людей-стражников, я имею в виду. Зато там имеются намного более опасные часовые. Именно их присутствие долгое время ставило меня в тупик, но теперь я придумал, как обойти их.

– А как насчет солдат в нижнем помещении башни?

– Старый Яра живет наверху. Именно этим путем мы и пойдем – и вернемся, как я надеюсь. Не спрашивай меня как. Я все продумал. Мы проберемся в башню через верх и задушим старика Яру до того, как он успеет бросить в нас какое-нибудь проклятое заклинание. По крайней мере, попытаемся; шанс превратиться в паука или жабу против возможности стать богатейшим человеком на свете. Хороший вор всегда знает, когда можно рискнуть всем.

– Я готов, – заявил Конан, скидывая с ног сандалии.

– В таком случае, следуй за мной.

Таурус отвернулся, подпрыгнул, ухватился за край стены и влез на нее. Ловкость вора потрясала, учитывая его немаленький вес и размеры; казалось, он просто взлетел наверх, не прилагая к тому никаких усилий. Конан последовал за ним и, растянувшись плашмя на широком карнизе, они заговорили осторожным и негромким шепотом.

– Я не вижу света, – пробормотал Конан. Нижняя часть башни очень походила на ту, что была видна снаружи, – безупречно ровный, сверкающий цилиндр, в котором не было и следа оконного или дверного проема.

– Двери и окна устроены очень хитро, – отозвался Таурус, – но сейчас они закрыты. Солдаты дышат воздухом, который поступает сверху.

Сад был полон теней, и в свете звезд тихонько раскачивались призрачные кусты и невысокие деревья. Шестое чувство подсказывало Конану, что там затаилась смутная и пока еще спящая угроза. Он чувствовал на себе пристальный взгляд чьих-то горящих глаз, а ноздри его уловили едва слышный запах, от которого зашевелились волосы у него на затылке, словно шерсть на загривке у собаки, учуявшей врага.

– Следуй за мной, – прошептал Таурус. – Держись рядом, если тебе дорога жизнь.

Вынув из кошеля на поясе какой-то предмет, напоминающий медную трубочку, немедиец мягко спрыгнул на землю по другую сторону стены. Конан последовал его примеру, держа меч наготове, но Таурус оттолкнул его назад, вплотную к стене, да и сам он не рвался вперед. Он застыл в напряженном ожидании, и взгляд его, как и Конана, устремился к густым зарослям кустарника, погруженным в тень в нескольких ярдах от них. Ветки шевелились, хотя ветер стих. И вдруг в колышущихся тенях вспыхнули два огромных глаза, а в глубине замерцали еще несколько огоньков.

– Львы! – пробормотал Конан.

– Да. Днем их держат в подземных пещерах под башней. Вот почему в саду нет других сторожей.

Конан быстро пересчитал пары глаз.

– Их там пятеро, хотя в глубине могут прятаться еще несколько. Они вот-вот бросятся…

– Помолчи! – прошипел Таурус и отклеился от стены, ступая с величайшей осторожностью, словно по лезвию бритвы, и поднося к губам свою странную трубочку.

Из тени донеслось приглушенное рычание, и горящие глаза стали приближаться. Конану уже показалось, что он различает огромные челюсти и хвосты с кисточками, яростно хлещущие по бокам. В воздухе повисло напряжение, которое ощущалось буквально физически. Киммериец покрепче перехватил меч, в любой миг ожидая нападения и свирепого броска мощных тел. Но тут Таурус сильно дунул в свою трубочку. Из другого ее конца вырвалась длинная струя желтоватой пыли, распустилась невесомым облачком и медленно осела на кустах, скрыв горящие глаза.

Таурус поспешно подбежал к стене. Конан в недоумении уставился на него. Плотное облако полностью скрыло от глаз кусты, и оттуда не доносилось ни звука.

– Что это за пыль? – с беспокойством поинтересовался Конан.

– Смерть! – прошипел в ответ Таурус. – Если вдруг поднимется ветер и понесет ее на нас, нам придется спасаться бегством и перелезать через стену. Но нет, ветер стих окончательно, и она уже рассеивается. Надо подождать, пока она не осядет полностью. Стоит только вдохнуть ее, и смерть наступает мгновенно.

Сейчас в воздухе висели лишь редкие желто-зеленые клочья; вскоре они исчезли, и Таурус жестом предложил напарнику следовать за собой. Они с опаской приблизились к кустам, и Конан ахнул от изумления. В густой тени вытянулись пять светло-коричневых тел, в глазах которых навсегда угас яростный огонь. В воздухе ощущался легкий сладковатый аромат.

– Они умерли, не издав ни звука! – пробормотал киммериец. – Таурус, что это за порошок?

– Он сделан из цветков черного лотоса, что растет в диких и непроходимых джунглях Кхитая, там, где обитают одни только желтолицые жрецы Юн. Эти цветы несут смерть любому, кто вдохнет их аромат.

Конан присел на корточки рядом с бездыханными телами, желая убедиться, что львы и в самом деле не причинят ему вреда, а потом покачал головой. Ему, варвару с севера, магия экзотических земель все еще представлялась загадочной и ужасной.

– А почему ты не можешь таким же образом разделаться с солдатами в башне? – спросил он.

– Потому что больше порошка у меня нет. Даже для того, чтобы заполучить тот, который я только что израсходовал, понадобилось совершить настоящий подвиг, и уже он один прославит мое имя среди воров всего света. Я украл его из каравана, направлявшегося в Стигию. Он лежал в мешочке из золотой парчи в кольцах огромной змеи, которая охраняла его, и при этом я умудрился не потревожить ее. Но, именем Бела, идем! Или ты намерен проговорить всю ночь?

Они проскользнули сквозь кустарник к подножию сверкающей башни, и здесь, приложив палец к губам, Таурус размотал бухту своей свернутой кольцом веревки, к одному концу которой был привязан крепкий стальной крюк. Конан догадался, что он задумал, и не стал задавать вопросов, когда немедиец ухватился за веревку чуть пониже крюка и принялся раскручивать ее над головой, как пращу. Конан тем временем приложил ухо к земле, но ничего не услышал. Очевидно, солдаты внутри не подозревали о присутствии незваных гостей, которые производили не больше шума, чем ночной ветер, перебирающий ветви деревьев. Но варвара не покидало чувство приближающейся опасности; вероятно, в этом повинен был запах львов, все еще висевший в воздухе.

Ровным, слитным движением могучей руки Таурус ловко швырнул веревку. Крюк закувыркался в воздухе и исчез за инкрустированным драгоценными камнями гребнем башни. Похоже, он зацепился за край вполне надежно, поскольку Таурус подергал его сначала осторожно, а потом налег всем телом, но тот не соскользнул, и веревка не оборвалась.

– Попал с первого раза. Нам везет, – прошептал Таурус. – Я…

Звериное чутье Конана заставило его резко обернуться: смерть подкралась к ним совершенно беззвучно. Киммериец еще успел увидеть мелькнувшую в воздухе длинную светло-коричневую тень, на мгновение заслонившую собой звезды, которая устремилась к нему в смертельном прыжке. Ни один цивилизованный человек не смог бы уследить за движением варвара. В свете звезд холодно блеснуло лезвие его широкого меча, и человек и зверь молча покатились по траве.

Невнятно ругаясь себе под нос, Таурус склонился над сцепившимися телами и увидел, как его напарник зашевелился, пытаясь вылезти из-под огромной туши, что придавила его к земле. Пораженному немедийцу хватило одного взгляда, чтобы понять: лев мертв, поскольку выжить с разрубленным надвое черепом зверь просто не мог. Он ухватил льва за задние лапы, и с его помощью Конан спихнул с себя мертвое тело и вылез из-под него, так и не выпустив из рук меча, с лезвия которого капала кровь.

– Ты цел, парень? – изумленно прошептал Таурус, все еще не придя в себя после смертельной схватки, которая длилась какую-то долю секунды.

– Да, клянусь Кромом! – ответил варвар. – Но я как никогда был на волосок от гибели. Почему проклятая кошка не зарычала перед тем, как прыгнуть?

– В этом саду творятся странные вещи, – ответил Таурус. – Львы нападают молча, как и смерть, что подстерегает здесь на каждом шагу. Но идем – ты убил его почти без шума, однако солдаты все равно могли услышать, если они еще не спят или не упились до потери сознания. Лев явно находился в другой части сада и потому избежал смерти от лотоса, но больше зверей здесь не осталось. Придется карабкаться вот по этой веревке и, кажется, не стоит оскорблять киммерийца вопросом, способен ли он на это.

– Если только она выдержит мой вес, – проворчал Конан, вытирая лезвие меча о траву.

– Она выдержит троих таких, как я, – заверил его Таурус. – Она сплетена из волос умерших женщин, которые я собрал в глухую полночь из могил, а потом вымачивал в вине из ядовитого анчара, чтобы придать необходимую прочность. Я полезу первым, а ты постарайся не отстать.

Немедиец ухватился за веревку и полез вверх, помогая себе ногами; он двигался легко, как кошка, и собственный вес, похоже, ничуть не мешал ему. Киммериец последовал за ним. Веревка раскачивалась и крутилась вокруг своей оси, что, впрочем, не замедляло подъем: обоим приходилось лазить в намного более трудных условиях. Украшенный драгоценными камнями карниз светился высоко над их головами, перпендикулярно выдаваясь из стены, так что веревка свисала примерно в футе от боковой стороны башни, что изрядно облегчало подъем.

Они молча лезли все выше и выше, и огни города постепенно терялись внизу, а свет звезд мерк, заглушаемый сиянием самоцветов на карнизе. Вот Таурус протянул руку и ухватился за него, подтянулся и перевалился через край. Конан на мгновение замер на карнизе, зачарованный блеском драгоценных камней – бриллиантов, рубинов, изумрудов, сапфиров, бирюзы и лунного камня, густо вплавленных в серебряную окантовку карниза. На расстоянии их разноцветные огни сливались в пульсирующее белое сияние, но сейчас, вблизи, они переливались всеми цветами радуги, завораживая своим фантастическим блеском.

– Да здесь целое состояние, Таурус, – прошептал он, на что немедиец нетерпеливо ответил: – Идем же! Если мы завладеем Сердцем, эти камни и все остальное станет наше.

Конан перелез через сверкающий гребень. Верхняя площадка башни была на несколько футов ниже края карниза. Совершенно плоская, она состояла из какого-то темно-синего материала, щедро сбрызнутого золотом, которое поблескивало в свете звезд, так что вся площадка походила на гигантский сапфир, посыпанный золотой пылью. Напротив того места, где они стояли, находилось нечто вроде надстройки. Она была сделана из того же самого блестящего материала, что и стены башни, и украшена вычурными узорами из драгоценных камней поменьше. Ее единственная дверь казалась отлитой из чистого золота, поверхность ее покрывала резная чешуя, инкрустированная самоцветами, которые сверкали холодным блеском льда.

Конан посмотрел на пульсирующий океан огней внизу и перевел взгляд на Тауруса. Немедиец сматывал веревку. Он показал Конану место, за которое зацепился крюк, – лапа его впилась во внутренний обод карниза прямо под огромным сверкающим самоцветом.

– Удача вновь была с нами, – пробормотал вор. – Под нашим весом камень мог бы выскочить из стены. Ладно, иди за мной. Настоящие опасности ждут нас впереди. Мы забрались в логово змеи и даже не знаем, где она притаилась.

Подобно тиграм, подкрадывающимся к добыче, они осторожно пересекли тускло светящуюся темную площадку и остановились перед золотой дверью. Таурус попробовал открыть ее опытной рукой. Она легко приоткрылась, и напарники заглянули внутрь, готовые к любой неожиданности. Глядя поверх плеча немедийца, Конан увидел сверкающее помещение, стены, потолок и пол которого усеивали большие белые самоцветы, ярко озарявшие его своим блеском и служившие, похоже, единственным источником света. В комнате никого не было.

– Прежде чем мы отрежем себе последний путь к отступлению, – прошипел Таурус, – подойди к карнизу и хорошенько осмотрись. Если увидишь солдат в саду или еще что-нибудь подозрительное, возвращайся немедленно и скажи мне. Я буду ждать тебя в этой комнате.

Конан счел это решение неразумным, и в душу ему закралось смутное подозрение относительно намерений напарника, но он сделал так, как просил его Таурус. Когда он отвернулся, немедиец скользнул в дверь и захлопнул ее за собой. Конан же прополз вдоль всего периметра верхней площадки башни, но так и не заметил ничего подозрительного в слабо колышущемся океане листьев внизу. Он повернулся к двери, и вдруг изнутри комнаты донесся сдавленный крик.

Мгновенно собравшись, киммериец прыгнул вперед – сверкающая дверь распахнулась, и в проеме появился Таурус. Из-за его спины бил яркий холодный свет. Немедиец покачнулся, губы его шевельнулись, но из горла вырвался лишь сухой хрип. Ухватившись за дверную притолоку, чтобы не упасть, он нетвердыми шагами вышел на крышу и рухнул навзничь, держась обеими руками за горло. Дверь за ним захлопнулась.

Конан, пригнувшись, как пантера, затаившаяся в засаде, не успел заметить ничего враждебного в комнате за спиной напарника в тот краткий миг, когда дверь оставалась открытой, – если не считать того, что вполне могло оказаться игрой света: по блестящему полу скользнула какая-то тень. Но вслед за Таурусом на крышу никто не вышел, и Конан склонился над ним.

Немедиец смотрел в небо расширенными остекленевшими глазами, в которых застыло недоумение. Губы его шевелились, в уголках рта выступила пена, а потом он вдруг вытянулся и замер. Ошеломленный Конан понял, что Таурус мертв. И еще он почему-то не сомневался в том, что напарник так и не узнал, что стало причиной его смерти. Конан озадаченно уставился на загадочную золотую дверь. В пустой комнате со сверкающими стенами, отделанными драгоценными камнями, смерть пришла за принцем воров столь же стремительно и загадочно, как и сам он расправился со львами в саду внизу.

Варвар осторожно пробежался пальцами по полуобнаженному телу немедийца, ища раны. Но единственными признаками насилия были следы на спине чуть пониже мощной шеи напарника – три крошечные ранки, которые выглядели так, словно кто-то глубоко вонзил три когтя в плоть, а потом выдернул их. Края этих ранок почернели, и от них исходил едва уловимый запах разложения. «Отравленные дротики? – подумал Конан. – Но они должны были остаться в ранах».

Он с величайшей осторожностью подкрался к золотой двери, распахнул ее и заглянул внутрь. Взору его предстала пустая комната, омытая холодным пульсирующим сиянием множества драгоценных камней. В самом центре потолка он машинально отметил очень необычный узор – черный восьмиугольник, в самой середине которого сверкали алым четыре самоцвета, разительно отличающиеся от остальных белых камней. На другой стороне комнаты виднелась еще одна дверь, очень похожая на ту, в проеме которой он стоял, разве что не украшенная резьбой в виде чешуи. Могла ли смерть прийти оттуда? А потом, поразив свою жертву, удалиться тем же путем?

Закрыв за собой дверь, Конан осторожно шагнул в комнату. Его босые ноги беззвучно ступали по хрустальному полу. В помещении не было ни стульев, ни столов, а всего лишь три или четыре атласные кушетки, расшитые золотом в странной и извилистой, какой-то змеиной манере, и несколько сундуков красного дерева, оправленных в серебро. Одни были заперты на тяжелые висячие золотые замки; другие стояли открытые, с откинутыми резными крышками, являя ошеломленному взору Конана груды небрежно сваленных драгоценных камней. Киммериец негромко выругался себе под нос. Сегодня ночью он уже видел такие богатства, какие и представить себе не мог, а при мысли о том, сколько может стоить камень, который он ищет, у него закружилась голова.

Он дошел уже до центра комнаты, внимательно глядя по сторонам и слегка согнувшись, когда смерть вновь нанесла свой бесшумный удар. Единственным предупреждением стала темная тень, скользнувшая по сверкающему полу, и лишь отчаянный и инстинктивный прыжок в сторону спас ему жизнь. Конан краем глаза успел заметить какое-то черное и лохматое создание с жуткими клыками, с которых капала слюна. Оно пролетело мимо, а потом что-то упало на его левое плечо и обожгло, словно жидким адским огнем. Отпрыгнув назад, он выставил перед собой меч и лишь тогда увидел, как существо приземлилось на пол впереди, развернулось и стремительно бросилось на него – гигантский черный паук, какой может привидеться лишь в кошмарном сне.

Размерами он не уступал взрослому кабану, и восемь суставчатых ног несли его великанское тело с невероятной скоростью. В четырех глазах светился злобный разум, а с клыков стекал яд, несущий смерть, как уже успел убедиться Конан во время первой неудавшейся атаки, когда несколько капель обожгли его, будто огнем. Это был тот самый убийца, что прыгнул из паутины в центре потолка на шею немедийца. Какие же они глупцы, раз не додумались до того, что верхние комнаты будут охраняться столь же тщательно, как и нижние!

Все эти мысли запоздало пронеслись в голове у Конана, но он поспешил отогнать их, потому что паук вновь атаковал его. Варвар высоко подпрыгнул, и тварь промчалась под ним, развернулась и бросилась опять. На этот раз киммериец отскочил в сторону и с кошачьей ловкостью нанес ответный удар. Его меч отсек одну из волосатых лап, но Конан вновь чудом избежал смерти, когда чудовище резко затормозило и едва не задело его смертоносными клыками. Но на этот раз тварь оставила его в покое. Перебирая лапами, она подбежала к стене и вскарабкалась на потолок, где и застыла, пожирая его злобным взглядом горящих глаз. А потом, без предупреждения, вдруг оттолкнулась и прыгнула прямо на киммерийца, оставляя после себя серую и липкую на вид паутинку.

Конан шагнул в сторону, пропуская мимо летящее тело, а потом стремительно нырнул, пригибаясь, чтобы избежать объятий паутины. Он разгадал замысел чудовища и прыгнул к двери, но оно оказалось быстрее, и брошенная поперек дверного проема липкая нитка преградила ему путь к отступлению. Конан не рискнул рубить ее мечом. Он прекрасно понимал, что эта гадость прилипнет к лезвию, и, прежде чем он успеет стряхнуть ее, злобная тварь вонзит ему клыки в спину.

И началась отчаянная игра, в которой ум и быстрота человека противостояли дьявольской ловкости и скорости гигантского паука. Тот больше не кидался по полу в лобовую атаку и не прыгал сверху, стремясь вцепиться Конану в спину. Нет, теперь хитрая тварь бегала по стенам и потолку, рассчитывая опутать его длинными петлями серой паутины, которую ей удавалось метать с поразительной точностью. Эти нитки были толстыми, как веревка, и Конан понимал, что если они опутают его, у него уже не хватит сил разорвать их и монстр нанесет смертельный удар.

Они кружились в дьявольском танце по всей комнате, и мертвое молчание нарушали лишь хриплое дыхание человека, негромкий шорох его босых ног по полу да сухой, словно кастаньеты, стук челюстей твари. Серые нити лежали, перекрещиваясь, на полу, опутывали паутиной узоров стены, тянулись с окованных серебром сундуков на шитые золотом атласные кушетки, свисали полупрозрачными фестонами с украшенного самоцветами потолка. Пока Конану помогали уцелеть точный глазомер и стальные мышцы, хотя липкие петли пролетали в такой близости, что иногда, как наждаком, задевали его обнаженную кожу. Он понимал, что не сможет уворачиваться от них до бесконечности. Ему приходилось помнить не только о паутине, свисавшей с потолка, но и смотреть себе под ноги, чтобы не наступить на липкие нити на полу. Рано или поздно его захлестнет смертельная петля, обернется вокруг тела подобно кольцам питона, и тогда, связанный по рукам и ногам, он станет легкой добычей чудовища.

Паук в который уже раз промчался по полу, оставляя за собой серый след. Конан перепрыгнул через кушетку, уходя в сторону, но тварь молниеносно повернулась, взбежала по стене, и паутина, как живая, взметнулась с пола и захлестнула лодыжку киммерийца. Он упал на руки и отчаянно рванулся, стараясь освободиться, но паутина крепко, как тисками, держала его за ногу. А косматый дьявол уже бежал вниз по стене, спеша довершить начатое. Охваченный безумной яростью, Конан схватил с пола сундук с самоцветами и изо всех сил метнул его в паука. Этого чудовище не ожидало. Тяжелый снаряд угодил в тварь и с тошнотворным хрустом расплющил ее о стену. Во все стороны полетели брызги крови и зеленой жидкости, и раздавленное месиво рухнуло на пол вместе с обломками дерева. Огромное черное тело лежало среди россыпи искрящихся драгоценных камней, покрытые шерстью ноги бессильно подергивались, а красные глаза издыхающей твари тускло светились в груде самоцветов.

Конан окинул комнату свирепым взглядом, но новому чудовищу взяться было неоткуда, и он начал отдирать от себя липкую паутину. Мерзкая субстанция упорно не желала отклеиваться от его лодыжки и рук, но в конце концов ему удалось освободиться. Подняв меч и стараясь не наступить на петли паутины, расстеленные по полу, он подошел ко второй двери. Конан не знал, какие ужасы поджидают его там. Смертельная схватка подстегнула его, кровь шумела в висках, и, зайдя так далеко, он намеревался довести опасную авантюру до конца, каким бы он ни был. Кроме того, шестое чувство подсказывало ему, что среди драгоценностей, небрежно раскатившихся по сверкающему полу комнаты, не было камня, который он искал.

Содрав с двери перекрещивающиеся на ней нити, Конан обнаружил, что она, как и первая, не заперта. Интересно, солдаты внизу по-прежнему не подозревают о его присутствии? Хотя… он находится высоко над ними, и, если в слухах есть хоть капля правды, они привыкли к странным шумам, доносящимся сверху, – зловещим звукам и крикам боли.

Открывая вторую дверь, Конан думал о Яре и потому чувствовал себя не слишком-то уютно. Но он увидел лишь серебряную лестницу, уводящую вниз, залитую неярким сиянием, источник которого он не мог определить. Молодой варвар стал спускаться по ней, крепко сжимая в руке обнаженный меч. Вокруг царила мертвая тишина, и вскоре он подошел к двери из слоновой кости, инкрустированной кроваво-красными камнями. Конан прислушался, но изнутри не доносилось ни звука. Из-под двери выбивались лишь ленивые струйки дыма, неся экзотический запах, который был ему незнаком. Серебряные ступени уходили вниз, теряясь в темноте, и из этого призрачного колодца не долетало ни звука. У киммерийца вдруг возникло странное чувство, будто он совсем один в этой башне, населенной лишь призраками и миражами.

3

Он осторожно нажал на половинку двери из слоновой кости, и та послушно открылась внутрь. Конан замер, стоя на светящемся пороге, напрягшись, как волк, оказавшийся в незнакомом месте, готовый драться или бежать, в зависимости от обстановки. Перед ними была просторная комната с куполообразным позолоченным потолком. Стены были сделаны из зеленого жадеита, пол, частично скрытый толстыми коврами, – из пластинок слоновой кости. Из курильницы на золотой треноге вился дымок с экзотическим запахом, а позади нее на чем-то вроде мраморной скамьи покоился идол. Конана передернуло от отвращения: тело уродца было вполне человеческим, обнаженным, только зеленого цвета, а вот голова могла привидеться только в ночных кошмарах или же в безумном бреду. Слишком большая для тела, она была начисто лишена присущих человеку черт. Конан молча уставился на огромные развесистые уши и длинный хобот, по обе стороны которого торчали клыки с насаженными на кончики золотыми шарами. Глаза идола были закрыты, казалось, что он спит.

Значит, вот почему башня называлась Башней Слона! Потому что эта тварь очень походила на ту, которую описывал ему шемитский бродяга. Перед Конаном стоял бог Яры, и где же еще мог находиться драгоценный камень, как не внутри идола, поскольку именовался Сердцем Слона?

Конан шагнул вперед, не сводя взгляда с неподвижного идола, и вдруг глаза того распахнулись! Киммериец замер на месте. Нет, это был не идол – это было живое существо, и он сам попался в расставленную ловушку!

Тот факт, что он не взорвался безумной яростью, недвусмысленно свидетельствовал об охватившем его ужасе, который буквально парализовал киммерийца. Человек цивилизованный на его месте, скорее всего, принялся бы искать сомнительное утешение в заключении, что он сошел с ума, но Конану и в голову не пришло сомневаться в собственном здравомыслии. Он просто знал, что лицом к лицу столкнулся с демоном Древнего Мира, и теперь мог лишь смотреть и слушать, будучи не в состоянии пошевелиться.

Хобот чудовища поднялся и покачался из стороны в сторону, топазовые глаза незряче смотрели на него, и Конан понял, что монстр слеп. Эта мысль принесла некоторое облегчение, он понял, что вновь владеет собой, и тихонько попятился к двери. Но создание услышало его. Хобот дрогнул и вытянулся к нему, и Конан вновь оцепенел от ужаса, когда чудовище заговорило – странным запинающимся монотонным голосом, не меняющим ни высоты, ни тона. Киммериец понял, что эти губы не предназначались для членораздельной человеческой речи.

– Кто здесь? Или ты пришел подвергнуть меня новым пыткам, Яра? Неужели это никогда не кончится? О, Яг-коша, будет ли конец твоим мучениям?

Из незрячих глаз покатились слезы, и взгляд Конана устремился к конечностям, лежащим на мраморной скамье. Он понял, что чудовище не встанет на ноги, чтобы напасть на него. Ему были хорошо знакомы следы пыток и кандалов, равно как и ожоги пламени от факелов, так что даже его привычная ко всему душа содрогнулась при виде чужих увечий, как если бы они были его собственными. И вдруг отвращение и страх ушли, сменившись искренней и глубокой жалостью. Кем был этот монстр, Конан не знал, но перенесенные им страдания были столь несомненны и ужасающи, что киммерийца охватила печаль, причины которой были неясны ему самому. Он понимал лишь, что стал невольным свидетелем вселенской трагедии, и сжался от стыда, словно взвалив на плечи позор всей своей расы.

– Это не Яра, – сказал он. – Я – всего лишь вор, и я не причиню тебе вреда.

– Подойди ближе, чтобы я мог коснуться тебя, – пробормотало существо, и Конан бесстрашно приблизился, забыв про меч, который по-прежнему не выпускал из рук.

Хобот протянулся к нему и осторожно ощупал его лицо и плечи, совсем так, как это сделал бы слепой человек, и прикосновения эти были легкими, как у ребенка.

– Ты не принадлежишь к расе дьяволов Яры, – вздохнуло существо. – На тебе лежит чистая и незамутненная печать свирепости дальних, окраинных земель. Твой народ известен мне с давних времен, очень-очень давних, когда и назывался он по-другому, и когда другой мир возносил свои украшенные драгоценными камнями башни к звездам. На твоих пальцах кровь.

– Паук в комнате наверху и лев в саду, – пробормотал Конан.

– Но сегодня вечером ты убил и человека, – возразило существо. – А в башне наверху притаилась смерть. Я чувствую ее.

– Да, – негромко ответил Конан. – Там лежит принц воров. Он умер после укуса того хищника.

– Так, но не совсем! – Чужой, нечеловеческий голос превратился в речитатив. – Убийство в таверне и убийство на крыше – я знаю о них, я их чувствую. А третья смерть породит такую магию, о которой не смел мечтать даже Яра, – о, это будет магия избавления, клянусь зелеными богами Яга!

И вновь по щекам изувеченного существа потекли слезы, когда оно принялось раскачиваться взад и вперед, охваченное бурей противоречивых эмоций. Конан в растерянности смотрел на него.

Но вот конвульсии прекратились. Взгляд незрячих глаз обратился на Конана, и хобот поманил его к себе.

– Слушай же, человек, – заговорил чужак. – Я кажусь тебе отвратительным чудовищем, не так ли? Нет, не трудись отвечать, я знаю это. Но если бы я мог тебя видеть, ты показался бы мне таким же странным. Помимо этой земли, существует еще много миров, и жизнь имеет самые разные формы. Я – не бог и не демон, а такая же плоть и кровь, как и ты, хотя материя и несколько отличается, ведь форму можно отлить в любой матрице. Я очень стар, человек из дальних земель. Давным-давно я прибыл на эту планету из моего собственного мира, с зеленой планеты Яг, которая вечно кружит на самой границе этой вселенной. Мы пересекли пространство на могучих крыльях, которые несли нас по космосу быстрее света, потому что мы вступили в бой с королями Яга и проиграли, став изгнанниками. Но вернуться назад мы не могли, потому что на Земле крылья отвалились с наших плеч и исчезли. Здесь мы старались вести уединенный образ жизни. Мы сражались с ужасными формами жизни, бродившими по этой земле, так что вскоре нас стали бояться и мы не погибли в сумрачных джунглях востока, которые избрали своим прибежищем. Мы видели, как люди развились из обезьян и построили сверкающие города Валузии, Камелии, Коммории и их сестер. Мы видели, как пали они под ударами язычников-атлантов, пиктов и лемурийцев. Мы видели, как поднялись океаны и поглотили Атлантиду, Лемурию, острова пиктов и сверкающие города цивилизации. Мы видели, как те, кто выжил после крушения государства пиктов и Атлантиды, строили свои империи каменного века, и видели, как они вновь гибли в кровавых войнах. Мы видели, как пикты вернулись в первобытное состояние, а атланты регрессировали до человекообразных обезьян. Мы видели, как дикари из-за полярного круга всесокрушающими волнами отправлялись на завоевание южных просторов, создавая государства Немедии, Котха, Аквилонии и им подобные. Мы видели, как твой народ под новым именем вышел из джунглей, возродившись из человекообразных обезьян, которые некогда были атлантами. Мы видели, как потомки лемурийцев, которым удалось выжить после Потопа, вновь поднялись из дикости и двинулись на запад, называя себя гирканцами. И еще мы видели, как раса дьяволов, наследники древней цивилизации, существовавшей еще до гибели Атлантиды, вновь создала свою культуру и обрела власть, создав проклятое королевство Заморы. Всему этому мы были свидетелями, не помогая, но и не препятствуя непреложному закону Вселенной, и при этом умирали один за другим. Мы, жители Яга, вовсе не бессмертны, хотя по продолжительности наша жизнь сопоставима с жизнью планет и созвездий. В конце концов остался я один, мечтая о прежних временах среди превратившихся в руины храмов в самом сердце джунглей Кхитая. Меня почитали за бога представители чужой желтокожей расы. А потом пришел Яра. Он обладал темным знанием, полученным еще до гибели Атлантиды, которое сохранилось во времена варварства, передаваемое из поколения в поколение. Поначалу он сидел у моих ног и жадно внимал мне, впитывая крохи мудрости. Но того, чему я его научил, ему было мало, и он пожелал обзавестись знанием, которое могло принести зло. Он хотел стать владыкой королей и удовлетворить свои дьявольские амбиции. Однако я отказался обучить его тем черным тайнам, которыми обладал, поскольку не хотел этого. Так шли века. Но он оказался мудрее и хитрее, нежели я полагал. Коварством, обретенным в призрачных и темных гробницах Стигии, он заставил меня раскрыть тайну, которую я намеревался вечно носить в себе, а потом, обратив против меня мою же собственную силу, он поработил меня. Ах, боги Яга, с той поры мне пришлось испить горькую чашу унижения! Он увез меня из забытых джунглей Кхитая, где серые обезьяны танцевали под дудочки желтокожих жрецов и где мои алтари ломились под тяжестью подношений – фруктов и вина. Я перестал быть богом для славного народа джунглей и превратился в раба дьявола в человеческом облике.

И вновь из невидящих глаз потекли слезы.

– Он заточил меня в этой башне, которую я по его приказу возвел за одну ночь. Он подчинил меня себя огнем и кандалами, применив нечеловеческие пытки, которые ты себе не можешь и представить. Если бы я мог, то уже давно покончил бы с собой. Но он оставил меня жить – изувеченного, ослепленного и сломленного, – чтобы я и дальше выполнял его прихоти. И вот уже три столетия я делаю то, что он мне говорит, стоя на этой мраморной скамье, очерняя свою душу космическими грехами и пятная свою мудрость преступлениями, потому что у меня нет выбора. Но пока он выпытал у меня еще не все мои древние тайны, и моим последним подарком станет магия Крови и Камня. Я чувствую, близится конец времен. Ты – рука Судьбы. Умоляю тебя, возьми тот драгоценный камень, что лежит на алтаре.

Конан повернулся к алтарю из слоновой кости, отделанному золотой чеканкой, и взял в руки большой округлый ярко-алый и прозрачный камень; едва коснувшись его, варвар понял, что это и есть Сердце Слона.

– А теперь пришла пора великой и могучей магии, которой земля доселе не видела и больше не увидит, сколько бы миллионов лет ни прошло. Я творю ее своей жизнью и своей кровью, вскормленной на зеленой груди Яга, кружащегося в голубых далях Космоса. Возьми свой меч, человек, и вырежи мое сердце, сожми его так, чтобы кровь оросила красный камень. Потом спустись по ступеням и войди в эбеновую комнату, где сидит Яра, погруженный в навеянные лотосом зловещие грезы. Обратись к нему по имени, и он очнется. Затем положи перед ним этот камень и скажи: «Яг-коша отдает тебе последний дар и заклинание». Потом как можно скорее уходи из башни. Ничего не бойся, твой путь будет свободен. Жизнь человека – это не жизнь Яга, и смерть человека – не смерть Яга. Дай мне вырваться из этой клетки сломленной ослепшей плоти, и я вновь стану Йогахом Яга, коронованным рассветом и имеющим крылья, чтобы летать, и ноги, чтобы танцевать, и глаза, чтобы видеть, и руки, чтобы ломать.

Конан неуверенно приблизился к нему, и Яг-коша, или Йогах, словно чувствуя его сомнения, показал, куда он должен нанести удар. Конан стиснул зубы и вонзил меч глубоко в тело. По клинку хлынула кровь, заливая ему руки, и монстр содрогнулся в конвульсиях, а потом замер в неподвижности. Очевидно, жизнь покинула его, во всяком случае, жизнь в его понимании. Конан приступил к своей ужасной и неприятной задаче и вскоре извлек то, что, по его мнению, и было сердцем создания, хотя оно отличалось от тех, которые ему когда-либо приходилось видеть. Подняв все еще пульсирующий орган над камнем, он сжал его обеими руками, и на камень пролился кровавый дождь. К его удивлению, он не стек по гладким стенкам, а впитался в самоцвет, словно вода в губку.

Осторожно держа камень в руке, Конан вышел из фантастической комнаты на площадку серебряной лестницы. Он не оглядывался. Инстинкт подсказывал ему, что в теле, неподвижно лежащем на мраморной скамье, происходит некое невероятное превращение, свидетелем которого не должны быть глаза человека.

Конан закрыл за собой дверь из слоновой кости и без колебаний стал спускаться по лестнице. Ему и в голову не пришло пренебречь полученными указаниями. У черной двери, в самой середине которой ухмылялся серебряный череп, он приостановился и резким рывком распахнул ее. Взору его предстала черная комната, отделанная эбеновым деревом, и на кушетке черного атласа он увидел спящую фигуру. Перед ним лежал жрец и колдун Яра. Глаза его были открыты и, казалось, смотрели в бездонные глубины космоса, недоступные обычному человеку, и в них клубилось безумие черного лотоса.

– Яра! – обратился к нему Конан, словно судья, выносящий приговор. – Очнись!

Глаза мгновенно прояснились, став холодными и жестокими, как у хищника. Высокая, облаченная в атласную мантию фигура выпрямилась, нависая над Конаном.

– Грязный пес! – Голос колдуна был похож на шипение рассерженной кобры. – Что ты здесь делаешь?

Конан положил самоцвет на огромный стол из эбенового дерева.

– Тот, кто передал тебе этот камень, просил меня сказать: «Яг-коша отдает тебе последний дар и заклинание».

Яра отшатнулся, и его темное лицо посерело. Самоцвет меж тем утратил свою прозрачность и кристальную чистоту; в его глубинах заклубился туман, а по поверхности пробегали волны разной интенсивности – это камень менял цвет. Яра склонился над столом и схватил камень обеими руками, вглядываясь в его туманные глубины, словно это был магнит, притягивающий его содрогающуюся в конвульсиях душу. Конан в упор смотрел на него, и варвару казалось, что зрение изменяет ему. Когда Яра поднялся с кушетки, он выглядел высоченным гигантом, но сейчас Конан вдруг заметил, что жрец головой едва достает ему до плеча. Он растерянно заморгал и впервые за сегодняшнюю ночь усомнился в собственном здравомыслии. А потом киммериец с содроганием отметил, что жрец все уменьшается в росте прямо у него на глазах.

Он смотрел на происходящее, которое казалось ему забавной игрой, с каким-то отстраненным интересом. На киммерийца нахлынуло ощущение нереальности, и он более не был уверен в том, кто он такой и что здесь делает. Он сознавал лишь, что стал невольным свидетелем проявления неведомых Внешних Сил, понять которые ему было не дано.

А Яга ростом был уже не больше ребенка; вот он превратился в новорожденного, лежащего на столе и по-прежнему сжимающего камень обеими руками. И вдруг колдун понял, что с ним происходит, и вскочил на ноги, выпустив из рук самоцвет. Но рост его продолжал уменьшаться, и теперь Конан видел фигурку крошечного пигмея, бегающего по крышке стола эбенового дерева, размахивающего малюсенькими ручками и вопящего голоском, похожим на писк насекомого.

Колдун стал таким маленьким, что самоцвет нависал над ним, как огромная гора, и Конан увидел, как он прикрыл глаза рукой, словно для того, чтобы уберечь их от его блеска, и зашатался, как безумный. Конан понял, что некая невидимая сила как магнитом притягивает Яру к камню. Он трижды обежал вокруг него по кругу, радиус которого с каждым разом сужался, и трижды поворачивался, пытаясь отойти к краю стола. А затем, пронзительно вскрикнув, жрец вскинул руки и побежал прямо к камню.

Наклонившись ниже, Конан рассмотрел, как Яра карабкается по гладкой изгибающейся поверхности камня, словно человек, поднимающийся на стеклянную гору. Колдун совершил, казалось, невозможное и встал на самой вершине, по-прежнему воздев руки над собой, выкрикивая заклинания, разобрать которые варвар уже не мог. И вдруг Яра провалился внутрь самоцвета, как человек, тонущий в море, и туманные волны сомкнулись у него над головой. Теперь Конан видел колдуна в ярко-алой глубине самоцвета, который вновь обрел кристальную прозрачность, причем видел его словно издалека, как если бы глядел в перевернутую подзорную трубу. И вдруг в сердце камня появилась искрящаяся ярким зеленым светом крылатая фигурка с телом человека и головой слона – уже не слепая и не изувеченная. Яра всплеснул руками и побежал прочь, как сумасшедший, а мститель устремился за ним по пятам. А потом словно лопнул пузырь, и огромный камень исчез в радужном всплеске разноцветных лучей, а поверхность стола эбенового дерева вновь стала девственно-чистой и голой. Такой же чистой и такой же голой, – в чем не сомневался Конан, – как и мраморная скамья в комнате наверху, на которой лежал пришелец из неведомых далей космоса по имени Яг-коша или Йогах.

Киммериец повернулся и бросился вон из комнаты, устремившись вниз по серебряной лестнице. Он настолько растерялся, что ему даже в голову не пришло покинуть башню тем же путем, каким он попал в нее. Сбежав по длинному серебряному колодцу, он очутился в большой комнате у подножия сверкающей лестницы. Здесь он на мгновение приостановился: он попал в караульное помещение для солдат. Его ослепил блеск серебряных кирас и украшенных драгоценными камнями эфесов мечей. Одни, сгорбившись, сидели за столом, бессильно привалившись друг к другу, и темные плюмажи их гребней с торжественной медлительностью раскачивались над поникшими головами в шлемах; другие простерлись на залитом вином лазуритовом полу среди разбросанных игральных костей и упавших кубков. Шестое чувство подсказало Конану, что они мертвы. Обещания были даны и выполнены. Колдовство ли, магия или упавшая тень от огромных зеленых крыльев прервала пирушку, Конан не знал, но путь был свободен. И серебряная дверь стояла распахнутой настежь, выделяясь четким контуром на фоне зарождающегося рассвета.

Киммериец вышел в волнующуюся зелень сада, и когда рассветный ветер обдал его благоуханием цветов и деревьев, он вздрогнул, как человек, очнувшийся ото сна. Конан неуверенно обернулся, глядя на загадочную башню, оставшуюся за спиной. Неужели он попал под действие каких-то колдовских чар? Неужели все случившееся ему просто привиделось? И вдруг, пока Конан смотрел на нее, башня с карнизом из драгоценных камней, сверкающая на фоне розового заката, покачнулась, дрогнула и медленно обрушилась брызгами слепящих осколков.

Черный колосс

…Ночь Силы, когда сама Судьба величественно ступала по коридорам мира, словно колосс, восставший из древней гранитной колыбели…

Э. Хоффман Прайс. Девушка из Самарканда

1

Над таинственными и загадочными руинами Кутчемеса повисла вековая тишина, но в ней ощущался Страх. Он же трепетал в голове Шеватаса, принца воров, заставляя его резко и учащенно дышать сквозь стиснутые зубы.

Он казался самому себе единственным крошечным средоточием жизни среди колоссальных памятников запустения и разрушения. Даже стервятник не кружил черной точкой в бескрайних голубых просторах небес, выглаженных палящим солнцем до полной прозрачности. По обе стороны вздымались мрачные реликты давно забытой чужой эпохи: огромные каменные колонны, вонзающие свои остроконечные вершины в небо; длинные извилистые пунктиры полуразрушенных стен; обрушившиеся циклопические каменные блоки; расколотые фрески, жуткие черты которых стерли ветра и пыльные бури. От горизонта до горизонта протянулась голая пустыня без признаков жизни, рассеченная руслом давно высохшей реки, и в самой ее середине над сверкающими клыками руин и колоннами, торчавшими среди обломков, словно сломанные мачты затонувших кораблей, возвышался купол из слоновой кости, перед которым, дрожа, замер Шеватас.

Купол этот покоился на гигантском мраморном пьедестале, который, в свою очередь, являлся органичным продолжением ступенчатой возвышенности, расположенной на берегу древней реки. Широкие ступени вели к огромной бронзовой двери купола, общая конструкция которого напоминала половинку титанического яйца, установленного на ровное основание. Сам купол был сделан из слоновой кости и сверкал, словно отполированный чьими-то неведомыми руками. Точно так же блестели и переливались остроконечная башенка с золотым шпилем и надпись на куполе, сделанная иероглифами и растянувшаяся на несколько ярдов. Никто на земле не мог прочитать эти буквы, но Шеватас содрогнулся от смутных догадок, которые они навевали. Дело в том, что вор принадлежал к очень древней расе, чьи мифы уходили в такую седую древность, которая и не снилась современным племенам.

Шеватас был жилистым и гибким, как и подобает самому известному из всех воров Заморы. Свою круглую голову красивой и правильной формы он брил наголо, а из одежды на нем была лишь алая атласная набедренная повязка. Как и все представители его народа, он был очень смуглым, и на узком лице с резкими хищными чертами выделялись пронзительные черные глаза. Пальцы у него были длинными, тонкими и нервными, как крылья мотылька. На шитом золотом поясе висел в ножнах тисненой кожи короткий и узкий меч, эфес которого украшали драгоценные камни. Шеватас обращался с оружием с явной и преувеличенной осторожностью. Создавалось впечатление, что прикосновения ножен к обнаженной коже бедра заставляли его вздрагивать. Впрочем, на то у него были веские причины.

Таким был Шеватас, первый среди воров, чье имя с благоговейным трепетом произносили в притонах Болота и мрачных катакомбах под храмом Бела – бога, которого вот уже добрую тысячу лет прославляли и воспевали мифы и предания. Но сейчас, когда он стоял перед куполом из слоновой кости в Кутчемесе, сердце его глодал страх. Старинная постройка одним своим видом внушала сверхъестественный ужас. Три тысячи лет ее жгло безжалостное солнце и терзали ветра, но золото и слоновая кость по-прежнему сияли так же ярко, как и в тот день, когда неведомые руки возвели ее на берегу безымянной реки.

Словом, аура древних развалин была зловещей и сверхъестественной. Да и сама пустыня, раскинувшаяся к юго-востоку от границ Шема, считалась таинственной и загадочной. Шеватас знал, что в нескольких днях караванного пути на верблюдах к юго-западу отсюда течет великая река Стикс, совершая поворот под прямым углом к своему прежнему руслу, после чего направляется строго на запад, впадая в далекое море. В точке ее поворота и начинались земли Стигии, смуглой владычицы Юга, просторы которой, омываемые великой рекой, брали начало прямо из песков пустыни.

На востоке, как помнил Шеватас, пустыня сменялась степью, которая тянулась до самого гирканского королевства Туран, с варварской роскошью вставшего на берегах огромного внутреннего моря. В семи днях пути на север пустыня переходила в гряду голых и неприветливых холмов, за которыми начиналось плодородное нагорье Котха, самого южного государства хайборийской расы. На западе пески пустыни постепенно сменялись луговыми угодьями Шема, тянувшимися вплоть до самого океана.

Шеватас прекрасно знал все вышеперечисленное, не придавая, впрочем, особого значения этому знанию, – так горожанин прекрасно ориентируется на улицах родного города. Он любил странствовать по миру и мародерствовать в самых дальних его королевствах. Но сейчас он колебался, стоя на пороге величайшей авантюры в своей карьере, предвкушая и страшась самой богатой добычи в своей жизни.

В куполе цвета слоновой кости покоился прах Тугры Хотана, темного колдуна, правившего Кутчемесом три тысячи лет назад, когда королевство Стигия простиралось далеко на север от великой реки, через все луга и пастбища Шема, захватывая и высокогорье. В те времена хайборийцы всесокрушающей волной хлынули на просторы Юга, покинув пределы своей родной земли у самого Северного полюса. Это великое переселение растянулось на века и тысячелетия. Но во время правления Тугры Хотана, последнего из магов Кутчемеса, орды сероглазых и рыжеволосых северных варваров в волчьих шкурах и чешуйчатых кольчугах пришли сюда, на плодородное нагорье, чтобы огнем и мечом создать здесь королевство Котх. Подобно гигантской приливной волне, они захлестнули Кутчемес, омыли его мраморные башни кровью, и северное королевство Стигия прекратило свое существование, захлебнувшись в огне пожаров и грабежей.

Но пока варвары бесчинствовали на улицах города и вспарывали животы его лучникам, Тугра Хотан проглотил странное и ужасное снадобье, после чего жрецы в масках поместили его в могилу, которую он приготовил для себя собственноручно. Затем его фанатики и приверженцы совершили в гробнице обряд массового самоубийства, а вот варварам так и не удалось ни взломать дверь в усыпальницу, ни поджечь или разграбить ее. Они не стали задерживаться и двинулись дальше, превратив огромный город в руины, а Тугра Хотан невозбранно заснул вечным сном в своей гробнице, и запустение понемногу подтачивало величественные колонны, а река, что питала и кормила его земли в древности, пересохла и затерялась в песках.

Говорили, что вокруг костей великого колдуна лежат горы драгоценностей, и многие воры пытались добыть их, прельстившись несметными сокровищами. Но все они или погибли ужасной смертью на пороге усыпальницы, или же умерли во сне от страшных кошмаров с пеной безумия на губах.

Вот почему Шеватаса пробирала холодная дрожь, когда он смотрел на величественный купол, и была она вызвана не только легендой, которая гласила, что кости чародея стережет огромная змея. Имя Тугры Хотана испокон веков окутывал флер сверхъестественного ужаса и смерти. Со своего места вор видел развалины древнего зала, в котором закованные в цепи пленники преклоняли колени, после чего верховный жрец отрубал им головы, принося кошмарные жертвы Сету, богу-змею Стигии. Где-то рядом притаился и колодец, темный и бездонный, в который сбрасывали отчаянно вопящих жертв, дабы умиротворить жуткое бесформенное чудовище, поднимавшееся на поверхность из самых глубин ада. Легенды гласили, что Тугра Хотан был больше чем человек. Его культ, пусть и выродившийся, сохранился до сих пор, и почитатели колдуна чеканили монеты с его профилем, дабы умершие могли переправиться с их помощью через великую реку Подземелья, материальной тенью которой стал Стикс. Шеватас собственными глазами видел эти монеты, которые клали мертвым под язык, и лик колдуна навсегда запечатлелся в его памяти.

Но он постарался отогнать от себя эти страхи и поднялся по ступеням к бронзовой двери, на гладкой поверхности которой не было и следа запора или замка. Однако он знал, что делает, когда знакомился с самыми темными культами, прислушивался к хриплому шепоту приверженцев Скелоса, собиравшихся под полночными деревьями, и читал запрещенные книги Вателоса Слепого в железных обложках.

Присев на корточки, он принялся ощупывать верхнюю ступеньку ловкими пальцами; их чувствительные подушечки нашли невидимые глазу выступы, которые не сумели бы обнаружить менее удачливые искатели. Он стал нажимать на них в строго определенной последовательности, бормоча под нос давно забытые заклинания чужого языка. Нажав на последний выступ, вор в страшной спешке вскочил и нанес быстрый удар раскрытой ладонью в самый центр двери.

Не последовало скрипа пружин или петель – дверь просто отъехала вглубь, и Шеватас шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы. Взору его предстал короткий узкий коридор. Именно по нему отъехала бронзовая дверь, которая сейчас неподвижно замерла в самом конце. Потолок, пол и стены туннеля были выложены слоновой костью, и из небольшого проема сбоку, шурша чешуйчатой кожей, выскользнул жуткий монстр, поднял голову и взглянул на незваного гостя страшными, светящимися в темноте глазами. Это была змея длиной в двадцать футов с радужной чешуей.

Вор не стал терять времени зря, гадая, в каком бездонном подземелье под куполом обитало чудовище. Он осторожно вытащил из ножен меч, с лезвия которого капала та же самая зеленоватая жидкость, что пенилась на огромных, похожих на скимитары клыках рептилии. Клинок был закален в яде таких же змей, и описание того, как вору удалось добыть его в кишащих дьявольскими созданиями болотах Зингары, достойно было отдельной саги.

Шеватас осторожно, на цыпочках двинулся вперед, согнув колени, готовый с быстротой молнии отпрыгнуть в сторону. И ему понадобилась вся его стремительность и ловкость, когда змея изогнула шею и нанесла удар, настолько быстрый, что глаз не успевал за ним. Несмотря на все свои умения и мужество, Шеватас наверняка бы погиб на месте, но тут на помощь ему пришел счастливый случай. Его продуманные планы о том, как он отпрыгнет в сторону и отрубит змее голову клинком, пошли прахом из-за неслыханной быстроты, с которой рептилия атаковала его. Вор успел лишь выставить перед собой меч, вскрикнуть и непроизвольно зажмуриться. Но тут какая-то сила вырвала клинок у него из руки, а коридор наполнился гулким грохотом и шипением.

Открыв глаза и с изумлением обнаружив, что все еще жив, Шеватас увидел, что гигантская змея бьется в ужасных конвульсиях и что его меч пронзил ее челюсти. Совершенно случайно он выставил его перед собой в тот самый момент, когда рептилия нанесла удар, и та с размаху напоролась на острие. Еще через несколько мгновений змея свернулась кольцами и замерла, по телу ее несколько раз прокатилась дрожь и стихла: яд сделал свое дело.

Осторожно перешагнув через нее, вор всем телом навалился на дверь, которая на сей раз скользнула в сторону, открывая ему доступ в купол. Шеватас вскрикнул от неожиданности: вместо полной темноты, которую он ожидал найти, купол изнутри заливал кроваво-красный свет, настолько яркий и прерывистый, что на него было больно смотреть. Он исходил от огромного самоцвета, висевшего под потолком в самом центре купола. От изумления у Шеватаса отвисла челюсть, хотя он уже привык к виду несметных сокровищ. Они лежали здесь повсюду – горы бриллиантов, сапфиров, рубинов, бирюзы, опалов и изумрудов; зиккураты[7] нефрита, агатов и лазурита; пирамиды золотых и серебряных слитков; мечи с украшенными самоцветами эфесами в ножнах с золотой чеканкой; золотые шлемы с цветными гребнями из конского волоса, черными или ярко-алыми плюмажами; кирасы с серебряной чеканкой; украшенные драгоценными камнями перевязи, надетые три тысячи лет назад на королей-воинов перед погребением; кубки, вырезанные из цельных самоцветов; черепа, покрытые позолотой, в глазницы которых были вставлены лунные камни; ожерелья из человеческих зубов, оправленных в драгоценные камни. Пол из слоновой кости покрывал слой золотой пыли толщиной в несколько дюймов, которая искрилась в малиновых отсветах мириадами переливчатых искорок. Вор стоял на пороге страны чудес и неслыханной роскоши, попирая звезды своими обутыми в сандалии ногами.

Но взгляд Шеватаса был прикован к хрустальному помосту, возвышавшемуся посреди сверкающего великолепия прямо под красным самоцветом, на котором должны были лежать тронутые тленом кости, превратившиеся в пыль под грузом веков. Вор безотрывно смотрел на возвышение, и смертельная бледность залила его смуглое лицо. Кровь застыла у него в жилах, по спине пробежал предательский холодок, а кожа съежилась от ужаса, и лишь губы беззвучно шевелились, не произнося ни звука. Но вот он внезапно обрел голос в страшном и диком крике, который жутким эхом прокатился под высокими сводами купола. И вновь вековечная тишина опустилась на развалины таинственного и загадочного Кутчемеса.

2

По лугам и пастбищам бродили слухи и наконец достигли городов хайборийцев. Вести настигали караваны – эти длинные вереницы верблюдов, медленно бредущих по пескам, погоняемых худощавыми и поджарыми остроглазыми мужчинами в белых халатах. Их передавали друг другу загонщики на пастбищах, обитатели шатров и палаток и жители приземистых каменных городов, в которых цари с завитыми иссиня-черными бородками поклонялись в изощренных ритуалах пузатым божкам. Слухи достигли предгорий, где оборванные и изможденные язычники потрошили торговые караваны. Новости поднялись на плодородные нагорья, где над голубыми водами рек и озер высились величественные города; слухи маршем прошлись по широким белым дорогам, по которым двигались запряженные волами повозки, мычащие стада, богатые купцы, закованные в сталь рыцари, жрецы и лучники.

Слухи шли из пустыни, что лежала к востоку от Стигии, далеко на юг от Котхийских предгорий. У кочевых племен объявился новый пророк. Люди говорили о племенной междоусобице, о том, что на юго-востоке собираются стаи стервятников, и об ужасном предводителе, который вел свои многочисленные орды к победе. Стигийцы, являвшие собой вечную угрозу северным нациям, явно не имели к происходящему никакого отношения. Они сами собирали армии на восточных границах, а их жрецы плели заклинания, готовясь дать бой этому колдуну из пустыни, которого люди прозвали Натохком, Колдуном в Маске, потому что он никогда не открывал своего лица.

Но орды волной катились на северо-запад, и цари с иссиня-черными бородками умирали один за другим перед алтарями своих пузатых богов, а их обнесенные мощными стенами города тонули в крови. Говорили, что Натохк со своими приверженцами, хором читающими гимны, нацелился на хайборийские нагорья.

Набеги кочевников пустыни были, в общем-то, обычным делом, но последние события свидетельствовали, что сейчас речь идет не просто об очередном разбое. Ходили упорные слухи, что Натохк сумел объединить под своей рукой тридцать кочевых племен и пятнадцать городов и что к нему присоединился даже мятежный стигийский принц. Появление последнего придало противостоянию характер настоящей войны.

В своей обычной манере большая часть хайборийских государств решила проигнорировать всевозрастающую угрозу. Но в Хорайе, отделенной от шемитских земель стараниями котхийских авантюристов, все-таки восторжествовал здравый смысл. Княжеству, лежащему к юго-востоку от Котха, предстояло в полной мере ощутить на себе все прелести вторжения. Кроме того, его молодой владыка попал в плен к подлому королю Офира, который колебался и раздумывал, не зная, на что решиться – то ли вернуть юношу на трон за баснословный выкуп, то ли передать его скупому и жадному королю Котха, который в обмен предлагал не золото, а заключение выгодного договора. Тем временем оказавшимся в затруднительном положении княжеством правила молоденькая принцесса Ясмела, сестра князя.

Менестрели воспевали ее красоту на просторах Запада, и в ней и впрямь воплотились лучшие черты гордой королевской династии. Но в эту ночь принцесса позабыла о гордости. В ее комнате с лазуритовым куполообразным потолком мраморный пол покрывали шкуры редких зверей, а стены были увешаны шитыми золотом гобеленами. На бархатных кушетках вокруг королевской кровати, стоящей на золотом помосте под шелковым пологом, забылись тяжелым сном десять девушек. Это были дочери высшей знати княжества, и на их изящных руках и лодыжках красовались изысканные, усыпанные самоцветами браслеты. Впрочем, сама принцесса Ясмела не нежилась в своей застеленной атласным покрывалом постели. Обнаженная, она простерлась ниц на голом мраморе, как самая смиренная просительница. Темные волосы волной рассыпались у нее по плечам, а тонкие пальчики судорожно сплелись в замок. Она извивалась в объятиях безумного ужаса, от которого кровь стыла в жилах, дыбом поднимались волосы на затылке и мурашки бегали по ее алебастровой коже.

Над ней, в самом темном углу мраморной спальни, нависала огромная и зловещая бесформенная тень. Ее отбрасывало не какое-нибудь живое создание из плоти и крови. Нет, это был сгусток темноты, смутное пятно, чудовищный инкуб, которого вполне можно было бы счесть порождением ночных кошмаров, если бы не острые лучики ослепительного желтого света, сверкавшие, подобно жутким зрачкам, из клубящейся черноты.

Вдобавок, монстр обладал голосом – низким и свистящим, совершенно нечеловеческим, более всего похожим на негромкое шипение змеи, чем на что-либо еще: его не мог издать простой смертный. Звук этот, как и смысл речей, наполнял Ясмелу невыразимым ужасом, и она в отчаянии извивалась на полу так, как будто ее стегали хлыстом, словно стремясь физическими судорогами избавить свой разум от вкрадчивой гнусности чуждого присутствия.

– Ты предназначена мне и будешь моей, принцесса, – со злорадным вожделением шипел голос. – Еще до того, как очнуться от очень долгого сна, я выбрал тебя и возжелал, но меня цепко удерживало древнее заклятие, с помощью которого мне удалось скрыться от своих врагов. Я – душа Натохка, Колдуна в Маске! Хорошенько посмотри на меня, принцесса! Очень скоро ты узришь меня в человеческом облике и полюбишь!

Отвратительное шипение сменилось злобным хихиканьем, и Ясмела, застонав, принялась в ужасе колотить маленькими кулачками по мраморным плитам пола.

– Я сплю в дворцовой палате Акбатана, – зловеще шептал голос. – Там покоится мое тело, кости которого облечены плотью. Но оно – всего лишь пустая оболочка, которую на краткий миг покинул дух. Если бы ты могла выглянуть в окно дворца, то уразумела бы всю тщету сопротивления. Пустыня похожа на розовый сад под луной, где цветут костры ста тысяч воинов. Подобно лавине, сорвавшейся с горного склона и с каждым мигом набирающей силу и скорость, я обрушусь на земли своих старинных врагов. Их цари преподнесут мне в дар свои черепа, из которых я сделаю кубки для вина, а их женщины и дети станут рабами рабов моих рабов. Долгие годы забытья сделали меня сильным и непобедимым… Но ты – ты станешь моей королевой, о принцесса! Я научу тебя давно забытым древним наслаждениям. Мы… – Поток непристойностей, извергавшийся изо рта этого призрачного колосса, заставил Ясмелу застонать и вздрогнуть всем телом, словно в ее лакомую обнаженную плоть впился жестокий хлыст.

– Помни о том, что я тебе сказал! – прошептал бесплотный ужас. – Пройдет совсем немного времени, и ты станешь моей!

Ясмела, прижавшись щекой к мраморным плитам и зажимая уши тоненькими пальчиками, все-таки расслышала странный шелестящий звук, похожий на хлопанье крыльев гигантской летучей мыши. Со страхом подняв голову, она увидела лишь луну, бросавшую в окно луч света, который подобно серебряному мечу упирался в то место, где только что клубился жуткий призрак. Дрожа всем телом, она поднялась на ноги, нетвердой походкой приблизилась к атласной кушетке и упала на нее, истерически всхлипывая. А девушки продолжали спать как ни в чем ни бывало, и лишь одна из них потянулась, зевнула и обвела спальню сонным взглядом. В следующее мгновение она уже стояла на коленях подле кушетки, обеими руками обнимая Ясмелу.

– Что? Что случилось? – Темные глаза расширились от страха. Ясмела порывисто обняла подругу.

– Ох, Ватиза, он приходил снова! Я видела его… слышала, как он говорит! Он назвался – его зовут Натохк! Это сам Натохк! И это не кошмар – он навис надо мной, пока остальные девушки крепко спали, словно одурманенные. Что… что же мне делать?

Ватиза задумчиво покрутила золотой браслет, обвивавший ее пухлую ручку.

– Принцесса, – проговорила она наконец, – нет сомнений, что никто из смертных не в силах справиться с ним, и талисман, который дали вам жрецы Иштар, бессилен. Значит, нам следует обратиться к забытому оракулу Митры.

Несмотря на недавно пережитый страх, Ясмела вновь содрогнулась. Вчерашние боги легко становились завтрашними дьяволами. Котхийцы уже давно перестали поклоняться Митре, позабыв о некогда главном хайборийском боге. Ясмела смутно помнила, что, будучи очень старым, божество, кажется, отличалось ужасным характером. Теперь же люди боялись Иштар, как и всех богов Котха. Собственно, котхийская культура являла собой причудливое смешение шемитских и стигийских традиций. Простота хайборийцев уступила место чувственным, пышным, но деспотичным обычаям Востока.

– Митра поможет мне? – Ясмела нетерпеливо схватила Ватизу за запястье. – Мы так долго поклоняемся Иштар…

– Конечно, поможет! – Ватиза была дочерью офирейского жреца, который принес с собой обычаи своего народа, когда, спасаясь от преследования политических противников, бежал в Хорайю. – Ступайте в усыпальницу! Я пойду с вами.

– Идем! – Ясмела вскочила, но тут же запротестовала, когда Ватиза попыталась одеть ее. – Не следует приходить в святилище разодетой в шелка и атлас. Я пойду обнаженной, нет, поползу на коленях, как подобает смиренной просительнице, дабы Митра не счел, что мне недостает покорности.

– Вздор! – Ватиза не питала никакого уважения к обрядам, которые полагала ложными и фальшивыми. – Митра предпочитает, чтобы люди стояли перед ним, выпрямившись во весь рост, а не ползали на брюхе, как жалкие червяки, или поливали его алтарь кровью животных.

Выслушав заслуженную отповедь, Ясмела позволила девушке одеть себя в легкую шелковую блузку без рукавов, поверх которой та набросила на свою госпожу атласную тунику, перехватив ее на талии широким бархатным кушаком. Стройные ножки принцессы украсили атласные туфельки без задников, после чего Ватиза несколькими уверенными движениями своих ловких пальчиков привела темные волнистые кудри Ясмелы в порядок. Затем принцесса последовала за девушкой, которая откинула в сторону тяжелый, шитый золотом гобелен и отперла замок двери, скрывавшейся за ним. Дверь выходила в узкий извилистый коридор, и девушки быстро зашагали по нему, миновали еще одну дверь и оказались в просторном холле. Здесь стоял стражник в позолоченном шлеме с гребнем, серебряной кирасе и украшенных золотой насечкой ножных латах, сжимая обеими руками тяжелую обоюдоострую алебарду.

Быстрый жест Ясмелы остановил уже готовое сорваться с его губ восклицание, и, отдав честь, он вновь занял свой пост у дверей, неподвижный, как отлитая из бронзы статуя. Девушки же пересекли холл, который выглядел загадочно и таинственно в свете факелов, укрепленных на высоких стенах, и сошли вниз по лестнице, причем Ясмела дрожала, глядя на тени, притаившиеся в темных углах. Спустившись на три этажа, они наконец остановились в узком коридорчике, арочный потолок которого украшали драгоценные камни, пол был выложен хрустальными блоками, а стены задрапированы расшитой золотой нитью тяжелой тканью. Они осторожно двинулись по этому сверкающему туннелю, держась за руки и направляясь к широкому позолоченному входу.

Ватиза распахнула дверь, за которой оказалась усыпальница, давно забытая всеми, за исключением немногих оставшихся верными приверженцев да царственных гостей, прибывающих ко двору Хорайи, ради которых, собственно, храм и содержался. Ясмела еще никогда не бывала здесь, хотя и родилась во дворце. В отличие от пышно убранных храмов Иштар, эта усыпальница отличалась строгой простотой, достоинством и сдержанной красотой, столь характерной для культа Митры.

Потолок терялся в вышине, хотя и не был куполообразным, и, так же как пол и стены, был выложен плитами белого мрамора, причем последние украшала строгая полоска отделанного золотом бордюра. За алтарем из прозрачного зеленого жадеита, незапятнанного жертвоприношениями, высился пьедестал, на котором стояло материальное воплощение божества. Ясмела с трепетом вглядывалась в могучий разворот широких плеч, четкие и правильные черты лица – широко расставленные большие глаза, патриаршую бороду, волнистые кудри густых волос, перехваченных простой лентой у висков. Перед нею, хотя она и не сознавала этого, предстало подлинное искусство в своей высшей форме – свободное, ничем не стесненное художественное самовыражение расы, отличающейся чувством красоты и не обремененной излишествами символизма.

Она преклонила колени, а потом и пала ниц, невзирая на увещевания Ватизы, и та на всякий случай последовала примеру своей госпожи: в конце концов, она была всего лишь обычной девушкой и усыпальница Митры внушала ей благоговейный страх. Но даже при этом она не смогла удержаться, чтобы не прошептать Ясмеле на ухо:

– Это всего лишь символ бога. Никто не взял на себя смелость утверждать, что знает, как выглядит Митра. И здесь, перед нами, всего лишь его идеализированный образ, совершенный настолько, насколько его в состоянии представить человеческий разум. Он не живет в этом холодном камне, как уверяют вас жрецы, говоря об Иштар. Он везде – над нами и вокруг нас, а спит в вышине, среди звезд. Но здесь представлена его сущность. Так что смело обращайтесь к нему.

– И что я должна говорить? – запинаясь, прошептала Ясмела.

– Прежде чем вы откроете рот, Митра уже знает все, что вы хотите ему сказать, – начала Ватиза.

И тут обе девушки вздрогнули, когда в вышине над ними зазвучал голос. Глубокий и спокойный, похожий на колокольный звон, он, казалось, шел отовсюду, а не только от каменного изображения бога. По телу Ясмелы вновь пробежала дрожь, когда к ней обратился бесплотный голос, но на сей раз это была не дрожь страха или отвращения.

– Тебе необязательно говорить, дочь моя, потому что мне известны твои желания. – По комнате прокатились глубокие музыкальные тона, похожие на волны, что ритмично набегают на залитый солнцем золотой пляж. – Только одним способом ты можешь спасти свое княжество, и, спасая его, ты спасешь мир от зубов змеи, что выползла на свет из тьмы веков. Ты должна в одиночку выйти на улицу и вверить свое княжество первому встреченному тобой мужчине.

Голос, звук которого почему-то не порождал эхо, умолк, и девушки обменялись недоумевающими взглядами. Затем, одновременно поднявшись, они вышли из усыпальницы и молчали до тех пор, пока вновь не оказались в спальне Ясмелы. Принцесса выглянула в окно, забранное золотой решеткой. Луна скрылась за тучами. Было уже далеко за полночь. Разухабистое гулянье в садах и на крышах закончилось. Хорайя забылась тяжелым сном под звездами, огни которых, казалось, отражались в свете факелов, установленных в садах, вдоль улиц и на плоских крышах домов, где спали люди.

– Что вы намерены делать? – дрожа всем телом, прошептала Ватиза.

– Подай мне накидку, – стиснув зубы, ответила Ясмела.

– Но оказаться одной в такой час на улице! – воскликнула Ватиза.

– Митра сказал свое слово, – откликнулась принцесса. – Был ли это глас бога или фокус жреца, не имеет значения. Я иду!

Закутавшись в просторную шелковую накидку, полностью скрывшую очертания ее стройной фигурки, Ясмела быстрым шагом прошла по коридорам и приблизилась к бронзовой двери, у которой, разинув рты от удивления, стояли и смотрели на нее несколько копейщиков. Это крыло дворца выходило прямо на улицу; со всех остальных сторон его окружали обширные сады, обнесенные высокой стеной. Ясмела выскользнула на улицу, освещенную светом факелов, развешанных на стенах через равные промежутки.

Девушка заколебалась на мгновение. Потом, прежде чем решимость покинула ее, она закрыла за собой дверь. По телу ее пробежала легкая дрожь, когда она взглянула сначала направо, а потом налево: в обе стороны тянулась пустынная, погруженная в сонную тишину улица. Эта дочь аристократов еще никогда не выходила без сопровождения за пределы родового дворца. Взяв себя в руки, она быстро зашагала прочь. Ее ноги, обутые в атласные туфельки, мягко ступали по камням мостовой, но от звука собственных шагов сердечко у девушки испуганно забилось, казалось, у самого горла. Она представила себе, как громоподобное эхо разносится по погруженному в зловещую темноту городу и будит оборванцев с красными крысиными глазками, затаившихся в притонах среди сточных канав. В каждой тени ей чудился наемный убийца, и девушке казалось, что в дверных проемах ее поджидают темные псы преисподней.

И вдруг она вздрогнула всем телом и остановилась. Впереди, на жуткой в своем безмолвии и пустынной улице, показалась чья-то фигура. Ясмела быстро отпрянула в тень, которая теперь казалась ей надежным убежищем, боясь, что незнакомец услышит стук ее сердца. Приближающаяся фигура, впрочем, ступала не украдкой, как шел бы вор, и не старалась быть незаметной, как припозднившийся путник. Нет, человек шагал по самой середине ночной улицы с таким видом, словно ему нечего было опасаться. В его походке сквозило самодовольство, и шаги эхом отдавались от стен домов. Она хорошо разглядела его, когда он проходил мимо факела: высокий мужчина в кольчужном хауберке[8] наемника. Ясмела собралась с духом и вышла из тени, кутаясь в свою накидку.

– Са-ха! – Лезвие его клинка с тихим шелестом вылетело из ножен.

Но меч замер в воздухе, когда наемник увидел, что перед ним стоит всего лишь женщина. Однако он метнул быстрый взгляд поверх ее головы, вглядываясь в темноту в поисках возможных сообщников.

Он застыл перед ней, опустив руку на эфес меча, выглядывавшего из-под ярко-красного плаща, что свободно ниспадал с его широких плеч, обтянутых кольчужной рубашкой. Оранжевый свет факелов тускло блестел на полированной стали его наколенников и шлема. В глазах мужчины полыхало зловещее синее пламя. Одного взгляда принцессе хватило, чтобы понять – он родился не в Котхе, а когда мужчина заговорил, то она убедилась, что он и не хайбориец. Одет он был как капитан наемников, а среди них встречались представители самых разных рас и народностей, равно как и обитатели диких и цивилизованных земель. Но в манерах и осанке воина чувствовались волчьи повадки, которые с головой выдавали в нем варвара. Глаза цивилизованного человека, будь он даже преступником или сумасшедшим, не могли гореть столь яростным пламенем. От него пахло вином, но он не покачивался и язык у него не заплетался.

– Тебя что, забыли на улице? – поинтересовался он на своем варварском котхийском, подходя к ней вплотную. Его пальцы сомкнулись у нее на запястье, не причиняя боли, но она чувствовала, что он может переломать ей косточки без малейшего усилия. – А я, видишь ли, вышел из последней винной лавки, которая еще была открыта, – да пошлет Иштар проклятия на головы тех трусливых реформаторов, что закрывают кабаки! «Пусть лучше мужчины спят, чем пьют», – говорят они. Ну да, чтобы они могли лучше работать и сражаться за своих хозяев! Бесхребетные евнухи, вот кто они такие. Когда я служил наемником в Коринтии, мы предавались пьянству по ночам, а днем дрались насмерть – да так, что кровь ручьем текла по лезвиям наших мечей. Но кто ты такая, девочка моя? Ну-ка, сними эту чертову маску…

Принцесса ловким движением отпрянула, стараясь при этом не оскорбить и не оттолкнуть его. Она понимала всю опасность своего положения, оставшись на пустынной улице с пьяным варваром наедине. Если он догадается, кто она такая, то лишь посмеется над ней или просто уйдет. Она даже не была уверена, что он не перережет ей горло. Мужчины-варвары были способны на самые необъяснимые поступки. Она постаралась подавить поднимающийся в груди страх.

– Не здесь, – рассмеялась она. – Пойдем со мной…

– Куда? – В жилах у него взыграла кровь, но варвар по-прежнему соблюдал осторожность, как волк-одиночка. – В какой-нибудь притон, где меня ограбят?

– Нет, нет, клянусь! – Ей пришлось приложить недюжинные усилия, чтобы не дать ему поднять вуаль, закрывавшую ее лицо.

– Дьявол тебя забери, красавица! – негодующе проворчал он. – Ты ничуть не лучше гирканских девчонок с этой твоей вуалью. Эй, дай мне хотя бы взглянуть на твою фигурку!

Прежде чем она успела помешать ему, он сорвал с нее накидку, и принцесса услышала, как у варвара перехватило дыхание, а потом он с шумом выдохнул сквозь стиснутые зубы. Он нелепо застыл на месте, держа в руках накидку и глядя на нее так, словно вид ее богатого одеяния отрезвил его. Ясмела заметила, что в глазах у него вспыхнуло подозрение.

– Кто ты такая, дьявол тебя забери? – пробормотал он. – Ты не похожа на уличную девку – разве что твой возлюбленный ограбил королевский дворец, чтобы подарить тебе эти тряпки.

– Не имеет значения. – Она накрыла своей узкой ладошкой его руку в латной перчатке. – Пойдем со мной.

Он заколебался, но потом пожал своими широченными плечами, сдаваясь. Ясмела поняла: он почти поверил в то, что она – какая-нибудь знатная дама, которой прискучили галантные любовники и которая отправилась на поиски развлечений погрубее. Он позволил ей вновь закутаться в накидку и молча последовал за ней. Краем глаза принцесса наблюдала за ним, пока они шли по улице. Кольчуга не могла скрыть его звериную силу, сквозившую в каждом движении варвара. Он буквально излучал дикую непокорную свирепость. Ее спутник разительно отличался от тех утонченных кавалеров, к которым она привыкла, и выглядел рядом с ней столь же неуместно, как и она чувствовала бы себя в жарких джунглях Юга. Он внушал ей страх. Ясмела старалась убедить себя, что его грубая сила и варварская прямота неприятны ей, но при взгляде на него у нее сладко замирало сердце, и принцесса чувствовала, что ее тянет к нему. Какая-то примитивная струнка, ждущая своего часа в душе каждой женщины, откликнулась на его присутствие волшебным звоном. Он держал ее за руку, и это прикосновение отзывалось в ней доселе неведомыми ощущениями, которые никак нельзя было назвать неприятными. Многие мужчины преклоняли колени перед Ясмелой. Но сейчас рядом с ней оказался тот, кто, как она почему-то не сомневалась, еще не склонялся ни перед кем. Ей казалось, что она ведет за собой неприрученного тигра; ей было страшно, и собственный страх вызывал у нее восторженное ликование.

У входа во дворец Ясмела остановилась и всем телом навалилась на дверь, открывая ее. Взглянув на своего спутника, она не заметила в его глазах и тени страха или подозрительности.

– Дворец, значит? – громыхнул он. – Так ты – служанка или, бери выше, придворная дама?

Ясмела вдруг поняла, что испытывает странную ревность при мысли о том, что кто-либо из ее служанок мог привести этого воина во дворец. Стражники не сделали попытки вмешаться, когда она вела его мимо, но он взглянул на них так, как волк может посмотреть на стаю бродячих шавок. Принцесса провела его сквозь занавешенный альков в свои покои, где он и остановился, простодушно разглядывая гобелены, пока не заметил хрустальный графин с вином на столике эбенового дерева. Испустив удовлетворенный вздох, он тут же завладел им и поднес к губам. Из соседней комнаты вбежала Ватиза и, с трудом переводя дыхание, воскликнула:

– Ох, моя принцесса…

– Принцесса!

Кувшин с вином полетел на пол. Стремительным движением, за которым не поспевал глаз, наемник поднял вуаль на лице Ясмелы. Затем он отшатнулся с проклятием, и клинок синеватой стали с легким шелестом прыгнул ему в руку. Глаза у него засверкали, как у пойманного в ловушку тигра. В воздухе повисло наэлектризованное напряжение, как бывает перед началом сильной грозы. Ватиза мешком опустилась на пол, лишившись дара речи от ужаса, но Ясмела не дрогнув встретила яростный взгляд варвара. Она поняла, что жизнь ее висит на волоске: обуреваемый подозрениями и охваченный неподвластной разуму паникой, он готов был нанести смертельный удар при малейшей опасности. Но принцесса вдруг поняла, что испытывает щекочущее нервы возбуждение.

– Не бойся, – сказала она. – Я – Ясмела, но тебе незачем опасаться меня.

– Для чего ты привела меня сюда? – прорычал он, обводя комнату яростным взглядом. – Что это за ловушка?

– Здесь нет никакого обмана, – ответила девушка. – А привела я тебя сюда потому, что ты можешь мне помочь. Я воззвала к богам – к Митре – и он повелел мне выйти на улицу и обратиться за помощью к первому же встречному.

Ага, похоже, такое поведение не вызвало у него удивления. У варваров тоже имелись свои оракулы. Он опустил меч, хотя и не стал убирать его в ножны.

– Что ж, если ты – Ясмела, то тебе и впрямь требуется помощь, – с неохотой признал он. – В твоем княжестве творится черт знает что. Но как и чем я могу тебе помочь? Разумеется, если тебе нужен головорез…

– Присядь, – попросила она. – Ватиза, подай ему вина.

Наемник повиновался, но Ясмела обратила внимание на то, что он постарался сесть спиной к каменной стене, причем так, чтобы видеть всю комнату, а обнаженный меч положил на колени. Она с восторгом глядела на клинок. В тусклых отсветах хищного голубоватого лезвия она, казалось, видела пролитую им кровь; принцесса сомневалась, что сумеет поднять его, но знала, что наемник сможет управиться с ним одной рукой с такой же легкостью, с какой она орудует хлыстом для верховой езды. Она обратила внимание на его широкие и сильные ладони. Они ничуть не походили на короткопалые и недоразвитые лапы троглодита. Вздрогнув, она с изумлением поняла, что грезит о том, как эти сильные пальцы перебирают ее локоны.

Наемник, кажется, вздохнул с облегчением, когда она опустилась на атласную кушетку напротив. Он снял свой шлем, положил его на стол и расстегнул подшлемник, отчего массивные складки кольчуги упали ему на плечи. Сейчас она ясно видела, как же он все-таки разительно отличается от представителей хайборийской расы. В чертах его темного, испещренного шрамами лица сквозила мрачная переменчивость настроения; хотя они и не отличались порочностью или врожденной злобой, в них явственно читался намек на зловещую свирепость, которую лишь подчеркивало пламя, бушевавшее в ярких синих глазах. Над низким лбом топорщилась непокорная грива черных как вороново крыло, густых волос.

– Кто ты такой? – внезапно поинтересовалась девушка.

– Я – Конан, капитан наемных копейщиков, – ответил он, одним глотком осушая кубок с вином и протягивая его за новой порцией. – А родился я в Киммерии.

Название ничего ей не говорило. Она смутно помнила, что где-то далеко на севере, куда не забредают отряды хайборийцев, есть такая суровая горная страна, населенная яростными и жестокими людьми. До сих пор она никогда не встречалась ни с одним из них.

Положив подбородок на скрещенные ладони, она в упор взглянула на него темными глазами, покорившими множество мужских сердец.

– Конан из Киммерии, – проговорила она, – ты сказал, что мне и впрямь нужна помощь. Почему?

– Что ж, – ответил он, – это видно невооруженным глазом. Во-первых, твой брат-король попал в плен в Офире; во-вторых, Котх рассчитывает поработить твой народ; в-третьих, в нижнем Шеме завелся какой-то колдун, который сеет смерть и разрушения. Но самое плохое заключается в том, что солдаты бегут из твоей армии.

Она ответила не сразу. Ей было непривычно слышать, что мужчина разговаривает с нею прямо и откровенно, не облекая свои речи в слащавые и приторные фразы.

– А почему солдаты бегут из моей армии, Конан? – спросила она.

– Потому что одних переманил к себе Котх, – отозвался он, с облегчением прикладываясь к кубку с вином. – Другие думают, что Хорайя как независимое государство обречена. Третьи напуганы сказками об этой собаке Натохке.

– Наемники останутся верны мне? – с тревогой поинтересовалась она.

– Если ты и дальше будешь хорошо платить нам, – честно ответил он. – Твоя политика нас не интересует. Ты можешь доверять Амальрику, нашему генералу, но мы, все остальные – всего лишь простые люди, которым нравится звонкая монета. Кстати, поговаривают, что, если ты заплатишь Офиру выкуп, у тебя не останется денег для нас. В этом случае мы можем перейти на сторону короля Котха, хотя лично мне этот жалкий скупец не по нраву. Или же мы разграбим этот город. Во время гражданской войны всегда можно захватить много добычи.

– Почему вы не перейдете на сторону Натохка? – продолжала расспрашивать его принцесса.

– Чем он может заплатить нам? – презрительно фыркнул Конан. – Медными идолами, которых он захватил в шемитских городах? Пока ты сражаешься с Натохком, ты можешь рассчитывать на нас.

– Твои товарищи пойдут за тобой? – задала она ему неожиданный вопрос.

– Что ты имеешь в виду?

– Я имею в виду, – медленно ответила она, – что я намерена назначить тебя командующим всеми войсками Хорайи!

Он застыл, поднося кубок к губам, которые раздвинулись в широкой улыбке. В глазах его полыхнули незнакомые огоньки.

– Командующим? Клянусь Кромом! Но что скажут твои надушенные вельможи?

– Они примут мое решение! – Принцесса хлопнула в ладоши, призывая рабыню, которая вошла в комнату и низко поклонилась ей. – Передай конту Теспиду, что я хочу видеть его немедленно. Заодно пригласи и канцлера Тауруса, лорда Амальрика и Агху Шупраса.

– Я вверяю себя Митре, – заявила она, вперив взгляд в Конана, который был занят тем, что жадно поглощал еду, которую поставила перед ним на стол дрожащая Ватиза. – Ты много воевал?

– Я родился посреди битвы, – откликнулся тот, отрывая крепкими зубами кусок сочного мяса. – Первыми звуками, которые коснулись моих ушей, были звон мечей и крики умирающих. Я убивал ради кровной мести, сражался в межплеменных войнах и принимал участие в имперских военных кампаниях.

– Но ты сможешь вести людей в бой и выстроить их в боевые порядки?

– Ну, я могу попробовать, – невозмутимо ответил наемник. – Это всего лишь схватка на мечах, разве что в большем масштабе. Ты отбиваешь его выпад, а потом – укол, удар! И либо его голова летит с плеч, либо твоя.

В спальню вновь вошла рабыня, объявив, что прибыли те, за кем посылала принцесса, и Ясмела вышла в соседнюю комнату, задернув за собой бархатные занавески. Вельможи опустились на одно колено, явно удивленные приглашением в столь поздний час.

– Я призвала вас, чтобы сообщить о своем решении, – начала Ясмела. – Княжество в опасности…

– Вы правы, моя принцесса, – перебил ее конт Теспид, высокий мужчина с завитыми и надушенными черными кудрями.

Одной рукой он поглаживал свои ухоженные усики с острыми кончиками, а в другой держал бархатный берет с ярко-алым пером, прикрепленным золотой застежкой. На нем были остроносые атласные башмаки и котарди[9] из расшитого золотом бархата. Он отличался несколько аффектированными манерами, но под атласными одеждами скрывались стальные мышцы.

– Стоило бы предложить Офиру больше золота за освобождение вашего брата-короля.

– Категорически возражаю, – вмешался канцлер Таурус, пожилой мужчина в подбитой мехом горностая мантии, лицо которого было испещрено морщинами от долгой и безупречной службы. – Мы уже предложили столько, что княжеству грозит разорение, если придется выплатить требуемую сумму. А предложить больше – лишь еще сильнее разжечь в Офире алчность. Моя принцесса, я уже неоднократно говорил вам, что Офир не сделает первого шага до тех пор, пока мы не выступим навстречу этой орде захватчиков. Если мы потерпим поражение, они выдадут Хоссуса Котху; если одержим победу – король, вне всякого сомнения, вернет нам его величество после выплаты соответствующего выкупа.

– А тем временем, – встрял в разговор Амальрик, – солдаты каждый день бегут из армии, а наемники хотят знать, почему мы медлим. – Он был немедийцем, крупным мужчиной с львиной гривой желтых волос. – Мы должны выступить как можно скорее, если вообще собираемся это сделать…

– Завтра мы двинемся маршем на юг, – заявила Ясмела. – И вот человек, который поведет вас!

Отдернув в сторону бархатный занавес, она драматическим жестом указала на киммерийца. Впрочем, принцесса, пожалуй, выбрала для этого не самый удачный момент. Конан развалился в кресле, водрузив ноги на столик эбенового дерева, и смачно обгладывал огромную кость, крепко держа ее обеими руками. Он мельком взглянул на ошеломленных лордов, приветливо улыбнулся Амальрику и с нескрываемым наслаждением вновь впился зубами в мясо.

– Да хранит нас Митра! – взорвался Амальрик. – Это же Конан, северянин, самый буйный из всех моих бродяг! Я бы уже давно приказал повесить его, не будь он лучшим мечником, что когда-либо надевали хауберк…

– Ваше высочество изволит шутить? – вскричал Теспид, и его тонкое лицо потемнело. – Этот человек – дикарь, необразованный и невоспитанный! Предлагать вельможе служить под его началом – значит оскорбить! Я…

– Конт Теспид, – сказала Ясмела, – вы носите на своей перевязи мою перчатку. Верните ее мне и уходите.

– Уходить? – вскричал неприятно пораженный конт. – Но куда?

– В Котх или к дьяволу! – вспылила она. – Если вы не желаете служить мне так, как того хочу я, вы не будете служить мне вообще.

– Вы неправильно поняли меня, принцесса, – ответил он, уязвленный до глубины души, сопровождая свои слова низким поклоном. – Я не оставлю вас. И ради вас я даже готов предложить свой меч этому дикарю.

– А вы, милорд Амальрик?

Амальрик сначала негромко выругался, а потом широко улыбнулся. Настоящий солдат удачи, он уже не удивлялся превратностям судьбы.

– Я согласен принять его руку. Пусть жизнь коротка, зато весела – а под началом Конана Головореза она будет и короткой, и веселой. Клянусь Митрой! Если этот пес когда-либо командовал кем-нибудь еще, кроме отряда таких же головорезов, как и он сам, я готов съесть его вместе с доспехами!

– А ты, мой Агха? – Принцесса повернулась к Шупрасу.

Тот лишь пожал плечами в ответ, сдаваясь. Он был типичным представителем народа, обитающего на южных границах Котха, – высокий и худощавый, в чертах лица которого проскальзывало нечто ястребиное, в отличие от его более чистокровных собратьев пустыни.

– На все воля Иштар, принцесса. – В нем говорил фатализм предков.

– Подождите здесь, – распорядилась она.

И пока Теспид кипел от негодования и мял в руках свой бархатный берет, Таурус что-то устало бормотал себе под нос, а Амальрик расхаживал взад и вперед по комнате, дергая себя за желтую бороду и улыбаясь, как голодный лев, Ясмела вновь скрылась за портьерой и хлопнула в ладоши, призывая рабынь.

Она распорядилась принести новые доспехи взамен кольчуги Конана – латный воротник, солереты[10], кирасу, оплечье лат, ножные латы, набедренники и шлем с забралом. Когда Ясмела вновь раздвинула портьеры, Конан предстал перед своей аудиторией в доспехах вороненой стали. И когда он стоял, закованный в пластинчатые латы, с поднятым забралом и загорелым лицом, на которое падала тень черного плюмажа, медленно кивающего собравшимся с гребня его шлема, в нем вдруг проступило мрачное величие, не признать которого не смог даже Теспид. Очередная шутка замерла на губах Амальрика.

– Клянусь Митрой, – медленно проговорил он. – Я и подумать не мог, что когда-нибудь увижу тебя в полном рыцарском доспехе, но ты не посрамил его. Провалиться мне на этом самом месте, Конан, но я видывал королей, которые носили свои латы с куда меньшим достоинством, чем ты!

Конан ничего не ответил. Его вдруг охватили дурные предчувствия. Через много лет, когда самые сокровенные его мечты станут реальностью, он еще вспомнит эти слова Амальрика.

3

С первыми лучами рассвета улицы Хорайи заполонили толпы людей, провожающих войско, которое покидало город через южные ворота. Наконец-то армия выступала в поход. Здесь были рыцари в сверкающих доспехах, над шлемами которых важно раскачивались разноцветные плюмажи. Под ними гарцевали горячие кони – в атласных попонах и сбруе из лакированной кожи, украшенной золотыми застежками, – которых умело усмиряли всадники. Лучи утреннего солнца слепящими искрами отражались от наконечников копий, что вздымались, как лес, над ровным строем рыцарей, и легкий ветерок ласково перебирал разноцветные треугольные флажки, привязанные к древкам. Каждый рыцарь имел при себе знак внимания, подаренный ему дамой сердца, – перчатку, шарфик или розу, прикрепленные к его шлему или пристегнутые к ножнам. Это был цвет воинства Хорайи, возглавляемый контом Теспидом, который, как говорили, добивался руки самой принцессы Ясмелы.

Следом за ними шли копейщики, которых всегда было сравнительно немного в любом хайборийском государстве, – здесь полагали, что почетной является служба только в кавалерии. Но в их жилах, как и у рыцарей, текла древняя котхийская кровь – здесь шли сыновья разорившихся семейств, впавшие в нищету мужчины и безденежные юнцы, которые не могли позволить себе иметь коня и пластинчатые доспехи; всего их было пять сотен.

Замыкали колонну наемники – тысяча всадников и две тысячи копейщиков. Высокие скакуны выглядели такими же дикими и крепкими, как и их всадники. Они не гарцевали и не поднимали своих коней на дыбы, красуясь перед зрителями. На их лицах лежала мрачная печать профессиональных убийц, это были суровые и закаленные ветераны многочисленных кровавых кампаний. Закованные с ног до головы в кольчужные доспехи, они даже под шлемы без забрал поддели стальные шапочки, закрывающие шею и затылок. На их щитах не было гербов, а треугольные флажки не украшали их длинные копья. На луках седел у них висели боевые топоры или стальные молоты, а на бедре каждый конник носил длинный меч с широким лезвием. Копейщики были вооружены аналогичным образом, хотя кавалерийским копьям предпочли короткие пики.

Здесь собрались люди самых разных рас и народностей, и за плечами у многих в прошлом остались самые разные преступления. В одном строю шли высокие гиперборейцы, худощавые и ширококостные, немногословные и вспыльчивые, рыжеволосые гундерландцы с северо-западных гор, преисполненные чванливого самодовольства коринтийские вероотступники, смуглые зингарийцы с вызывающе торчащими черными усами и буйным нравом, аквилоняне с далекого запада. Но все они, за исключением зингарийцев, считали себя представителями хайборийской расы.

Позади них важно выступал верблюд в богатом убранстве, которого вел за собой в поводу всадник на огромном боевом коне в окружении избранных телохранителей из королевской дворцовой стражи. Между горбами верблюда, под шелковым балдахином, восседала стройная фигурка в атласных одеждах, при виде которой толпа горожан, никогда не упускавших случая поглазеть на членов королевской фамилии, разразилась приветственными воплями и принялась подбрасывать в воздух шапки и шляпы.

Конан Киммериец, поражающий мрачным великолепием своих пластинчатых доспехов и обуреваемый тревожными предчувствиями, неодобрительно взглянул на разряженного верблюда и повернулся к Амальрику, который ехал рядом, блистая золотой насечкой кольчужных лат, нагрудника и шлема с гребнем из конского волоса.

– Принцесса едет с нами. Она, конечно, ловкая и подвижная, но все равно не годится для этой работы. В любом случае, ей придется сменить это роскошное платье на что-нибудь более подходящее.

Амальрик подкрутил свой желтый ус, чтобы скрыть усмешку. Очевидно, Конан полагал, что Ясмела наденет перевязь с мечом и ринется в бой, как часто делали женщины варваров.

– Хайборийские женщины не лезут в драку, в отличие от ваших киммериек, Конан, – сказал он. – Ясмела едет с нами только для того, чтобы наблюдать за битвой. Впрочем, – он поерзал в седле и понизил голос, – между нами говоря, мне кажется, что принцесса просто боится оставаться одна. Должно быть, у нее есть на то причины.

– Она боится бунта? В таком случае, может, нам стоит повесить парочку горожан перед тем, как выступить в поход?..

– Нет. Проболталась одна из ее служанок. Ночью во дворец наведалась какая-то тварь и напугала Ясмелу до полусмерти. Не сомневаюсь, это была одна из дьявольских проделок Натохка. Конан, нам предстоит сражаться не только с людьми из плоти и крови!

– Что ж, – прорычал киммериец, – лучше идти навстречу врагу, чем ждать его.

Он окинул взглядом длинную вереницу повозок с маркитантками, подобрал поводья латной перчаткой и изрек излюбленную фразу наемников, выступающих в поход:

– Ад или добыча, братья, вперед марш!

Войско растянулось длинной колонной, и далеко позади закрылись массивные ворота Хорайи. На крепостной стене замаячили головы любопытных. Горожане хорошо понимали, что сейчас решался вопрос – жить им или умереть. Если выступившее в поход войско будет разбито, то будущее Хорайи придется писать кровью. Дикие орды, накатывающие с юга, не ведали, что такое милосердие.

Колонна весь день шла походным порядком по поросшей мягкой и сочной травой равнинной местности, которая к вечеру начала постепенно повышаться. Впереди показалась гряда невысоких гор, рваной линией перегородивших горизонт с востока на запад. На ночевку армия встала лагерем у северных предгорий, и к кострам вышли горбоносые горцы с яростным огнем в глазах, чтобы пересказать новости, приходящие из загадочной пустыни. В их рассказах то и дело упоминалось имя Натохка. По его приказу демоны воздуха приносили с собой град, грозы и туманы, а твари нижнего мира со злобным ревом трясли землю. Сам же он извлекал огонь из воздуха, испепеляя ворота обнесенных стенами городов и дотла сжигая рыцарей в доспехах. Его приспешники наводнили пустыню несметными полчищами, а мятежный стигийский принц Кутамун привел с собой пять тысяч воинов на боевых колесницах.

Конан оставался невозмутим. Война давно стала для него профессией. Жизнь он рассматривал как непрерывное сражение или даже несколько сражений, следующих одно за другим; с самого рождения Смерть превратилась для него в постоянного спутника. Она неотрывно следовала за ним по пятам, стояла за его плечом, когда он сидел за игорным столом, пододвигала ему кубки с вином. Но он обращал на нее не больше внимания, чем король на своего виночерпия. Когда-нибудь ее костлявые пальцы цепко возьмут его за горло, с этим ничего нельзя было поделать. А пока он довольствовался тем, что может жить полной жизнью и наслаждаться настоящим.

Однако же спутники его далеко не так беззаботно относились к своим страхам. Возвращаясь к себе после проверки часовых, Конан вдруг замер на месте, когда чья-то стройная фигурка в плаще остановила его, протянув к нему руку.

– Принцесса! Почему вы здесь, а не в своем шатре?

– Я не могла заснуть. – В ее темных глазах притаилось отчаяние. – Конан, мне страшно!

– Вы боитесь кого-либо в своей армии? – Его рука легла на рукоять меча.

– Нет, это не человек. – Девушка вздрогнула всем телом. – Конан, а ты боишься чего-нибудь?

Наемник задумался, поглаживая подбородок.

– Да, – признался он наконец, – проклятия богов.

И вновь принцесса содрогнулась.

– А я уже проклята. Неведомая тварь из бездны выбрала меня своей жертвой. Ночь за ночью он прячется в тени, нашептывая мне свои гнусные тайны. Он намерен утащить меня в ад, чтобы сделать там своей королевой. Я боюсь заснуть – он придет ко мне в шатер с такой же легкостью, как приходил во дворец. Конан, ты сильный – возьми меня к себе! Мне страшно!

Перед ним стояла не принцесса, а напуганная девочка. Отбросив ложную гордость, она явила ему невинную и чистую душу. Обуревая страхами, она пришла к тому, кого считала надежной защитой. Безжалостная сила, ранее пугавшая Ясмелу, теперь привлекала ее.

Вместо ответа он сбросил ярко-алую накидку и с грубоватой лаской укутал ею принцессу, как будто подлинная нежность была ему неведома. Его железная рука на мгновение задержалась на ее хрупком плече, и она опять вздрогнула, но на это раз уже не от страха. От этого легкого прикосновения по телу ее пробежала сладостная дрожь, словно он одолжил ей частичку своей животной жизненной силы.

– Ложитесь здесь. – Он показал ей расчищенное местечко рядом с тлеющим костром.

Конан не увидел ничего предосудительного или неподобающего в том, что принцесса будет спать на голой земле у походного костра, завернувшись в накидку воина. И Ясмела повиновалась ему без слов.

Сам же он присел на соседний валун, положив на колени обнаженный меч. Пламя костра тускло блестело на синеватом клинке, и Конан казался живым воплощением стали – его бьющая ключом жизненная энергия на мгновение перешла в состояние покоя. Нет, она не отдыхала, а всего лишь оставалась без движения, ожидая сигнала вновь взорваться бешеной активностью. Отсветы костра бросали тени на его лицо, отчего черты его казались переменчивыми, но при этом словно вырубленными из камня. Он не шевелился, хотя в глазах его пылало неукротимое пламя. Он был не просто дикарем и варваром, он был частью окружающей природы, неприрученной стихии. В его жилах бурлила кровь волчьей стаи, в его подсознании жила северная ночь, сердце его билось в такт пылающим лесным пожарам.

Ясмела и сама не заметила, как заснула, чувствуя себя в полной безопасности. Она была уверена, что из темноты к ней не подберется жуткая тень с горящими глазами, потому что ее покой охраняет суровый варвар из далекой страны. Однако же, проснувшись, она вновь задрожала от страха, хотя он пришел к ней и не в ночных кошмарах.

Принцессу разбудили негромкие голоса. Открыв глаза, она увидела, что костер почти погас. В воздухе ощущалось скорое приближение рассвета. В темноте она увидела смутные очертания фигуры Конана, который по-прежнему сидел на камне, и разглядела тусклый блеск его длинного меча. Рядом с наемником присел на корточки еще один человек, освещенный слабыми отблесками умирающего костра. Спросонья Ясмела с трудом разглядела его орлиный профиль, сверкающие бусины глаз и белый тюрбан на голове. Он что-то быстро говорил на шемитском наречии, которого она почти не знала.

– Бел свидетель, да отсохнет у меня рука! Конан, я король лжецов, но старому товарищу я врать не стану. Клянусь теми добрыми старыми днями, когда мы с тобой вместе были ворами в Заморе, прежде чем ты нацепил на себя хауберк! Я собственными глазами видел Натохка, вместе с остальными я стоял перед ним на коленях, когда он вызывал Сета. Но при этом я не стал прятать голову в песок, как все прочие. Я – вор Шумира, и зрение у меня острее, чем у ласки. Я прищурился и увидел, как его вуаль развевается на ветру. Она на мгновение откинулась, и я увидел… я увидел… Да поможет мне Бел, Конан, я увидел, увидел! Кровь застыла у меня в жилах, а волосы на затылке встали дыбом. То, что я увидел, словно каленым железом отпечаталось у меня в памяти. И я не мог успокоиться, пока не удостоверился окончательно. Я отправился к руинам Кутчемеса. Дверь в купол из слоновой кости стояла распахнутой настежь, на пороге лежала огромная змея, пронзенная мечом. А в самом куполе я наткнулся на человеческий труп, такой ссохшийся и маленький, что поначалу я даже не узнал его. Но это был Шеватас, замориец, единственный вор на всем белом свете, которого я считал выше себя. Сокровища остались нетронутыми, они сверкающими грудами лежали вокруг тела. Вот и все.

– И костей не было… – проворчал Конан.

– Там вообще ничего не было! – с горячностью перебил его шемит. – Ничего! Только труп!

На мгновение воцарилась тишина, и Ясмела съежилась от неосознанного и безымянного страха.

– Откуда пришел Натохк? – вновь донесся до нее жаркий шепот шемита. – Из пустыни, в ночь, когда мир ослеп и взбунтовался, а бешено летящие облака закрыли дрожащие звезды, и к вою ветра примешивались вопли заблудших душ. В ту ночь вампиры вышли на охоту, ведьмы голыми летали на помеле, а в глухих лесах завывали оборотни. Он появился на черном верблюде, быстром как ветер, и дьявольский огонь освещал его, и раздвоенные следы копыт светились в темноте. Когда Натохк спешился перед святилищем Сета в оазисе Афаки, тварь скользнула в ночь и растаяла в ней. А потом я разговаривал с кочевниками, которые клялись, что видели, как у нее вдруг выросли гигантские крылья за спиной, она взмыла в небо и затерялась среди туч, оставляя за собой огненный след. Больше никто не видел этого верблюда, но с той ночи к шатру Натохка перед каждым рассветом подбирается смутная человеческая тень и что-то бессвязно шепчет ему. Вот что я тебе скажу, Конан, Натохк – это… Но лучше я покажу тебе то, что видел в тот день у Шушана, когда порыв ветра откинул в сторону его вуаль!

Ясмела увидела, как на ладони шемита блеснуло золото, когда мужчины склонились над чем-то. Она услышала, как Конан сдавленно выругался, и внезапно на нее обрушилась чернота. Впервые в жизни принцесса Ясмела лишилась чувств.

4

Рассвет только-только окрасил горизонт первыми проблесками, когда армия вновь выступила в путь. Ночью в лагерь прискакали кочевники, их кони падали от усталости, но они донесли, что орды пустыни встали табором у колодца Алтаку. Поэтому солдаты быстрым шагом двинулись через предгорья, оставив позади обоз с повозками; Ясмела ехала вместе с ними. В глазах у девушки застыл ужас. Ее страхи обрели жуткое воплощение, потому что она узнала монету, которую ночью держал на ладони шемит: это была одна из тех, что до сих пор тайно отливают сторонники запрещенного и забытого зугитского культа, и на ней был отчеканен профиль человека, умершего три тысячи лет назад.

Солнце медленно двигалось между заостренными зубцами скал и обрывистыми карнизами, нависающими над узкими ущельями. Кое-где на склонах виднелись россыпи домов, сложенных из грубого камня, скрепленного глиной. К ним со всех сторон стекались кочевники, так что к тому времени, когда войско перевалило через горную гряду, в его ряды влились еще примерно три тысячи лучников.

И вдруг горы остались позади, воины вышли на простор, и от увиденного у них перехватило дыхание – к югу убегала плоская безжизненная равнина. Позади вздымались отвесные скалы, проводя четкую естественную границу между котхийским нагорьем и южной пустыней. Горы как раз и служили внешним барьером нагорья, ограждавшим его почти сплошной стеной. В этих голых и безлюдных скалах обитало лишь племя захееми, в чьи обязанности входила охрана караванной тропы. А дальше тянулись безжизненные и пыльные песчаные просторы. Но где-то у самого горизонта лежал колодец Алтаку, у которого встали лагерем орды Натохка.

Войско остановилось в Проходе Шамла, по которому текли богатства юга и севера и маршировали армии Котха, Хорайи, Шема, Турана и Стигии. В этом месте в сплошной стене зиял разрыв и в пустыню сбегали каменные языки, образуя голые и неуютные ущелья, закупоренные с севера острыми иззубренными скалами. Все, кроме одного, которое и называлось Проходом. Он очень походил на гигантскую руку, протянутую от горной гряды: два пальца, указательный и средний, образовывали веерообразное ущелье. В роли пальцев выступали широкие кряжи, наружные стены которых обрывались отвесными скалами, а внутренние полого сбегали навстречу друг другу. Поднимаясь кверху, ущелье сужалось и выходило на плато с изрезанными канавами и оврагами склонами. Здесь располагался колодец, вокруг которого торчали высокие башни, населенные захеемитами.

Конан осадил своего коня и спешился. Он сменил пластинчатый доспех на более привычный кольчужный. К нему подскакал Теспид и язвительно осведомился:

– Почему ты остановился?

– Потому что мы будем ждать их здесь, – ответил Конан.

– Благороднее выехать навстречу и дать им бой в чистом поле, – резко бросил конт.

– Они превосходят нас числом, – невозмутимо откликнулся киммериец. – Кроме того, там нет воды. Мы станем лагерем на плато…

– Я со своими рыцарями разобью бивуак в ущелье, – сердито заявил Теспид. – Мы идем в авангарде и, по крайней мере, не боимся этого сброда пустыни.

Конан лишь пожал плечами, и разъяренный вельможа поворотил коня и ускакал. Амальрик, громовым рыком отдававший приказания, оборвал себя на полуслове и проводил взглядом сверкающий отряд, спускающийся по склону в ущелье.

– Дурачье! У них скоро закончится провиант в седельных сумах, а чтобы напоить лошадей, им придется возвращаться к колодцу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Конан

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Приключения Конана-варвара (сборник) (Р. И. Говард, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я