Фрумсум Фруниско

Владимир Касютин, 2019

В партитуре «Фрумсум Фруниско» – забавные и драматичные события, земные радости и мистические совпадения, пантеон обыденных и удивительных персонажей. Восьмидесятые, девяностые, нулевые, наши дни – путешествующий и вспоминающий автор откровенен и самоироничен. Владимир Касютин, обладатель звания «Золотое перо России», хорошо известен по книге «Живая газета», выдержавшей несколько переизданий.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрумсум Фруниско предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Сторона Юг

XII.

Куча Мусора

Бюро Находок

Ловеласы

Вторая И Девятая

Сорванные Штаны

Сытный Корабль

Смелый Пловец

Ростов — перекрёсток путей народов.

Мы ехали с моря на север. Раннее утро, машин мало, и вдруг навстречу прогарцевал казачий отряд. То ли кино, то ли галлюцинация. В донских степях в сорок втором году казаков бросили на немецкие танки.

По соседству гаишный пост Цукерова Балка, его знают водители, проезжавшие к морю. Названием хутор обязан немецкому колонисту.

— Почему вы остановили именно нас? — вскричал я.

Улыбающийся постовой постучал ногой по номеру на бампере, намекая на московские цифры.

«Огни Ростова поезд захватил в пути»*.

Из окна вагона столица Российского юга смотрится романтично. В автомобиле — иные чувства: вязкие пробки пригородов, чрезмерно лихие водители, внезапные выбоины. С юга город, словно гигантская привольно раскинувшаяся куча мусора, как, впрочем, многие человеческие творения.

Ростов — город находок.

В Ростове я чувствую себя как дома. На ростовском рынке в трудные годы мы торговали кукурузой, найдённой на брошенных полях, одиннадцать мешков за пару часов разошлись, как бесплатные пирожки. Выручку прогуляли в дневной поездке к морю, хватило на бензин, сардельки и пиво.

Ничем не примечательный завхоз станичного учебного заведения в девяностые неожиданно разбогател. Оказалось, открыл торговлю иконами. На удачливую голову упал мешок во время войны у ростовского рынка. Воры обокрали храм, перебросили добычу через забор. Будущий завхоз схватил мешок и дал дёру, а подарок неба держал в тайне полвека.

Лето, жара, сидим в кафе у гостиницы «Интурист».

В начале восьмидесятых из окон как горох сыпались фарцовщики, в девяностых в холлах фланировали кисейные ночные дамы. От парковки отъехал автомобиль, и на асфальте остался портфель типа дипломат. Выждали минут двадцать.

Ялот решается:

— Посмотрю.

— Постой, вдруг бомба?

Он махнул рукой, взял чемоданчик, отошёл от гостиницы, открыл — ноутбук. Забыли или выбросили, а может, тайный знак оставили, отправляясь на дело.

Ростов — рискованный город.

Школьниками мы пересказывали байки о трупах, брошенных бандитами в чёрную воду реки Темерник, головах, найдённых в бочках с квасом.

ЛевБерДон: километры баз, ресторанов, отелей — подходящее место для длительного загула. Из сауны мы с Владимиром-Владимировичем позвонили в бар за стеной, спросили холодного пива. Напоровшись на грубый отказ, отпарившись, зашли узнать причину отказа. Посмеялись, вдруг как чёрт из табакерки вылетел ражий детина, прятавшийся под стойкой. Еле отвязались от разгневанного ловеласа.

Его можно понять. Швед-Маттс, засмотревшись на ростовчанок, вдребезги разбил мой ноутбук. Извинился, спросил марку, взял расписку и через час возместил стоимость аппарата. Сказал, компания компенсирует как страховой случай на производстве.

В большом пустом ресторане на донском берегу спинами к нам прилепились два сомнительных хлопца. Взглянув с завистью на угощения, заказанные Толей-Доном: самогон, холодец, сало, раки, шашлык, — стали прислушиваться к беседе. Через час, не обнаружив в нас желания вступить в конфликт, намозолив уши, ретировались.

Ростов — музыкальный город.

Угольно-чёрный след от ремня прорезал бывшую белоснежную рубаху баяниста. И как он не порвал меха, веселя целую ночь компанию журналистов, выбравшуюся попеть на ЛБД?

В ростовском Дворце спорта я слушал советских рок-звёзд. Солист «Динамика» выступал в невероятном пиджаке: одна половина была кожаная, вторая — в клеточку, играл гитарой в хоккей: «Снова я рискую, но не сдамся ни за что, снова я рискую, я играю в Спортлото»*. Нехитрые строчки, а нам виделся за ними некий глубокий смысл, зашифрованный автором. Это был его лучший музыкальный период.

— Правда, что источником вдохновения для вас были Элвис Костелло и группа «Полис»? — нахально спросил я его несколькими годами позже.

После триумфального выступления главной металлической группы — «Ария» разгорячённые юнцы переворачивали милицейские автомобили.

«Машина времени» напоминала свадебный ансамбль. Клавишник и гитарист рассказывали друг другу что-то смешное, солист препирался с милиционерами, не пускающими на сцену поклонниц, один басист честно работал, но всё равно получалась какая-то застольная музыка. Может, слишком горячо принимал Дон?

Звукорежиссёр группы «Галактика» скромно сидел за пультом, выбегал на сцену для участия в шуточном поединке: рок против диско. Под свист и улюлюканье поклонников тяжеляка возвращался на место, кто знал, что он станет поп-звездой девяностых? Его будущий соратник, в ту пору виртуозный бас-гитарист группы «Рок-Ателье» выделывал такие коленца, что грохнулся о сцену, уронив шляпу.

Мы с трепетом внимали героям сцены.

— Ты заметил, что на пульте в основном крутят две ручки: вторую и девятую, — тревожно спросил наш звукооператор Вова.

В Ростове были и свои интересные музыканты. Группу «Там! Нет Ничего!», приехавшую на наш фестиваль, мы поселили в бывшем пионерском лагере, где ростовчане забавлялись, словно барчуки на крестьянском подворье. Ездили на свинье, ловили карасей, собирали гербарий.

В спутник Ростова Азов меня послали по разнарядке на курсы повышения квалификации в середине восьмидесятых. Формальная учёба запомнилась откровениями литераторши, познакомившей нас с антисталинским «Огоньком» и оживлёнными из небытия книгами, а также несколькими происшествиями.

Среди стажёров был хрестоматийный южанин. Первые дни он кутил в ресторане, словно разгулявшийся Киса, затем месяц перебивался с лука на хлеб.

Добирался я в Азов автобусом из Ростова. Пассажиры, терпеливо ожидавшие посадки в очереди, были бесцеремонно оттеснены тремя нахрапистыми мужичками. Пытаясь задержать нахалов, я ухватил ближайшего за штаны, они сползли, показав незатейливые трусы в горошек.

Проныра опешил, законные пассажиры потекли в автобус. В салоне мы оказались рядом, я приготовился к драке, но конфликт сам собой был исчерпан, выяснилось — банда едет в Азов на суд в качестве обвиняемых.

Слияние рек Дон и Азовка — раздолье для комаров. Азовчане гуляли по парку, обмахиваясь свежесломанными большими ветками, а мы шли казачьим путём корабликом азовского коммунхоза к Таганрогскому заливу по Дону. Стол на палубе едва держался на ножках: уха из судака и запечённый карп, зразы из сома и голубцы в виноградных листьях, синенькие и раки, утка с яблоками и пирожки с ливером, мясные крученики и вареники с картошкой. Всё было домашнее, наваристое, жирное. С тенистых берегов за нами следили цапли и аисты, в воде пылал закат, а мы всё ели и пили.

Ранним утром освежались в Азовке. Вода холодная, чтобы не простудиться, переодевались тут же. Смелый товарищ, не прикрывшись полотенцем, снял мокрые плавки. Отныне пловца у реки каждое утро караулила романтичная азовчанка. Он всё же простудился и лечился подаренным мёдом. При досмотре в аэропорту банку отобрали, и бедняга долго стоял в смятении. Внезапно глаза его сверкнули, он прыгнул, как тигр, схватил мёд и был таков. Люди в форме оторопело смотрели вслед, размышляя, нет ли у беглеца чего-то более ценного?

Редактор азовской газеты предложила встречу с местным поэтом. Мы отнеслись к идее скептически, в каждом местечке есть чудак, и не один, мнящий себя вторым Пушкиным или третьим Есениным, и вдруг услышали: «Я врастал в этот город, как личинка в янтарь…»*.

Автор бросил литературный институт, работал на заводе, передал на концерте несколько стихов популярному исполнителю. Тот написал музыку, вышло несколько хитов, самым известным стала «Попутчица».

Послушав поэта, засобирались домой. Выпили кефира на завтрак. Субботним утром в гостинице никого. Идём по пустынному коридору, а в спину резкий, как выстрел, клич горничной:

— Стаканы кто мыть будет?!

XIII.

Пожарный Поэт

Борцы За Трезвость

Рыжий Остров

Снегурочка Стала Золушкой

Единственная

Три Минуты Молчания

Пузырёк С Кислотой

На Кубань наша семья переехала в середине семидесятых. Станичники к чужакам относились насторожённо, в ходу было деление на казаков и пришлых. Потомки первопоселенцев гордо называли свои фамилии, непривычно звучащие для москалей: Пыдык, Бардак, Сердюк. Колхозники — памятливый народ, показывали, где находились земли, принадлежавшие их предкам до революции. Двадцатый век был немилосерден к Кубани. Староминская, пережив две войны и голод, за сто лет почти не прибавила жителей.

В станице начинал карьеру следователя автор «Марша Турецкого», в прокуратуре мне показывали документы, написанные его рукой. Здесь родился актёр, сыгравший Ломоносова, жил поэт Иван Варавва. Когда он заглянул в редакцию местной газеты, журналисты его встретили радушно, накрыли стол, но быстро испарились, оставив на моё попечение. Мы отправились, куда глядели глаза поэта, спутник был говорлив.

Я узнал, что настоящий поэт рождается один на миллион, что история о награждении бойца красными шароварами в фильме «Офицеры» списана с его деда, научился по форме ушей определять национальность, а на языке чесалось:

— Разбойник Варавва* кем вам приходится?

Поэт остановился, как стреноженная лошадь, и воскликнул, показав на красное здание:

— Это что?

— Пожарная часть.

— Пошли.

Не слушая вялых уговоров, мол, неудобно отрывать людей от службы, устремился к вожделенному месту.

Я объяснил брандмейстеру, что перед ним классик, почётный житель, народный депутат, лауреат премий, человек, имеющий отношение к красным шароварам, и прочая, прочая. Начальник смекнул, что к чему, и вскоре перед нами красовались запотевшая бутыль и тазик крупно нарубленного салата.

Варавва выпил с удовольствием, но рассиживаться не собирался:

— Собирай ребят!

Через пару минут почтеннейшая публика стояла, как на параде в полном брезентовом облачении и даже касках. Поэт прохаживался вдоль шеренги и с чувством читал стихи. Народ безмолвствовал, было видно: пожарные рады встрече с прекрасным:

«…. В службу воинскую веря,

В крепость кирзовых сапог,

Пол-Европы перемерил…

Перемерить всю бы смог.

Только в даль степную глядя,

У Сосыки у реки,

Запретил мне это батя:

Сапоги побереги!.»

Староминчане досадовали, что Азовское море не дошло до станицы:

— Прокопать бы канал!

Станичный Дон Жуан писал письма поклонницам, не владеющим картой, что море плещется в его огороде.

Вечерело, когда несколько станичных семей добрались до моря. Поставили на песке палатки, наспех поужинали, женщины и дети отправились спать, мужская компания вытащила самогон.

Прикончив сало и огурцы, они достали из пакета курицу. Рвали в темноте жёсткое мясо, удивлялись, почему недоварено.

— Где курица?! — утром раздался женский крик. — Она же была сырая!

Когда страна вступила в эру борьбы с градусом, на большом бетонном заборе на въезде в станицу появилась надпись: «Трезвость — норма жизни!» Восклицательный знак художник изобразил в виде перевёрнутой бутылки с вытекающей каплей. По клубам кочевал джазовый оркестрик, составленный из бывших алкоголиков. Руководитель — товарищ с натруженным водкой лицом уверял, что все отныне и навсегда в глубокой завязке.

Нашу группу пригласили отыграть танцы на новогоднем огоньке автодорожников. Крепкие мужики мрачно чокались стаканами с лимонадом и яблочным соком. Было тягостно, как на похоронах, даже разухабистая «цыганочка с выходом» не помогала. Через полчаса рабочий люд пошёл покурить. Возвращались по одному, по двое изрядно повеселевшие. Словно во времена американского сухого закона в раздевалке среди шуб и пальто разливали самогон.

Перед Новым годом, отстояв долгую очередь в единственном магазинчике на окраине, где разрешили отпускать спиртное, я был бесцеремонно выпровожен продавщицей. На мне были брюки, сооружённые из офицерского сукна, добытого приятелем курсантом. Служительница Бахуса решила, что я из военного училища или дембель (алкоголь продавали тем, кому за двадцать).

— Едем создавать общество борьбы за трезвость, — то ли предложил, то ли приказал парторг.

— Ладно, — без энтузиазма согласился я.

Большая колхозная тройка в составе: парторг, профорг и комсорг, то есть я — прибыла в хутор с поэтичным именем Жёлтые Копани. Аншлаг в сельском Доме культуры. Партийный секретарь пообещал, что отката не будет. Профсоюзный деятель посулил блага трезвенникам. Я промямлил несколько фраз, обращаясь к немногочисленным лицам моложе тридцати. В голове крутилась политически незрелая прибаутка: «Чем больше выпьет комсомолец, тем меньше выпьет хулиган».

Чтобы выполнить план, доярок и механизаторов мы принимали в комсомол по второму и третьему разу. Вся советская молодёжь уже заняла места в строю строителей коммунизма, но где-то наверху продолжали требовать роста рядов.

После нас сцену занял колхозный ВИА. Научно-техническая революция докатилась и до наших степей — музыканты выступали под фонограмму. Барабанщик даже палочки позабыл, выломал кривые веточки, размахивал радостно, распевая любимую песню комсомольцев восьмидесятых «Я уеду в Комарово». Унылым свежеиспечённым борцам выдали по членскому значку и отпустили на поля и фермы.

— Сейчас винцом затаримся, в хуторском магазине оно пока в свободной продаже, — радостно потёр руки парторг.

Близ Староминской произрастали конопляные поля, притягивающие торчков из разных концов страны.

Проникла всевозможная дурь и в круги станичной молодёжи. В рабочий полдень они съехались такие разные, но охваченные одной страстью. Вместо обеда поставили на плиту кипятиться шприцы.

Зайдя за кассетой к знакомому музыканту, я в изумлении наблюдал за приготовлениями. Не стесняясь нежданного гостя, наркомы закатали рукава и профессионально выполнили привычную процедуру. Посидели, помолчали и разъехались по рабочим местам — инженер, тракторист, водитель, портной. Век их был недолгим, бывая на станичном кладбище, я вижу на обелисках много знакомых молодых лиц.

Годы моей станичной жизни отмечены печатью музицирования. Всё началось с того, что я увидел на обложке тетради пионервожатого ударную установку с надписью «Rolling Stones». Старательно скопировал и отныне рисовал на каждом чистом листе. А может, раньше, когда поспорил с бабушкой?

Первую мою гитару, маленькую, с пластмассовыми ладами, на ней было сложно играть, выцыганили соседи-цыгане. Второй инструмент был, как полагается, переделанной семистрункой, с порожком, выпиленным из расчёски, и карандашом, подложенным под гриф, чтобы легче прижимать струны.

Советские рок-музыканты рассказывали, как битлы изменили их жизнь. Мы жили небогато, магнитофона не имели, музыку слушали по радио и телевизору, поэтому я был раздавлен всмятку электрическим звуком, когда в восьмом классе пришёл на школьный вечер танцев, где старшеклассники страстно пели: «Ты мне не снишься вот уж неделю. Сны пролетают белой метелью»*.

Удивительно плоские и блестящие электрогитары, сверкающие барабаны и медные тарелки, ухающий бас, провода, колонки, мигающие усилители — это был новый удивительный мир. И сердце моё отныне принадлежало ему.

Скоро появилась компания единомышленников. Мы были неразборчивы, нам было всё равно, что играть, да и мы мало что могли. С названием ансамбля (такое нелепое слово было тогда в ходу), или ещё хуже — эстрадного оркестра, вышла несуразица. Плохо зная английский, мы придумали гордое имя Peoples in Stars — «Народы в звёздах». Разучили мелодию из «Крёстного отца» и заявились с номером на новогодний карнавал. Сидим в клетчатых пиджаках и канотье из папье-маше, волнуемся. Ведущие поковырялись в бумажках и объявляют, перепутав строчки:

— Выступает ВИА «Рыжий остров».

Дворовые гитаристы обожали эту душещипательную песню, и мы её наигрывали ввиду простоты гармонии: «Лошади умеют плавать, но не хорошо, не далеко».

Островитяне долго бились за право сыграть на школьных танцах и при первом же появлении провалились. Неудачи закаляют, и отныне новоиспечённый «Рыжий остров» репетировал всё свободное время. Две акустики с гэдээровскими переводными картинками и барабаны из ржавых кастрюль, обтянутых клеёнкой, по ним молотил Пушкин-Петрович, раздражая соседей.

Летом гремели во дворе, зимой — в нашей квартире. Раз в неделю на два часа допускались в кабинет пения к электрическим инструментам. Только ради этого уже можно было ходить в школу.

Мне досталась бас-гитара. После первой репетиции на пальцах появились мозоли от толстенных, раньше не виданных струн, шея ныла от тяжёлого инструмента — свердловской «Тоники», очертаниями похожей на гитару Трубадура из «Бременских музыкантов». «Рыжий остров» долго оставался группой второго эшелона, мы всё искали стиль и репертуар, а конкуренты из параллельного класса уже исполняли «Распутина» Boney M с длинным вступлением на барабанах. Я был подбиральщиком — часами сидел у проигрывателя, снимал аккорды на слух. Радиола была куплена за лично заработанные деньги в летние каникулы на пищекомбинате, где мы таскали доски, убирали мусор, подай-принеси.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Фрумсум Фруниско предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я