Процесс (А. В. Викторов, 2011)

В ХХ веке на Земле произошла катастрофа. Сотни миллионов человек погибли от рук своих собратьев в России, Германии, Китае, Японии, США и в других странах в ходе социальных и расовых войн. Найти причину этого парадоксального явления столь же важно, как открытие законов фундаментальных наук: физики, химии, математики. Тогда мы сможем определить своё будущее. Попробуем с этой целью исследовать Россию, самую близкую нам страну.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Процесс (А. В. Викторов, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2. Стало так

«Предпочитаю бичевать свою родину, огорчать ее, унижать ее – только бы не обманывать!»

Петр Чаадаев

«Подумай, на руках у матерей все это были розовые дети»

Иннокентий Анненский

В России наиболее ярко сказалось отторжение от быстрого развития и его корней. Черты явления были внезапны и грозны, до сих пор малообъяснимы из-за своей нелогичности. Такова была природа России. Поэтому она все еще представляла собой опасность для мира.

Мы уже упомянули о границах возможностей человека, которые мешают быстро принимать новый уклад жизни, несмотря на его вроде бы естественное возникновение, и вызывают реакционный взрыв (см. выше. Э. Тоффлер). Самая консервативная часть населения России – крестьянство – отрицательно реагировала в XIX веке на индустриальное развитие городов, потребовавшее отторжения части населения от привычного земледельческого образа жизни. Традиционность, а вернее, застойность привычек и быта оказались сильнее динамики разума.

Начиналось это так.

Большинство русского населения издавна почитало свою нетрудовую часть – нищих и убогих, странников, голь кабацкую, буянов, бродяг и юродивых. Они не только не вызывали морального или социального осуждения, но, наоборот, их считали «блаженными», то есть людьми, принимающими жизнь без каких-либо созидательных усилий. Над ними сиял ореол святости. Православные отшельники-праведники были символом бедности мирской, а значит, богатства духовного. Чистота душевная становилась объектом поклонения, аналогом нетрудового начала, стремления к безгрешности Исповедовала, согласно Новому Завету, покорность судьбе, минимум усилий и правило «лишь бы день прожить». Таков был характер христианства, пришедшего из Палестины через Византию.

Оно отвечало реалиям русской жизни. При нем формирование нации шло ровнее. Заселение обширных территорий Севера и Сибири способствовало укоренению местного характера, инстинктивному соответствию его природе. Нацию на этих просторах характеризовало единочувствие. Оно, получая уроки природы, не требовало развития. Поэтому политическое мышление отсутствовало. Формировалось консервативное устройство жизни, разделенное в одной семье от другой.

В русском фольклоре символическими и уважаемыми персонажами были Иван-дурак и Емеля на печи. Богатырь Илья Муромец сиднем сидел тридцать лет и три года, и только в зрелом возрасте стал применять свою силу, но не в труде, а в защите собственной сакральной нищеты от внешних врагов.

Более доказательно представил русские привычки на начало XX века ученый Д. Менделеев. Он оценил интенсивность труда россиян в 50–60 рублей на душу в год, в то время как в США – 350 руб. на душу.

По указу Петра I религия была оторвана от близкого ей патриархального начала и стала государственным институтом Введенная сверху православная петровская церковь, исповедующая интенсивное европейское трудовое начало, даже не бралась утешить оскорбленного ею старорусского человека. Воспрепятствовать последовавшему за этим отторжению его от новой иерархической структуры. Тем самым она потеряла свою первозданную евангельскую чистоту. Отношение к попам стало неуважительным. Церковь перестала быть опорой растущего сознания и осталась неким атрибутом существующего образа жизни. Не более того.

Канонизированные православные святые исповедовали отшельничество, часто жили в скитах. Одинокая молитвенная жизнь противоречила природе католической церкви, при которой возникали монашеские ордена, то есть сообщества, направленные на активную религиозную и трудовую деятельность.

Российскому христианству была близка евангельская заповедь «блаженны нищие духом». В ней нашла свое оправдание святость уравниловки, как особый вид зародышевой демократии. Старая психология и современность были несовместимы. Тяготение к материальному равенству отвергало европейский индивидуализм, примат личности с ее вкусами, взглядами и способностями, а это означало отказ от соревновательного развития общества. Византийское православие, как его ни критикуют в наши дни, наиболее последовательно жило по заветам Христа и вносило в жизнь русских людей строгие моральные правила. Разумеется, это входило в конфликт с научно-техническим прогрессом и не развивало русского человека. Он был консервативно чист.

Такая натура сохранялась благодаря безбрежному природному окружению, зависимостью от климата и погодных условий. Просторы России приводили к выводу, что для их общего с человеком выживания не надо делать ничего особенного. Они отвергали волевое начало и предлагали веру в судьбу, которая не требует ни усилий, ни ума, ни убеждений, а лишь только труд по шаблону предков. Разве это не отвечало заветам Бога после сотворения Адама? Плотность населения России была значительно ниже, чем в Европе, Китае, Индии и Америке. Заметим, что малочисленные индейцы в Америке, еще не заселенной пришельцами из Европы, также были слиты с природой, покорны перед стихией и судьбой. Эти черты придавали их образу жизни своеобразие, сходное российскому.

Контакты между группами населения России были весьма слабые. Хозяйства – натуральные, то есть удовлетворяющие свои домашние потребности семейным трудом. Торговля – неразвитая. Поэтому так мало внимания уделялось дорогам, средствам связи, общественным службам. Именно в России появилось понятие «глубинка», или «провинция», что естественно для столь большой страны. Для нее характерна автономия самого малого региона, вплоть до села. Общенациональному сознанию не представлялось отчета не потому, что его не было, а потому, что оно не требовало своего осмысления. Русский крестьянин не задумывался над характером своих привычек. Он был просто верен самому себе и потому чист.

Эти особенности России вызывали слабую государственность. Перепись населения 1897 г. показала, что в России на одну сотню человек приходится только 2 % госслужащих и полиции. А во Франции – 10 %. Российская власть, даже в позднее время, чаще всего полагалась на урядника. Природность жизни избавляла ее от крупных действий государственного характера.

Продолжение прогрессивной петровской линии Александром II-ым – отмена крепостного права и наделение крестьян полной заботой о себе – пошатнуло авторитет петровского самодержавия. Оно во имя укрепления вертикали власти приняло табель о рангах, разделяющий население на «земских людей» и «служилых людей». Как сказал К. Астахов «российский монарх стал деспотом, а народ… превратился в рабов на собственной земле». Служение после этого более полутора веков помещику, а ранее – князю, боярам воспитало крестьянина в границах и характере его трудовых усилий. Освобождение 1861 года было принято крестьянством как тягостный переворот. Появилось недовольство новым, более активным жизненным укладом, который был непривычен земледельцам. Он соответствовал только вольнолюбивому дворянству. Раскол в обществе усилился. Но страна продолжала двигаться в этом же направлении.

Крестьянство терпело мелкую промышленность, но не думало, что ее естественное продолжение – крупная индустрия – вдруг появится и резко изменит условия существования. Рабочие – недавнее бедное крестьянство – принесли с собой в города уравнительную психологию, противоречащую конкурентному фабричному прогрессу с его жесткой производственной дисциплиной. Столкновение нового города и старого села произошло не потому, что капиталисты эксплуатировали пролетариат, как утверждает марксизм, а потому, что малочисленный рабочий класс и связанная с ним деревня не могли переносить иного образа жизни, все сильнее подчеркивающего разницу в уровне существования людей.

Волнения 1905 г. явились следствием именно такого конфликта. Народ не умел умственно копать так глубоко в социальной среде. Поэтому демонстранты требовали ликвидации любого неравенства и были готовы к погрому богатых. Инициаторами декабрьских боев в Москве стали текстильщики и мастера по дереву. Они недавно пришли из сельских общин на вполне традиционное для России производство, развитое в городских условиях и настолько требовательное, что столкнулись на нем совершенно с другими условиями жизни, принять которые были не в состоянии. Похожий процесс шел и в деревне. Земли крестьян, ушедших в город, переходили не в общину, а в распоряжение торговцев землей. Это было потрясением. Земля, как оказывалось, может быть не основой продуктивности, а самим продуктом.

Столыпинская реформа 1906–1911 гг. имела своей задачей капитализацию деревни в целях интенсификации ее труда и сближения тем самым с развитием городов. Это была реформа дальнейшей европеизации страны. Отмена общинного землепользования и перспектива выхода на хутора, требующие беспрестанного труда в земледелии и скотоводстве, представляли собой акт капитального давления на старый образ жизни и травмировали крестьян.

Исследователь Р. Тери показал, что с 1900 по 1912 г. добыча угля выросла в России на 79 %, а производство стали – на 50 %. Соответственно росли кредиты иностранных банков промышленникам природно-богатой России. Рост перерабатывающей промышленности был неостановим и превышал темпы развития Англии, Франции и Германии.

Сделанный Тери на этом основании прогноз показал, что численность народов Российской империи составит к 1948 г. 344 млн. человек. На самом деле население СССР составило к этому периоду только 150 млн. человек. Даже если бы не было гражданской войны и общенародного геноцида тридцатых-сороковых годов, этот показатель был бы равен 200–250 млн. Несовпадение с расчетами составляет около 100 млн. человек. Где они? Может, не родились, а может, погибли? Демографическая катастрофа в таких масштабах тем показательнее, что прогнозы А. Тери на 1948 г. в отношении Германии, Англии и Франции совпали с действительностью.

Правящие и финансовые круги царской России не понимали, насколько подобный прогресс противоречит психологии русского фундаментализма. Они были настолько отделены от него, что даже язык предпочитали французский и, согласно формирующемуся у них европейскому сознанию, считали, что главной проблемой России является избавление от косной монархии. А она более соответствовала русскому массовому пониманию вещей, чем динамичный буржуазный строй. Против него боролись народовольцы, прогрессисты 1-й и 2-й Думы, и только в ходе войны с Германией и Австро-Венгрией сумели сбросить царя.

Проевропейские слои России явно поторопились. Провозглашенной демократической власти не на кого было опираться. Для масс, особенно крестьянских и солдатских, понятие собственной власти звучало дико и означало безвластие. Исторические корни приучили их подчиняться, а не командовать. Лишившись и того и этого, перед рядовыми людьми замаячила анархия. В это понятие не был внесен смысл, провозглашенный князем Кропоткиным – теоретиком анархизма. Политического сознания не было. Поэтому начался развал армейской дисциплины и погромы богатых. Общество в низах превращалось в сборище бандитских шаек. Их подогрела резко развившаяся военная промышленность, всеобщая мобилизация, повлекшая дальнейшее отторжение деревни от привычного быта, а солдат существование в далеких от родного села условиях жизни.

Уравнительное мышление стало быстро переходить в действие. Погромы помещичьих усадеб имели своей целью в основном уничтожение, а не грабеж, то есть снова проявление уравниловки. В армии по этой же причине росли нарушения субординации, а значит, разложение воинской дисциплины. Временное правительство не понимало движущих пружин этих событий, провозглашало верность своим военным союзникам (снова западноевропейский уклон!) быстро теряло свой авторитет и приобретало фарсовые черты. Установилось безвластие, своего рода политический вакуум. В этих условиях любая беззастенчивая сила могла встать во главе страны.

Специфика дальнейших событий состояла в том, что назревающий бунт не был осознанной политической революцией. Массы не разбирались в программах существующих партий. Они руководились проснувшимся в них анархо-разбойничьим началом, противостоящим политической зауми партийных программ. Поэтому ближе всего к ним были разрушительные настроения групп, обходящихся без интеллигентско-бюрократического аппарата. Эти группы провозглашали настоящее, а не запутанное в словах будущее. Раньше всех понял это Ленин. И он провозгласил: «Берите все! Крушите все, не оглядываясь на правила прошлого!». Такое отвечало моменту, притом не монолиту народа, а множеству разрозненных группировок, каждая из которых считала себя главной. Был разгромлен Эрмитаж и Зимний Дворец. «Зеленые», григорьевцы, большевики разного толка, чапаевцы (позднее романтизируемые) были отрядами воинственно антибуржуазными, руководимые теми, кто кричал громче и стрелял метче. Трезвее были верхи большевиков. Они раньше других поняли, что успех бунта требует системы. К этому времени обескураженные массы тоже ощутили свою бестолковость и стали тянуться к аппаратной структуре.

Все эти формы борьбы сказались в выборах и заседании Учредительного собрания. Оно также выявило характер борющихся сторон. Демократическая словесная логика (кадеты, эсеры, эсдеки) вещала о будущем, левые депутаты, не углубляясь в теории, говорили только о настоящем: заводах, фабриках, о земле, о мире. В острой реальной обстановке перевес получили левые. Неудивительно! Это был стихийный паралич правых, поскольку депутаты старых политических направлений не представляли, в какие государственные одежды они должны приодеть новую Россию.

Большевики ликвидировали Учредительное собрание, и это (что характерно!) не вызвало никакого возмущения масс. Они обрели власть без каких-либо ограничительных норм. Это была и анархия и одновременно усмиряющая хаос сила. Несмотря на такой двойственное лицо, обстановка представляла для масс фундамент, оправдывающий грабеж и насилие. Поэтому нарождающаяся новая власть большевиков и левых эсеров считала беззаконие нормальным явлением и собирала народ под свое крыло. Когда это удалось, объявило беззастенчивое самовластие.

Кто же в таком случае олицетворял такую силу?

Назвать большевиков дикарями вряд ли возможно. Их верхушка считала себя развитыми людьми, но тем острее они ощущали неприязнь к ищущей мысли. Их мышление определяло отнюдь не понимание гуманистических ценностей, а комплекс неполноценности и неутоленного властолюбия, в свете которого традиционная мораль и застойный быт считались лишь презренным препятствием на пути к господству. Если очистить общество даже от слабых рыночных отношений, то силовая власть будет единственной, а значит решающей абсолютно все. Гуманность должна быть вначале провозглашена для признания исконных надежд народа на справедливость и сразу отброшена. Так они добивались легитимности. В целях создания государственной системы большевики гласно опирались на учение Маркса и Энгельса, имевшего в дореволюционный период популярность у средних слоев.

На самом деле эти люди придерживались идеи авторитарной уравниловки с жесткой властью верхов. Подавляющее большинство приняло такое государство. Гуманитарное меньшинство воспротивилось несовместимости теории и практики, и было за это жестоко наказано. Высокий уровень озлобления повлек за собой также отказ от традиционной религиозной (христианской) основы жизни и начало разрушения церквей.

Подобный экстремизм основывался не просто на фанатизме вождей. Свобода от всех моральных норм невольно поставила впереди восставших уголовные элементы, у которых были свои счеты с людьми. Они тоже были сторонниками террора и грабежей без суда. Неудивительно, что они легко проникли в карательные органы. Одни не мешали другим.

Нетрудно в этом увидеть сходство с природой гитлеризма, которое должно учитываться историками и политиками наших дней. Со страной, пошедшей по пути зла, не говоря уже о развитии подобного ненормального строя до беспредела, нельзя иметь никаких доверительных отношений. Общеполезные совместные с ней действия должны были бы сразу подвергнуться строгому контролю со стороны демократических стран Европы. Но западная демократия до этого тогда не доросла.

Все сказанное впитала группа преступных демагогов-авантюристов, патологически властолюбивая и циничная. Их биографии говорят, что это были люди без профессии, хотя некоторые из них происходили из культурных семей. По такому странному сочетанию их можно отнести к авантюристам с умом и энергией. Эти экстремисты понимали, что элементы бессмысленного и беспощадного бунтарства долгое время зрели в народе. Он тяготел к крайностям: к полному безвластию и уединению в деревнях или же к беспощадной верховной власти, которой он был готов покориться как гаранту устойчивости жизни. И то, и другое говорит об отдаленности русского мужика не только от современной цивилизации, но и от жизненного расчета. Это – результат отшельничества нации в целом и природности ее натуры, фатально принимающей засуху, ураган и налетающие политические бури.

Для более полного понимания природы большевизма необходимо обратить внимание на один общий штрих личности этих людей. Ленин, Сталин, Троцкий и другие руководители такого же ранга никогда не зарабатывали себе на жизнь. Когда их спрашивали об их профессии, то они отвечали односложно «революционер». В переводе на общепонятный язык это означало «люмпены» – весьма распространенный тип личности на Руси.

Для укоренения такого типа были свои основания. Один из французских наблюдателей заметил еще в 1916 г.: «С одной стороны, у великоросса имеется много положительных, трогательных черт характера, за счет которых он располагает к себе. С другой стороны, часты проявления жестокости и бессовестности, так что невозможно понять, как столь разные черты характера уживаются в одном индивидууме. В русском характере мы находим контраст между меланхолией, чисто славянским благодушием и жестокими кровожадными инстинктами азиатских кочевников» (по А.Широпаеву. «Тьма-родина»). Можно предположить, что русская натура склонна к психическим сдвигам.

Низы быстро поняли, кто является их «родственниками» во власти и охотно переняли их образ действий. Заметим, что громогласные обещания земли и мира принимались невежественными массами, не обращающими внимания на моральный облик нового руководства. Низовым, люмпенским массам оно было близко своей политикой и решительным характером. Возможно, они представляли власть как явление пугачевщины, и потому нашли отклик у раздраженных толп, не знающих, что делать после полученной ими свободы. Оружие, которое они унесли с фронта, подсказывало им ответ на этот вопрос.

Большевики в первую очередь уничтожили любые либеральные начала, и это было с удовлетворением принято массами, которые забыли, что недавняя самодержавная царская власть была в основе своей консервативной, то есть близкой крестьянству, а при большевиках свобода легко переходила в безвластие, никак не поощряющее труд. Логики не было. В массах побеждали радикальные политические тенденции, а проще разбой, и их улавливали активные большевики и левые эсеры, демагогично лавирующие среди волн событий.

Большевики сумели воспользоваться всеми этими сторонами для выгодного им существования.

Ленин в 1921 г, на встрече с итальянскими коммунистами одобрил государственные идеи Муссолини. И неудивительно. Он был за диктатуру, независимо от того, какой политический строй она несла. Силовое начало являлось его культом и означало презрение к людям. Несомненно, он одобрил бы диктатуру и Гитлера, если бы дожил до нее. Это за него сделал Сталин.

Ленин, Сталин, Троцкий, Свердлов и близкие к ним фигуры не были по своему душевному складу коммунистами, а чем-то абсолютно противоположным – фанатиками власти над людьми. Маркс, в свое время, утверждал, что социалистическая революция в России невозможна. Он оказался, как это ни странно, прав. Кровавый бунт крестьянских низов в основе своей не придерживался социалистической идеи. Коммунисты-большевики, воспользовавшиеся стихийным восстанием масс, придали ему демагогическую марксистскую подкладку в целях укрепления абсолютной власти. Воинственное марксистское учение, выступавшее против современной цивилизации и сулившее земной рай в будущем, бросило свои семена на русской безграмотной почве. Оно подходило как ширма, реклама, вероучение, развязывающее руки людям, претендующим с его помощью на власть, которая была истинным культом большевиков, и подлежала стихийному внедрению в массы.

На первом революционном этапе темные люди совершенно не восприняли декларируемого политического обращения к ним. Социализм, коммунизм – эти слова были нечто вроде сказок про волшебников, занятным рассказом, а не жизненной основой. Но обещание безденежного устройства жизни вызывали симпатию бессребренической русской души. Как может быть построено такое общество, было для них неважно. Главное – это обещание, что не будет богатых и всесильных со своей мошной, которая способна разрушить привычные устои. А это и есть справедливость.

В рассказе «Дикое сердце» писатель Артем Веселый показал единство древнего, первобытного, генетического, волей судеб проснувшегося в позднюю эпоху, и явления большевизма. Это действовало и на часть люмпенской интеллигенции, увидевшей идеал бескорыстной жизни и потому подчинившейся власти не рубля, а левой идеи. Коммунизм стал притягательным для многих чистых людей своим отвержением корыстолюбия. Они считали, что бесклассовое общество можно построить быстро, стоит только убрать богатых. Тогда появятся всходы нового мира во всем.

Часть интеллигенции проявила на этой почве немалое творческое новаторство. Возникли новые литература и искусство, новые объединения писателей, но подобная свобода мысли, тем более незыблемо сформулированная коммунистическими слоганами, была опасна своим новаторством и мобильностью, и впоследствии пресечена новой властью. Зачаточные круги революционной культуры не видели, кто является ее фундаментальным носителем, Не видели и его пороков. Принцип обращения только к низам общества обернулся, как писал Ю. Афанасьев («Новая газета» № 1312), «окрестьяниванием всей государственности, торжеством невежества и грубого вероломства». Началась плебеизация государственного аппарата, при котором всякое явление свободы было опасным для власти. Это было рождение партноменклатуры советского типа, куда более жестокой, чем царское чиновничество.

На природу рядового человека сильно повлияло освобождение от моральных норм, пришедшее весной семнадцатого года. Заметим, что всякие моральные ограничения в России всегда исходили от верховной власти и церкви. Поэтому они были с такой ненавистью отброшены. Но большевистский левый уклон был с радостью принят, поскольку он утверждал крайние формы аморальности.

Вот акт № 18 расследования «по социализации девушек и женщин». Следствие было проведено при власти Белого движения.

«В г. Екатеринодаре большевики весной 1918 года издали декрет, согласно коему девицы в возрасте от 18 до 25 лет подлежали социализации… Инициатором был комиссар по внутренним делам Бронштейн. Он выдавал мандаты на это мероприятие. На основании таких мандатов было схвачено более 60 девиц. Одни были изнасилованы на месте задержания, другие отведены в числе около 25 душ во дворец войскового атамана к Бронштейну, а остальные в «Старокоммерческую гостиницу» к командиру Кобзыреву и в гостиницу «Бристоль» к матросам, где также подверглись изнасилованию. Другие были уведены уходившими отрядами красноармейцев, и судьба их остается неизвестной».

Выступая на VIII съезде партии (1919 г.) один из руководителей Красной армии Г. Сокольников так охарактеризовал ее моральное лицо: «Героизм отдельных лиц и бандитизм основных масс». Съезд никак не реагировал на эти слова, хотя они говорили не только об армии, но и о массах, а также об их руководителях, решивших успех октябрьского переворота 1917 г. Неудивительно, что упомянутая откровенность говорившего на VIII съезде стала в недалеком будущем причиной его гибели. М.Горький в беседе с Б.Соколовым (1920 г.) сказал: «95 процентов коммунистов – нечестные люди». Имеются также данные о записке большевика Л.Красина Ленину, в которой были слова: «… наше столь успешное втирание очков всему свету». А красноармейские массы распевали частушку: «…с винтовкою в одной-ю, с девчонкою в другой-ю и с песнею веселой на губе…»

Вот часть палачей большевистской верхушки: Ф. Дзержинский, организатор террора, П. Войков, садист, Г. Атарбеков, палач, М. Кедров, изувер, П. Дыбенко человеконенавистник, В. Менжинский, человек с извращенными наклонностями, К. Ворошилов, безжалостный и бездарный военком, С. Буденный, создатель разбойничьей конной армии, Котовский, уголовник и др. Эти примеры типичны почти для всей массы большевиков. Одновременно часть верхов большевистской власти свято верили в коммунистическую идею и вели себя честно и бескорыстно. Эта политическая и моральная сдержанность могла стать основой революционного фундамента в стране, но носители ее не догадывались, что действия верхушки большевиков двуручны. Их методика – сила, не сдерживая ничем для достижения абсолютной власти.

Уже во время спровоцированной Октябрьским переворотом гражданской войны крестьянство начало ощущать, что оно находится в тупике. Торговля была заменена государственным грабежом (продразверстка), то есть принудительной конфискацией запасов зерна и земляных культур. Новая государственная сила могла воевать только против чего-то, но не за что-то полезное. Этого «что-то» она не видела, ибо была разрушительной по своей природе, а не созидательной. Результатом стали всеобщая нищета и голод в городах, на которые власть могла реагировать только путем вошедшего в систему дальнейшего ограбления того самого крестьянства, на которое она еще недавно опиралась. Провозглашаемые высокие цели уже не впечатляли.

Понимание того, что происходит и кто в этом виноват, проявлялось медленно. За время прихода к яви были уже разгромлены белые армии, несущие спасение для того же крестьянства. И только когда большевистская власть стала единственной в стране и могла проявить себя в полной мере, массы начали ощущать, в чьи руки они попали.

Результатом стали крестьянские антисоветские бунты в Тамбовской губернии, рабочих в Астрахани, казаков на Дону, матросское восстание в Кронштадте. В ответ были организованы концентрационные лагеря не только на Соловецком архипелаге, но и в городах Холмогоры и Пертоминск (Архангельская губерния). Там и в губернском центре были уничтожены в 1920–1921 гг. по бессудным приговорам руководства губернской ЧК 25 640 человек. (Журнал «Отечественные архивы» № 1, 1994 г.) Это были бывшие солдаты царской армии, то есть крестьяне и ремесленники, а также студенты, служители церкви, интеллигенция. Заметим, что сам Архангельск населяло в те годы только 56 000 жителей. По пока не подтвержденным официально исследованиям российских историков, в других северных губерниях за тот же период было расстреляно 59 000 человек. В Петроградской губернии органы ЧК расстреляли с 1921 по 1922 г. без следствия и суда 48 000 человек.

Современный историк Ю. Бродский считает, что режим тюремного Соловецкого архипелага в Белом море явился как бы репетицией к позднему массовому террору. Чекисты набирались опыта во всем – от норм скудного питания обреченных на медленную смерть до размера глубины могил захороненных. В 1934 г. на остров-тюрьму приезжала немецкая нацистская делегация для заимствования опыта массового террора. Известно, что они взяли на вооружение лживую надпись на воротах Соловков, которую потом воспроизвели в Освенциме: «Arbait macht frai»(«Труд дает свободу»).

Приговоры чекисты выносили без учета обстоятельств дела, руководствуясь только «революционным правосознанием», то есть заданной антипатией к определенному типу людей. Так проявлялось все большее сходство с немецким нацизмом. Специалистами по террору стали Троцкий и Свердлов. По их приказам были истреблены более двух миллионов казаков Дона, Кубани и Урала. В Закавказье (Баку) с 1921 по 1923 г. было расстреляно 67 000 человек, а затем дополнительно 44 000 человек. В Туркестане за один год было уничтожено 77 000 человек. Эти данные отдельных исследователей должны быть проверены официально.

Местом злодеяний стал и Дальний Восток. Там за 1923–1925 гг. в затопленных баржах нашли свою смерть в устье Амура сотни тысяч человек. Большая их часть была депортирована из густонаселенных российских губерний и Украины. Заниматься там массовым уничтожением людей большевики побоялись и потому вывезли их поближе к Тихому океану. Таким было первое «освоение» Сибири советской властью. И, наконец, в Благовещенске-на-Амуре за короткий период было убито 5 000 россиян. Сравним с этим Ленский расстрел и «Кровавое воскресенье» наделавшие столько шума.

Боязнь огласки не помешала предреввоенсовета Троцкому истребить на Украине стрелковым оружием и артиллерией 8000 голландско-немецких христиан колонистов (менонитов) с их семьями, не пожелавших пойти в Красную армию (так же как и в Белую!). Подобные прецеденты позволяют предположить, что в других регионах России репрессии достигали аналогичного масштаба. Губерний в составе России были десятки, и, соответственно, в архивах есть данные о гибели миллионов людей по бессудным приговорам советской власти в ее начальный ленинский период. Эти архивы закрыты по сей день.

Столь масштабный террор явился отнюдь не только следствием революционного запала. Он представлял расчетливую основу власти, которая еще до революции поняла, что без массовых убийств не сможет быть во главе страны. Нетрудно заметить, что убивали людей полноценных. Значит, речь шла об особой селекции населения в российской среде, о победе темных преступных низов, вырвавшихся наружу со своими руководителями и единомышленниками.

Ленинский террор породил катастрофические гуманитарные последствия. Истребление работящей, честной части населения, конфискация посевных запасов в деревнях повлекли за собой массовый голод после гражданской войны. Только от него погибло около пяти миллионов человек. Такого Россия никогда не знала. Она не знала и столь масштабного сопротивления властей общественным инициативам помощи голодающим. По приказу Ленина была ликвидирована стихийно возникшая организация «Помгол» («Помощь голодающим»), а ее активисты высланы за границу. Можно предполагать, что гибель сельского населения отвечала политическим расчетам большевиков, которые уже тогда понимали, что консервативное русское крестьянство не станет оплотом их власти.

Гитлер еще в 1923 г. (находясь в тюрьме за участие в «пивном путче») заявил, что за пять лет советской власти в России погибло 30 млн. человек. Несмотря на всю антипатию к этому деятелю, такая цифра может соответствовать действительности, поскольку она вмещает в себя жертвы гражданской войны, голода, эпидемий, эмиграции, массовых репрессий и не родившихся в связи со всем этим детей (журнал «The New Times» № 39. 2007). Такая же мораль стала одним из решающих слагаемых нацистской политической платформы, которая была провозглашена в труде «Main kampf» и победила в Германии на выборах 1933 г.

Не учтено было и другое. Хозяйственная разруха во всех областях жизни невольно заставила власть думать о мерах по восстановлению производства. Это была не просто проснувшаяся гуманность, а выбор между жизнью и смертью большевистского режима. Революционная мысль большевиков не могла предложить ничего нового, а только лишь вынужденную капитуляцию – возврат частно-предпринимательского начала. Но не крупного бизнес, представляющего собой экономическую и политическую силу, а к мелкого, способного удовлетворить бытовые потребности граждан.

Новая экономическая политика (НЭП) была принята в 1921 г. после Кронштадтского восстания, приведшего к панике в большевистских кругах. Антимарксистское решение было принято скрепя сердце и вызвало неприязненное отношение к существованию НЭПа со стороны многих деятелей большевистской власти. Ведь это была частичная капитуляция большевизма перед капитализмом. Для самовластно мыслящих революционеров формирующийся класс мелких собственников, в том числе поднимающих голову крестьян, представлял угрозу, и они после подъема хозяйства приступили к его разорению. Ликвидация крестьянства и мелкой буржуазии – этой основной экономической силы, поднявшей жизненный уровень страны – началась новыми радикальными средствами.

Характерно, что НЭП удовлетворил крестьянские массы, и всякое революционное начало у них было погашено. Можно сделать вывод, что если бы до 1918 г. были предприняты те же реформы экономической свободы, то никакой «социализм» был бы уже не нужен России. И другое: большевизм с 1921 г. и после явился терпимым для остывающих масс, и они через несколько лет уже были готовы принимать любое самовластье. А оно оказалось куда круче царского.

Власть в СССР отнюдь не удовлетворилась экономически достигнутым потенциалом за эти годы. Ее отрицательный моральный потенциал и ненависть к любым гуманным проявлениям требовали ликвидации всех соседствующих с ней на географической карте традиционных режимов. Ленин в 1921 году дал указание о военной агрессии против Эстонии с уничтожением всех, кто окажется на занятой Красными территории. В это же время он дал приказ о нападении на Польшу, но почти достигшие Варшавы Красные войска были разгромлены польской армией, которая имела все возможности захватить Киев. Только вмешательство лорда Керзона (Великобритания) предотвратило это. В результате наступившего мира были потеряны для России восточные области Польши. Верхи большевиков поняли, что для агрессии против капиталистических стран, которую они считали своей целью, необходимо создать мощную индустрию, прежде всего военную.

Политическая решимость большевиков показала свои поистине безграничные возможности. Троцкий мечтал о так называемой перманентной (всемирной) революции и связанной с этим постоянным чрезвычайным положением страны. Сталин раньше других понял, что надежда на революционную самодеятельность других народов несбыточна. Поэтому он положился на формирование военной индустрии в СССР для экспансии вовне, и на одновременное создание рабочей массы невиданной ранее численности. Где ее взять? Вот тут-то и пригодились обезволенное крестьянство и городские люмпены. Конечно, такая рокировка опять повлекла за собой голод и массовые смерти. Но для Сталина это уже был политический пустяк.

Конструктивная доктрина большевизма, по словам Г. Пятакова (1928 г.), состояла в том, чтобы растоптать любые объективные тормозящие препятствия, не обращая внимания на причины их существования. Для этого нужно было только одно: творящая воля, не считающаяся ни с какими ограничениями практического, морального или политического характера. Эта воля, творящая чудо, была лишена разумного начала, отвергающего любое шаманство. Диктат такой воли отбрасывал все оппозиционные настроения. И не только это. Он отвергал и финансово-экономический расчет, научные предпосылки, любую объективную реальность и признавал лишь то, что было утверждено субъективным верховным мнением узкого круга. Такая структура обосновывала и оправдывала вождизм и сверхчеловеческую природу государства. Нетрудно заметить принципиальное сходство этой маниакальной основы с германским нацизмом.

Насилие над социальной эволюцией (революция, форсированная индустриализация) похоже на насилие над человеческим плодом в лоне матери. Попытка сразу и вдруг получить жизнеспособный организм дает в любом случае мертворожденный результат. Тем не менее, насильственным путем были созданы коллективные крестьянские хозяйства, куда согнали только тех, кому нечего было терять, – бедняков и лодырей. Огромный класс (десятки миллионов человек) работящих крестьян, доказавших после голода в начале 20-х гг. свою жизнестойкость, был под конвоем ОГПУ (советское гестапо) выселен с семьями на Крайний Север без средств существования и орудий производства. Это был смертный приговор как переселенным, так и оставшимся в деревнях.

Согласно исследованиям известного историка Р. Конквеста, там в самые короткие сроки умерло около 14,5 млн. человек. Другие миллионы погибли до этого от голода, будучи выброшены из их домов и хозяйств с изъятием посевных запасов. Такое произошло на Украине, в черноземной России и в Казахстане. Это было не только экономической, но и политической мерой, Хлеб шел на Запад в обмен на станки и технологию, а крестьянское поколение погибало как ненужный политический и экономический балласт. Погибало безмолвно.

Жестокость своих не полагалось «выносить из избы», а то, что из изб изгонялись целые семьи, переживалось как горе, несчастье, но редко вызывало активное сопротивление, тем более в союзе с другими семьями. Традиционная разрозненность российского крестьянского существования давала о себе знать и в этом эпизоде истории.

Удивительно совпадение этих действий с гитлеровскими планами. Розенберг и Геринг с одобрения фюрера собирались после падения СССР вывести все продовольствие из оккупированных областей и обречь их население на массовую голодную смерть. Геринг добавлял: «Надо уяснить это со всей отчетливостью» (У. Ширер «Взлет и падение третьего рейха»). Такова была родственность природы двух режимов.

Непонятно при всем при этом, почему нынешние исследователи принимают во внимание только те жертвы, которых расстреливали и губили в лагерях, и тем самым умалчивают о масштабах исторической катастрофы русского, украинского и казахского народов, ограничивая ее к тому же только 1937–38 годами, забывая при этом о гибели крестьян 30-х – 32-х годах.

Академик И. Павлов еще в 1930 г. писал в Совнарком: «Беспрерывные и бесчисленные аресты делают нашу жизнь совершенно исключительной. Я не знаю целей их, но не подлежит сомнению, что в подавляющем числе случаев для арестов нет ни малейших оснований, то есть виновности в действительности. А жизненные последствия факта повального арестовывания совершенно очевидны. Жизнь каждого делается вполне случайной, нисколько не рассчитываемой. С этим неизбежно исчезает жизненная энергия и интерес к жизни. В видах ли это для нормального государства? Отсюда так называемое вредительство. Это, главным образом, если не исключительно, – несознательное противодействие нежелательному режиму, а последствия упадка энергии и интереса».

Компенсируя нехватку рабочих рук для промышленности, Сталин пошел не только на обездоливание работоспособного крестьянства, вынужденного пойти работать на новые заводы, но и на создание огромной сети каторжных лагерей, наполнив их рядовыми городскими и сельскими жителями, под лживым предлогом их, якобы, виновности в антисоветской деятельности. Если бы такое обвинение было правдивым, то его можно рассматривать как результат массового голосования против советской власти, при котором число «против» было бы в абсолютном большинстве.

Но в каторжные лагеря шли люди, не понимающие причин их осуждения и не признающие вмененной им вины. Лагеря воспитывали людей в рабском духе, средствами крайней жестокости и садистского насилия. Они были лишены нацистских газовых печей, но смертность от издевательств и непосильного труда в них была выше, чем в гитлеровских лагерях смерти Безвинно репрессированные люди, а также остававшиеся еще на свободе, истощенные после революционного взрыва и радикальных реформ, даже не помышляли открыто критиковать власть. Поэтому находящиеся под жестким военным конвоем гигантские каторжные армии представляли собой весьма послушную и дешевую рабочую силу. Кормили их пищевыми отходами, калорийность которых была много ниже затрачиваемых узниками усилий: 1,6 килокалорий за трудовой день, в Освенциме – 1,3 килокалорий без трудовых усилий. Это был расчет на быструю смертность. Руководство сознательно шло на него, зная, что для пополнения трудовых армий в стране достаточно людских резервов. А когда военная мощь будет достигнута и враждебные государства будут покорены, то они дадут новую рабочую силу для принудительного труда. Глобальная политическая стратегия оправдывала быстрые темпы индустриализации. Близко к этому рассуждал Гитлер, заимствуя опыт у Сталина.

Социальный состав репрессированных можно видеть в изданных в наши дни толстых томах расстрельных списков. Раскрывая наугад их страницы, мы видим профессии обреченных: «портной, токарь, парикмахер, бухгалтер, вагоновожатый, заводской мастер, рабочий, кустарь, машинист, продавец, сторож, артист, крестьянин» и так далее. Аресты, каторжные приговоры и массовые расстрелы совершались согласно численным заданиям Кремля – в сотни тысяч человек по каждому административному региону. Конкретный отбор репрессируемых лиц предоставлялся местным карательным органам. Естественно, что они творили полный произвол. Общее количество по каждому региону утверждал персонально Сталин и его соратники по Политбюро. Их подписи под этими документами найдены в архивах.

Чем можно объяснить политику столь массового уничтожения собственного народа?

Прежде всего тем, что большевистская верхушка, несмотря на более чем 15 лет своего владычества, не чувствовала себя уверенно для дальнейшего властвования. Сталин считал, что начало массового террора осуществил Ленин, как необходимое средства политической стратегии. Этим он укрепил большевистскую власть и дал ориентир на будущее. Либерализм НЭП’а ее несколько ослабил. Последующий террор в городах осуществлялся одновременно с истерическим возвеличиванием Сталина. Его имя ставилось выше Бога. Несмотря на то, что документы XVII съезда партии, якобы, подтвердили такую необходимость, благодаря подтасовке голосов, опасения за свое личное лидерство у него оставались. И немудрено. За его место в должности генсека (диктатора) голосовало на самом деле только три депутата. Остальные голосовали за Кирова. С помощью Кагановича Сталин цинично переставил местами результаты. И никто из депутатов не шевельнулся для протеста. Их парализовал партийный гипноз и страх, уже нажитый партийной массой. Она имела для этого основания. Сталин не простил съезду столь неслыханное сопротивление его первенству и вскоре уничтожил почти весь состав его участников. Помимо циничной жестокости, с которой был нарушен устав партии, такое преступление еще раз говорило о безыдейности вождя, абсолютизации его личной власти и его лютой враждебности к романтически вдохновленным коммунистам.

Идейность понималась им как проявление опасной интеллигентности. Большевистский фанатизм приобрел к тому времени обрядовый характер, подобно немецкому приветствию «Хайль Гитлер!» Романтическая чистота была ему органически враждебна. Это заметил еще Свердлов, находившийся вместе с ним в царской ссылке. Сталин предпочитал общаться тогда только с соседями-уголовниками. Такую же черту – нетерпимость к свободомыслию проявил и Ленин, введя массовый террор и высылку за границу цвета российской интеллигенции в 1922 году.

Кроме того, террор, будь то расстрелы или умерщвление в лагерях, преследовал цель родить в стране страх, как атмосферу жизни и подавления им всякой свободной мысли. Накладывалось особый запрет («табу») на выход за пределы произносимого вождями.

Будь Сталин дальновиднее и честнее, он понял бы, что неслыханное уничтожение народа остается в глубинной памяти потомков и станет тормозом для коммунистического развития. На первом этапе люди будут шарахаться от этих фактов. На втором, когда они осмыслят происшедшее, официальная идея коммунизма станет для них ложной и даже кощунственной. Политически преступной.

А пока утвердился ведущий принцип большевистского государства – постоянное насилие над человеком во всех его видах. Человеческое естество противится насилию, как и всякому другому злу. Значит, злу надлежит справиться с природой, изменить ее так, чтобы у человека не осталось мыслей, чувств и даже инстинктов, противоречащих правящей воле. Согласно ей, человеческая индивидуальность должна быть поставлена в столь узкие рамки, что в них она не будет по существу отличаться от особи животного. Поэтому большевики так нервно реагировали на разговоры о моральности своих действий. «Мы в вечную нравственность не верим и обман всяких сказок о нравственности разоблачаем», – заявил Ленин на III съезде РКСМ, не обратив внимания на то, как хлестко разоблачил он свою идею романтического коммунизма и заложил основы гитлеровской «морали». Сталин в 1939 году согласно этому правилу заключил договор с нацистским режимом, также придерживающемуся ленинского аморального принципа. Он понял, что тоталитарная власть любого толка будет воевать со всеми странами, независимо от их политического режима. Результатом стала военная катастрофа 1941-42 голов.

Но и в мирные годы большевики с успехом использовали собственный аморализм. Они уговаривали людей быть честными! Те не возражали. Честность, как основа гуманного существования, всегда привлекала русских. А власть, принимавшая это качество за слабость, тем временем совершала массовые бесчестные поступки – губительные и непосильные для понимания большинства людей. Они не догадывались, что витринный альтруизм, внешнее личное бескорыстие правящих личностей должно обязательно обернуться безудержным стремлением к неограниченной жестокой власти. Такой же была тактика гитлеровского режима.

Не надо удивляться азарту большевиков. Их малочисленная партия, члены которой не занимали никаких государственных и финансовых постов в царской России, победила существующее тогда правительство и собственников. Деньги, которые были им нужны, они добывали грабежом банков или в форме субсидий от германского правительства, которое было заинтересовано в разложении русского тыла во время войны. Эту же цель преследовали большевики. Неслыханное стечение обстоятельств! Это опьяняло вождей и армию окружавших их оруженосцев.

Наказание без преступления давало в СССР большие плоды, чем наказание, имеющее свою правовую логику. Чувство справедливости поощряет человека к гражданской активности, от которой до политической – один шаг. Когда за репрессированным нет никакой вины, он испытывает только страх, растерянность и отчаяние. Такая деморализация парализовывала человека, лишала его духовной опоры. Оказывалось, что традиционное стремление человека к правовому началу, как это ни парадоксально, может служить деспотии. Эту логику почуял и использовал Сталин. Он понимал и другое: если бы террор был меньше, то запас гуманности был бы больше и мог бы вызвать сопротивление общества. Глобальный террор вызывал ощущение фатальной неизбежности, которой остается только подчиниться. Так в короткие сроки был создан новый биологический генотип, называемый «советским человеком».

Первым делом он уничтожил своего соперника Кирова, инсценировав покушение на него как террористический акт врагов партии. Политическая атмосфера в стране стала донельзя напряженной, и это дало Сталину дополнительные основания для расправы с ближайшими соратниками, которых он считал своими потенциальными врагами в недалеком будущем. Многие из них верили в идеалистический коммунизм, а это было для главы государства всегда опасным. Путь к великодержавности и вождизм отвергали всякое веяние идей Маркса так же, как и возвращение к раннему «либеральному» периоду ленинизма.

С 1936 г. начались открытые судебные процессы видных деятелей партии. Они преследовали несколько целей. Первой из них было уничтожение явных и потенциальных оппозиционеров, разгром их коммунистического потенциала и возведение в культ решений одного вождя. Для этой цели все активные идеалисты, верующие в коммунизм, как нечто высшее, и потому строгие к действиям власти, должны были быть расстреляны или погибнуть в лагерях. Вторая: низшие слои партии, участвовавшие в беззакониях и терроре, понимали их несовместимость с провозглашаемой политической доктриной. Это стало еще одной причиной их уничтожения после проделанной работы, что в наши дни напоминает ликвидацию киллеров и свидетелей заказных убийств.

Крупные деятели были не просто известны, но и знамениты своей красноречивой защитой коммунистических идей и большевистской тактики. Поэтому их следовало предварительно опорочить. Такой была цель судебных процессов, на которых эти обвиняемые, как в театре, играли роли иностранных шпионов и диверсантов. Признаний в ложных обвинениях добивались не только жестокими пытками и угрозами уничтожить их родных. Следователи приводили такой аргумент: твое признание нужно партии для активизации ее борьбы с истинными врагами. Арестованный полагал, что от него требуется лишь моральная жертва, грязная при этом (грязь их не смущала!), а оказывалось, что нужна и жертва физическая.

Такая капитуляция давала право на далеко идущие выводы. «Доблестные революционеры» ленинского типа оказывались ничтожествами, предателями своего народа не только в голословно навязанных им делах, но и в ложных, даже горячих, признаниях своей «вины». Продемонстрированное властью «предательство» сидящих на скамье подсудимых соответствовало настоящему предательству ими своего народа. Охарактеризовать иначе их признания своей «измены» невозможно. Проделанное, да еще в огромных масштабах, оно стало травмой для масс. У них из-под ног вышибалась огромная моральная опора, в которую они еще недавно верили. Власть подкладывала им новую, жестокую, хотя и непонятную политику во имя святого коммунизма, который гласно продолжал провозглашаться. Такой политический гибрид вызывал непонимание, а также смятение и страх у рядовых людей, что и было целью власти.

Не все, даже верившие системе, настолько разложились. В период острого проявления сталинизма (1948–1953 гг.) члены Еврейского антифашистского комитета показали свой высокий моральный потенциал на судебном процессе по обвинению их в антисоветской деятельности. Ни один из них не сознался в инкриминируемых им ложных деяниях, несмотря на жестокие пытки. Мучительной ценой они разоблачили политическую ложь и сознательно пошли на расстрел.

В этот период жестокость карательных органов становилась все выше. Задачей концлагерей было не просто умертвить человека трудом, голодом и холодом, но перед этим унизить и растоптать его человеческое достоинство. Такова была ненависть власти к полноценной человеческой личности. В лагерях люди превращались в «доходяг» рывшихся в помойках ради куска хлеба. Для быстрого умерщвления людей в СССР были изобретены машины-душегубки, отравляющие выхлопными газами, приговоренных к смерти. Нацисты широко использовали эту находку в 1940 году.

В 1937 г. был издан приказ наркома внутренних дел № 00486 «Об операции по репрессированию жен и детей изменников родины». Под его действие подпадали дети, начиная с годовалого возраста, отнятые от матерей и помещенные в ясли и детдома тюремного типа. Пионерский возраст считался годным для осуждения детей на каторжные работы. В 1950 г. очередной министр МВД подписал справку о числе осужденных в возрасте до 13 лет («Дети ГУЛАГа» М., 2002). Только в Средней Азии находилось в этот период около 100 000 репрессированных детей и подростков.

По сей день остается тайной общая цифра репрессий. Нынешние заявления российского лжедемократического правительства по этому поводу ложно уменьшены и преследуют цели «спуска на тормозах» страшного периода русской катастрофы в целях укрепления собственной власти, пришедшей ей на смену. Остаются лишь частные сведения, которые удалось получить, можно сказать, случайно. К ним относится рассказ о московском расстрельном полигоне Бутово-2. По словам бывшего сотрудника КГБ М. Кириллина, «здесь за день расстреливали редко меньше ста человек. Бывало 300, 400 и свыше 500» (сб. «Бутовский полигон» М. 2001». Нетрудно подсчитать, что за два года существования полигона на нем из пулеметов было уничтожено около 200 000 ни в чем не повинных людей. Среди них – тысячи священнослужителей разных конфессий.

Полигоны, находящиеся в черте Москвы, обнаружить сравнительно нетрудно. До сих пор неизвестными остаются судьбы миллионов, находившихся в каторжных лагерях, разбросанных по Уралу и Сибири. Председатель историко-литературного общества «Возвращение» С. Виленский считает, что только на Колыме, где он был бессрочным узником, действовало около 200 лагерей особого режима. Каждый был пропускником смерти, и за двадцать лет их существования гибель людей в них была не меньшей, чем в Бутово. Если произвести приблизительный подсчет, даже преуменьшив его, то только на Колыме погибло около 20 млн. человек.

Видный исследователь А. Антонов-Овсеенко в своей книге «Враги народа» приводит, как следствие испуга карательных органов после смерти Сталина, официальную справку КГБ СССР на имя Хрущева, согласно которой, с 1934 по июнь 1941 г. было репрессировано в СССР 19 840 000 человек. Исследователь Жак Росси в своем многолетнем труде «Справочник по ГУЛАГу» (Росси сидел 22 года!) считает, что только в 1937 г. было 16 млн заключенных. С 1955 г. начался исход 600 000 уцелевших реабилитированных. Где остальные?

Согласно проведенным уже в наши дни исследованиям академика А. Яковлева – председателя комиссии по реабилитации политзаключенных при Президенте России (Ельцине), имевшего доступ к архивам, – лишь за 30 лет советской власти только в РСФСР уничтожен сорок один миллион человек.

Общество «Мемориал» в результате многолетних исследований пришло к более подробным цифрам. Органы безопасности, начиная с ленинского ЧК(1917 г), репрессировали 4,2–4,5 млн. человек. Подвергшиеся расправе по административным решениям (крестьяне, принудительно переселенные жители с территорий Польши, Прибалтики, Бессарабии, а также депортированные во время войны) – 6,5 млн. человек. Так называемые «лишенцы», то есть лица, объявленные вне закона, – 4,0 млн. человек. Жертвы организованного голода на местах – 6–7 млн. По изуверским трудовым указам были отправлены в лагеря 4,0 млн. человек, а 13 млн. наказаны так называемыми исправительно-трудовыми работами по месту жительства, и обречены на голодное существование. Итого 38 млн. человек. (А. Рогинский «Свободная пресса». 2009 г.)

Доктор наук Г. Мирский добавляет, что каждый день в стране расстреливали 1 600 человек. Это значит около 6 млн. человек в год. (RTVI.3 июля 2010 г.) А таких годов было много.

Писатель В. Астафьев, у которого в жизни и в творчестве был один ориентир – правда, добавляет об Отечественной войне: «Первая и единственная пока война из 15 тысяч войн, происшедших на земле, в которой потери в тылу превышают потери на фронтеони равны 26 миллионам, в основном, русских женщин и инвалидов, детей и стариков» (В. Астафьев. «Нет мне ответа» М.2010 г.). Сложим эту цифру с двумя миллионами насильственно возвращенных на родину из немецкого плена и уничтоженных казаков и власовцев – и получим 66 млн. человек, а с официальной (явно преуменьшенной!) цифрой потерь армии в Отечественной войне (27 млн.) – 93 млн. человек.

Современный отечественный историк Д. Фост сообщает также о террористической инерции аппарата КГБ после смерти Сталина. За период 1953–60 гг. этот механизм репрессировал то же количество людей, что и в 1937 г. (TV RTVI, февраль 2010 г.). Столь серьезное утверждение требует документального подтверждения.

Перед нами исторический парадокс. Никогда в истории власть безнаказанно не истребляла своих подданных в таких масштабах. Жертвы испанской инквизиции и гильотины французской революции 1779 г. составили в общей сложности не больше 20 000 человек. Столько же (по исследованиям советского времени!) погибло людей в предпоследний век (XIX–XX) царской власти за все виды уголовных преступлений. Сравните эти данные!

Какая логика двигала большевиками?

Отмежевываясь от официальной цели советской власти – строительства коммунизма, – писатель А. Платонов в тридцатых годах XX в. объяснял подобный геноцид так: «Останется в живых только пролетарское младенчество и чистое сиротство» (повесть «Котлован»). Подобное зомбирование человека означало катастрофу самой природы народа, которая сказывается и в наши дни. Но Сталин придерживался более примитивной тактики: бей своих, чтобы чужие боялись. Это означало, что одна из причин уничтожения Сталиным его соратников по партии состояла в том, что они были идейными коммунистами и поэтому могли понять действия вождя как измену. Причина совершенного им геноцида крестьянства 1930–1933 годов объяснялась тем, что это был класс собственников, а значит политическая сила. Ее он считал необходимым уничтожить переселением крестьян в северную тайгу и тундру, работящих отправить на каторгу в лагеря и на создающееся производство в качестве рабочей силы.

Основа такой политики: власть! Никакой морали (см. Ленина выше!) и никаких идей!

При всей чудовищности такой политики необходимо обратить внимание на моральную сторону действий постсоветской власти.

Эта власть по сей день не хочет, а скорее не может признать подобную катастрофу. Ведь при самой сдержанной оценке происшедшего такая страна должна объявить себя моральным банкротом и начать жизнь сначала. У нее не может быть истории в обычном понимании. Многовековое прошлое зачеркнуто, поскольку оно не спасло страну от краха и потому ничего не стоит. Усилия Петра и его преемников, желавших европеизировать страну и сделать ее государством передовой индустрии, привели к нарастающему недовольству темных низов и в конечном итоге к разрушительной революции 1917 года. Возрождение производства силовыми методами в тридцатых годах не оставило своих плодов. В итоге горбачевской демократизации Россия осталась без промышленности и сельского хозяйства, то есть в состоянии, как при Петре I. О какой истории страны можно тогда говорить?

Маневры советского режима с первых дней его существования говорят о том, что насилие и обман являлись для него главным тактическим приемом. Только во имя чего? Нелепо считать, что теоретически справедливый строй можно установить в реальных условиях лишь бесчестным путем.

Некоторые современные исследователи обращают внимание на то, что индустриализация в СССР, несмотря на ее зверские методы была начата и завершена в кратчайшие сроки. Это сыграло свою роль в обороне от нацистской Германии и в ее последующем разгроме. По этой причине принудительный труд, истребление населения являются, якобы, необходимыми издержками для спасения страны. Забывается, что промышленный прогресс был общей тенденцией любой человеческой эпохи, и он мог быть достигнут Россией совершенно другим путем. Это доказали цивилизованные страны в тот же период.

Плата за него в СССР была несоразмерно выше, чем при либерально-политическом подходе. Ослабление революционного сознания в результате гражданской войны и принятие НЭП’а населением говорит о том, что в случае расширения такой экономической политики и поощрения начиная с 1921 г. также и крупного предпринимательства, взимание с него умеренных налогов привело бы за двадцать лет к тем же результатам, что и на демократическом Западе. Более того, такой политический режим определил бы союзнические отношения с Западом не в 1941 г, а много раньше. Можно также предполагать, что силовые опасения Запада в отношении демократической России не возникли бы, и тем самым был бы ликвидирован важный стимул зарождения нацистского режима в Германии.

Вместо этого было избрано истребление доброй половины народа для создания безвыходной ситуации у оставшихся в живых. Они умирали от голода, поскольку зерно, в том числе семенное, шло на Запад в качестве оплаты за промышленное оборудование, а выжившие волей-неволей шли в низкооплачиваемый рабочий класс и нищие колхозы. Значит, ли это, что подобная политика была рациональной?

Многие десятки миллионов погубленных человеческих жизней не могут быть оценены никакими полученными материальными ценностями. Можно подвести моральный итог: политика, обосновывающая подобные жертвы, является преступной.

Террор никогда в истории не был спасительным для власти средством на длительный период хотя бы потому, что он по природе своей не может мобилизовывать свободные резервы общества. Еще в позапрошлом веке было сказано: «Со штыками можно делать все, но сидеть на них нельзя». Если бы НЭП был не только сохранен, но и расширен, как это сделано в современном Китае, то индустриализация после революционной смуты получила бы свой природный стимул, куда больший, чем принудиловка, отдающаяся умопомешательством. В стране родился бы стабильный строй, необходимый для внутренней мобилизации культурного и трудового резерва, а равно общеэкономического развития и обороны.

Допустить такое после своей сокрушительной победы большевики не могли. Значит, именно большевизм по природе своей создал условия для промышленного развития страны средствами террора. Избежать его было можно только при отказе от идеологии и практики большевизма. Принятый массами в 1917–19 гг., он стал началом катастрофы России и кризисом для человечества. Его, казалось бы, сенсационные результаты не имели зрелой основы для будущего. Это мы видим сегодня: промышленности снова нет, массового земледелия тоже. Одна восьмая часть Земли (была одна шестая!) располагает только тем, что скрыто под землей и в лесах. Она добывает, продает за рубеж и питается этим.

Россия разгромлена не иноземцами, а своим же народом, шедшим более 70 лет по гибельному пути.

То, что случилось, можно назвать национальной катастрофой мирового значения. Ее совершили люди, утратившие даже первобытное моральное начало и обуреваемые яростью, в которой не было даже логического животного чувства.

Обнажая все это, мы хотим предупредить читателя, что речь идет не о классической истории России, которая сегодня вроде бы уже не актуальна. Дух времени, о котором мы поведали, продолжает жить силами людей, которые сходны по типу с теми, которые творили преступления в 20-50-х годах и далее. Сегодня такие люди пусты, лицемерны и циничны. И это неудивительно. Они воспитаны 70-ю годами уникального режима. Об этом заявляет природа вроде бы новых правящих. Изменить ее может только воля людей, от которых требуется честность и отвага, рождающаяся веками.

Продолжим.

Одним из методов террора стала провокационность действий советской власти. Так, она вроде бы содействовала изучению трудов Маркса и Ленина, но не допускала какого-либо творческого отношения к их идеям. Если человек пытался развить прочитанное и делал собственные выводы, то он попадал в разряд неблагонадежных, получал ярлык «ревизиониста» и подлежал изоляции.

НЭП был введен не только в экономических, но и в провокационных целях. За годы существования такой политики были выявлены сохранившиеся после революции предприимчивые люди. В конце 20-х гг. они были репрессированы, а их средства производства и капиталы конфискованы, хотя их деятельность была легальной и приносила огромный доход государству. Сук, на котором могло удержаться государство, был обрублен.

Сочиненная Бухариным лживая демократическая конституция 1936 г. провоцировала честных людей принимать ее положения буквально. Чьи-либо требования конституционных прав и свобод доказывали неблагонадежность такого лица. Тайное голосование на выборах являлось основанием для специального исследования бюллетеней с зачеркнутыми фамилиями кандидатов для установления личности голосовавшего. Абсолютный результат таких выборов достигался вбросом в урны дополнительного числа бюллетеней и прямой подтасовкой результатов. Есть подозрение, что и сейчас используются такие методы.

Провокационное начало содержала и сама атмосфера террора. Она поощряла людей писать лживые доносы о круге своих знакомых. Это помогало властям оправдывать и расширять карательные действия, а также приобщать к ним новых людей. Откровенно провокационным был открытый призыв к критике и самокритике, вводивший в норму публичные доносы на должностных лиц и саморазоблачения людей. Страна жила в атмосфере взаимных подозрений каждого в крамоле, и это было удобным не только для карательных органов, но и для создания нужной политической атмосферы доносительства и ложного признания арестованных на допросах.

Своего рода постоянной провокацией являлось продвижение человека по должностной лестнице до тех пор, пока он не совершал неугодный верхам шаг или не проявлял себя не заслуживающим доверия. Выйти из высшего круга власти живым было невозможно. Человек, посвященный в тайны этого круга, был обречен. Например, ликвидация палача – наркома Ежова была произведена потому, что он выполнил и перевыполнил задания по террору и оставался носителем особо важной преступной информации, полученной им в ходе сотрудничества непосредственно со Сталиным.

Если человек получал от него предложение занять высокий пост и отклонял его под любым благовидным предлогом, он также подлежал уничтожению. На его место подбиралось другое лицо. Но чем больше такой человек старался, тем скорее исчерпывал свои возможности и разделял судьбу своего предшественника. Инфаркты и инсульты были распространенным заболеванием большевистской верхушки. Для своего спасения человек не должен был поддаваться на одобрительное отношение к нему начальства. Уцелели от властного лицемерия только те, кто четко различал границу между демагогией и действительностью. Переходить ее было бесполезно.

Режим тяжкой ношей ложился на плечи его проводников и объяснял дальнейшее. Можно утверждать, что Н. Хрущев, сделавший на XX съезде партии доклад по разоблачению Сталина, преследовал цели не только самооправдания оставшегося у власти круга. Главная причина: ему был не по плечу прежний размах политического злодейства! Заодно он провоцировал противников из низов (диссидентов) на шаги к демократии. Выход из подполья обнажал их и представлял резерв для репрессий на будущее.

Принципом большевизма, основы которого заложил Ленин, было «цель оправдывает средства». Этот принцип иезуитов, поддержанный Н. Макиавелли (его труды были настольной книгой Сталина). Несмотря на вроде бы его всесилие, он никогда не приводил к власти. Только в России он победил и показал, каким смертоносным орудием эта тактика является.

Интересно и то, что культура, как оказалось, может также подчиняться системе обманной власти. Можно ли вообще о ней говорить?

Ее ролью было изменять сознание людей, не затронутых более жестким «лечением». Для этого были задействованы те же отрасли, что и в так называемых буржуазных странах. Литература и искусство поощрялись властью, но только в тех случаях, когда духовный мир, создаваемый ими, соответствовал официальной идеологии и атмосфере советизма. Настрой литературы в советском ключе был задачей критики. И она выполняла ее. Ликвидация безграмотности сделала доступной для каждого партийную пропаганду. Образовалась пропасть между духовной жизнью и реальностью. Тем не менее, она принималась людьми как нечто нормальное.

Иллюзии такого мира были рассчитаны на тех, кого можно было убедить, что его жизнь протекает в атмосфере чистоты и товарищества. Это были люди, верящие в будущность своего небывалого государства. Они были готовы отказаться от нажитого прошлого в «разрушенном до основания мире». Это было стремление к бескорыстной жизни – русской национальной мечте. Они не подозревали, что вовсе не следуют формуле «Интернационала». Основание тоже подлежало разрушению.

Молодежь, часть средних слоев видели в большевизме романтические черты, потенциал созидания. Рождались новаторские тенденции. Появлялись способные поэты, артисты, музыканты. Они были нужны власти для гуманистического истолкования атмосферы создаваемой жизни. Одновременно расширялся второй тип преданных власти людей – серых, зло равнодушных, не столько устремленных к неясному будущему, сколько одержимых неприязнью к чистоте душевной, ко всякому моральному усилию, людей тяготеющих к жестокости и принуждению. Это теневое основание было главным.

Нравственная глухота такого типа людей не желала иметь что-либо общее с какой-то поступательной идеей. Они жили необходимостью попрать всех, кого мы отнесли к первой группе. И они одержали пиррову победу. Интеллигенция вынуждена была соглашаться с идейной базой такого регресса и не могла противостоять его всесокрушающей сущности. Логика обеих сторон обрела извращенное существование.

Обе группы создали собственную культуру, если можно так называть противостоящее духовное существование. У первой она была наполнена идеализацией советской жизни на основе строгого идейного содержания. Вторая становилась все циничнее и жестче. В результате сложилась так называемая советская цивилизация, соединяющая светлые социальные ожидания и нависший над ними меч. Несовместимость злой воли и добрых надежд породила ложность и опасность творческих усилий.

Согласно такой духовной структуре создавалась модель нового человека – упрощенного, автоматизированного, напоминающего не живое существо со всем многообразием его проявлений, а схему. Она могла слушаться, совершать подвиги, работать в лабораториях. Такое человекообразное существо не могло жить в свободном мире, где от него требовалась индивидуальность, творческие усилия, право на ошибку, а только в оранжерее или в клетке. В зависимости от приносимой пользы или вреда, установленного хозяевами.

Подобная модель добивалась враждебности ко всем иным типам духовного мира. В сферу творчества пришел инстинкт самоцензуры. Она сказывалась даже в оценке лучших произведений мировой культуры, считая их всего лишь разоблачением буржуазного строя, а советскую культуру – органичной, говорящей о прекрасном настоящем и счастливом будущем.

Кинофильмы в массе своей были плакатны и лапидарны, как популярная песня. Недаром она часто становилась центром фильма. Сценическая игра, индивидуальность была заменена на типажность. Сильное чувство быстро переходило на политическое, сливающееся с личным настолько, что последнее становилось ненужным. Оставался пафос в его различных выражениях, похожих на оркестровые отбивки.

В театральном искусстве существовало тяготение к классике. Оно должно было показать, что социальная проблематика дореволюционной поры успешно решена в СССР. Значит, отражение на сцене вопросов прошлого должно было восприниматься советским зрителем с изрядной долей снисходительности. Зритель отворачивался от вечных проблем, якобы решенных новым советским строем, и был готов обсуждать только мастерство исполнения. Оно должно было быть предельно реалистическим. Революционные попытки встряхнуть зрителя театральной метафорой (режиссер В. Мейерхольд, умерщвленный за это в Сухановской тюрьме) толковались политизированными критиками не как новаторство, а как попытка унизить зрителя непонятной для него творческой иносказательностью. Спектакли с советскими сюжетами подавались с пафосом и вдохновением в противоположность классическому наследию, акцентированному на мещанской безвыходности. Пафос подчеркивал ложь. Считалось, что явление вдохновенного большевизма и есть новаторство, не нуждающееся ни в каких дополнениях, расширениях и изысках. Зрители впитывали его и считали идеалом МХАТ, понимание искусства которого не требовало от них никаких усилий.

Все это делало невозможным поиск новых форм художественности и возможным только обращение к ремесленническому подходу к искусству. В создании произведений советской культуры принимали участие и способные люди. Их талант был совмещен с мистифицированным миром, который они обязаны были выдавать за подлинную жизнь. В убогой действительности их игра, если только она несла отпечаток мастерства, воспринимались людьми как некая отдушина в их серой жизни.

Идеология на экране, сцене, на эстраде нередко выступала в образе сильных и бесстрашных людей, смысл жизни которых был только в крайних категориях, в любви или ненависти. Люди охотно погружались в атмосферу искусственного энтузиазма, на фоне которого их будни обретали многозначительную перспективу. Такая гипнотическая система называлась «социалистическим реализмом». Создавались произведения с оранжерейной тематикой или пронизанные назойливым и схематическим оптимизмом. На выставке «Москва – Берлин» в 1994 г. были представлены творения нацистского и советского периодов. Они предельно ясно демонстрировали свою общность – застывшие пропагандистские штампы с эстетическими претензиями. Результат годился для тиражирования, подобно обоям в квартире.

Особое внимание уделялось массовым зрелищам, утверждавшим триумф новой великодержавности: парадам, шествиям, праздничным действам. Каждое из них было не столько праздником, на котором веселятся свободные люди, сколько громоздким, обрядовым, продуманным до мелочей представлением. Попытка создать стихийный карнавал в ЦПКиО им. Горького кончилась арестом директора парка Б.Глан. Праздничное настроение было загнано в рамки командной режиссуры. Подобное мы наблюдали и в нацистских публичных мероприятиях 30-х и 40-х гг.

Большую роль играла массовая советская песня. Она была оторвана от традиционной народной утрированным энтузиазмом, чего народная песня не знала и в чем не нуждалась. Человеку внушалось мироощущение первопроходца и то, что он в своей стране ценнее всех других на земле – некая высшая раса. Для этого был необходим волнующий, чувственный фон эпохи, подпитываемый романтической страстью в достижении цели. Будни рассматривались через калейдоскопические стекла общих надежд, выдаваемых как уже сбывшиеся. Они подчиняли и перерождали человека, создавали духовный мир, в котором не было места сомнениям, а существовала лишь высокая и слепая убежденность. Чем беззаветнее люди предавались этому просветленному и зловещему фанатизму, тем слабее, уязвимее они были, и тем проще было власти прикрываться выбранной идеей и расправляться с неугодными людьми. Нетрудно заметить, что подобного типа творчество несло тот же накал, что и германский нацизм. Большинство советских песен, в т. ч. И. Дунаевского, В. Лебедева-Кумача и подобных им сочинителей, были неумеренно вдохновенными, а это означало, что всякая нормализация настроения людей являлась уже антисоветской тенденцией.

Влияние официальной идеологии в ее художественном выражении на доверчивых людей можно также объяснить инфантильностью их сознания, продвинутого не вперед, а в далекое неразвитое прошлое.

Детская доверчивость взрослых людей допускала пафос так же, как игры в «казаков-разбойников» предполагают разделение сторон на «своих» и «врагов», только не шутку, а всерьез.

Это была фашизация культуры, катастрофический результат абсолютизации эстетических начал, согласно которым песенная триумфальность отражала ложное кредо жизни. Такие песни, как «Авиа-марш», «Марш веселых ребят», «Широка страна моя родная» и другие, несли черты сверхчеловека. Недаром мелодия «Авиамарша» была заимствована нацистами для популярной солдатской песни «Хорст Вессель». Таким было проявление всех сторон советского искусства, начиная от архитектуры и кончая ансамблем танца Моисеева.

Сталин одобрительно отнесся к новаторству В. Маяковского, поскольку его большевистский накал соответствовал духу двадцатых годов и не имел продолжения. (Поэт покончил с собой.) Останься он жив, его индивидуальное дарование и коммунистическая искренность были бы отвергнуты.

Уровень общей культуры падал, несмотря на ликвидацию неграмотности. Овладение пропагандистским письменным словом отрывало человека от нажитых моральных корней, повышало его восприимчивость ко всему, что говорила и писала власть. Советская культура держала людей в мобилизационном состоянии.

И все же наиболее ярким выражением чувств были в 20-х гг. народные песни «Кирпичики» и «Бублики», полные страдания и непонимания причин этого. Наиболее значительным произведением крупных форм стала эпопея «Тихий Дон», показавшая тщету революционных катаклизмов.

Но настоящее творчество, даже в столь трудные периоды, продолжало жить. Серебряный век (1900–1917 гг.) выразил себя в творениях Ахматовой, Цветаевой, Пастернака. Музыкальное новаторство проявлялось в сочинениях Шостаковича. Противостояние эпохе – в произведениях Мандельштама и Булгакова.

Разоблачительный эпос – у Платонова и Зощенко. Все они поплатились за это.

Сказанное о советской культуре снова перекликается с гитлеровским подходом к литературе и искусству. Нацистская газета «Фелькишер беобахтер» в те же времена подчеркивала, что только национал-социалистская концепция культуры имеет силу закона, а ценность творения определяют лишь партия и правительство. Геббельс повторял Ленина: «Нет искусства без тенденциозности, а наиболее тенденциозно то искусство, творцы которого претендуют быть от него свободными».

Сталин был того же мнения, но он не имел твердой идеологической основы. Созданный им строй требовал от общества единства не на основании того, что есть (нация), а на основании того, чего нет (коммунизма).

В этом случае творец и рядовой человек приходили к парадоксальному результату: один искренне писал то, что было органически чуждо человеческой природе, а другой так же искренне этим восхищался. Оба боялись обвинения в отчуждении от масс – тяжелейшем грехе. Оказалось, что вдохновение и страх могут сливаться воедино. На этом примере мы можем видеть, что интеллект и культура могут подвергаться коренным изменениям, и человек способен принимать их за творческое новаторство. Развитие мыслящего человеческого существа обманутого разоблаченным прошлым не видит перспектив и деградирует. В нынешней России, впитавшей дух раннего фанатизма, остается хаос и идейная пустота.

Подобной атмосферой дышали все сферы жизни большевистского периода. В административных учреждениях почти всех отраслей хозяйства царила атмосфера штурма, в которой со знаниями и точным расчетом мирились, но относились без уважения. Такое отношение противоречило одной из провозглашаемых официально целей: создать общество на научной основе. При этом власть понимала, что независимый от политики научный и технический результат может развеять идейный гипноз и поставить под сомнение теорию и практику советского строя.

Казалось бы, такое опасение не так уж страшно для всевластной разнузданности большевиков. Но они боялись, что научный прогресс может обнажить их идеологическую несостоятельность и влиятельные правители могут оказаться голыми королями. Поэтому наука и культура рассматривались режимом, прежде всего, как инструменты, которыми можно владеть только в узком русле постулатов власти. В результате творческая задача считалась выполненной даже тогда, когда ее результат не приводил к ожидаемому практическому итогу. Идеология, выполняющая роль священной коровы, использовалась лжеучеными для создания монопольных теорий и циничного карьеризма.

Так, сельскохозяйственная мысль Лысенко получила горячее одобрение власти, поскольку обосновывала задачи выращивания зерновых культур без нежелательных наследственных признаков. На практике она ограничивалась растениями, но верха видели в ней возможность применения и к человеку. Тогда можно было бы считать, что классическая биология, как и буржуазная философия, устарела, поскольку не имеет революционных перспектив. Это подкрепляло коммунистическое воспитание, дающее, якобы, необходимые результаты, а практически работало только на укрепление существующей властной воли.

Верховная власть автоматически уничтожала такие качества человека, как моральные принципы, широту мышления, духовный поиск. Такого рода черты противоречили политическому императиву так же, как в Средние века важнейшие открытия науки входили в конфликт с религиозными абсолютами. При этом режим не был лишен практичности. Ему были необходимы способные люди для соревнования с Западом. Но развитый ум представлял собой одновременно угрозу разоблачения лживых установок. Поэтому за талантом человека был установлен строгий контроль. Если достижения такого лица достигали высокой точки, то существовало два выхода из положения: его физическая ликвидация или помещение такого человека в тюремно-лабораторные условия, где он мог продолжить выполнение нужных власти заданий под непрестанным контролем. Идеи, а не только человек, если они развивались в таких «шарашках», выйти на свободу не могли.

Бывали исключения. Конструктор космических аппаратов Королев был освобожден, поскольку только он мог возглавить группу исследователей и конструкторов ракет. Маршалы Рокоссовский и Мерецков были вызваны Сталиным из лесозаготовочной каторги, где они жили под конвоем, и возглавили группу войск, которая успешно воевала против нацистского рейхсвера. Такие эпизоды говорят о том, что все репрессированные до и после войны способные люди не были ни в чем повинны. Уничтожение и заточение в лагеря объяснялись страхом Сталина перед их умственными и волевыми возможностями, могущими авторитетно предложить другой путь развития страны без указаний «незаменимого» вождя. Можно сделать вывод: свободная творческая мысль сильнее «передовой» большевистской идеи.

Великодержавность и самовластие руководили Сталиным. Из-за этого он боялся революционных настроений начала двадцатых годов и склонялся к реанимации авторитета царской России: ввел погоны в армии, стал называть ее не «красной», а «советской». Наркомов переименовал в «министров», ввел раздельное обучение в школах. Чиновники каждого ведомства стали иметь свою форму одежды. Например, министерство заготовок было полностью военизировано.

В 1944 г. он решил обогатить свою власть православной религией. Она была признана как одна из составляющих форм советской власти, а значит усиливающая под флагом православия верховное единовластие. Это дало неожиданный, хотя и вполне понятный результат.

Выращенный за прошедшие годы тип человека, пришедший с разрешения власти в высшие церковные круги, оказался полностью развращенным. Используя свою формальную независимость, он показал себя беззастенчиво коррумпированным и циничным. Ни о какой вере в Бога у него не могло быть и речи.

Настоятель Троице-Сергиевой лавры, отец Владимир, в откровенной беседе с автором этой книги называл свое учреждение «министерством православия», обслуживающим заказчика за деньги, подобно пошивочному ателье. В быту он был морально растленным, тяготеющим только к материальному богатству более, чем обычный мирской человек. И это понятно: люди церкви, раздавленные воинственно-ханжеской атмосферой официальной жизни, восприняли возрожденную церковную власть, оторванную от государства, как личную, без всяких моральных ограничений, и развивали ее до обычного бытового разврата.

Могут возразить: растленность высшей религиозной среды могла быть только в период застоя (приведенный выше эпизод относится к 1968 г. во время правления Брежнева). Но и Горбачевско-Ельцинская перестройка открыла резервы хищничества, «спрессованные» до этого периода в массах. Неудивительно, что сегодня (2011 г.) мы читаем в прессе, что премьер-министр так же как патриарх всея Руси строит для себя и челяди дворец у Черного моря (в Геленджике) рядом с особняками не страдающих скромностью нынешних министров и создал собственный автопарк из импортных автомашин. По-видимому, новый патриарх считает, что служение Богу можно сочетать с мирской суетой, то есть цезарево с боговым. Религия в его глазах – тоже маска, наподобие коммунистического вероучения, делавшая в свое время непогрешимыми всех представителей церковных верхов СССР. Но новый глава православной церкви показывает более светское мышление. Современный ум, наряженный в религиозный костюм, выглядит весьма странно и правде мышления не соответствует.

Говоря об извращенной природе большевизма, нельзя забывать о том, что речь идет о живых существах, создавших и возглавивших его. Писатель А. Грин, не найдя аналогий в человеческой истории, нашел животный прототип, подходящий для таких деятелей: «Коварное и мрачное существо это владеет силами человеческого ума. Оно также обладает тайнами подземелий, где прячется. В его власти изменять свой вид, являясь как человек, с руками и ногами, в одежде, имея лицо, глаза и движения, подобные человеческим и даже не уступающими человеку – как его полный, хотя и ненастоящий образ. Крысы (именно о них идет речь. – А. В.) могут причинять неизлечимую болезнь, пользуясь средствами, доступными только им. Им благоприятствуют мор, голод, война…Они собираются под знаком таинственных превращений, действуя, как люди, и ты будешь говорить с ними, не зная, кто это. Они убивают и жгут, мошенничают и подстерегают» (А. Грин. «Крысолов»)

Еще раз обратим внимание читателя: Ленин, Сталин и им подобные в глубине души никогда не были коммунистами. Их вполне удовлетворяло разбуженное и победившее всех личное властное начало на основе так называемой классовой борьбы. Хитрая и больная психология этих людей позволяла оперировать гуманистическими идеалами. Они расширяли масштабы властвования и собственного властолюбия. Тоталитарная власть в усиленном ее обличии отвечала симпатиям первого и второго вождей СССР.

Последнее требует пояснения.

Гитлер в противоположность большевистским вождям был человеком с открытой душой. Он исповедовал то, что проповедовал. Даже в самые трудные периоды своей власти он не лукавил, и этим снискал доверие немецкого народа. Поэтому он мог открыто идти к уничтожению ненужных ему людей. Все его действия не маскировались ложными целями, как у Сталина.

Последнему приходилось лавировать. Антифашизм прикрывал симпатии Сталина в гитлеровскому режиму.

И это жило не только в душе, но и сказывалось на практике.

В целях усиления пострадавшей в первой мировой войне Германии и привлечения ее настроений на свою сторону, в СССР, согласно негласному договору с ней, были созданы секретные военные центры: авиационный в Липецке, танковый в Казани, химического оружия в Нижнем Поволжье. Там обучался цвет немецкого генералитета: Модель, Гудериан, Браухич, Кейтель (позднее подписавший капитуляцию Германии), Манштейн, Крузе, Горн и другие, ставшие наиболее действенными военачальниками гитлеровской армии. Молодой Герман Геринг прошел школу летчиков в Липецке и достиг высоких результатов вождения самолетом. Там же действовали военные заводы, продукция которых шла в Германию. Обучение и производство на чужой территории позволяло Германии уйти от контроля победивших ее западных держав, изучить военный опыт и технику, значительно выросшие в мире за последние годы. Успехи третьего рейха в начале второй мировой войны вполне можно объяснить тщательной подготовкой к ней с помощью СССР.

Это было в тот период, когда Гитлер объявил о своей нацистской ориентации, и становилось ясно, что его популярность в Германии растет. Симпатия к нему Сталина побудила скрыть от советского народа, что пришедшие к власти нацисты после поджога ими рейхстага в 1933 г. истребили без суда тысячи коммунистов. Сам этот факт был советскому вождю тайно выгоден, ибо романтики-коммунисты, как мы уже отмечали, были Сталину не нужны, а обнародование их уничтожения усилило бы антифашистские настроения советских масс. Пока же он активно способствовал приходу к власти Гитлера путем внушения руководству КПГ прекратить бороться с нацистской угрозой, а сосредоточиться на борьбе с либерально-демократическими силами. Это дало нацизму политический перевес. В 1933 г. СССР первым признал гитлеровское государство.

Близость большевизма и немецкого нацизма зрела в верхах советского государства давно. Помогали этому объективные социальные изменения. В тридцатые годы ВКП(б) перестала провозглашать себя защитницей люмпенских слоев – основной силы октябрьского переворота – и начала опираться на средние, хотя и беспощадно репрессируемые ею слои. В Германии средний класс был опорой нового режима с самого начала. Примерно к 1934 г. социальная база обоих режимов оказалась близкой, и речь (негласно) могла идти уже не о классовой враждебности, а о вполне обычном состязании – мирном соперничестве в борьбе за собственные силовые возможности и политическое влияние. А возможно и о союзе.

Одновременно верховная власть в СССР учитывала, что в среде граждан СССР, искренне верующих в коммунистическое учение, германский нацизм вызывает глубокую антипатию. Руководство СССР было вынуждено лавировать между такими настроениями. Власть, согласно своей природе, шла к единению с гитлеровским тоталитаризмом. Усиление массового террора в тридцатых годах стало одним из решительных шагов к этому. Уже говорилась, что в числе десятков миллионов беспартийных было уничтожено и ядро идеалистов-коммунистов, рядовых членов партии. Как искренние антифашисты, не видящие ничего общего между нацизмом и коммунизмом, они мешали сталинским расчетам на будущее.

Последней уступкой этому слою стало участие в гражданской войне в Испании на стороне левых сил. Поражение республиканцев, правящих до этого страной, убедило Сталина в мощи молодого германского рейха, помогавшего каудильо Франко.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Процесс (А. В. Викторов, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я