Гонцы весны (Элизабет Вернер, 1880)

«– И это называется здесь весной! Метель с каждой минутой усиливается, а тут еще этот приятный норд-ост дует с такой силой, словно хочет унести карету. Черт знает что! Действительно, почтовая карета, пассажир которой таким образом выражал свое недовольство, еле двигалась в снегу. Несмотря на все усилия, лошади шли почти шагом, испытывая терпение обоих путешественников…» Книга также выходила под названием «Первые ласточки».

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Гонцы весны (Элизабет Вернер, 1880) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 2

Род графов Эттерсбергов некогда был очень многочислен, но с течением лет смерть отдельных членов или замужество женщин постепенно отрубали одну ветвь за другой, и ко времени настоящего рассказа, кроме овдовевшей графини, жившей в Эттерсберге, в живых были только два представителя рода: граф Эдмунд, настоящий владелец майората, и его двоюродный брат Освальд.

Последний разделял участь всех младших сыновей тех родов, имения которых представляют собой майорат. Не имея состояния, он был в полной зависимости от старшего в роде, во всяком случае до тех пор, пока не завоюет себе известность.

Правда, так было не всегда; наоборот, когда Освальд появился на свет Божий, родители приветствовали его как будущего наследника майората. Тогдашний глава рода, отец Эдмунда, был бездетным и стал вдовцом в уже довольно преклонном возрасте; поэтому его единственный брат, значительно моложе его, служивший в армии, мог с полным правом считать себя будущим наследником, и ему казалось особым счастьем, что у него родился сын. До этого у него были только дочери, умиравшие в очень раннем возрасте. Дядя радостно приветствовал событие, обеспечивавшее продолжение его рода, и в течение первых лет жизни виды на будущее маленького Освальда были самыми блестящими.

Но вдруг произошли совершенно неожиданные изменения. Старый граф, которому стукнуло уже далеко за шестьдесят, женился вторично на двадцатилетней девушке. Молодая графиня была прекрасна, но из обедневшей, хотя и благородной семьи. В то время рассказывали, что ее родственники принимали всевозможные меры, чтобы добиться этой очень выгодной партии, хотя этот брак не мог удовлетворить влечение сердца молодой девушки, тем более что он разрывал, как утверждали многие, союз двух любящих сердец. Что здесь больше подействовало – принуждение или уговоры – никто этого не знал; как бы то ни было, молодая девушка согласилась на брак, дававший ей завидное положение в свете. Старый граф Эттерсберг настолько отдался так поздно вспыхнувшей страсти, что забыл все остальное, и когда судьба послала ему неожиданное счастье – держать в руках наследника майората, прекрасная и умная женщина была полновластной хозяйкой.

Понятно, что младший брат с большим огорчением почувствовал крушение своих надежд, и так же понятно, что он не питал особенных чувств к невестке. Прежние сердечные отношения, существовавшие между братьями, сменились холодностью и отчуждением, которые продолжались до смерти младшего. Он и его жена вскоре умерли друг за другом, и осиротевший мальчик был взят в дом дяди, где воспитывался вместе с молодым наследником майората.

Но старый граф Эттерсберг ненадолго пережил брата. В своем завещании опеку над сыном и племянником он передал шурину, брату жены, всегда помогавшему сестре, когда ей бывала необходима помощь мужчины.

В общем, это завещание давало графине полнейшую свободу и самостоятельность, она сама управляла всеми имениями и следила за воспитанием обоих мальчиков.

Теперь оно было завершено; граф Эдмунд в течение зимы вместе с двоюродным братом долго путешествовал по Франции и Италии, и наконец возвратился домой, чтобы ознакомиться с управлением своих имений, за которое он должен был взяться сам после наступления совершеннолетия, между тем как Освальд готовился поступить на службу.

На следующий день по приезде обоих молодых людей погода улучшилась, небо прояснилось, но все выглядело еще совершенно по-зимнему. Графиня с сыном сидела в своем будуаре. Несмотря на сорокапятилетний возраст, она сумела сохранить почти всю свою ослепительную красоту. В этой благородной, почти девичьей фигуре трудно было предположить мать двадцатичетырехлетнего сына, тем более что они были совершенно непохожи друг на друга. Эдмунд со своими темными волосами и глазами, с бурной горячностью и веселостью, выражавшимися в каждом жесте и в каждом слове, был полнейшей противоположностью своей прекрасной матери, белокурые волосы и голубые глаза которой великолепно гармонировали с холодным спокойствием, обычно присущим ей. Лишь по отношению к своему любимцу оно уступало место более теплому выражению.

Молодой граф, по-видимому, только что окончил свою исповедь о приключениях, которые Освальд называл «безумиями», но, должно быть, ему без особых усилий удалось получить прощение, так как мать хотя и качала головой, но заговорила скорее с нежностью, чем с упреком:

– Ах ты своевольник! Пора тебя опять прибрать к рукам. Ты, кажется, на свободе совсем забыл о материнской узде. Выдержишь ли ты ее снова?

– Если она будет в твоих руках всегда! – заверил ее Эдмунд, с чувством поднося к губам ее руку, но затем, опять впадая в свою прежнюю беспечность, продолжал: – Я заранее предсказывал Освальду, что приговор мне будет милостивым. Я знаю свою маму.

Лицо графини омрачилось.

– По-видимому, Освальд был не на высоте своих обязанностей, – возразила она. – Я видела это уже по твоим письмам. Как старший и более благоразумный, он должен был всюду сопровождать тебя, а вместо этого он давал тебе полную свободу. Если бы твой собственный характер не предохранял тебя от более дурного чем просто глупости, Освальд, наверное, тоже не сделал бы этого.

– Ну, предупреждал он достаточно, – вступился Эдмунд, – и я сам виноват, если не слушал его. Но теперь прежде всего один вопрос, мама! Почему Освальд сослан в боковой флигель?

– Сослан? Что за выражение! Ты ведь видел перестановку, которую я сделала в твоих комнатах. Разве тебе не нравится такое обновление?

– Да, но…

– Тебе необходимо теперь жить в отдельном помещении, – перебила графиня сына. – Когда ты, как хозяин майората, примешь свои имения, тебе будет неудобно находиться в одних комнатах с двоюродным братом. Он сам поймет это.

– Но для этого не надо было загонять его в старое здание, которым пользуются только в исключительных случаях, – заметил Эдмунд. – В замке комнат достаточно. Твое распоряжение оскорбило Освальда; я ясно видел это. Возьми его обратно, прошу тебя.

– Я не могу сделать этого, не показавшись смешной в глазах прислуги, – сказала графиня. – Если ты хочешь пойти наперекор моему приказанию, можешь сделать это.

– Мама! – с недовольством воскликнул молодой граф, – ты ведь знаешь, что я никогда не вмешиваюсь в твои распоряжения. Но это было ни к чему; Освальд и без того покинет нас через несколько месяцев.

– Да, осенью! До тех пор мой брат предпримет необходимые меры, чтобы открыть ему доступ на государственную службу.

Эдмунд уставился в пол.

– Мне кажется, у Освальда другие планы на будущее, – неуверенно проговорил он.

– Другие планы? – повторила графиня. – Я не хочу думать, что он вторично нас не послушает. Тогда, когда речь шла о вступлении его на военную службу, только ты вырвал у меня согласие на его отказ от этого. Ты всегда был на его стороне. Тогдашнего его упрямства я не простила ему до сих пор.

– Это было вовсе не упрямство, – защищал брата Эдмунд, – а только убеждение Освальда, что, как офицер и представитель старого дворянского рода, он не смог бы служить, не пользуясь в течение очень продолжительного времени моей поддержкой.

– Которую ты ему и оказал бы с лихвой.

– Но которую он ни за что не хочет принять. Он обладает несокрушимой гордостью.

– Скажи лучше – несокрушимым высокомерием, – возразила графиня. – Я знаю это; мне пришлось бороться с этим с того самого дня, когда он вошел к нам в дом. Если бы мой муж не завещал, что он должен учиться и путешествовать вместе с тобой, я никогда не оставляла бы тебя в его обществе. Он никогда не был мне симпатичен. Я не выношу этих холодных, испытующих, настороженных взглядов, которые за всем следят и от которых не может укрыться ничто, даже самое сокровенное.

Эдмунд громко расхохотался.

– Но, мама, ты изображаешь Освальда настоящим сыщиком. Он, действительно, очень наблюдательный; это видно по его метким замечаниям относительно людей и обстоятельств, совершенно ускользающим от других. Но здесь, в Эттерсберге, это ни к чему; у нас, слава Богу, нет никаких тайн.

Графиня склонилась над бумагами, лежавшими на столе, по-видимому, что-то разыскивая среди них.

– Невероятно! Я никогда не могла понять твою слепую привязанность к Освальду. Ты со своим мягким, открытым характером, всецело и безраздельно отдающийся другим, и ледяная замкнутость Освальда! Вы похожи друг на друга, как огонь и вода.

– Может быть, поэтому нас так и тянет друг к другу, – улыбнулся Эдмунд. – Освальд не ласков, я согласен с этим, а со мной в особенности. И тем не менее меня влечет к нему, точно так же и он любит меня, я знаю это.

– Ты думаешь? – холодно спросила графиня. – Ошибаешься. Освальд принадлежит к натурам, ненавидящим тех, от кого они должны принимать благодеяния. Он никогда не простит мне, что мое замужество разрушило их с отцом надежды, и точно так же не простит тебе, что ты стоишь между ним и майоратом. Я знаю его лучше, чем ты.

Эдмунд замолчал; он знал по опыту, что его защита только ухудшит дело, так как здесь говорила материнская ревность, просыпавшаяся каждый раз, как только сын открыто выражал свою симпатию двоюродному брату и товарищу детства. Да и продолжение разговора должно было прекратиться само собой, так как появился его виновник.

Приветствие Освальда было таким же официальным, а ответ тетки таким же холодным, как и вчера; каков бы ни был характер отношений тетки с племянником, утренние приветствия были законом. На этот раз только что оконченное путешествие дало повод к более продолжительной беседе. Эдмунд рассказал несколько приключений; Освальд дополнил и закончил их, и, таким образом, визит, ограничивавшийся обычно двумя-тремя минутами, продолжался более четверти часа.

– Вы оба сильно изменились за эти шесть месяцев, – сказала, наконец, графиня. – В особенности ты, Эдмунд, с таким смуглым лицом кажешься теперь совсем южанином.

– Меня очень часто принимали за него, – согласился Эдмунд. – В этом отношении я, к сожалению, ничего не унаследовал от моей прекрасной белокурой мамы.

Мать улыбнулась.

– Ну, я думаю, ты мог бы быть доволен тем, что дала тебе природа. На меня ты, во всяком случае, совсем не похож, скорее на отца.

– На дядю? Едва ли! – заметил Освальд.

– Как ты можешь судить об этом? – спросила графиня. – И ты, и Эдмунд были еще мальчиками, когда умер мой муж.

– О, нет, мама, не трудись, пожалуйста, искать какое-нибудь сходство! – вступился Эдмунд. – Я, правда, помню папу очень мало, но ведь у нас есть его большой портрет в натуральную величину. У меня нет ни одной черты, похожей на него. Собственно говоря, это весьма странно, потому что именно в нашем роду фамильное сходство выражается очень резко. Взгляни на Освальда! Истинный Эттерсберг, с головы до пят. Он изумительно похож на старые, висящие в нашем зале портреты предков, у которых из поколения в поколение повторяются те же черты. Бог знает, почему я не удостоился этого исторического фамильного сходства. Что ты так смотришь на меня, Освальд?

Молодой человек, действительно, испытующе смотрел на двоюродного брата.

– Я нахожу, что ты прав, – ответил он. – У тебя нет ни одной черты Эттерсбергов.

– Это опять одно из твоих необоснованных предположений, – резким тоном сказала графиня. – Такие фамильные черты очень часто отсутствуют в юношеском возрасте, зато тем резче выступают в зрелости. То же самое будет и с Эдмундом.

– Едва ли, – со смехом покачал головой молодой граф. – Я создан совсем из другого материала и часто спрашиваю себя, каким образом я со своею кипучей, подвижной натурой, с этими легкомыслием и отвагой, из-за которых мне так часто читают нотации, попал в этот род, с незапамятных времен отличавшийся предельной серьезностью и рассудительностью и при этом порядочной тупостью и скукой. Освальд был бы гораздо лучшим главой рода, чем я.

– Эдмунд! – воскликнула графиня, однако было неизвестно, относилось ли это восклицание к последней его фразе или вообще к легкомысленному выпаду против предков.

– Ах, да, – промолвил слегка сконфуженный Эдмунд. – Прошу прощения у теней моих пращуров. Видишь, мама, я, к сожалению, ничего не унаследовал от их талантов, даже рассудительности.

– Мне кажется, тетушка думала другое, – спокойно промолвил Освальд.

Графиня закусила губы. На ее лице ясно отразилось, что она снова чувствовала полнейшее отвращение к «холодному, пытливому взору», остановившемуся теперь на ней.

– Бросьте, наконец, этот спор о фамильном сходстве! – оборвала она разговор. – В наследственности бывают как правила, так и исключения. Освальд, мне хочется, чтобы ты посмотрел эти бумаги. Ты ведь юрист. Наш поверенный считает это дело сомнительным, я же думаю, и Эдмунд того же мнения, что мы обязаны довести его до конца. – И она подвинула племяннику бумаги, лежавшие перед ней на столе.

Тот бросил на них беглый взгляд и произнес:

– Ах, вот что! Речь идет о процессе против советника Рюстова из Брюннека.

– Боже мой, неужели эта история еще не окончена? – спросил Эдмунд. – Процесс был начат еще до нашего отъезда.

Освальд насмешливо улыбнулся.

– По-видимому, у тебя довольно своеобразное понятие о продолжительности судебных дел такого рода. Это может длиться годами. Если ты, тетя, позволишь, я возьму бумаги с собой, чтобы просмотреть их по свободе, если только Эдмунд…

– Нет-нет, увольте меня, ради Бога! – замахал руками граф. – Я наполовину уже забыл всю эту историю. Этот Рюстов, кажется, женился на дочери дяди Франца и предъявляет теперь права на Дорнау, который дядя в своем завещании отказал мне?

– И вполне справедливо, – заключила графиня, – так как эта свадьба состоялась против его воли. Его дочь своим неравным браком порвала с ним и со своей родней. Вполне естественно, что он совсем лишил ее наследства, и так же естественно, что он, так как в живых не было более близких родственников, захотел присоединить Дорнау к майорату нашего рода и, следовательно, завещал его тебе.

При этом объяснении по лицу Эдмунда пробежала тень недовольства.

– Может быть, все это и так, но для меня это дело крайне неприятно. Для чего мне, владельцу Эттерсберга, обладание еще каким-то Дорнау? Я представляю себя вторгающимся в чужие владения, которые, вопреки всяким семейным разладам и завещаниям, все же принадлежат прямым наследникам. Мне кажется было бы лучше всего, чтобы было заключено какое-нибудь соглашение.

– Это невозможно, – безапеляционно заявила графиня. – Упрямство Рюстова с самого начала придало делу такое направление, которое исключает всякое соглашение. Тот способ, которым он стал оспаривать завещание, и образ действий, с каким он выступил против тебя, законного наследника, были буквально оскорбительны и всякую уступчивость с нашей стороны делали непростительной слабостью. Кроме того, ты не имеешь права выступать против ясно выраженной воли нашего родственника. Он во что бы то ни стало хотел лишить наследства эту госпожу Рюстов.

– Да ведь ее уже несколько лет как нет в живых, – заметил Эдмунд, – а ее муж не имеет на наследство никаких прав.

– Нет, но он предъявляет иск от имени своей дочери.

Оба молодых человека одновременно взглянули друг на друга, и Эдмунд, словно ужаленный, привскочил на месте.

– Своей дочери? Значит, у него есть дочь?

– Конечно! Девушка лет восемнадцати, насколько я знаю.

– Значит, эта барышня и я – враждующие претенденты на наследство?

– Разумеется! Но что тебя вдруг так заинтересовало?

– Победа, я нашел ее! – воскликнул Эдмунд. – Освальд, ведь это наша вчерашняя очаровательная незнакомка. Вот почему наша встреча показалась ей такой смешной; вот почему она отказалась назвать нам свое имя; вот откуда намек на отношения между нами!.. Все это сходится точь-в-точь! Теперь в этом нет ни малейшего сомнения.

– Не скажешь ли ты мне, наконец, что все это значит? – спросила графиня, очевидно, находившая такое оживление сына весьма неподходящим к случаю.

– Конечно, мама, сейчас же! Мы познакомились вчера с одной молодой особой, или – вернее – я познакомился с ней, потому что Освальд, по своему обыкновению, нисколько не интересовался этим. Ну, зато я старался за нас обоих, – и молодой граф со всеми подробностями начал рассказывать о вчерашнем приключении, откровенно радуясь тому, что открыл инкогнито своей прекрасной незнакомки.

Несмотря на это, ему не удалось вызвать улыбку на лице матери. Она молча слушала его и, когда он закончил свой воодушевленный рассказ, сказала ледяным тоном:

– По-видимому, ты смотришь на эту встречу как на развлечение. Мне на твоем месте она показалась бы очень неприятной. Неприятно сталкиваться с лицами, с которыми находишься во враждебных отношениях.

– Враждебных? – воскликнул Эдмунд. – К восемнадцатилетним девушкам я никогда не отношусь враждебно, а к этой и подавно, хотя бы она даже претендовала на самый Эттерсберг. Я с удовольствием положил бы к ее ногам весь Дорнау, если бы…

– Прошу тебя, Эдмунд, не относиться к этому с таким легкомыслием, – перебила его графиня. – Я знаю, ты любишь подобные глупости, но речь идет о серьезных вещах. Процесс ведется противниками с ожесточением и враждебностью, исключающими всякие личные отношения. Я надеюсь, что ты поймешь это и будешь решительно избегать дальнейших встреч. Я требую этого.

С этими словами она поднялась и, чтобы сын не сомневался относительно ее крайнего недовольства, вышла из комнаты.

Молодой владелец майората, о высоком положении которого мать напоминала при каждом случае, по-видимому, еще далеко не вышел из-под опеки, так как не пытался возражать ей, хотя процесс касался, собственно, его одного.

– Этого надо было ждать, – промолвил Освальд, когда за графиней закрылась дверь. – Почему ты не замолчал вовремя?

– Да мог ли я знать, что мою откровенность примут так немилостиво? По-видимому, с этим Рюстовым идет настоящая война. Но это не имеет значения, я все-таки отправлюсь в Бруннек.

Освальд уронил бумаги, просмотром которых занялся.

– Не хочешь ли ты нанести визит советнику?

– Конечно, хочу! Неужели ты думаешь я откажусь от этого очаровательного знакомства, потому что наши адвокаты ведут процесс, который для меня, по существу, в высшей степени безразличен? Наоборот, я воспользуюсь случаем, чтобы представиться моей прекрасной противнице в качестве врага и ответчика. На этих днях я отправлюсь туда.

– Советник вышвырнет тебя за дверь, – сухо заметил Освальд. – Своей невероятной грубостью он известен всем.

– В таком случае тем вежливее буду я! На отца такой дочери я вообще обижаться не могу, да, наконец, и у этого медведя есть же, вероятно, какие-нибудь человеческие чувства. Не смотри так мрачно, Освальд! Может быть, ты ревнуешь? В таком случае ты волен ехать со мной и сам попытать свое счастье.

– Избавь меня от подобных комедий! – холодно ответил Освальд, поднимаясь с места и отходя к окну.

В его движениях и тоне слышалось с трудом скрываемое раздражение.

– Как хочешь! Но еще одно! – Молодой граф внезапно стал серьезным. Озабоченно взглянув на дверь соседней комнаты, он продолжал: – Не рассказывай пока о своих планах на будущее! Почва для них далеко неблагоприятна. Я хотел прозондировать ее и облегчить тебе неизбежное объяснение, но это вызвало такую бурю, что я предпочел умолчать о том, что знаю.

– К чему это? В ближайшее время мне придется поговорить об этом с тетей. Я не вижу никакой пользы от отсрочки.

– Ну можешь ты помолчать, по крайней мере, с неделю? – сердито воскликнул Эдмунд. – Моя голова занята сейчас совсем другим, и у меня нет никакой охоты все время быть в качестве ангела-примирителя между тобой и мамой.

– Разве я тебя просил об этом? – спросил Освальд так резко, что граф вздрогнул.

– Освальд, ты заходишь слишком далеко. Правда, я привык к тому, что ты всегда отталкиваешь меня подобным образом, и, действительно, не понимаю, почему выношу от тебя то, чего никогда не простил бы никому другому.

– Потому что во мне ты видишь униженного, Зависимого родственника и чувствуешь себя обязанным быть великодушным по отношению… к бедному двоюродному брату.

В этих словах слышалась такая безграничная горечь, что Эдмунд сразу же успокоился.

– Ты обиделся, – примирительно промолвил он. – И ты прав. Но почему же за вчерашнее ты заставляешь отвечать меня? Я ведь совсем не виноват в этом! Ты знаешь, я не могу серьезно противоречить маме, хотя решительно не согласен с ней. Но в этом случае она уступит; или твои комнаты будут завтра же находиться рядом с моими, или я сам перееду в боковой флигель и поселюсь у тебя, несмотря ни на пыль, ни на летучих мышей.

Горькое выражение исчезло с лица Освальда, и он заговорил мягче:

– Ты, конечно, был бы в состоянии сделать это, но оставь, пожалуйста, Эдмунд! Право, не важно, где я буду жить эти несколько месяцев своего пребывания здесь. Во флигеле очень спокойно и удобно заниматься. Мне там гораздо приятнее, чем здесь, в вашем замке.

– «В вашем замке»! – повторил задетый за живое Эдмунд. – Как будто он не был когда-то родным и тебе! Но ты именно стараешься показать нам, что ты – чужой. На тебе, Освальд, лежит немалая часть вины за те мучительные отношения, которые создались между тобой и моей матерью; ты никогда не выказывал к ней ни расположения, ни уступчивости. Неужели ты не можешь пересилить себя?

– Там, где требуется слепое подчинение, нет, даже если бы речь шла о всем моем будущем!

– Ну, в таком случае в самом недалеком будущем нам снова надо ждать семейной сцены! – уныло промолвил Эдмунд. – Значит, ты не хочешь менять комнату?

– Нет!

– Как хочешь! Прощай!

Эдмунд направился к двери, но еще не дошел до нее, как Освальд поспешно вышел из оконной ниши и последовал за ним.

– Эдмунд!

– Ну? – спросил останавливаясь граф.

– Я в любом случае останусь в боковом флигеле, но очень благодарен тебе.

Молодой граф улыбнулся.

– Правда? Это почти извинение. Я даже не думал, что ты можешь так тепло благодарить, Освальд, – он вдруг сердечно положил руку на плечо двоюродного брата, – правда ли, что ты ненавидишь меня, потому что судьба сделала меня владельцем майората, потому что я стал на пути между тобой и Эттерсбергом?

Освальд посмотрел на него. Это был снова тот же странный, пытливый взгляд, который, казалось, искал что-то в чертах лица молодого графа, но теперь этот взгляд был освещен теплым, искренним чувством.

– Нет, Эдмунд! – последовал его твердый, серьезный ответ.

– Я так и знал, – воскликнул Эдмунд. – итак, оставим в покое все наши недоразумения! Что же касается нашего дорожного знакомства, то наперед говорю тебе: я сосредоточу всю свою так часто прославляемую любезность, чтобы произвести в Бруннеке небывалый эффект, несмотря на твое мрачное лицо, несмотря на гнев матери. И я произведу его, можешь не сомневаться!

С этими словами он схватил двоюродного брата за руку и со смехом увлек его из комнаты.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Гонцы весны (Элизабет Вернер, 1880) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я