Земля без людей (Алан Вейсман, 2012)

Попробуйте представить себе, что может случиться с Землей, если человечество вдруг исчезнет. Как быстро забудет Земля о людях, живших на ней? На нашей планете уже есть места, оставленные людьми: Чернобыль, корейская демилитаризованная зона, часть первобытного европейского леса в Беловежской Пуще… Известный американский журналист Алан Вейсман, используя знания и опыт ученых, в своей книге «Земля без людей» наглядно рассказывает, как в течение нескольких дней после исчезновения людей города начнут разрушаться, и в конце концов исчезнут, а асфальтовые джунгли уступят место настоящим. Сможем ли мы ужиться вместе на этой Земле, есть ли шанс у человечества?

Оглавление

Из серии: Популярная наука

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Земля без людей (Алан Вейсман, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть I

Глава 1 Древний запах Эдема

Вы могли никогда не слышать о Беловежской Пуще. Но если вы выросли в умеренной полосе, пересекающей большую часть Северной Америки, Японии, Кореи, России, несколько бывших советских республик, части Китая, Турции, Восточной и Западной Европы – включая Британские острова, – что-то в глубине вас помнит ее. Если же вы родились в тундре или пустыне, субтропиках или тропиках, пампе или саванне, все равно есть места на земле сродни этой пуще, способные взволновать вашу память.

Пуща, старое польское слово, означает «девственный лес». Раскинувшаяся на более чем 170 тысяч гектаров по обе стороны белорусско-польской границы, Беловежская Пуща хранит последние оставшиеся в Европе фрагменты старого равнинного леса. Вспомните о туманном, мрачном лесе, встававшем перед глазами, когда вам в детстве читали сказки братьев Гримм. Здесь ясени и липы возвышаются почти на 4,5 метра, их огромные кроны затеняют влажный, спутанный подлесок из грабов, папоротников, болотной ольхи и грибов размером с тарелку. Дубы, окутанные пятисотлетним мхом, вырастают такими необъятными, что большие пятнистые дятлы хранят еловые шишки в глубоких, восьмисантиметровых трещинах коры. Воздух, густой и прохладный, напоен тишиной, которая прерывается карканьем ореховки, низким уханьем карликовой совы или воем волка лишь для того, чтобы снова вернуться к покою.

Аромат, поднимающийся от перегноя, миллиардами лет скапливающегося в сердце леса, взывает к самому источнику плодородия. В Беловежской Пуще богатство жизни основано во многом на том, что уже умерло. Почти четверть органической массы над землей находится в различных стадиях гниения – более 100 кубических метров разлагающихся стволов и упавших веток на каждый гектар питает тысячи видов грибов, лишайников, жуков-короедов, личинок и микробов, которых нет в аккуратных, управляемых лесных хозяйствах, сходящих за леса в других местах.

Все вместе эти виды представляют собой лесную кладовую для ласок, сосновых куниц, енотов, бобров, выдр, лис, рысей, волков, косулей, оленей, лосей и орлов. Здесь самое большое на континенте количество видов жизни, несмотря на то что тут нет ни окружающих гор, ни защищающих долин, которые могли бы создать уникальные ниши для эндемических растений. Беловежская Пуща – остаток того, что когда-то простиралось к востоку до Сибири и к западу до Ирландии.

Существованию в Европе подобного наследия непрерывного биологического развития мы обязаны, что не удивительно, монаршей привилегии. В XIV веке литовский князь Владислав Ягайло, успешно объединив свое княжество с королевством польским, объявил лес королевским охотничьим заповедником. Веками так и было. Когда польско-литовский союз поглотила Россия, Беловежская Пуща стала личным владением царей. Несмотря на то что немцы во время оккупации в Первую мировую войну вырубали лес и истребляли дичь, древнее сердце леса осталось нетронутым, и в 1921 году Беловежская Пуща превратилась в польский национальный парк. Лесное мародерство возобновилось на короткое время при Советах, но после вторжения нацистов фанатик природы Герман Геринг распорядился закрыть вход в заповедник для всех, не имеющих от него личного разрешения.

Раскинувшаяся на более чем 170 тысяч гектаров по обе стороны белорусско-польской границы, Беловежская Пуща хранит последние оставшиеся в Европе фрагменты старого равнинного леса.

По слухам, как-то вечером после Второй мировой в Варшаве пьяный Сталин согласился позволить Польше сохранить две пятых леса. За годы правления коммунистов мало что изменилось, за исключением строительства нескольких элитных охотничьих дач – на одной из которых, Вискули, в 1991 году было подписано соглашение, распускающее Советский Союз на свободные государства. Но, как оказалось, при польской демократии и белорусской независимости угроз этому древнему храму возникает куда больше, чем за семь столетий монархов и диктаторов. Лесные министерства обеих стран на все лады расхваливают принимаемые меры по сохранению здоровья Пущи. Меры эти тем не менее на поверку оказываются новым словом для выбраковки – и продажи – взрослых деревьев твердых пород, которые при естественном ходе вещей были бы повалены ветром и стали бы питанием для леса.

Не потрясает ли вас мысль, что когда-то вся Европа выглядела так же, как эта Пуща? Войти в нее – значит понять, что большинство из нас выросло на бледной копии того, что было задумано природой. Видеть бузину со стволами двухметровой толщины или проходить через места произрастания самых высоких здесь деревьев – гигантских норвежских елей, косматых, как Мафусаил, – покажется настолько же экзотичным, как Амазонка или Антарктида для кого-нибудь, выросшего в сравнительно тщедушных вторичных лесах северного полушария нашего времени. Но вот что удивительно – каким знакомым все это кажется. И, на каком-то клеточном уровне, каким совершенным.

Это единственное место, где живут все девять видов европейскихдятлов, потому что, некоторые из них гнездятся только в полых, умирающих деревьях.

Андржей Бобич сразу это понял. Когда он изучал лесное дело в Кракове, его учили управлять лесом для получения максимальной производительности, что включало удаление «излишков» органического мусора, чтобы в нем не заводились вредители вроде жуков-короедов. А потом, побывав в Пуще, он был поражен, увидев в 10 раз большее биоразнообразие, чем в любом другом виденном им лесу.


Рис. 1. Пятисотлетние дубы. Беловежская Пуща, Польша.

Фото Януила Корбела


Это единственное место, где живут все девять видов европейских дятлов, потому что, как он понял, некоторые из них гнездятся только в полых, умирающих деревьях. «Они не могут выжить в управляемых лесах, – спорил он со своими профессорами лесного дела, – Беловежская Пуща прекрасно управляла сама собой тысячелетиями».

Крепкий, бородатый молодой польский лесник стал в результате лесным экологом. Его приняла на работу польская служба национальных парков. Но через некоторое время его уволили за опротестование планов управления, которые начинали подбираться все ближе к девственному центру Пущи. В различных международных журналах он поносил официальную политику, утверждавшую, что «леса умрут без нашей внимательной заботы», а также оправдывающую рубку леса в буферной зоне Беловежья для «восстановления исходного характера насаждений». Такое извращенное мышление, утверждает он, распространено среди европейцев, у которых не осталось никаких воспоминаний о диких лесах.

Чтобы подпитывать свою память, он годами каждый день зашнуровывал кожаные ботинки и бродил по своей любимой Пуще. И хотя он яро защищает те части этого леса, которые еще не были потревожены человеком, Андржей Бобич ничего не может поделать с тягой ко всему человеческому.

Один среди деревьев, Бобич общается с собратьями Homo sapiens минувших веков. Настолько девственный лес – чистый лист для летописи людей: летописи, которую он научился читать. Слои угля в почве показывают ему, где охотники когда-то использовали огонь для расчистки части леса для травли. Рощи берез и дрожащих осин свидетельствуют о времени, когда потомки Ягайло отвлеклись от охоты, возможно, на войну, на время, достаточное для того, чтобы эти солнцелюбивые виды заняли охотничьи засеки. В их тени поднимаются сеянцы деревьев с твердой древесиной, выдающих, что росло здесь когда-то. Постепенно они будут выживать березы и осины, пока лес не вернется к исходному состоянию.

Когда Бобич случайно натыкается на аномальный куст вроде боярышника или старую яблоню, он понимает, что встретил призрак бревенчатого дома, давным-давно поглощенного теми же микробами, которые могут превратить гигантские деревья обратно в почву. Каждый одинокий огромный дуб, который он находит на низком, поросшем клевером холме, отмечает крематорий. Его корни питаются останками славянских предков нынешних белорусов, пришедших с востока 900 лет назад. На северо-западной границе леса евреи из окрестных штетлов хоронили своих умерших. Их надгробные камни из песчаника и гранита середины XIX века, покрытые мхом и оплетенные корнями, уже сточились настолько, что начинают напоминать гальку, оставленную их скорбящими родственниками, в свою очередь давно ушедшими.

Андржей Бобич проходит сквозь сине-голубые заросли шотландской сосны едва ли в километре от белорусской границы. На исходе октябрьского дня так тихо, что можно слышать, как падают снежинки. Внезапно раздается треск подлеска, и дюжина зубров – Bison bonasus, европейских бизонов – внезапно появляются оттуда, где они щипали молодые побеги. Взмыленные и бьющие копытами, они задерживают взгляд огромных черных глаз лишь настолько, чтобы вспомнить, что их предки считали необходимым делать при встрече с этими обманчиво хрупкими двуногими: они бегут.

В дикой природе осталось всего 600 зубров, практически все здесь – или только половина, в зависимости от того, что понимать под словом «здесь». Этот рай разделяет железный занавес, воздвигнутый Советами в 1980 году вдоль границы, чтобы помешать перебежчикам на сторону польского диссидентского движения «Солидарность». Правда, волки прорыли ходы по ним, косули и лоси вроде бы способны его перепрыгнуть, а вот стадо этих крупнейших европейских млекопитающих остается разделенным, а с ним и генофонд – разделенным и смертельно сократившимся, как опасаются некоторые зоологи. Однажды, после Первой мировой войны, сюда уже привозили бизонов из зоопарков, чтобы пополнить вид, практически истребленный голодными солдатами. Теперь им угрожают следы холодной войны.

Беларусь, которая за столько лет после обрушения коммунизма снесла еще не все памятники Ленину, не собирается также разбирать и это ограждение, тем более что граница с Польшей – теперь еще и граница с Евросоюзом. Несмотря на то что всего 14 километров разделяют управления заповедником двух стран, чтобы посетить белорусскую часть Беловежской Пущи, иностранцу придется проехать около 160 км на юг, сесть на поезд, идущий через границу до города Бреста, ответить на бессмысленные вопросы и нанять машину, чтобы проехать обратно на север. Белорусский коллега-активисг Андржея Бобича Георгий Казулька, бледный, болезненный и бесхарактерный биолог, был заместителем директора белорусской части первобытного леса. Его также уволила государственная служба заповедника за то, что он протестовал против последнего дополнения парка – лесопилки. Он не может рисковать быть замеченным в обществе иностранцев. В многоквартирном доме брежневской эпохи на краю леса, где он живет, он предлагает с извинениями посетителям чай и обсуждает свои мечты об интернациональном парке мира, в котором бизоны и лоси будут свободно бродить и размножаться.

Если последние люди не уберут вовремя белорусский железный занавес, бизоны могут исчезнуть вместе с ними.

В этой части Пущи – те же колоссальные деревья, что и в Польше; те же лютики, лишайники и огромные красные листья дубов; кружатся те же белохвостые орлы, не обращающие внимания на барьер из колючей проволоки под ними. На самом деле на обеих сторонах лес разрастается, так как крестьянское население переезжает из все уменьшающихся деревень в города. В этом влажном климате, березы и осины быстро завоевывают незасаженные картофельные поля; всего за двадцать лет сельскохозяйственная земля превратилась в лес. Под покровом деревьев-первопроходцев восстановится поросль дубов, кленов, лип, сосен и елей. Пройдет 500 лет без людей, и настоящий лес сможет вернуться.

Мысль о сельской Европе, в один прекрасный день возвращающейся к исходному лесу, обнадеживает. Но вот если последние люди не уберут вовремя белорусский железный занавес, бизоны могут исчезнуть вместе с ними.

Глава 2 Разрушая наш дом

«Если хотите уничтожить амбар, – сказал мне однажды фермер, – пробейте в крыше дыру в полметра. А потом просто отойдите».

Архитектор Крис Риддл, Амхерст, Массачусетс

Как только исчезнут люди, природа возьмет все на себя и немедленно примется за уборку дома – точнее, домов. За их уборку с поверхности Земли. Все они исчезнут.

Если у вас есть дом, то вы уже знаете, что для него это всего лишь вопрос времени, даже если вы отказывались это принимать, пока эрозия безжалостно атаковала для начала ваши сбережения. При покупке вам говорили, сколько будет стоить дом, но никто не упомянул, что вам придется также платить за то, чтобы природа не забрала дом задолго до того, как это сделает банк.

Даже если вы живете в лишенном природных черт, постмодернистском жилом массиве, в котором тяжелые машины забили ландшафт до полного подчинения, заменив непослушную природную флору послушным газоном и одинаковыми деревцами и замостив заболоченные участки во имя праведной борьбы с комарами, – даже в этом случае вы знаете, что природа не особенно обеспокоилась. Неважно, насколько герметично защищены от непогоды ваши помещения с искусственно поддерживаемой температурой – невидимые споры проникают куда угодно, проявляясь во внезапных вспышках грибка – ужасно, если вы их видите, хуже, если нет – если они спрятаны за покрашенной стеной, поедая слои гипсокартона, гноя стойки и лаги полов. Или у вас поселились термиты, муравьи-древоточцы, тараканы, шершни или даже небольшие млекопитающие.

Больше всего, однако, вас беспокоит то, что в других контекстах является настоящим символом жизни: вода. Она все время хочет куда-нибудь просочиться.

Когда мы уйдем, месть природы за наше самодовольное, механизированное превосходство придет с водой. Все начнется с конструкций из деревянных рам, наиболее широко используемых при строительстве жилых зданий в развитом мире. Все пойдет с крыши, покрытой, скорее всего, асфальтовой или шиферной плиткой, рассчитанной на двадцать-тридцать лет – но эти расчеты не касаются областей около каминных труб, где появятся первые протечки. Как только под неумолимой настойчивостью дождя отделится слой гидроизоляции, вода проникнет под кровельную плитку. Она потечет по листам обрешетки размером 1,22 на 2,44 метра, сделанным из фанеры или – в более новых постройках – из ДСП, состоящей из 7-ю-сантиметровых древесных стружек, склеенных смолой.

Новое – не всегда значит лучшее. Вернер фон Браун, немецкий ученый, разработавший космическую программу США, любил рассказывать историю о полковнике Джоне Гленне, первом американце на орбите Земли. «До взлета остаются секунды, Гленн сидит пристегнутый в ракете, которую мы для него построили, он полностью сконцентрирован, и вы знаете, что он сказал себе? «Боже мой! Я сижу на куче купленного по дешевке!»

А вы в своем новом доме сидите под этой кучей. С другой стороны, это к лучшему: строя дешевле и легче, мы используем меньше мировых ресурсов. С третьей – крупные деревья, которые пошли на огромные деревянные столбы и балки, до сих пор поддерживающие средневековые европейские и японские, а также раннеамериканские стены, теперь слишком ценны и редки, и нам остается только склеивать друг с другом доски меньшего размера и стружку.

Смола в этом экономичном варианте крыши из щепы, водоустойчивая липкая смесь из формальдегидного и фенольного полимера, была использована и на покрытие открытых участков срезов, но все это не спасает, потому что влага проникает вокруг гвоздей. Скоро они начинают ржаветь, их крепление ослабевает. А это, в свою очередь, ведет не только к протечкам, но и к структурным повреждениям. Помимо поддержки кровли, деревянная обрешетка заодно скрепляет балочные фермы друг с другом. Фермы – заранее изготовленные раскосы, скрепленные металлическими соединительными пластинами, – используются для того, чтобы удержать крышу от расползания. Но как только обрешетка расходится, с ней уходит и целостность конструкции.

По мере увеличения воздействия силы тяжести на фермы маленькие полусантиметровые гвозди, которыми крепились теперь уже ржавые соединительные пластины, выходят из влажного дерева, на котором остается пушистый зеленоватый отпечаток. Под этим отпечатком – волокнистые нити, так называемые гифы, вырабатывающие энзимы, способные разложить целлюлозу и лигнин на пищу для грибков. То же самое происходит с полами изнутри. Когда отключат отопление, трубы взорвутся, если вы живете там, где температура опускается ниже нуля, и дождь задует ветром там, где окна потрескались от ударявшихся в них птиц и напряжения оседающих стен. Даже там, где стекло еще цело, дождь и снег таинственно и непреклонно пробивают себе путь под рамы. По мере того как дерево продолжает гнить, фермы начинают падать друг на друга. Рано или поздно стены наклонятся в одну сторону, и, наконец, крыша рухнет. Крыша того самого амбара с полуметровой дырой провалится внутрь примерно за 10 лет. Крыша вашего дома выдержит лет 50, максимум – 100.

Когда мы уйдем, месть природы за наше самодовольное, механизированное превосходство придет с водой.

Пока разворачивалось это несчастье, внутри успели побывать белки, еноты и ящерицы, прогрызшие дыры для своих жилищ в гипсокартоне, в то время как дятлы пробили себе дорогу с другой стороны. Если им изначально препятствовал якобы вечный сайдинг из алюминия, винила или не требующих ухода обшивочных плит из портландцемента и целлюлозного волокна, именуемых досками Харди[2], придется для начала подождать столетие, пока большая часть этого не будет валяться на земле. Приданный обшивке на заводе цвет к тому моменту пропадет, и по мере того как вода будет пробивать свой неизбежный путь в спилы и дыры от крепивших обшивку гвоздей, бактерии отберут себе части растительного происхождения, оставив минеральные лежать. Упавший виниловый сайдинг, цвет которого быстро блекнет, становится хрупким и трескается по мере того, как разлагается пластификатор. Алюминий выглядит лучше, но соли в воде, скапливающейся на его поверхности, медленно проедают маленькие ямки, которые оставляют белый зернистый налет.

Многие десятилетия, даже после попадания во власть стихий, цинковое покрытие защищало трубы отопления и охлаждения. Но вода и воздух сговорились превратить его в оксид цинка. Как только покрытие поглощено, незащищенные тонкие листы стали разложатся за считаные годы. Задолго до этого растворимый в воде гипс из гипсокартона смывает обратно в землю. И остается камин, с которого и начались все проблемы. Спустя сто лет он все еще стоит, но кирпичи начинают падать и разбиваться по мере того, как известковый раствор, подверженный температурным колебаниям, крошится и осыпается.

То, что останется через 500 лет, зависит от того, в какой части мира вы жили.

Если у вас был плавательный бассейн, он превращается теперь в ящик для цветов, заполненный потомками завезенных девелопером декоративных деревьев, или для изгнанных местных растений, остававшихся на границах окультуренной территории в ожидании возможности отвоевать свое место. Если под домом был подвал, он также наполняется землей и растениями. Ежевика и дикий виноград обвиваются вокруг стальных газовых труб, которые сгниют, не пройдет еще ста лет. Белые водопроводные трубы из ПВХ желтеют и истончаются со стороны, доступной свету, где их хлорид превращается в соляную кислоту, растворяясь и растворяя поливинильные компоненты. И только плитка в ванной, по химическим свойствам похожая на ископаемые остатки, остается сравнительно без изменений, хоть и лежит теперь в куче, смешанная с опавшей листвой.

То, что останется через 500 лет, зависит от того, в какой части мира вы жили. Если климат умеренный, на месте пригорода стоит лес; за вычетом нескольких холмов все начинает напоминать то, что здесь было, когда девелоперы или фермеры, у которых те отняли землю, впервые увидели это место. Среди деревьев, наполовину скрытые разрастающимся подлеском, лежат алюминиевые части посудомойки и посуда из нержавеющей стали, их пластиковые ручки потрескавшиеся, но еще крепкие. В течение ближайших столетий можно будет наконец-то определить скорость, с которой алюминий покрывается ямками и разъедается, хотя рядом и не будет металлургов, чтобы ее отметить: сравнительно новый материал был незнаком древним людям, потому что руда должна пройти электрохимическую очистку, прежде чем стать металлом.

Сплавы хрома, придающие нержавеющей стали ее выносливость, будут оказывать это действие тысячелетиями, особенно если кастрюли, сковородки, а также столовые приборы из углеродистой стали окажутся укрытыми от воздействия атмосферного кислорода. Сто тысяч лет спустя интеллектуальное развитие созданий, которые их откопают, может сделать резкий скачок на более высокий эволюционный уровень за счет открытия готовых инструментов. С другой стороны, отсутствие знаний о том, как их повторить, может стать деморализующим расстройством – или внушающей благоговейный трепет тайной, разжигающей религиозное сознание.

Если вы жили в пустыне, пластиковые компоненты современной жизни расслаиваются и осыпаются быстрее, так как полимерные цепочки разрушаются под воздействием ультрафиолета солнечных лучей. При меньшей влажности дерево выдержит здесь дольше, в то время как любой металл в контакте с солеными почвами пустыни заржавеет быстрее. Тем не менее по состоянию руин романского периода мы можем предположить, что толстые чугунные предметы часто станут попадаться в будущих археологических записях, так что странный вид пожарных гидрантов, торчащих среди кактусов, может когда-нибудь оказаться одной из немногих подсказок того, что человечество существовало. И хотя глинобитные и оштукатуренные стены разъедены, кованые железные балконы и оконные решетки еще узнаваемы, но стали воздушными, словно тюль, так как ржавчина, проедающая железо, оставляет несъедобную для нее основу из стеклянного шлака.

Когда-то мы строили исключительно из наиболее стойких материалов, какие знали, из гранитных блоков, к примеру. Результатами можно до сих пор наслаждаться, но мы нечасто их используем, потому что добыча, резка, транспортировка и обтесывание камня требуют терпения, которого у нас больше нет. Никто со времен любителей Антонио Гауди, начавшего сооружать в 1880 в Барселоне все еще не законченную базилику Саграда Фамилия, не предполагает вкладываться в постройку, которую через 250 лет завершат внуки наших праправнуков. Кроме того, в связи с отсутствием нескольких тысяч рабов это весьма недешево, особенно в сравнении с другим римским изобретением – бетоном.

На сегодняшний день эта смесь из глины, песка и мастики, сделанной из кальция древних морских раковин, застывает в рукотворную скалу, ставшую наиболее доступным вариантом для Homo sapiens urbanus. Что же произойдет с бетонными городами, служащими сейчас домом для более чем половины живущих на земле людей?

Прежде чем мы рассмотрим этот вопрос, стоит сказать несколько слов по поводу климата. Если мы завтра исчезнем, инерция определенных сил, которым мы уже дали ход, позволит им продолжать действовать, пока столетия гравитации, химии и энтропии не затормозят их до состояния равновесия, лишь частично напоминающего то, что было до нас. Это прошлое равновесие зависело от порядочного размера объема угля, спрятанного под земной корой, которое мы теперь переместили в атмосферу. Вместо того чтобы гнить, деревянные основы домов могут быть сохранены, подобно испанским галеонам, если поднявшиеся моря законсервируют их соленой водой.

Что же произойдет с бетонными городами, служащими сейчас домом для более чем половины живущих на земле людей?

В более теплом мире пустыни могут стать суше, но в те области, где жили люди, скорее всего опять придет то, что исходно привлекло к ним людей, – текущая вода. От Каира до Финикса пустынные города поднимались там, где реки делали засушливые почвы пригодными для жизни. Затем, по мере роста численности, люди перехватывали контроль над этими водными артериями, направляя их по путям, позволявшим им разрастаться все больше. Но после ухода людей все эти искусственные русла вскоре последуют за ними. Более сухие и жаркие пустынные области дополнятся более влажными, штормовыми горными погодными системами, которые будут посылать ревущие наводнения вниз по течению рек, разрушая дамбы, распространяясь по бывшим наносным равнинам и погребая все постройки на них под ежегодными слоями ила. Под ними пожарные гидранты, автомобильные покрышки, разбитые зеркала, кондоминиумы и офисные здания могут продолжать существовать неопределенно долгое время, но столь же скрытые из виду, как когда-то каменноугольная формация.

Эти захоронения не будут отмечены надгробиями, только корни тополей, ив и пальм смогут иногда отметить их присутствие. И лишь миллиарды лет спустя, когда старые горы сотрутся и поднимутся новые, молодые потоки, пробивающие новые каньоны через слои осадочных отложений, откроют то, что когда-то ненадолго было здесь.

Глава 3 Город без нас

Мысль о том, что однажды природа может поглотить нечто столь огромное и бетонное, как современный город, с трудом возникает в нашем сознании. Само по себе титаническое присутствие Нью-Иорк-Сити сопротивляется попыткам представить его увядание. События сентября 2001 года показали, что могут сделать люди со взрывными устройствами, а не грубые процессы эрозии и гниения. Захватывающее дух быстрое обрушение башен Всемирного торгового центра дает нам больше пищи для размышления о тех, кто их атаковал, чем о смертельной уязвимости, которая может обречь на уничтожение всю нашу инфраструктуру. И даже это когда-то немыслимое бедствие коснулось всего лишь нескольких зданий. Тем не менее время, необходимое природе, чтобы избавить себя от того, что сотворила городская жизнь, может быть меньше, чем мы подозреваем.

Всемирная выставка 1939 года проходила в Нью-Йорке. В качестве одного из своих экспонатов правительство Польши прислало статую Владислава Ягайло. Основатель Беловежской Пущи был обессмерчен в бронзе вовсе не за то, что шесть столетий назад сохранил кусок первобытного леса. Женившись на польской королеве, Ягайло объединил ее земли со своим княжеством Литовским, превратив их в силу европейского масштаба. Статуя изображала его верхом после победы в Грюнвальдской битве в 1410 году. Торжествуя, он поднимает два меча, захваченных у последнего побежденного польского врага – рыцарей-крестоносцев Тевтонского ордена.

Однако в 1939 году борьба поляков с некоторыми потомками тевтонских рыцарей была далеко не столь же успешна. Еще до окончания Всемирной выставки в Нью-Йорке гитлеровские нацисты захватили Польшу, и скульптуру невозможно было вернуть на родину. Шесть печальных лет спустя польское правительство подарило ее Нью-Йорку в качестве символа своих храбрых, потрепанных войной, но выживших граждан. Статую Ягайло установили в Центральном парке с видом на то, что сегодня называется Черепаховым прудом.

Когда доктор Эрик Сандерсон ведет экскурсию через парк, он проводит свою группу мимо Ягайло без остановки, потому что они затерялись совсем в другом столетии – семнадцатом. В очках под широкополой фетровой шляпой, с аккуратной седеющей бородой и ноутбуком, запихнутым в рюкзак, Сандерсон является ландшафтным экологом общества Охраны дикой природы, всемирного отряда исследователей, пытающихся сохранить находящийся под угрозой мир от самого себя.

Время, необходимое природе, чтобы избавить себя от того, что сотворила городская жизнь, может быть меньше, чем мы подозреваем.

Из штаб-квартиры в Бронксе Сандерсон управляет проектом «Маннахэтта», попыткой создать виртуальный Манхэттен таким, каким его впервые увидела команда Генри Гудзона в 1609 году: вид без города, который провоцирует на рассуждения о том, как может выглядеть будущее без людей.

Команда Сандерсона прочесала весь город в поисках оригинальных голландских документов, британских колониальных карт, топографических исследований и различных архивных документов за несколько столетий. Они брали образцы отложений, анализировали ископаемую пыльцу и скормили тысячи кусочков биологических данных приложению формирования изображений, которое создает трехмерные панорамы диких густых лесов, на которые был наложен город. С каждой новой записью о виде травы или дерева, существование которых в прошлом подтверждено в той или иной части города, изображения становятся более детальными, более потрясающими, более убедительными. Их цель – создать поквартальный путеводитель по этому призрачному лесу, который Эрик Сандерсон, кажется, каким-то таинственным образом наблюдает, даже когда уворачивается от автобусов на Пятой Авеню.

Когда Сандерсон бродит по Центральному парку, он может видеть сквозь пятьсот кубических метров земли, наваленных его дизайнерами, Фредериком Лоу Олмстедом и Калвертом Боксом, чтобы заполнить то, что когда-то преимущественно было болотными топями, окруженными ядовитыми дубами и сумахом. Он может проследить береговую линию длинного узкого озера, располагавшегося между нынешней 59-й улицей, к северу от отеля «Плаза», с его приливным стоком, петляющим через соленое болото к Ист-Ривер. Он может видеть пару потоков, впадающих в озеро на западе, стекающих со склона основного хребта Манхэттена, тропу оленей и горных львов, известную сегодня как Бродвей.

Эрик Сандерсон видит бегущую по всему городу воду, большая часть которой пробивается из-под земли («так получила свое название Спринг-Стрит[3]»). Он идентифицировал более 40 ручьев и рек, пересекающих то, что когда-то было холмистым, скалистым островом: на алгонкинском языке его первых человеческих обитателей, ленни-ленапе, название Маннахэтта[4] относится к этим теперь исчезнувшим холмам. Когда планировщики Нью-Йорка в XIX веке навязали сетку всему, что было к северу от Гринвич-Виллидж, – беспорядочную мешанину старых улиц было невозможно распутать, – они вели себя так, как будто топография не имеет значения. За исключением массивных выходов сланцевых пород в Центральном парке и на северной оконечности острова, которые не представляется возможным снести, объемный ландшафт Манхэттена был раздавлен и свален в русла рек, а затем сглажен и выровнен для строительства разрастающегося города.



Рис. 2. Сопоставление Манхэттена около 1609 года с Манхэттеном около 2006 года, показывающее насыпь, расширившую южную оконечность острова.

©YANNARTUS-BERTRAND/CORBIS; трехмерная модель Маклея Бойера для проекта «Маннахэтта»/Общества по охране дикой природы


Затем появились новые очертания, на это раз проложенные прямолинейно и перпендикулярно по мере того, как вода, когда-то формировавшая остров, была вытеснена под землю в решетку из труб. Проект «Маннахэтта» Эрика Сандерсона показывает, насколько близко современная система стоков следует старым водным путям, хотя рукотворный канализационный трубопровод не может убрать сточные воды настолько же эффективно, как природа. В городе, который похоронил свои реки, замечает он, «дождь все еще случается. Ему нужно куда-то уходить».

Оказывается, это и станет ключом к взлому твердой скорлупы Манхэттена, если природа соберется его уничтожить. Все начнется быстро, с первым же ударом по самому уязвимому месту города – по подбрюшью.

Пол Шубер и Петер Бриффа из Нью-Йоркского городского транспортного управления, суперинтендант по гидравлике и супервизор первого уровня поддержки из Службы экстренного реагирования по гидравлике соответственно, прекрасно понимают, как это произойдет. Каждый день они должны сдерживать 50 миллионов литров воды, которая грозит затопить туннели нью-йоркского метро.

«Это только та вода, которая уже под землей», – замечает Шубер.

«Когда идет дождь, объем примерно… – Бриффа разводит руками, сдаваясь. – Это нельзя рассчитать».

Может быть, рассчитать и можно, но дождь идет не реже, чем до постройки города. Когда-то Манхэттен представлял собой 43,5 квадратных километра пористой земли, пронизанной корнями, закачивавшими около 120 сантиметров среднегодовых осадков в деревья и луговые травы, которые, в свою очередь, поглощали необходимую часть, а остальное отдавали в атмосферу. Все, с чем не справлялись корни, оседало на уровне грунтовых вод острова. Местами они выходили на поверхность в виде озер и болот, а излишки отводились в океан теми самыми 40 речушками, которые теперь замурованы под бетоном и асфальтом.

Сегодня, поскольку осталось слишком мало почвы, чтобы впитать дождевую воду, или растений, чтобы преобразовать ее, и потому что здания не дают солнечным лучам ее испарять, вода собирается в лужи или, следуя силе тяжести, попадает в канализационные водостоки – или стекает в воздуховоды метро, пополняя воду, которая и так уже там. Под 131-й улицей и Ленокс-авеню, к примеру, поднимающаяся подземная река вызывает ржавение основ линий А, В, С и D. Постоянно люди в светоотражающих жилетах и грубых спецовках, подобно Шуберу и Брифе, спускаются под город, чтобы каким-нибудь образом разобраться с тем фактом, что уровень подземных вод под Нью-Йорком все время повышается.

При каждом ливне водостоки засоряются последствиями шторма – количество пластиковых мусорных пакетов, плавающих по городам мира, превышает любые расчеты, – и вода, которой нужно куда-нибудь попасть, булькает по ступенькам ближайшей станции подземки. Добавьте северо-западный ветер и вздымающийся Атлантический океан, бьющий по уровню грунтовых вод до тех пор, пока в местах вроде Уотер-стрит в нижнем Манхэттене или Yankee Stadium в Бронксе он не врывается прямо в туннели, что приводит к закрытию станций до ухода воды. Если океан продолжит прогреваться и подниматься быстрее, чем на нынешние 2,5 сантиметра в десятилетие, в какой-то момент вода перестанет уходить. Шубер и Бриффа не знают, что тогда будет.

Добавьте ко всему этому часто прорываемый водопровод 30-х годов, и получится, что единственное, что спасает Нью-Йорк от наводнения, – это неусыпная бдительность команд подземки и 753 помпы. Подумайте об этих помпах: система нью-йоркского метро, инженерное чудо 1903 года, была проложена под уже существующим, растущим городом. И поскольку в этом городе канализационные трубы на тот момент наличествовали, для метро осталось место только под ними. «Таким образом, – объясняет Шубер, – нам приходится выкачивать вверх». И в этом Нью-Йорк не одинок: такие города, как Лондон, Москва и Вашингтон, проложили метро еще глубже, зачастую так, чтобы его можно было заодно использовать в качестве бомбоубежища. И в этом – большая потенциальная угроза.

Прикрыв глаза белой каской, Шубер вглядывается в квадратную дыру под станцией Van Siclen Avenue в Бруклине, где каждую минуту около 2,5 тысячи литров природных грунтовых вод хлещет с горизонта. Поверх потока он показывает четыре погружные чугунные помпы, которые по очереди включаются в работу, пытаясь обогнать силу тяжести. Такие помпы работают на электричестве. Когда прекращается подача энергии, ситуация очень быстро осложняется. После атаки на Всемирный торговый центр поезд с помпами для чрезвычайных ситуаций, оснащенный гигантским дизель-генератором, выкачал 27-кратный объем стадиона Shea Stadium. Если бы река Гудзон действительно прорвалась бы в туннели PATH[5], соединяющие нью-йоркское метро с Нью-Джерси, чего сильно опасались, поезд с помпами не справился бы – и, возможно, большая часть города была бы просто затоплена.

В покинутом городе не будет никого подобного Полу Шуберу и Питеру Бриффе, готового бросаться от одной подтопленной станции к другой каждый раз, когда выпадает больше 5 сантиметров осадков (а в последнее время это случается с пугающей частотой), иногда передвигаясь по туннелям на надувных лодках; прокладывать пожарные рукава для откачки воды по ступенькам вверх к люку водостока на улице. Без людей не будет энергии. Помпы выключатся и останутся в этом состоянии. «Через полчаса после отключения помпового оборудования, – говорит Шубер, – вода достигнет уровня, препятствующего движению поездов».

Бриффа снимает защитные очки и трет глаза. «Наводнение в одной зоне будет гнать воду в другие. За 36 часов может быть заполнена вся система».

Даже если не будет дождя, при остановленных помпах, по оценкам, на это уйдет не более нескольких дней. Затем вода начнет вымывать грунт из-под мостовых. Пройдет немного времени, и на улицах начнут появляться провалы. Без тех, кто занимается прочисткой канализационной системы, вода будет уходить в другие стоки, некоторые из них появятся, когда провалятся потолки заполненного водой метро. Через 20 лет пропитанные водой стальные колонны, которые держат улицу над линиями Ист-Сайда 4, 5 и 6, проржавеют и деформируются. А когда провалится Лексингтон-авеню, она станет рекой.

Задолго до этого, однако, с мощением в городе уже будут проблемы. По мнению доктора Джамиля Ахмада, заведующего кафедрой строительной инженерии колледжа Купер Юнион, все начнет разваливаться в первый же март, когда люди уйдут с Манхэттена. Каждый март температура совершает около 40 переходов через нулевую отметку (предположительно, за счет изменения климата время может сдвинуться на февраль). Всякий раз чередующиеся замерзание и таяние приводят к появлению трещин на асфальте и бетоне. Когда снег тает, вода просачивается в свежие трещины. Когда подмораживает, вода расширяется, и трещины увеличиваются.

Считайте это местью воды за то, что ее зажали под городским ландшафтом. Практически любое другое химическое соединение в природе сжимается при замерзании, но молекулы Н20 ведут себя иначе, организуясь в элегантные гексагональные кристаллы, занимающие примерно на 9 % больше места, чем когда они плескались в жидком состоянии. Симпатичные шестиугольные кристаллы наводят на мысли о снежинках, таких легких и хрупких, что сложно представить их раздвигающими плитку на дорожках. Еще сложнее представить водопроводные трубы из углеродистой стали, рассчитанные на давление в 0,5 тонны на квадратный сантиметр, лопающимися при замерзании. Тем не менее именно это и происходит.

По мере того как расходится мощение, семена сорных трав вроде горчицы, клевера и подорожника задувает из Центрального парка, и они прорастают в свежих трещинах, которые от этого продолжают расширяться. В существующем мире, прежде чем этот процесс зайдет слишком далеко, появятся городские службы, уничтожат сорняки и заполнят трещины. Но в мире без людей некому будет бесконечно латать Нью-Йорк. Вслед за сорняками пойдет самое плодовитое экзотическое растение, китайский айлант. Даже в окружении 8 миллионов жителей айлант, известный также под невинным названием райского дерева, – безжалостный захватчик, способный укореняться в крохотных трещинах в туннелях метро, незаметный до тех пор, пока его раскидистые ветви не начинают пролезать через сточные решетки у тротуаров. Как только не станет никого, чтобы вырывать его сеянцы, будет достаточно пяти лет, чтобы мощные корни айланта начали поднимать тротуары и наносить серьезный ущерб канализации, и так уже не справляющейся с пластиковыми пакетами и месивом из старых газет, которые теперь некому убирать. Как только почва, надолго запрятанная под мощением, выберется под солнце и дождь, прорастут и другие растения, и скоро к мусору, который забивает решетки канализационных стоков, добавятся палые листья.

За первые несколько лет без отопления трубы будут рваться по всему городу, цикл замерзания и таяния продвинется в дома, и начнется серьезное разрушение.

Самым первым растениям даже не придется ждать разрушения мощения. Начав с мусора, собирающегося в сточных канавах, слой почвы будет формироваться прямо поверх стерильной скорлупы Нью-Йорка, и сеянцы пойдут в рост. С куда меньшим количеством доступного органического материала – только задутая ветром пыль и городская сажа – это ровно то, что произошло с приподнятым стальным основанием нью-йоркской центральной железной дороги на манхэттенском Вест-Сайде. С тех пор как в 1980 году здесь прекратили ходить поезда, к неизбежным деревьям айланта присоединился все утолщающийся покров из перловника и пушистого чистеца византийского, оттененного кустами золотарника. В некоторых местах рельсы спускаются со второго этажа складов, которые они когда-то обслуживали, в ряды диких крокусов, ирисов, энотеры, астр и дикой моркови. Так много нью-йоркцев, глядящих из окон артистического района Челси, были тронуты видом этой дикорастущей, цветущей зеленой ленты, пророчески и быстро завоевавшей мертвый кусок их города, что ее прозвали Хай-Лэйн и официально включили в число парков.

За первые несколько лет без отопления трубы будут рваться по всему городу, цикл замерзания и таяния продвинется в дома, и начнется серьезное разрушение. Здания будут стонать под действием сжимающихся и расширяющихся внутренностей; разойдутся соединения между стенами и крышами. Там, где это произойдет, будет протекать дождь, болты станут ржаветь, облицовка отваливаться, обнажая изоляцию. Если город не сгорел раньше, он сделает это теперь. В целом архитектура Нью-Йорка не настолько легковоспламеняющаяся, как, к примеру, ряды пожароопасных викторианских, обшитых досками домов в Сан-Франциско. Но без пожарных, которые приехали бы по тревоге, удар молнии во время сухой грозы воспламенит опавшие ветки и листья, скопившиеся за десять лет в Центральном парке, и пламя распространится по улицам. За двадцать лет заземления зданий начали ржаветь и ломаться, и огонь будет прыгать по крышам, проникая в обшитые панелями офисы, заполненные бумажным топливом. Газопроводы вспыхнут, и взметнувшиеся языки пламени выбьют окна. Дождь и снег попадут внутрь, и скоро уже намокшие бетонные полы замерзнут, растают и начнут разрушаться. Сгоревшая изоляция и обугленное дерево добавят питательных веществ растущей почвенной корке Манхэттена. Местный пятилистный плющ и ядовитый сумах поползут по стенам, покрытым лишайниками, процветающими в отсутствие загрязненного воздуха. Краснохвостые сарычи и сапсаны будут гнездиться во все более напоминающих скелеты высоких конструкциях.

По оценкам Стивена Клементса, вице-президента Бруклинского ботанического сада, за два столетия деревья-колонисты в значительной степени заменят пионерные травы. Сточные канавы, похороненные под тоннами опавших листьев, обеспечат новую плодородную почву для местных дубов и кленов из городских парков. Распространяющиеся белые акации и лох зонтичный обеспечат азот, что позволит подсолнухам, бородатой траве и посконнику крапиволистному, семена которых разнесут размножающиеся птицы, расти под сенью кленов.

Как предсказывает Джамиль Ахмад, заведующий кафедрой строительной инженерии колледжа Купер Юнион, биоразнообразие начнет возрастать по мере того, как здания будут падать и рушить друг друга, и известка из крошащегося бетона понизит кислотность почвы, что позволит расти не любящим кислых сред растениям, таким как крушина и береза. Ахмад, крепкий седой мужчина, активно помогающий словам жестикуляцией, считает, что процесс начнется много быстрее, чем можно было бы думать. Уроженец Лахора (Пакистан), города древних, украшенных мозаиками мечетей, он учит, как проектировать и реконструировать здания, чтобы они выдерживали атаки террористов, и накопил тем временем тонкое понимание слабых мест в конструкции строений.

«Даже здания, закрепленные на твердом манхэттенском сланце, как большинство небоскребов, – отмечает он, – не были предназначены для того, чтобы их стальные основания затоплялись». Забитые канализационные стоки, затопленные туннели и улицы, превращающиеся в реки, говорит он, все это вместе подточит подвалы и дестабилизирует приходящуюся на них огромную нагрузку. В будущем, которое обещает более сильные и частые ураганы, ударяющие по атлантическому побережью Северной Америки, яростные ветры станут бить по высоким, нестабильным строениям. Некоторые из них, падая, роняют остальные. Как на прогалине в лесу, где рушится огромное дерево, освободившееся место будет стремительно зарастать. Постепенно асфальтовые джунгли уступят место настоящим.

Нью-Йоркский ботанический сад, расположенный на 100 гектарах напротив Бронкского зоопарка, обладает самым большим гербарием за пределами Европы. В нем находятся, к примеру, образцы диких цветов, собранных капитаном Куком в его тихоокеанских скитаниях 1769 года, и кусочки мха с Огненной Земли с сопроводительной запиской, написанной водянистыми чернилами и подписанной собравшим его Ч. Дарвином. Более знаменита, однако, сохраненная ботаническим садом 16-гектарная полоса исходного девственного нью-йоркского леса, который никогда не рубили.

Несмотря на это он существенно изменился. До недавнего времени его называли Лесом Болиголова за тенистые рощи этого изящного хвойника, но сейчас практически все болиголовы мертвы, уничтоженные японским насекомым, меньшим, чем запятая после этих слов, завезенным в Нью-Йорк в середине 1980-х. Самые древние и мощные дубы, оставшиеся с тех времен, когда они еще считались британскими, также падают, их жизненные силы подточены кислотными дождями и тяжелыми металлами, проникшими в почву, вроде свинца из автомобильных выхлопов и выбросов фабрик. На то, что они вернутся, надежды мало, потому что большая часть лиственных деревьев здесь давным-давно перестала возрождаться. Теперь каждое из местных растений поражено характерным для него патогеном: грибком, насекомым или заболеванием, которое воспользовалось возможностью паразитировать на деревьях, ослабленных химической атакой. И, как будто этого было недостаточно, лес Нью-Йоркского ботанического сада стал единственным островком зелени, окруженный сотнями квадратных километров серых домов, и, таким образом, основным убежищем для белок Бронкса. А без естественных хищников и при запрете охоты их ничто не может остановить от поедания каждого желудя или ореха гикори прежде, чем те могут прорасти. Что и происходит.

В подлеске теперь зияет дыра в восемьдесят лет. Вместо нового поколения местных дубов, кленов, ясеней, берез, сикомор и тюльпановых деревьев теперь преимущественно растут завезенные декоративные растения, семена которых задувает из других частей Бронкса. Пробы почвы показывают, что здесь пустили побеги около 20 миллионов семян айланта. По словам Чака Петерса, куратора Института экономической ботаники Нью-Йоркского ботанического сада, экзотические растения вроде айланта и пробкового дерева (оба из Китая) составляют теперь более четверти растений этого леса.

«Некоторые люди хотят вернуть лес в состояние, в котором он был 200 лет назад, – говорит он. – А я им отвечаю, что для этого нужно привести весь Бронкс в состояние, в котором он был 200 лет назад».

Когда человеческие существа научились перевозить себя по всему миру, они начали брать с собой одних живых существ и привозить других. Растения из Америк изменили не только экосистемы европейских стран, но и их характерные особенности: представьте себе Ирландию без картофеля или Италию без томатов. В противоположном направлении захватчики из Старого Света навязывали не только себя несчастным женщинам новых оккупированных земель, но и другие виды семян, начиная с пшеницы, ячменя и ржи. По расхожей цитате из американского географа Альфреда Кросби, этот экологический империализм помог европейским завоевателям навсегда наложить свой отпечаток на их колонии.

Некоторые результаты были смешными, вроде английских садов с гиацинтами и нарциссами, так и не прижившимися в колониальной Индии. В Нью-Йорке европейский скворец – превратившийся в летучее бедствие от Аляски до Мексики – появился потому, что кто-то думал, что город станет более культурным, если в Центральном парке будут обитать все птицы, упомянутые у Шекспира. Затем в Центральном парке разбили сад, засаженный всеми растениями из пьес Барда: лирические подобия примул, полыни, дельфиниума, эглантерий и первоцвета – разве что Бирнамского леса здесь нет.

До какой степени виртуальное прошлое проекта Маннахэт-та станет напоминать манхэттенский лес будущего, зависит от результатов борьбы за североамериканскую почву, которая продолжится еще долго после того, как люди, спровоцировавшие ее, уйдут. Гербарий Нью-Йоркского ботанического сада содержит также один из самых ранних образцов американского вида обманчиво прекрасного лилового цветка. Семена пурпурного вербейника, характерного для эстуариев Северного моря от Британии до Финляндии, прибыли, скорее всего, во влажном песке, которые торговые корабли черпали на европейских приливных отмелях и использовали в качестве балласта в плаваниях через Атлантику. По мере роста торговли с колониями все больше пурпурного вербейника сбрасывалось вдоль американского побережья, когда корабли избавлялись от балласта перед погрузкой товаров. Укоренившись, он двигался вверх по течениям рек и ручьев, по мере того как семена прилипали к грязным перьям или шерсти касавшихся его животных. В заболоченных землях вокруг реки Гудзон сообщества тростникового проса, ив и канареечника, кормивших и укрывавших водоплавающих птиц и мускусных крыс, превратились в плотные занавеси пурпура, непроницаемые даже для диких зверей. К XXI веку пурпурный вербейник распространился даже на Аляске, где запаниковавшие экологи штата боятся, что он заполонит болота целиком, изгнав уток, гусей, крачек и лебедей.

Даже до Сада Шекспира создатели Центрального парка Олмстед и Воке вместе с полумиллионом кубических метров земли привнесли около полумиллиона деревьев, чтобы завершить их улучшенное видение природы, приправив остров такой экзотикой, как персидское железное дерево, азиатский багряник, ливанские кедры и китайские королевские адамово дерево и гингко. И тем не менее после ухода людей местные растения, оставленные соперничать с внушительным контингентом чужеземных за возможность вернуть то, что им принадлежит по праву рождения, будут иметь определенные преимущества на своей территории.

Когда человеческие существа научились перевозить себя по всему миру, они начали брать с собой одних живых существ и привозить других.

Многие иностранные декоративные растения – махровые розы, к примеру – угаснут вместе с цивилизацией, их породившей, так как представляют собой стерильные гибриды, размножающиеся только черенками. Как только уйдут клонирующие их садовники, растения последуют за ними. Другие избалованные колонизаторы вроде английского плюща, предоставленные сами себе, проиграют своим грубым американским родственникам, дикому винограду и сумаху.

Постепенно бактерии подъедят остатки топлива, растворители из прачечных и смазки, превращая их в менее опасные органические углеводороды.

Третьи представляют собой мутации, появившиеся за счет жесткого селекционного разведения. Если они вообще выживут, их формы и присутствие будут уменьшены. Оставленные без присмотра фруктовые деревья, такие как яблони – завезенные из России и Казахстана, в опровержение американского мифа о Джонни Яблочном Зерне[6], – выбранные за морозостойкость, а не внешний вид или вкус, скрючатся. За редким исключением, неопрыснутые яблоневые сады, беззащитные перед местными вредителями, яблочными червями и яблонной листовой молью, будут поглощены местными лиственными лесами. Завезенные огородные растения вернутся к своим скромным предкам. Сладкая морковь, исходно азиатская, быстро возвратится к своей дикой, несъедобной форме, в то время как животные сожрут последний из вкусных апельсинов, которые мы когда-то посадили, говорит вице-президент Нью-Йоркского ботанического сада Деннис Стивенсон. Брокколи, кочанная, брюссельская и цветная капуста деградируют к общему неузнаваемому предку брокколи. Потомки семенной кукурузы, посаженные доминиканцами на разделительных полосах дорог в районе Washington Heights, могут со временем довести свои ДНК обратно до исходного мексиканского teosinte, початок которого не больше, чем пшеничный колос.

Другое вторжение, затронувшее туземцев, – такие металлы, как свинец, ртуть и кадмий – не скоро вымоется из почвы, так как у них тяжелые в буквальном смысле слова молекулы. Одно известно наверняка: когда машины остановятся навсегда, а фабрики погаснут и останутся в этом состоянии, концентрация этих металлов уже не станет повышаться. В течение первых 100 лет или около того, однако, коррозия будет заставлять срабатывать часовые механизмы бомб в нефтяных цистернах, на химических и атомных заводах и в сотнях химчисток. Постепенно бактерии подъедят остатки топлива, растворители из прачечных и смазки, превращая их в менее опасные органические углеводороды – правда, целый спектр рукотворных новшеств, от некоторых видов пестицидов до пластификаторов и изоляционных материалов, задержится на многие тысячелетия, пока не появятся микробы, способные их обработать.

И с каждым новым некислотным дождем выжившие деревья будут сражаться со все меньшим количеством загрязняющих веществ, так как химикаты начнут постепенно вымываться из системы. В течение столетий растительность станет получать все меньше тяжелых металлов и переработает, переместит и разбавит их еще больше. По мере того как растения будут умирать, разлагаться и превращаться в новый почвенный покров, промышленные токсины окажутся все глубже, и каждый последующий посев туземных сеянцев будет чувствовать себя все лучше.

И хотя многие из деревьев приданого Нью-Йорка в опасности, если уже не вымирают, мало какие из них уничтожены как виды. Даже горько оплакиваемый американский каштан, погибший от грибкового заболевания, занесенного в Нью-Йорк около 1900 года с партией азиатских саженцев, все еще балансирует на грани выживания в старом лесу Нью-Йоркского ботанического сада – в буквальном смысле слова, на своих корнях. Он всходит небольшими, полуметровыми ростками, погибает от заболевания, и все повторяется. И быть может, однажды, избавленный от подтачивающих его силы стрессов, связанных с человеческой деятельностью, он наконец-то выработает устойчивость к этой болезни. Когда-то самые высокие из лиственных деревьев в восточных американских лесах, воскресшие каштаны будут вынуждены сосуществовать с крепкими завезенными растениями, которые, скорее всего, выживут – японским барбарисом, восточным сладко-горьким пасленом и, уж конечно, айлантом. Здешняя экосистема останется памятником человеческой культуры в наше отсутствие, космополитичной ботанической смесью, которой никогда бы не было без нас.

Что, быть может, и неплохо, предполагает Чак Петерс из Нью-Йоркского ботанического сада. «Нью-Йорк делает великим городом его культурное разнообразие. У каждого есть что предложить. Но с ботанической точки зрения мы ксенофобы. Нам нравятся местные растения, и мы хотим, чтобы агрессивные экзотические растения убирались по домам».

Он постукивает носком кроссовка по белесой коре китайского амурского пробкового дерева, растущего среди последних болиголовов. «Это может звучать кощунственным, но сохранение биоразнообразия менее важно, чем поддержание функционирующей экосистемы. Имеет значение то, что почва защищена, вода очищается, что листья фильтруют воздух, а деревья дают новые саженцы, способные удержать питательные вещества от смывания в реку Бронкс».

Родиной масличной пальмы считается экваториальная Западная Африка.

Он вдыхает полные легкие отфильтрованного воздуха Бронкса. Подтянутый и моложавый в свои пятьдесят с небольшим, Питерс провел большую часть жизни в лесах. Его полевые исследования показали, что очаги обитания дикой масличной пальмы* глубоко в Амазонии, или дуриана на девственном Калимантане, или чайного дерева[7] в Мьянме неслучайны. Когда-то здесь побывали люди. Природа поглотила даже память о них, но ее формы все еще доносят до нас их эхо. И здесь будет так же.

По сути, это и происходит практически сразу после появления здесь Homo sapiens. Проект Маннахэтта Эрика Сандерсона воссоздает остров в том виде, в каком его нашли голландцы – а вовсе не первобытный лес Манхэттена, в который не ступала нога человека, потому что такого и не было. «Ведь до того, как пришли ленни-ленапе, – объясняет Сандерсон, – здесь не было ничего, кроме куска льда полуторакилометровой толщины».

Около 11 тысяч лет назад, по мере того как последний ледниковый период убывал к северу от Манхэттена, он тянул за собой тайгу из елей и лиственниц, которая сейчас растет на границе с канадской тундрой. На смену ей пришло то, что мы называем восточным лесом умеренных широт Северной Америки: дуб, гикори, каштан, грецкий орех, болиголов, вяз, береза, сахарный клен, амбровое дерево, сассафрас и американский лесной орех. На полянах росли кусты виргинской черемухи, душистого сумаха, рододендроны, жимолость и разнообразные папоротники и цветы. На солончаках – сортина изящная и розовый алтей. По мере того как эти растения заполняли прогревающиеся ниши, за ними следовали теплокровные животные, в том числе и люди.

Скудные результаты археологических раскопок заставляют предположить, что первые жители Нью-Йорка скорее всего не обитали здесь постоянно, а приходили в сезон для сбора ягод, каштанов и дикого винограда. Они охотились на индюков, тетерок, уток и белохвостых оленей, но в основном рыбачили. Окружающие воды были богаты корюшкой, шэдом и селедкой. В манхэттенских реках жила форель. Устрицы, моллюски, венусы, крабы и омары были в таком изобилии, что их сбор не требовал никаких усилий. Огромные кучи выброшенных раковин моллюсков вдоль берегов стали первыми конструкциями, оставленными здесь человеком. В то время когда Генри Гудзон впервые увидел остров, верхний Гарлем и Гринвич-Виллидж были зелеными саваннами, периодически расчищаемыми ленни-ленапе огнем для земледелия. Затапливая древние костровища Гарлема для изучения, что же всплывет на поверхность, исследователи проекта Маннахэтта выяснили, что ленни-ленапе выращивали кукурузу, бобы, кабачки и подсолнечник. Большая часть острова была столь же зеленой и густо заросшей, как Беловежская Пуща. Но задолго до знаменитого превращения земли индейцев в колониальную недвижимость, оцененную для продажи в 60 голландских гульденов, Homo sapiens наложили свою печать на Манхэттен.

В 2000 году предвестник будущего, способного оживить прошлое, объявился в виде койота, сумевшего пробраться в Центральный парк. Затем в город проникли еще двое, а также дикая индюшка. Для возврата Нью-Йорка в лоно дикой природы вовсе не обязательно ждать ухода людей.

Тот самый первый койот-разведчик пришел по мосту Джорджа Вашингтона, за которым следит Джерри Дель Туфо по поручению Портовой администрации Нью-Йорка и Нью-Джерси. Позже он взял под свой контроль мосты, соединяющие Статен-Айленд с материком и Лонг-Айлендом. Инженер-строитель сорока с небольшим лет, он считает мосты одной из самых прекрасных идей человечества, изящно перекрывающих пропасти и объединяющих людей.

Сам Дель Туфо перекрывает океан. Его оливковая кожа выдает сицилийца; его акцент – как у жителя городской части Нью-Джерси. Воспитанный среди замощенных улиц и стали, ставших его работой, он тем не менее способен восхищаться ежегодным чудом появления птенцов у сапсанов на верхушках башен моста Джорджа Вашингтона и чисто ботанической наглостью травы и деревьев айланта, храбро цветущих вдали от основного слоя почвы в металлических нишах, подвешенных высоко над водой. Природа ведет постоянную партизанскую войну против его мостов. Ее оружие и войска могут казаться смехотворно ничтожными в сравнении с доспехами из листовой стали, но игнорирование бесконечного, повсеместного помета птиц, который способствует переносу и прорастанию семян и при этом еще и разъедает краску, может оказаться фатальным. Дель Туфо борется с этим простым, но не сдающимся врагом, чья основная сила – в способности пережить противника, и он согласен с тем, что рано или поздно природа победит.

Но он приложит все силы, чтобы это произошло не в его дежурство. Во-первых, он чтит наследство, полученное им и его командой: их мосты были построены поколением инженеров, которое вряд ли могло предполагать, что треть миллиона машин будет пересекать их ежедневно, – и тем не менее прошло 8о лет, а мосты все еще служат. «Наша задача, – говорит он своим людям, – передать эти сокровища следующему поколению в лучшем состоянии, чем мы их получили».

Февральским вечером он направляется сквозь внезапный снегопад к мосту Байонн, общаясь по радио со своей командой. Подошва подъездного пути к мосту со стороны Статен-Айленда представляет собой мощную стальную решетку, которая сходится к огромному бетонному блоку, закрепленному на коренной породе – концевой опоре, держащей половину веса основного пролета моста Байонн. Прямой взгляд на этот лабиринт из двутавровых несущих балок, связывающих элементов, скрепленных с полудюймовыми стальными пластинами и выступами, и нескольких миллионов полудюймовых заклепок и болтов напоминает о благоговейном трепете, смирявшем пилигримов, изумленно смотревших на парящий купол собора Святого Петра в Ватикане: нечто столь могучее должно быть вечным. Тем не менее Джерри Дель Туфо точно знает, как упадут эти мосты, когда люди перестанут их защищать.

Это произойдет не сразу, потому что наибольшая опасность исчезнет вместе с нами. И это, по словам Дель Туфо, вовсе не бесконечная вибрация от трафика.

«Эти мосты построены с таким запасом, что трафик для них – как муравей в сравнении со слоном». В 30-х годах XX века не было компьютеров, чтобы рассчитать допустимую нагрузку строительных материалов, поэтому осторожные инженеры просто нагромоздили избыточные массу и количество связей. «Мы живем за счет запасов наших предков. Только в трехдюймовых несущих кабелях моста Джорджа Вашингтона достаточно проволоки из гальванизированной стали, чтобы обернуть вокруг Земли четыре раза. Даже если будет разрушена вся остальная подвеска, мост не упадет».

Враг номер один – это соль, рассыпаемая транспортными управлениями по дорогам каждую зиму, – прожорливое вещество, которое, покончив со льдом, принимается за сталь. Масло, антифриз и реагенты для таяния снега, стекающие с машин, смывают соль в ливневые отстойники и трещины, где обслуживающие команды должны ее находить и удалять. Не будет людей, не будет и соли. Зато появится ржавчина, и немало, как только некому окажется красить мосты.

Сначала окисление создает покрытие на стальной пластине, в два и более раза толще, чем сам металл, что замедляет скорость химической атаки. Стали потребуются столетия, чтобы проржаветь насквозь и развалиться, но для того, чтобы дождаться начала падения нью-йоркских мостов, не придется ждать так долго. Причина – все та же череда таяний и замерзаний. Вместо того чтобы трескаться, как бетон, сталь расширяется при нагревании и сжимается при охлаждении. Так что для того, чтобы стальные мосты летом могли стать длиннее, им необходимы компенсационные зазоры.

Зимой, когда мосты сжимаются, пространство внутри компенсационных зазоров увеличивается, и туда задувает всякую всячину. Соответственно, когда это происходит, остается меньше места для удлинения моста при нагревании. Когда некому красить мосты, зазоры будут заполняться не только мусором, но и ржавчиной, которая занимает много больше места, чем исходный металл.

«С приходом лета, – говорит Дель Туфо, – мост станет больше, нравится вам это или нет. Если компенсационный зазор забит, расширение пройдет за счет самого слабого звена – вроде скрепления двух разных материалов». Он показывает на места соединения четырех стальных полос с бетонными концевыми опорами. «Здесь, например. Бетон будет трескаться в точке крепления балки к опоре. Или, через несколько лет, этот болт может срезаться. Рано или поздно балка освободится и упадет».

Любое соединение уязвимо. Ржавчина, образующаяся между двумя скрепленными стальными пластинами, начинает давить настолько сильно, что либо пластины изгибаются, либо заклепки расходятся, говорит Дель Туфо. Арочные мосты вроде Байонны – или Адских Врат через Ист-Ривер, созданных для железных дорог, – построены с наибольшим запасом. Они могут продержаться ближайшие 1000 лет, правда, землетрясения, проходящие через один из разломов под прибрежной равниной, могут сократить этот период. (Они, возможно, будут вести себя лучше, чем 14 облицованных сталью бетонных туннелей подземки под Ист-Ривер – один из которых, ведущий в Бруклин, сохранился со времен, предшествующих появлению автомобилей. Если разойдется любая из их секций, внутрь хлынет Атлантический океан.) Подвесные мосты и мосты со сквозными фермами, предназначенные для автомобилей, продержатся, однако, всего два или три столетия, прежде чем их заклепки и болты разрушатся и целые секции упадут в поджидающие воды.

Враг номер один – это соль, рассыпаемая транспортными управлениями по дорогам каждую зиму, – прожорливое вещество, которое, покончив со льдом, принимается за сталь.

К этому времени по следам тех отважных койотов, сумевших добраться до Центрального парка, последуют другие. Постепенно придут олени, медведи и, наконец, волки, вернувшиеся в Новую Англию из Канады. К тому времени, как упадет большинство мостов, самые новые здания Манхэттена уже будут также разрушены, так как протечки доберутся до встроенной стальной арматуры, она проржавеет, расширится и прорвет бетон, который ее укрывает. Более старые каменные здания, такие как Центральный вокзал, – особенно в отсутствие кислотных дождей, оставляющих отметины на мраморе, – переживут любую современную блестящую коробку.

В руинах небоскребов звучит эхо любовных песен лягушек, размножающихся в воссозданных реках Манхэттена, теперь заполненных сельдью и мидиями, занесенными чайками. Сельд и шэд также вернулись в Гудзон, правда, им пришлось потратить несколько поколений на адаптацию к радиации, просачивающейся из атомной электростанции Индиан-Пойнт, в 56 километрах от Таймс-Сквер, с тех пор, как начал разрушаться ее железобетон. Не хватает, однако, привыкшей к нам фауны. Непобедимые тараканы, попавшие к нам из тропиков, давным-давно вымерзли в неотапливаемых многоквартирных домах. Без мусора крысы умерли с голоду или стали добычей хищников, гнездящихся в сгоревших небоскребах.

Поднявшаяся вода, приливы и воздействие соли превратили искусственный берег Нью-Йорка в череду устьев рек и небольших пляжей. Без очистки пруды и водохранилище Центрального парка вернулись в свое исходное болотное состояние. Без пасущихся животных – если только лошади, использовавшиеся в кэбах и полицией, не сумели одичать и начать размножаться – газоны в Центральном парке исчезли. На их месте теперь взрослеющий лес, расползающийся по бывшим улицам и захватывающий пустые фундаменты. Койоты, волки, краснобурые лисы и рыжие рыси привели популяцию белок в баланс с дубами, достаточно крепкими, чтобы пережить сброшенный нами в почву свинец, и через 500 лет, даже при условии потеплевшего климата, дубы, буки и такие влаголюбивые виды, как ясень, продолжают доминировать.

Уже давно дикие хищники покончили с последними потомками домашних собак, но хитрая популяция одичавших домашних кошек выжила, питаясь скворцами. После того как мосты наконец-то обрушились, а туннели затопило, Манхэттен опять стал настоящим островом, а лоси и медведи переплывают расширившийся Гудзон, чтобы попировать ягодами, которые когда-то собирали ленапе.

Среди обломков финансовых институтов Манхэттена, обвалившихся в буквальном смысле этого слова, стоят несколько банковских хранилищ; деньги внутри, хоть и никому уже не нужные, отсырели, но целы. В отличие от произведений искусства, собранных в музейных хранилищах, построенных в большей степени для контроля температуры и влажности, чем для защиты от взлома. Без электричества защита перестанет действовать; со временем крыши музеев протекут, как правило начиная со стеклянных, а их подвалы заполнятся стоячей водой. Подверженное скачкам влажности и температуры, всё в комнатах хранилища станет добычей плесени, бактерий и прожорливых личинок знаменитого бича музеев, коврового кожееда. Распространяясь по всем этажам, грибок обесцвечивает и разлагает картины в Метрополитен до неузнаваемости. Произведения из керамики, однако, чувствуют себя неплохо, так как они химически близки к ископаемым. Если только что-нибудь их не разобьет, упав, они доживут до нового погребения и будут ждать новых археологов. Коррозия усиливает патину на бронзовых статуях, но не влияет на их формы. «Именно поэтому мы знаем о бронзовом веке», – отмечает специалист по сохранению искусства на Манхэттене Барбара Аппельбаум.

Поднявшаяся вода, приливы и воздействие соли превратили искусственный берег Нью-Йорка в череду устьев рек и небольших пляжей.

Даже если Статуя Свободы закончит свои дни на дне гавани, говорит Аппельбаум, она останется навечно неизменной, разве что несколько модифицируется ее химический состав, и, возможно, появится кокон из ракушек. И это может оказаться для нее самым безопасным местом, потому что в какой-то момент через тысячи лет любые все еще стоящие стены – может быть, куски стен капеллы Святого Павла напротив Всемирного торгового центра, построенной в 1766 году из манхэттенского сланца, – должны будут упасть. Трижды за последние 100 тысяч лет ледники начисто соскребали Нью-Йорк. Если только дьявольское изобретение человечества, углеводородное топливо, не раскачает атмосферу до точки невозврата и неудержимое глобальное потепление не превратит Землю в Венеру, однажды ледники сделают это снова. Взрослый буково-дубово-ясенево-айлантовый лес будет скошен. Четыре огромных мусорных могильника во Фреш-Киллс на Статен-Айленд будут сровнены с землей, а их крупнейшее скопление упорного ПВХ-пластика и одного из самых живучих человеческих творений – стекла – размолото в порошок.

После ухода льда похороненной в морене и впоследствии в более глубоких геологических слоях окажется неестественная концентрация красноватого металла, когда-то ненадолго имевшая форму проводки и труб. Затем все это было свалено в кучу и возвращено Земле. Следующий изготовитель орудий труда, пришедший или зародившийся на этой планете, сможет открыть и использовать его, но к тому времени уже не будет ничего, что могло бы указать, что это мы положили его сюда.

Глава 4 Мир непосредственно до нас

1. Межледниковый антракт

Более чем миллиард лет полотна льда скользили взад и вперед от полюсов, иногда даже встречаясь на экваторе. Причины того – движение континентов, несколько эксцентрическая орбита Земли, колебания концентрации двуокиси азота в атмосфере. За последние несколько миллионов лет с континентами, расположенными практически там, где мы привыкли их видеть, ледниковые периоды случались достаточно регулярно и длились свыше 100 тысяч лет, с периодическими таяниями в среднем от 12 до 28 тысяч лет.

Последний ледник покинул Нью-Йорк 11 тысяч лет назад. При нормальных условиях следующий должен был бы отутюжить Манхэттен со дня на день, но все больше сомнений, что он прибудет по расписанию. Многие ученые предполагают, что текущий антракт перед следующим ледяным действием продлится много дольше, потому что, набив наше атмосферное одеяло дополнительным утеплителем, мы сумели отложить неизбежное. Сравнение с содержимым древних воздушных пузырьков из материкового льда Антарктики показывает, что сегодня вокруг нас плавает куда больше СO2, чем когда-либо за последние 650 тысяч лет. Если человечество завтра прекратит свое существование и никогда больше не отправит к небесам ни одной углеродсодержащей молекулы, запущенные нами процессы все еще будут обратимы.

Последний ледник покинул Нью-Йорк 11 тысяч лет назад.

Возврат к исходному состоянию произойдет совсем не быстро, по нашим меркам, но стандарты меняются, потому что мы, Homo sapiens, не стали ждать до окаменения, чтобы войти в геологическое время. Став настоящей силой природы, мы уже в нем. Среди рукотворных артефактов, которые просуществуют дольше всего после нашего ухода, останется перестроенная нами атмосфера. Так, Тайлер Волк не видит ничего странного в том, что, будучи архитектором, преподает физику атмосферы и химию моря на биологическом факультете Нью-Йоркского университета. Он считает, что должен прибегнуть ко всем этим дисциплинам, чтобы описать, как люди превратили атмосферу, биосферу и моря в нечто, что до сих пор могли сотворить только вулканы и сталкивающиеся литосферные плиты.

Волк – долговязый мужчина с темными вьющимися волосами и глазами, сжимающимися в полумесяцы, когда он задумывается. Откинувшись на спинку кресла, он изучает плакат, который занимает практически всю доску объявлений в его офисе. На плакате атмосфера и океаны изображены в виде единой жидкости со слоями все увеличивающейся плотности. Еще примерно 200 лет назад углекислый газ из газообразной верхней части растворялся в нижней жидкой части в пропорции, достаточной для удержания мира в состоянии равновесия. Теперь, при настолько высоком уровне атмосферного CO2, океану нужно приспосабливаться. Но поскольку он огромен, говорит Волк, ему требуется время.

«Допустим, больше нет людей, сжигающих топливо. Сначала поверхность океана будет быстро поглощать CO2. По мере насыщения процесс замедлится. Часть CO2 заберут фосфоресцирующие организмы. Медленно, по мере перемешивания морей, верхний слой уйдет вглубь, и древняя, ненасыщенная вода поднимется из глубин и займет его место».

На полный оборот у океана уйдет 1000 лет, но этого недостаточно, чтобы вернуть Землю к доиндустриальной чистоте. Океан и атмосфера будут находиться ближе к состоянию баланса друг с другом, но оба все еще окажутся перенасыщены CO2. Как и земля, в которой излишки углерода будут переработаны в почву и живые организмы, которые поглотят, но затем опять высвободят его. Так куда же он денется? «Обычно, – говорит Волк, – биосфера похожа на перевернутую банку: сверху она практически закрыта для приема материи, за исключением некоторого количества метеоров, а снизу крышка приоткрыта – для вулканов».

Проблема в том, что, вскрыв каменноугольное образование и выплевывая его в небеса, мы превратились в вулкан, который не прекращал свое извержение с начала XVIII века.

Так что теперь Земля должна сделать то, что она всегда делает, когда вулканы вбрасывают излишки углерода в систему. «Запускается цикл круговорота вещества пород. Только более длинный». Такие силикаты, как полевой шпат и кварц, составляющие большую часть земной коры, постепенно выветриваются под воздействием углекислоты, образованной дождем из углекислого газа, и превращаются в карбонаты. Углекислота растворяет почву и минералы, высвобождая кальций в грунтовые воды. Реки несут его в море, где он выпадает в виде морских ракушек. Это медленный процесс, несколько ускоренный разогнанными погодными процессами в перегретой атмосфере.

На полный оборот у океана уйдет 1000 лет, но этого недостаточно, чтобы вернуть Землю к доиндустриальной чистоте.

«Со временем, – заключает Волк, – геологический цикл вернет CO2 на уровень, предшествовавший появлению человека. Это займет около 100 тысяч лет».

Или дольше. Одна из проблем заключается в том, что по мере того, как крохотные морские существа запирают углерод в своих доспехах, повышенное содержание CO2 в верхних слоях океана может растворять их раковины. Другая проблема: чем больше прогреваются океаны, тем меньше CO2 они поглощают, так как более высокие температуры препятствует росту дышащего CO2 планктона. Тем не менее Волк полагает, что после нашего ухода исходный 1000-летний оборот океана может поглотить до 90 % излишков углекислого газа, оставив в атмосфере только между 10 и 20 мл/м3 свыше исходных 280 мл/м3 доиндустриального уровня.

Разница между этим и нынешним в 380 мл/м3, как уверяют ученые, потратившие десять лет на взятие проб антарктического льда, означает, что нашествия ледника не предвидится как минимум в течение 15 тысяч лет. Однако за время, необходимое для впитывания излишков углерода, пальмы и магнолии смогут заселить Нью-Иорк-Сити быстрее, чем дубы и буки. Лосям придется искать крыжовник и бузину на Лабрадоре, в то время как Манхэттен приютит броненосцев и диких свиней, наступающих с юга…

…Если только, отвечают некоторые столь же уважаемые ученые, которые наблюдают за Арктикой, свежая талая вода с ледяной шапки Гренландии не охладит Гольфстрим до его остановки, выключив огромный океанический конвейер, разносящий теплую воду вокруг всего земного шара. А это все-таки вернет ледниковый период в Европу и на восточное побережье Северной Америки. Может, не настолько суровый, чтобы сдвинуть гигантские слои ледников, но безлесная тундра и вечная мерзлота могут заменить лес умеренной зоны. Ягодные кусты съежатся до карликовых ярких клочков почвенного покрова среди ягеля, увлекая северных оленей к югу.

Если бы люди никогда не появились, как развивалась бы планета? Или наше появление было неизбежным? И если мы исчезнем, появится ли – сможет ли появиться – нечто столь же сложное, как мы?

По третьему, желательному сценарию, эти две крайности нейтрализуют друг друга в достаточной степени, чтобы удержать температуру где-то посередине. Как бы там ни было, жара, холод или нечто среднее, в мире, где люди остались и продолжили накачивать углерод в атмосферу до 500 или 600 мл/м3 – или до предполагаемых 900 мл/м3 к 2100 году, – большая часть того, что лежит в замерзшем виде на Гренландии, будет плескаться во вздувшейся Атлантике. В зависимости от того, какая часть Арктики и Антарктики растает, Манхэттен может оказаться не более чем несколькими островками: одним – там, где Большой холм возвышался над Центральным парком, другой – на выходе сланцев на поверхность в районе Вашингтон-Хейтс. Некоторое время кварталы домов к югу будут тщетно изучать окружающее воды, подобно выпущенным на поверхность перископам, пока волны прибоя не снесут их.

2. Ледяной Эдем

Если бы люди никогда не появились, как развивалась бы планета? Или наше появление было неизбежным? И если мы исчезнем, появится ли – сможет ли появиться – нечто столь же сложное, как мы?

Восточноафриканское озеро Танганьика расположено вдалеке от обоих полюсов, в разломе, который 15 миллионов лет назад начал разделять Африку надвое. Восточно-Африканская зона разломов является продолжением геологических сдвигов, произошедших еще раньше в месте, которое сейчас является долиной Бекаа в Ливане, и продолжившихся дальше к югу формированием русла реки Иордан и Мертвого моря. Затем появилось Красное море, и два параллельных разлома прошли через кору Африки. Озеро Танганьика заполняет западное ответвление на 650 километров, делая его самым длинным озером в мире.

Максимальная глубина озера – 1470 метров, возраст – около 10 миллионов лет, оно на втором месте в мире по глубине и возрасту после сибирского озера Байкал. Это делает его очень интересным для ученых, которые извлекают образцы донных осадочных пород. Так же как ежегодные снегопады сохраняют историю климата в ледниках, зерна пыльцы окружающей растительности оседают в толще свежей воды, аккуратно разделенные на читаемые слои темными лентами сточных вод сезона дождей и светлыми стежками цветения воды сухого сезона. Пробы со дна древнего озера Танганьика открывают нам больше, чем просто виды растений. Они показывают, как джунгли постепенно превратились в устойчивые к пожарам широколиственные леса, известные как миомбо[8], которые в настоящее время растут широкими полосами по всей Африке. Миомбо – еще одно создание рук человеческих, образовавшееся в результате того, что палеолитические люди научились за счет сжигания деревьев создавать степь и редколесье, привлекавшие и кормившие антилоп.

Смешанная с утолщающимися слоями угля пыльца показывает еще более масштабное уничтожение лесов, произошедшее на заре железного века, когда люди научились сначала плавить руду, а затем делать мотыги для распашки. Там, где они посадили зерно, к примеру просо, остался его след. Более поздние пришельцы, такие как бобы и кукуруза, либо производили слишком мало пыльцы, либо ее зерна были слишком крупными, чтобы залетать так далеко, но распространение сельского хозяйства заметно по увеличению количества пыльцы папоротников, распространявшихся на потревоженных землях.

Все это и многое другое может быть выяснено за счет изучения грязи, поднятой 10-метровой стальной трубой, закрепленной кабелем и с помощью вибромотора под собственным весом забурившейся в дно озера – и в стотысячелетние слои пыльцы. Следующим шагом, по словам палеолимнолога Университета Аризоны Энди Коэна, возглавляющего исследовательский проект в Кигоме (Танзания), на восточном побережье озера Танганьика, будет буровая машина, способная проникнуть в отложения 5 или даже 10 миллионов лет.

Такая машина очень дорога, примерно как небольшая баржа для добычи нефти. Озеро настолько глубокое, что бур невозможно закрепить якорем, а значит, нужны двигатели, связанные с глобальной системой позиционирования, чтобы постоянно подправлять положение бура над отверстием. Но оно того стоит, говорит Коэн, потому что это самый богатый, уходящий на максимальное время вглубь архив климата Земли.

«Существует устоявшееся мнение, что климат управляется надвигающимися и отступающими с полюсов ледниками. Но есть основания полагать, что в этом также участвует циркуляция воздуха в тропиках. Мы многое знаем об изменении климата на полюсах, но не в месте расположения тепловой машины Земли, там, где живут люди». Сбор проб в тропиках, по словам Коэна, позволит получить «в десять раз более глубокую историю климата, чем ту, которую можно выстроить по данным ледников, и с куда большей точностью. Опираясь на них, мы получим данные для анализа, быть может, сотни различных вещей».

Среди них – история эволюции человека, так как отложения в грунте описывают время, в которое приматы сделали свои первые шаги на двух конечностях и прошли невероятные стадии, приведшие гоминидов от австралопитеков к Homo habilis, erectus[9] и, наконец, sapiens. Пыльца будет той же, что вдыхали наши предки, тех самых растений, которых они касались и ели, потому что они тоже появились в этой зоне.

К востоку от озера Танганьика на параллельной ветви Африканского разлома несколько раз за последние 2 миллиона лет испарялось и вновь появлялось другое озеро, соленое и более мелкое. На сегодня это степь, сильно объеденная коровами и козами пастухов масаи, укрывающая песчаник, глину, туф и золу поверх основания из вулканического базальта. Река, протекающая по вулканическому нагорью Танзании к востоку, постепенно пробила сквозь эти слои ущелье, иногда достигающее 100 метров в глубину. Там в XX веке археологи Луис и Мери Лики обнаружили окаменевший череп гоминида возрастом около 1,75 миллиона лет. Серая галька Олдувайского ущелья, представляющего собой полупустыню, ощетинившуюся сизалем, со временем выдала сотни каменных орудий труда и наконечников топоров, сделанных из местного базальта. Некоторым из них 2 миллиона лет.

В 1978 году в 40 километрах к юго-западу от Олдувайского ущелья команда Мери Лики обнаружила полосу следов, сохранившихся в мокрой золе. Они были оставлены тремя австралопитеками, скорее всего, родителями и ребенком, идущими или бегущими под дождем, которым закончилось извержение близлежащего вулкана Садиман. Это открытие сдвинуло существование двуногого гоминида к отметке в 3,5 миллиона лет назад. По данным этого и похожих мест в Кении и Эфиопии можно определить образ жизни и созревания человеческой расы. На сегодня известно, что мы ходили на двух ногах сотни тысяч лет, прежде чем нам пришло в голову ударить одним камнем о другой и получить острые орудия труда. По остаткам зубов гоминидов и другим окружающим окаменелостям мы знаем, что были всеядны, оснащены коренными зубами для разгрызания орехов – но также, по мере того как мы продвинулись от нахождения камней в форме топоров к их созданию, овладели средствами для эффективного убийства и поедания животных.

Олдувайское ущелье и другие места находок ископаемых гоминидов образуют полумесяц, проходящий через южную часть Эфиопии параллельно восточному берегу континента. И это доказывает, что все мы, без особых сомнений, африканцы. Пыль, которой мы дышим здесь, которая переносится ветрами, оставляющими серый налет измельченного туфа на сизале и акациях, растущих в Олдувайском ущелье, содержит окаменевшие частички наших ДНК. Из этого места человечество распространилось по континентам и всей планете. Со временем, завершая круг, мы вернулись, настолько отдалившись от истоков, что поработили своих кровных родственников, оставшихся охранять наше наследие.

Кости животных в этих местах – некоторые из них принадлежали бегемотам, носорогам, лошадям и слонам, вымершим по мере нашего размножения, многие из них заточены нашими предками в острые инструменты и оружие – помогают нам понять, каким был мир до того, как мы выделились из числа других млекопитающих. Но они не говорят, что заставило нас сделать это. Некоторые ключи к этой тайне хранит озеро Танганьика. И они ведут обратно к ледниковому периоду.

Озеро питается многими реками, стекающими с полуторакилометровой высоты откосов разлома. Когда-то они проходили сквозь растущий по их берегам дождевой лес. Потом его сменило редколесье миомбо. На сегодняшний день на откосах вообще нет деревьев. Их склоны расчищены под посадки маниоки, причем поля расположены под таким углом, что были случаи, когда фермеры скатывались с них.

Единственное исключение – Национальный парк Гомбе-Стрим на восточном танзанийском побережье озера Танганьика, место, где специалист по приматам Джейн Гудолл, помощница Лики в Олдувайском ущелье, с 1960 года занимается изучением шимпанзе. Ее наблюдения, самые продолжительные в области исследования поведения этого вида в природных условиях, ведутся из лагеря, до которого можно добраться только на лодке. Национальный парк, окружающий его, самый маленький в Танзании – всего 52 квадратных километра. Когда Гудолл первый раз его увидела, окрестные холмы были покрыты джунглями. Там, где они переходили в лес и саванну, жили львы и африканские буйволы. В настоящее время парк с трех сторон окружен полями маниоки, плантациями масличной пальмы, поселениями на холмах и вдоль озера несколькими деревнями с более чем 5000 обитателей. Знаменитая популяция шимпанзе колеблется около рискованной цифры в 90 особей.

И хотя шимпанзе – приматы, которых изучают в Гомбе особенно интенсивно, дождевой лес этого парка является домом также и для павианов анубисов и нескольких видов мартышек: зеленой, красного колобуса, краснохвостой и голубой. В течение 2005 года аспирантка Центра по изучению происхождения человека Нью-Йоркского университета Кейт Детвилер провела несколько месяцев, исследуя странный феномен, связанный с последними двумя видами.

У краснохвостых мартышек маленькие черные мордочки, белые пятнышки на носу, белые щеки и подвижные каштановые хвосты. У голубых мартышек голубоватая шерсть и треугольные, практически безволосые мордочки, с внушительными, выдающимися надбровными дугами. При разном окрасе, размере и голосовых сигналах, никто не сможет спутать голубых и краснохвостых мартышек в дикой природе. А вот в Гомбе их начинают путать, потому что они занялись скрещиванием. Пока что Детвилер подтвердила, что несмотря на то, что у двух видов разное количество хромосом, по меньшей мере некоторые потомки их союзов – неважно, между голубыми самцами и краснохвостыми самками или наоборот, – способны к размножению. Она собрала их экскременты с лесной почвы, и фрагменты тканей кишечника в них показывают, что у нового гибрида получилась смешанная ДНК.

Но она считает, что за этим стоит нечто большее. Генетика показывают, что в какой-то момент между 3 и 5 миллионами лет назад две популяции общего предка этих мартышек оказались разделены. В процессе адаптации к различным средам они постепенно начали отличаться друг от друга. По сходной ситуации с популяциями вьюрков, оказавшихся изолированными друг от друга на разных Галапагосских островах, Чарльз Дарвин впервые понял, как работает механизм эволюции. В том случае в ответ на доступную пищу появилось 13 видов вьюрков, их клювы различным образом адаптировались для раскалывания семян, поедания насекомых, извлечения мякоти кактусов и даже для высасывания крови морских птиц.

А в Гомбе, судя по всему, происходит прямо противоположное. В какой-то момент времени новый лес заполнил барьер, когда-то разделивший эти два вида, и они обнаружили себя занимающими общую нишу. А потом они оказались зажаты на очень маленьком пространстве, когда окружающий Национальный парк Гомбе лес уступил место маниоковым полям. «Когда количество доступных самцов собственного вида уменьшилось, – делает вывод Детвилер, – эти животные были доведены до крайних – или творческих – методов выживания».

Ее тезис состоит в том, что гибридизация двух видов может быть движущей силой эволюции, аналогичной естественному отбору внутри вида. «Возможно, первые потомки смешанных браков будут не настолько приспособлены, как каждый из их родителей, – говорит она. – Но какой бы ни была причина – ограниченная среда обитания, малое количество особей, – эксперимент продолжает повторяться, и однажды появится гибрид настолько же жизнеспособный, как и его родители. Или, быть может, даже обладающий некоторыми преимуществами в сравнении с родителями, потому что среда обитания меняется».

И это превратит их будущее потомство в результат человеческой деятельности: их родители были сведены вместе сельскохозяйственной деятельностью Homo sapiens, разделившего восточную Африку на кусочки настолько, что популяции обезьян и других видов, таких как сорокопут или мухолов, вынуждены смешиваться, образовывать гибриды, исчезать – или делать что-нибудь весьма творческое. К примеру, эволюционировать.

Нечто похожее могло здесь уже происходить. Однажды, когда разлом только начинал формироваться, тропический лес Африки заполнил всю среднюю часть континента между Индийским и Атлантическим океанами. Уже появились человекообразные обезьяны, включая тех, которые здорово напоминали шимпанзе. Их останки не были обнаружены по той же причине, почему и останки шимпанзе так редки: в тропических лесах сильные дожди выщелачивают минералы из почвы прежде, чем становится возможным процесс окаменения, и потому кости быстро разлагаются. Но ученые знают, что они существовали, потому что генетика говорит о том, что мы и шимпанзе произошли напрямую от одного предка. Американский специалист по физической антропологии Ричард Рэнгхэм дал этой неоткрытой обезьяне название Pan prior.

Prior – «предшественник» по отношению к нынешним шимпанзе Pan troglodytes, но также и по отношению к великой засухе, охватившей Африку около 7 миллионов лет назад. Болота отошли, почвы высохли, озера исчезли, а леса съежились до небольших рощиц, разделенных саваннами. Все это было вызвано надвигающимся с полюсов ледниковым периодом. С большей частью мировой влаги, запертой в ледниках, похоронивших под собой

Гренландию, Скандинавию, Россию и большую часть Северной Америки, Африка высохла. Лед не дошел до нее, хотя на вулканах вроде Килиманджаро и горы Кения образовались ледяные шапки. Но изменение климата, разделившее африканский лес, более чем в два раза превышающий по размеру леса современной Амазонии, на отдельные участки, произошло из-за той же далекой белой неумолимой силы, которая давила хвойники на своем пути.

Эти далекие ледники разбросали популяции африканских млекопитающих и птиц по кусочкам лесов, где в течение нескольких ближайших миллионов лет они эволюционировали каждый по-своему. Как минимум один из видов, как нам известно, был вынужден попробовать нечто невероятное: прогуляться по саванне.

Если человечество исчезнет и если со временем нас заменит другой вид, возникнет ли он так же, как мы? В юго-западной Уганде есть место, где можно увидеть повторение нашей истории, только в миниатюре. Ущелье Чамбура – глубокая и узкая трещина, прорезающая на 14 километров отложения темно-коричневого вулканического пепла на дне Африканской долины разломов. В ярком контрасте с окружающими желтыми долинами, этот каньон вдоль реки Чамбура заполнен зеленой полосой из тропической собы[10], железного дерева и цветущих лиственных деревьев. Для шимпанзе этот оазис – убежище и колыбель. Хоть и роскошное, но ущелье всего лишь 500 метров шириной, а растущих в нем фруктов недостаточно для обеспечения потребностей в еде. Так что время от времени наиболее отважные карабкаются к верхушкам деревьев и спрыгивают на край ущелья, на рискованный мир земли.

Без лестницы из ветвей деревьев, с которых так удобно смотреть поверх овса и цитронеллы, им приходится вставать на задние лапы. Оказавшись на мгновение в шаге от того, чтобы стать двуногими, они осматриваются в поисках львов и гиен среди разбросанных по саванне фиговых деревьев. Они выбирают дерево, до которого, по их расчетам, могут добраться, не превратившись самим в еду. А затем, как мы когда-то, бегут к нему.

Около 3 миллионов лет назад далекие ледники заставили отдельных храбрых, но голодных представителей Pan prior покинуть леса, уже недостаточно большие, чтобы их прокормить, и некоторые из них оказались достаточно предприимчивыми, чтобы выжить, – а затем мир опять потеплел. Лед отошел. Деревья отвоевали свои бывшие земли, некоторые даже покрыли Исландию. Леса Африки вновь объединились от атлантического побережья до индийского, но к тому времени Pan prior перешел уже в нечто иное – в первых обезьян, предпочитавших поросшее травами редколесье по краям лесов. После более миллиона лет хождения на двух конечностях ноги удлинились и их противопоставленные большие пальцы укоротились. Эти обезьяны теряли возможность жить на деревнях, но отточившиеся навыки выживания на земле научили их много большему.

Так мы стали гоминидами. Где-то в процессе того, как Australopithecus порождал Homo, мы научились не только следовать за пожарами, открывавшими саванны, к которым мы адаптировались, но и создавать их самим. Еще около 3 с лишним миллионов лет нас было слишком мало, чтобы формировать череду степей и деревьев в глобальном масштабе, если только далекие ледники не делали этого за нас. Но затем, задолго до того, как недавние отпрыски Pan prior получили прозвище sapiens, мы должны были стать достаточно многочисленными, чтобы предпринять попытку дальнейших исследований.

Если человечество исчезнет и если со временем нас заменит другой вид, возникнет ли он так же, как мы?

Были ли гоминиды, вышедшие из Африки, неустрашимыми любителями острых ощущений с воображением, рисовавшим еще больше добычи за горизонтом саванн? Или они проиграли в конкурентной борьбе право оставаться в нашей колыбели племенам более сильных кровных родственников? Или они просто шли и размножались, как любое животное, обладающее богатыми ресурсами вроде степей, растянувшихся по всему пути до Азии?


Рис. 3. Australopithecus africanus.

Иллюстрация Карла Бюэлла


Как осознал Дарвин, это не имеет значения: когда изолированные группы особей одного и того же вида продолжают развиваться каждый по отдельности, наиболее успешные учатся процветать в новой среде обитания. Выжившие изгнанники или любители приключений заполнили Малую Азию, а затем Индию. В Европе и Азии они развили умение, уже давно известное таким животным средней полосы, как белки, но новое для приматов: планирование, требовавшее памяти и предвидения для создания запасов пищи в сезоны ее избытка, чтобы иметь возможность пережить холода. По земле они добрались до Индонезии, но, чтобы добраться до Новой Гвинеи и примерно 50 тысяч лет спустя до Австралии, им пришлось научиться искусству мореплавания. И тогда, 11 тысяч лет назад, наблюдательный Homo sapiens на Среднем Востоке открыл секрет, известный только

отдельным видам насекомых: как контролировать источники пищи, не уничтожая растения, а выращивая их.

И поскольку мы знаем, что среднеазиатские по происхождению пшеница и ячмень, которые они выращивали, вскоре распространились к югу вдоль Нила, мы можем допустить, что, подобно проницательному Иакову, вернувшемуся с богатыми дарами, чтобы расположить к себе своего могущественного брата Исава, кто-то обладающий познаниями в сельском хозяйстве вернулся в родную Африку и принес семена. И это был благоприятный момент, потому что еще один ледниковый период – последний – опять похитил влагу из земель, которые ледники не смогли достичь, и сильно сократил источники пищи. Так много воды замерзло в ледниках, что океаны были почти на километр мельче, чем сейчас. В то же самое время другие люди, продолжавшие распространяться по Азии, прибыли в самые удаленные уголки Сибири. Берингово море было наполовину осушено, сухопутный переход в 15 тысяч километров давал доступ к Аляске, 10 тысяч лет он лежал под полукилометровым льдом. Но теперь лед отступил достаточно, чтобы образовался свободный коридор местами шириной до 45 километров. Пролагая свой путь сквозь озера талой воды, люди прошли по нему.

Ущелье Чамбура и Гомбе – атоллы в архипелаге остатков породившего нас леса. На этот раз фрагментация экосистемы Африки произошла не из-за ледников, а из-за нас, из-за нашего последнего эволюционного скачка до статуса силы природы, сделавшего нас столь же могущественными, как вулканы и ледники. В этих лесных островах, окруженных морями сельскохозяйственных угодий и поселений, последние из отпрысков другой ветви Pan prior цепляются за жизнь, какой она была, когда мы ушли, чтобы стать редколесными, степными и, наконец, городскими обезьянами. К северу от реки Конго наши братья гориллы и шимпанзе; к югу – карликовые шимпанзе. На этих двух последних мы наиболее похожи генетически; когда Луис Лики послал Джейн Гудолл в Гомбе, это было потому, что найденные им и его женой кости и черепа свидетельствуют о том, что наш общий предок выглядел и действовал во многом как шимпанзе.

Что бы ни побудило наших предков уйти, их решение инициировало эволюционный взрыв, не сравнимый ни с чем ранее, описываемый либо как самый успешный, либо как самый разрушительный за всю историю существования мира. Но предположим, что мы остались – или что предки сегодняшних львов и гиен быстро с нами покончили. Кто занял бы наше место и был бы этот кто-то вообще?

Заглянув в глаза шимпанзе в естественной среде обитания, можно на мгновение увидеть мир таким, как если бы мы его не покинули. Их мысли могут быть невразумительными, но наличие у них интеллекта не подлежит сомнениям. Шимпанзе в природной среде, глядя на вас спокойно с ветки фруктового дерева парипари[11], не выказывает ощущения собственной неполноценности в присутствии более высокоразвитого примата. Голливудские образы обманчивы, потому что их дрессированные шимпанзе – подростки, такие же очаровательные, как и любые дети. Однако они продолжают расти, достигая иногда веса в 36 килограммов. В человеке при сходном весе около 9 этих килограммов будут жиром. Дикие шимпанзе, живущие в постоянных занятиях гимнастикой, несут на себе от 1 до 1,2 килограмма жира. Остальное – мускулы.

Доктор Майкл Уилсон, курчавый молодой директор полевых исследований в Гомбе-Стрим, свидетельствует об их силе. Он видел, как они разорвали на части и съели красного колобуса. Это великолепные охотники, примерно 80 % их атак заканчиваются смертью добычи. «Для львов эта цифра 1 из 10 или 20. Это очень умные создания».

Но он видел также, как они пробирались на территории соседних групп шимпанзе, подстерегали беспечных одиноких самцов и до смерти их избивали. Он смотрел, как шимпанзе одного за другим терпеливо убирали самцов соседних кланов, пока территория и самки не становились их. Он также наблюдал за решительными сражениями шимпанзе, кровавыми битвами внутри группы за право быть альфа-самцом. Неизбежное сравнение с человеческой агрессивностью и борьбой за власть стало темой его исследований.

«Я устал об этом думать. Все это очень грустно».

При этом абсолютно непонятно, почему карликовые шимпанзе, меньшего размера и более стройные, но столь же близкие к нам, не являются такими же агрессивными. Хоть они и защищают свою территорию, но ни разу не отмечалось внутригрупповых убийств. Их мирный характер, предрасположенность к шаловливому сексу с несколькими партнерами и явно матриархальная социальная организация с совместным воспитанием потомства практически мифологизированы среди тех, кто настойчиво надеется, что кроткие все же наследуют Землю. В мире без людей, однако, если им придется биться с шимпанзе, их превзойдут числом: осталось всего лишь 10 тысяч или меньше карликовых шимпанзе в сравнении с 150 тысячами обычных. А так как их общая численность столетие назад была в 20 раз больше, с каждым проходящим годом шансов быть здесь в нужный момент для получения Земли для обоих видов становится все меньше и меньше.

Майкл Уилсон, находясь в дождевом лесу, слышит барабаны – как ему известно, на самом деле это шимпанзе, стучащие по опорным корням и подающие друг другу сигналы. Он бежит на звук, вверх и вниз по 13 речным долинам Гомбе, преодолевая лозы ипомеи и лианы, натянутые через тропы бабуинов, следуя уханью шимпанзе, пока два часа спустя он наконец не находит их на вершине Разлома. Пятеро сидят на дереве на границе редколесья, поедая столь любимые ими манго, фрукт, который пришел вместе с пшеницей из Аравии. В полутора километрах внизу блестит в послеполуденном солнце озеро Танганьика, столь огромное, что содержит 20 % всей пресной воды в мире и так много эндемичных видов рыб, что среди аквабиологов оно известно под названием «Галапагосов озер[12]». За ним к западу смутно виднеются холмы Конго, где шимпанзе все еще считаются дичью. В противоположном направлении, за пределами Гомбе, фермеры тоже имеют ружья и изрядно устали от шимпанзе, которые воруют орехи с их масличных пальм.

У шимпанзе здесь нет других естественных врагов, кроме себя и людей. Само присутствие пятерки шимпанзе на дереве, окруженном травой, показывает, что они тоже унаследовали ген адаптивности и куда в большей степени, чем гориллы, диета которых жестко ориентирована на лесную пищу, способны питаться различной пищей в различных средах. Но если люди уйдут, им даже не придется адаптироваться. Потому что, по словам Уилсона, лес вернется. Быстро.

С возвращением дичи придут львы, а затем и крупные животные: африканские буйволы и слоны.

«По всей территории пройдет миомбо, который отвоюет маниоковые поля. Скорее всего, первыми воспользуются открывшимися возможностями бабуины, разбегаясь, разнося семена в своих экскрементах, сажая их. Таким образом, вскоре везде, где только есть подходящая среда обитания, будут расти деревья. А за ними последуют и шимпанзе».

С возвращением дичи придут львы, а затем и крупные животные: африканские буйволы и слоны, расходящиеся из заповедников Танзании и Уганды. «В конце концов, – говорит Уилсон, вздыхая, – я могу представить постоянно растущую популяцию шимпанзе, вплоть до Малави, до Бурунди, а там и за Конго».

Вернутся леса, полные любимых шимпанзе фруктов и процветающей популяции красного колобуса для охоты. В крохотном Гомбе – защищенном клочке прошлого Африки, хранящего также и вкус будущего без людей, – нет никаких соблазнов для других приматов покинуть всю эту роскошь и последовать по нашим бесполезным следам.

Конечно, только до тех пор, пока не вернутся ледники.

Глава 5 Утраченный зверинец

Во сне вы можете выйти из дома и обнаружить знакомый пейзаж заселенным фантастическими существами. В зависимости от того, где вы живете, это может быть олень с рогами, толстыми, как ветви деревьев, или нечто напоминающее живой бронированный танк. Там может быть стадо животных, похожих на верблюдов, но при этом с хоботами. Поросшие мехом носороги, большие мохнатые слоны и даже огромные ленивцы. Дикие лошади всех размеров и окраса. Пантеры с 20-сантиметровыми клыками и пугающе высокие гепарды. Волки, медведи и львы настолько огромные, что все это должно быть кошмаром.

Сон или наследственная память? Именно так выглядел мир, в который пришел Homo sapiens в то время, как мы распространились за пределы Африки вплоть до Америки. Если бы мы никогда не появились, были ли бы эти теперь отсутствующие млекопитающие живы? Если мы уйдем, появятся ли они снова?

Среди разнообразных оскорбительных прозвищ, дававшихся действующим президентам за всю историю Соединенных Штатов, особняком стоит эпитет, которым в 1808 враги наградили Томаса Джефферсона: «мистер Мамонт». Эмбарго, которое Джефферсон наложил на всю заграничную торговлю с целью наказать Британию и Францию за монополизацию морских путей, ударило прежде всего по самим Штатам. В то время как экономика США рушится, усмехались его оппоненты, президент Джефферсон сидит в Восточной комнате Белого дома и забавляется со своей коллекцией ископаемых.

И это правда. Джефферсон, страстный натуралист, был очарован на многие годы сообщениями об огромных костях, разбросанных вокруг лизунца[13] в диком лесу в Кентукки. По описаниям можно предположить, что они были сходны с останками гигантского слона, обнаруженного в Сибири и считавшегося европейскими учеными вымершим. Африканские рабы считали, что большие коренные зубы, найденные в Каролинах, принадлежат какому-нибудь виду слона, и Джефферсон был уверен, что все тому же его виду. В 1796 он получил посылку из графства Гринбрайар (Виргиния), предположительно с костями мамонта, но огромный коготь сразу же предупредил его, что это нечто другое, возможно, огромная разновидность льва. Проконсультировавшись с анатомами, он в результате идентифицировал их и стал первым, описавшим североамериканского мегалоникса[14], сегодня носящего название Megalonyx jefersoni (мегалоникс Джефферсона).

Однако больше всего его взволновали свидетельства индейцев, живущих рядом с кентуккийским лизунцом, как будто бы подтвержденные другими племенами, обитавшими западнее, что огромный клыкастый зверь, о котором идет речь, до сих пор обитает на севере. Став президентом, он отправил Мериуэзера Льюиса изучить то место в Кентукки по пути к встрече с Уильямом Кларком в начальной точке их исторической миссии[15]. Джефферсон поручил Льюису и Кларку не только пересечь территории Луизианской покупки и найти северо-западный речной путь к Тихому океану, но также отыскать живых мамонтов, мастодонтов или кого-нибудь еще столь же огромного и необычного.

Эта часть их во всех остальных отношениях ошеломляющей экспедиции оказалось неудачной; самое впечатляющее крупное млекопитающее, которые они встретили, было снежным бараном. Джефферсон впоследствии утешил себя, отправив Кларка обратно в Кентукки за костями мамонта, которые выставил в Белом доме (в настоящее время они входят в музейные коллекции США и Франции). Ему часто приписывают основание науки палеонтологии, хоть он стремился вовсе не к этому. Он надеялся опровергнуть мнение, поддерживаемое известным французским ученым, что все в Новом Свете уступает Старому, включая живую природу.

Он также коренным образом ошибался в значении окаменевших костей: он считал, что они должны принадлежать ныне живущему виду, потому что не верил, что виды могут вымирать. Джефферсона часто называют наиболее существенным американским интеллектуалом эпохи Просвещения, но его воззрения ближе к деистским[16] и современным ему христианским: в совершенном Творении ни одна тварь не может быть предназначена исчезнуть.

Однако свое кредо он сформулировал как натуралист: «Такова экономность природы, что невозможно найти ни одного факта, свидетельствующего о том, что она позволила бы хоть одному из видов своих животных исчезнуть». Этим желанием вдохновлялись многие его работы: он хотел, чтобы эти животные были живы, он хотел их знать. Жажда знаний привела его к созданию Университета Виргинии. В последующие два столетия палеонтологи докажут, что на самом деле немало видов вымерло. Чарльз Дарвин покажет, что эти исчезновения были частью самой природы – кто-то трансформируется в новый вид для лучшего соответствия изменяющимся внешним условиям, кто-то проигрывает свою нишу более сильному сопернику.

Но та деталь, которая изводила Томаса Джефферсона и других после него, – что находимые останки крупных млекопитающих не кажутся очень уж древними. Это не полностью минерализованные окаменелости, вросшие в твердые слои горной породы. Когти, зубы и челюстные кости в местах, подобных Биг-Бон-Лик в Кентукки, просто валялись на земле или на полу пещер или торчали из мелкого слоя ила. Крупные млекопитающие, которым они принадлежали, не могли уйти слишком уж давно. Что с ними случилось?

Пустынная лаборатория – исходно Пустынная ботаническая лаборатория института Карнеги – была построена более века назад на Тумамок-Хилл, крутом холме в южной Аризоне, возвышающемся над тем, что когда-то было самым прекрасным кактусовым лесом в Северной Америке, а также над Тусоном. Почти половину срока существования лаборатории здесь проработал высокий, широкоплечий, приветливый палеоэколог по имени Пол Мартин. За это время пустыня у покрытых гигантскими цереусами склонов Тумамока исчезла под скоплением жилых домов и торговыми центрами. Сейчас красивые старые здания лаборатории занимают то, чего домогаются девелоперы для строительства жилья с превосходным видом и что они постоянно пытаются отобрать у нынешнего владельца, Университета Аризоны. Но сфера деятельности Поля Мартина, изучающего, опираясь на палку, вид, что открывается за охраняемым входом в лабораторию, охватывает влияние человека на природу не только за последнее столетие, а за все последние 13 тысяч лет – с того момента, как люди здесь появились.

В 1956-м, за год до приезда сюда, во время работы в Университете Монреаля, Пол Мартин проводил зиму на ферме в Квебеке. Вирус полиомиелита, подхваченный при сборе птичьих образцов в Мексике в бытность его студентом-зоологом, перенаправил его исследования из поля в лабораторию. Живя отшельником в Канаде, он изучал под микроскопом пробы осадков со дна озер Новой Англии, датируемые концом последнего ледникового периода. Образцы показали, как по мере смягчения климата окружающая растительность менялась от безлесной тундры к хвойному бору, а затем и к лиственному лесу умеренных широт – переход, приведший, по мнению некоторых специалистов, к вымиранию мастодонтов.

В одни снежные выходные, устав от подсчета крохотных зерен пыльцы, Мартин открыл справочник по таксономии[17] и начал подсчитывать количество видов млекопитающих, исчезнувших в Северной Америке за последние 65 миллионов лет. Добравшись до трех последних тысячелетий эпохи плейстоцена, от 1,8 миллиона до 10 тысяч лет назад, он начал замечать нечто странное.

В тот промежуток времени, который совпадал с образцами осадков у Мартина, начавшийся около 13 тысяч лет назад, произошла вспышка вымираний. К началу следующей эпохи – голоцена, продолжающегося по сей день, – исчезло около 40 видов, причем все они – крупные сухопутные млекопитающие. Мыши, крысы, землеройки и другие мелкие обладающие мехом существа не пострадали, так же как и морские млекопитающие. Сухопутная крупная фауна в то же самое время получила смертельный удар.

Среди вымерших – легион голиафов животного мира: гигантские броненосцы и еще более крупные глиптодонты, напоминающие бронированный Volkswagen, с хвостами, заканчивавшимися колючими палицами. Там были гигантские короткомордые медведи, практически в два раза крупнее гризли, обладающие очень длинными лапами и существенно более быстрые – одна из теорий предполагает, что именно из-за гигантских короткомордых медведей на Аляске люди из Сибири не пересекли Берингов пролив много раньше. Гигантские бобры размером с сегодняшних медведей. Огромные пекари, которые могли быть добычей Panthera leo atrox, американского льва, значительно более крупного и быстрого, чем выжившие в Африке виды. А также ужасный волк, самый крупный из псовых, с массивным набором клыков.

Самый известный вымерший колосс, северный мохнатый мамонт, был всего лишь одним из видов Proboscidea (отряда хоботных), включающего императорского мамонта, самого крупного, в 10 тонн; безволосого колумбийского мамонта, жившего в более теплых регионах; обитавшего на островах Чаннел карликового мамонта, не выше человека – только слоны размером с колли, встречавшиеся на островах Средиземноморья, были меньше. Мамонты были травоядными, приспособленными к степям, лугам и тундрам, в отличие от их существенно более древних родственников, мастодонтов, бродивших по лесам. Мастодонты существовали около 30 миллионов лет от Мексики до Аляски и Флориды – но внезапно исчезли и они. Три вида американских лошадей вымерли. Несколько разновидностей североамериканских верблюдов, тапиры, многочисленные рогатые существа, от изящной вилорогой антилопы до оленя-лося, напоминавшего гибрид американского оленя с европейским, но крупнее любого из них, – все они вымерли, как и саблезубый тигр и американский гепард (в нем причина того, что единственный выживший вид вилорогой антилопы так быстро бегает). Все они ушли. И все как-то разом. Что же могло быть причиной, задумался Пол Мартин.

На следующий год он был на Тумамок-Хилл, согнув свое крупное тело над микроскопом. На этот раз он изучал не зерна пыльцы, спасенные от разложения воздухонепроницаемым покрывалом донного озерного ила, а увеличенные частицы, сохранившиеся в свободной от влаги пещере Гранд-Каньон. Вскоре после приезда в Тусон его новый начальник в Пустынной лаборатории вручил ему землисто-серый комок, размером и формой напоминающий мячик для софтбола. Несмотря на примерный возраст в 10 тысяч лет в нем без труда узнавались экскременты.

Мумифицированные, но не минерализовавшиеся, из них можно было извлечь распознаваемые волокна травы и цветов сферальцеи сомнительной[18]. Большое количество пыльцы можжевельника, обнаруженное Мартином, подтвердило возраст образца: достаточно низких для поддержания жизни можжевельника температур на дне Гранд Каньон не было последние восемь миллионов лет.

Животное, которое произвело этот помет, было ленивцем Шаста. На сегодня единственными выжившими ленивцами являются два вида, обитающие на деревьях в тропиках Центральной и Южной Америки, маленькие и достаточно легкие для того, чтобы тихонько занимать кроны дождевых лесов вдали от земли и опасностей. Тот же был размером с корову. Он перемещался на суставах пальцев, подобно другому своему выжившему родственнику, огромному южноафриканскому муравьеду, чтобы защитить когти, которыми он пользовался для добывания пищи и самозащиты. Он весил полтонны, но был самым маленьким из пяти видов ленивцев, бродивших по Северной Америке от Юкона до Флориды. Флоридская разновидность, размером с современного слона, весила более з тонн. И даже она была в два раза меньше гигантского ленивца, обитавшего в Аргентине и Уругвае, который при весе в 6 тонн был выше самого крупного из мамонтов.

Пройдет десять лет прежде, чем Пол Мартин сможет посетить отверстие в красном песчанике склона Гранд-Каньон над рекой Колорадо, где был найден тот самый кусок помета. К тому времени вымерший американский гигантский ленивец начал значить для Пола Мартина много больше, чем просто еще одно млекопитающее-переросток, таинственным образом ушедшее в область легенд. Судьба гигантского ленивца должна была предоставить то, что Мартин считал неопровержимым доказательством теории, сформированной им по мере накопления данных, подобно пластам донных отложений. Внутри Рампарт-Кейв была обнаружена гора фекалий, которые, по мнению Мартина и его коллег, были произведены бесконечными поколениями самок ленивцев, находивших в этой пещере убежище на период родов. Куча навоза была полтора метра высотой, з метра в поперечнике и более 30 метров длиной. Мартин чувствовал себя попавшим в священное место.

Когда 10 лет спустя вандалы устроили здесь пожар, куча ископаемых экскрементов горела несколько месяцев, настолько она была огромна. Мартин оплакивал потерю, но к тому моменту он взорвал мир палеонтологии своей теорией о том, что послужило причиной гибели миллионов гигантских ленивцев, диких свиней, верблюдов, представителей отряда хоботных, нескольких видов лошадей – по меньшей мере 70 родов крупных млекопитающих по всему Новому Свету, исчезнувших в геологическое мгновение ока, за какие-то скромные 1000 лет: «Все просто. Когда люди ушли из Африки и Азии и добрались до других частей света, разразился ад».

«Все просто. Когда люди ушли из Африки и Азии и добрались до других частей света, разразился ад».

Теория Мартина, вскоре прозванная Блицкригом как ее сторонниками, так и противниками, утверждает, что, начиная с Австралии около 48 тысяч лет назад, когда люди занимали каждый новый континент, они встречали животных, не имевших оснований полагать, что эти малорослые двуногие представляют собой угрозу. Слишком поздно для себя они осознавали ошибку. Даже когда гоминиды были еще Homo erectus, они уже производили в массовом порядке топоры и ножи на фабриках каменного века, таких как в Олоргесайи (Кения), обнаруженная миллионы лет спустя Мери Лики. К тому времени, как их группа добралась до границ Америки 13 тысяч лет назад, они были Homo sapiens уже по меньшей мере 50 тысяч лет. Используя большой мозг, человек к этому времени освоил не только технологию крепления камня с пазом к деревянной рукояти, но также и деревянную ручную копьеметалку, позволявшую бросить копье достаточно быстро и точно для того, чтобы убить опасно крупное животное с относительно безопасного расстояния.


Рис. 4. Литоптерн. Macrauchenia patachonica.

Иллюстрация Карла Бюэлла


Мартин полагает, что именно первые американцы мастерски изготовляли листовидные кремневые наконечники метательного оружия, которые так часто находят на территории Северной Америки. Людей и каменные наконечники их производства называют Кловис, по имени места в штате Нью-Мексико, где их впервые обнаружили. Радиоуглеродный анализ органических веществ, обнаруженных на стоянках культуры Кловис, уточнил предыдущие оценки, и теперь археологи согласны, что люди Кловис жили на территории Америки 13 325 лет назад. Что именно означает их присутствие, однако, до сих пор является предметом горячего спора, начавшегося с предположения Пола Мартина о том, что люди привели к сокращению поголовья до полного вымирания трех четвертей американской крупной фауны позднего плейстоцена, более богатого зверинца, чем в современной Африке.

Важным для теории Блицкрига является то, что на 14 подобных стоянках наконечники культуры Кловис были найдены вместе со скелетами мамонтов или мастодонтов, некоторые наконечники при этом застряли между ребрами животных. «Если бы Homo sapiens никогда не существовал, – говорит Мартин, – в Северной Америке было бы в три раза больше животных весом свыше тонны, чем в современной Африке». Он перечисляет пять нынешних африканских: «Гиппопотамы, слоны, жирафы, два вида носорогов. У нас было 15. Даже больше, если добавить южноамериканских. Здесь существовали удивительные млекопитающие. Литоптерны, похожие на верблюда, с ноздрями у основания носа, а не на его конце. Или токсодоны весом в тонну, напоминающие помесь носорога с гиппопотамом, но анатомически не имеющие с ними ничего общего».

Все они вымерли, как показывают найденные ископаемые, но пока нет согласия, почему так произошло. Некоторые подвергают сомнению теорию Пола Мартина на основании того, что нет уверенности в том, были ли люди Кловис первыми, попавшими в Новый Свет. Среди противников также индейцы, настороженно относящиеся к идее, что они являются иммигрантами – ведь это подорвет их статус коренных жителей. Для них мысль о том, что их происхождение связано с перешейком на месте Берингова пролива, сродни нападкам на их веру. Даже некоторые археологи сомневаются, существовал ли свободный ото льда коридор, и предполагают, что первые американцы прибыли по воде, огибая ледник и далее вдоль тихоокеанского побережья. Если лодки из Азии смогли достичь Австралии почти на 40 миллионов лет раньше, то почему не воспользоваться ими для переезда из Азии в Америку?

Третьи указывают на некоторое количество археологических раскопок стоянок людей, предшествовавших, предположительно, культуре Кловис. Археологи, нашедшие самую знаменитую из них в Монте-Верде (Чили), полагают, что люди могли селиться здесь дважды: за 1000 лет до Кловис и второй раз – 30 тысяч лет назад. Если так, то в это время Берингов пролив вряд ли был сушей, что предполагает морское плавание от других берегов. Археологи, считающие, что методы слоения кварца культуры Кловис напоминают палеолитические, разработанные во Франции и Испании на 10 тысяч лет ранее, допускают даже пересечение Атлантики.

Однако вопрос о достоверности результатов радиоуглеродного анализа находок из Монте-Верде ставит под сомнение подтверждаемую ими дату самого раннего появления человека в Америках. Дело осложняет то, что большую часть торфяника, в котором в Монте-Верде сохранились остатки шестов, колов, наконечников копий и клубков травы, разровняли бульдозерами до того, как другие археологи смогли осмотреть место раскопок.

Даже если ранние люди смогли каким-то образом проникнуть в Чили до людей Кловис, говорит Пол Мартин, их влияние было коротким, локальным и экологически незначительным, как влияние викингов, открывших Ньюфаундленд до Колумба. «Где многочисленные орудия труда, артефакты, настенные росписи, которые их современники оставили по всей Европе? Докловисовские американцы не встретили бы конкурирующих человеческих культур, как викинги. Только животных. Почему же они не распространились?»

Второе, более основательное возражение теории Блицкрига, являвшейся в течение многих лет наиболее распространенным объяснением судьбы крупных животных Нового Света, заключается в вопросе, как несколько кочующих групп охотников и собирателей могли уничтожить десятки миллионов крупных животных. Четырнадцать мест убийств на целый континент еще не означают геноцида мегафауны.

Почти полвека спустя разожженная Полом Мартином полемика все еще остается одной из самых горячих в науке. Карьеры строились на доказательстве или опровержении его выводов, поддерживая затянувшуюся и не всегда корректную борьбу, ведомую археологами, геологами, палеонтологами, дендро– и радиохронологами, палеоэкологами и биологами. Несмотря на это почти все они являются друзьями Мартина, и многие – его бывшие студенты.

Основные предлагаемые альтернативы его теории массового убийства базируются либо на изменении климата, либо на заболевании и неизбежно получили названия массового замерзания и массового заболевания. Теория массового замерзания имеет самое большое количество сторонников, но названа не совсем точно, потому что речь идет не только о переохлаждении, но и о перегреве. Одна из версий предполагает, что внезапное падение температуры в конце плейстоцена, как раз когда стаивали ледники, вернуло мир обратно в ледниковый период и застало миллионы уязвимых животных неподготовленными. Другая предлагает прямо противоположное: повышающиеся температуры голоцена обрекли на гибель покрытые мехом виды, адаптировавшиеся за тысячи лет к холодным условиям.

Теория массового заболевания исходит из того, что пришедшие люди или их спутники-животные занесли болезнетворные микроорганизмы, с которыми не встречался еще никто из живущих в Америках. Это можно попробовать доказать на основе анализа тканей мамонтов, которые, вероятно, будут обнаружены в ближайшем будущем по мере продолжающегося таяния ледников. Предпосылкой послужила мрачная аналогия: большинство потомков тех, кто был первыми американцами, умерли самым ужасным образом в течение столетия после контакта с европейцами. Лишь малая их часть погибла от испанского меча, остальные пали жертвой вирусов, против которых у них не было антител: оспы, кори, тифа и коклюша. В одной только Мексике, где до первого появления испанцев жило примерно 25 миллионов индейцев, через 100 лет остался всего 1 миллион.

Но даже если заболевание мутировало и смогло перейти от человека к мамонту и другим гигантам плейстоцена или передалось напрямую от их собак или домашних животных, виноват все равно оказывается Homo sapience. Что касается массового замерзания, Пол Мартин отвечает: «Как говорят некоторые эксперты-палеоклиматологи, «изменение климата не новость». Дело не в том, что климат не меняется, а в том, что он меняется слишком часто».

Теория массового заболевания исходит из того, что пришедшие люди или их спутники-животные занесли болезнетворные микроорганизмы, с которыми не встречался еще никто из живущих в Америках.

Раскопки мест обитания древнего человека в Европе показывают, что как Homo sapience, так и Homo neanderthalensis смещались к северу или югу вместе с наступающими или уходящими ледниками. Крупная фауна, по словам Мартина, должна была бы поступить так же. «Крупные животные защищены от колебаний температуры своими габаритами. И они могут мигрировать на большие расстояния – может, не так далеко, как птицы, но в сравнении с мышами весьма неплохо. А поскольку мыши, древесные крысы и другие мелкие теплокровные создания пережили вымирание плейстоцена, – говорит он, – трудно поверить, что внезапный климатический сдвиг сделал невыносимой жизнь крупных млекопитающих».

Растения, менее подвижные, чем животные, и в общем случае более чувствительные к смене климата, также, судя по всему, выжили. Помимо экскрементов ленивца в Рампарт-Кейв и других пещерах Гранд-Каньона Мартин и его коллеги обнаружили навозную кучу древней древесной крысы, переложенную тысячелетними остатками растительности. За возможным исключением единственной разновидности ели, ни один из видов, которым питались обитавшие в этих пещерах древесные крысы и ленивцы, не столкнулся с температурами, которые могли бы повлечь за собой их исчезновение.

Но решающим доводом Мартина остаются ленивцы. В течение тысячелетия после появления людей культуры Кловис медленные, тяжело передвигающиеся, являющиеся легкой добычей ленивцы исчезли все до единого – на континентах Северной и Южной Америки. В то же время радиоуглеродный анализ подтверждает, что кости, найденные в пещерах Кубы, Гаити и Пуэрто-Рико, принадлежат гигантским ленивцам, все еще жившим через 5000 лет после этого. Их окончательное исчезновение совпадает с возможным появлением людей на Больших Антильских островах 8000 лет назад. На Малых Антильских островах, к примеру на Гренаде, до которой человек добрался позже, останки ленивцев еще моложе.

«Если изменение климата было достаточно сильным, чтобы уничтожить гигантских ленивцев от Аляски до Патагонии, следовало бы ожидать, что оно унесло бы их и в Вест-Индии[19]. Но этого не произошло». И это также предполагает, что первые американцы прибыли на континент по суше, а не по воде, раз на дорогу до островов Карибского моря у них ушло пять тысяч лет.

На другом далеком острове можно найти еще одно свидетельство того, что, не появись человек, мегафауна плейстоцена существовала бы и по сей день. Во время ледникового периода остров Врангеля, клин скалистой тундры в Северном Ледовитом океане, был соединен с Сибирью. Однако он находился так далеко на севере, что люди, отправившиеся на Аляску, прошли мимо. Когда во время голоцена прогревшиеся моря поднялись, остров Врангеля был опять изолирован от материка; его население из косматых мамонтов выжило, но оказалось в затруднительном положении и было вынуждено приспособиться к ограниченным ресурсам острова. В течение времени, когда человечество вышло из пещер и приступило к строительству великих цивилизаций в Шумере и Перу, мамонты острова Врангель жили – карликовый вид, продержавшийся на 7000 лет дольше, чем мамонты на любом из континентов. Они были живы еще 4000 лет назад, когда в Египте правили фараоны.


Рис. 5. Гигантский ленивец. Megatherium americanum.

Иллюстрация Карла Бюэлла


Еще менее давним было вымирание одного из самых удивительных представителей мегафауны плейстоцена: самой крупной в мире птицы, тоже жившей на острове, который просмотрели люди. Новозеландская нелетающая моа при весе в 250 килограммов была вдвое тяжелее страуса и почти на метр выше. Первые люди появились в Новой Зеландии примерно за два столетия до плавания Колумба в Америку. А когда оно состоялось, последние 11 видов моа были уже практически уничтожены.

Для Пола Мартина причина очевидна. «Крупных животных было проще всего выслеживать. Их убийство давало человеку больше пищи и престижа». В радиусе 100 километров от лаборатории на Тумамок-Хилл, за беспорядочной застройкой Тусона, находятся з из 14 известных мест убийства культуры Кловис. Самое богатое из них, Мюррэй-Спринге, усыпанное наконечниками копий Кловис и мертвыми мамонтами, было обнаружено двумя студентами Мартина, Вэнсом Хейнсом и Питером Мерингером. Его выветренные слои, писал Хейнс, напоминают «страницы книги, описывающей последние 50 тысяч лет истории Земли». Эти листы содержат некрологи нескольких вымерших североамериканских видов: мамонтов, лошадей, верблюдов, львов, гигантских бизонов и ужасного волка. Соседние места раскопок добавили тапира и два вида из немногой выжившей мегафауны: медведя и бизона.

Отсюда вопрос: а почему они выжили, если люди убивали всех подряд? Почему в Северной Америке до сих пор водятся гризли, буйволы, лоси, мускусные быки, американские лоси, северные олени и пумы, но не другие крупные млекопитающие?

Полярные медведи, северные олени и мускусные быки обитают в регионах, где никогда не было много людей – а те, кто там жил, считали рыбу и тюленей куда более легкой добычей. К югу от тундры, где начинаются деревья, обитают медведи и горные львы, хитрые и быстрые создания, умеющие хорошо прятаться в лесах или среди валунов. Другие, как и Homo sapience, появились в Северной Америке примерно в то же время, когда виды плейстоцена ушли. Сегодняшние равнинные буйволы генетически ближе к польскому зубру, чем к вымершему гигантскому бизону, которого убили в Мюррэй-Спринге. После вымирания гигантского бизона наблюдается всплеск популяции равнинного буйвола. Сходным образом, современный американский лось пришел из Евразии после исчезновения оленя-лося.

Такие хищники, как саблезубые тигры, скорее всего исчезли вслед за своей добычей. Некоторые бывшие жители плейстоцена – тапиры, пекари, ягуары и ламы – бежали на юг в лесные укрытия в Мексике, Центральной Америке и далее. С их уходом и вымиранием прочих остались незанятыми огромные ниши, и в конечном итоге в них ринулись буйволы, лоси и другие.

Во время раскопок в Мюррэй-Спринге Вэнс Хейнс обнаружил признаки того, что засуха вынудила животных плейстоцена искать воду – скопление следов вокруг одной грязной дыры явно говорит о попытке мамонтов выкопать колодец. Около него они были легкой мишенью для охотников. В слое над следами была обнаружена лента окаменевших водорослей, погибших в результате резкого похолодания, о котором упоминается во многих работах сторонников массового замерзания, только археология неопровержимо свидетельствует, что кости мамонта лежат под ними, а не среди них.

А вот и еще одно доказательство того, что, не будь людей, потомки перебитых мамонтов могли бы жить до сих пор: когда закончилась огромная добыча, исчезли и люди культуры Кловис со своими знаменитыми каменными наконечниками. Возможно, из-за отсутствия дичи и похолодания они двинулись на юг. Но через несколько лет голоцен согрелся, и появились последователи культуры Кловис, наконечники копий меньшего размера которых приведены в соответствие с более скромными габаритами равнинных буйволов. Между этими людьми культуры Фолсом и оставшимися животными установилось своего рода равновесие.

Извлекли ли последующие поколения американцев урок из ненасытности своих предков, убивавших травоядных плейстоцена, как если бы их поголовье было бесконечным, пока все не рухнуло? Возможно, но само существование Великих Равнин обязано пожарам, разжигавшимся потомками этих людей, американскими индейцами, как для того, чтобы сконцентрировать питающихся ветками зверей, к примеру оленей, на небольших участках леса, так и для того, чтобы создать пастбища для таких жвачных животных, как буйволы.

Позже, когда волна европейских заболеваний прокатилась по континенту и почти выкосила индейцев, популяция буйволов разрослась и распространилась. Они практически добрались до Флориды, когда их встретили белые поселенцы, двигавшиеся на запад. А после того как практически все буйволы были уничтожены, за исключением отдельных, сохраненных в качестве диковинок, белые поселенцы воспользовались равнинами, созданными предками индейцев, и заполнили их домашним скотом.

Из окна лаборатории на вершине холма Пол Мартин может видеть город в пустыне, выросший вдоль реки Санта-Крус, текшей когда-то на север из Мексики. Верблюды, тапиры, местные лошади и колумбийские мамонты когда-то паслись на ее заливных лугах. Когда сюда пришли потомки перебивших их людей, поселенцы построили хижины из глины и веток росших по берегам тополей и ив – материалов, которые быстро возвращались в почву и реку, как только переставали быть нужными. С уменьшением количества дичи люди научились возделывать собираемые ими растения и назвали образовавшуюся деревню Чук Шон, что означало «бегущая вода». Они смешивали оставшуюся от урожая солому с речной грязью и получали кирпичи, и так продолжалось, пока саманные постройки не были заменены бетонными после Второй мировой. Вскоре после этого изобретение кондиционеров привлекло сюда так много людей, что река пересохла. Они выкопали колодцы. А когда и те высохли, стали копать глубже.

Вдоль пересохшего русла реки Санта-Крус теперь стоит административный центр Тусона, включающий зал заседаний, огромный фундамент которого из бетона и стальных балок выглядит так, словно способен пережить римский Колизей. Но для туристов из далекого будущего поиски этого здания могут оказаться проблематичными, потому что после ухода из Тусона и раздувшегося пограничного мексиканского города Ногалес (штат Сонора) в 100 километрах к югу сегодняшних мучимых жаждой людей река поднимется снова. Погода будет делать то же, что и всегда, и пересохшая река Тусона и Ногалеса вернется и начнет заново создавать намывную равнину. Ил будет заливаться в фундамент тусонского зала заседаний, уже лишенного к тому моменту крыши, пока не погребет его целиком.

Неясно только, какие животные будут жить поверх него. Бизоны давным-давно ушли; в мире без людей сменившие их коровы не протянут долго без пастухов-ковбоев, отгоняющих койотов и горных львов. Сонорские вилорогие антилопы – подвид маленьких, быстрых реликтов плейстоцена, последние американские антилопы – балансируют на грани исчезновения в пустынных заповедниках неподалеку отсюда. Осталось ли их достаточно, чтобы возродить поголовье до того, как этот вид прикончат койоты, остается под вопросом; но это возможно.

Пол Мартин спускается с Тумамок-Хилл и ведет свой пикап к западу через заросший кактусами перевал в пустынный бассейн внизу. Перед ним лежат горы, убежище последних североамериканских диких животных, в том числе ягуара, снежного барана и ошейниковых пекари, известных под местным названием javelinas. Многие из ныне живущих видов представлены в расположенной далее по этой дороге знаменитой туристической достопримечательности, Аризоно-Сонорском музее пустыни, в котором есть зоопарк с хитроумными вольерами, воспроизводящими природный ландшафт.

Цель Мартина находится в нескольких километрах от музея, и в ней нет ничего хитроумного. Международный музей дикой природы был построен в виде копии африканского форта французского Иностранного легиона. В нем выставлена коллекция покойного миллионера и охотника на крупную дичь С. Дж. МакЭлроя, среди все еще не побитых мировых рекордов которого крупнейший горный баран – монгольский архар – и крупнейший ягуар, подстреленный в Синалоа (Мексика). В числе особенно интересных экспонатов – белый носорог, один из 600 животных, убитых Тедди Рузвельтом во время африканского сафари 1909 года.

Центральная часть музея в точности воспроизводит комнату трофеев площадью в 232 квадратных метра особняка МакЭлроя в Тусоне, хранящую обработанные таксидермистами плоды его одержимости убийством крупных млекопитающих. В округе это место больше известно под названием «музея убитых животных» и потому идеально подходит Мартину для сегодняшнего вечера.

Событие – выход его книги 2005 года, «Сумерки мамонтов». Прямо за местами для гостей возвышается фаланга гризли и полярных медведей, застывших навеки в момент атаки. Над подиумом, с ушами, напоминающими паруса, висит трофейная голова взрослого африканского слона. По обеим сторонам представлены все виды витых рогов, которые только можно найти на пяти континентах. Проезжая мимо в инвалидной коляске, Мартин медленно рассматривает сотни набитых голов: бонго, ньяла, бушбок, ситатунга, большая и малая куду, канна, дикая коза, гривистый баран, серна, импала, газель, дикдик, мускусный бык, африканский буйвол, черная антилопа, лошадиная антилопа, орикс, водяной козел и гну. Сотни пар стеклянных глаз не отвечают на взгляд его влажных голубых.

«Не могу себе представить более подходящей обстановки, – говорит он, – чтобы описать, что представляет собой геноцид. В течение моей жизни миллионы людей, убитых в лагерях смерти от европейского Холокоста до Дарфура, доказывают, на что способен наш вид. Моя 50-летняя карьера посвящена колоссальной потере огромных животных, чьих голов нет на этих стенах. Все они были уничтожены только потому, что это оказалось возможно. Человек, который собрал эту коллекцию, мог выйти напрямую из плейстоцена».

Его речь, как и книга, завершаются призывом, чтобы рассказ о массовом убийстве в плейстоцене послужил предупреждением и уроком, который остановил бы нас от совершения подобного, только куда более опустошающего. Проблема не только в инстинкте убийцы, не успокаивающемся, пока другой вид не будет полностью уничтожен. Причиной могут также послужить инстинкты стяжательства, которые тоже не удается контролировать до тех пор, пока нечто, чему мы и не думали вредить, не оказывается лишенным чего-то жизненно необходимого. Нам вовсе не обязательно стрелять по певчим птицам, чтобы те исчезли с небес. Заберите достаточно их дома и пищи, и они упадут сами.

Глава 6 Африканский парадокс

1. Источники

К счастью для мира, после ухода людей не все крупные млекопитающие исчезли. Музей размером с континент, Африка, до сих пор хранит их яркую коллекцию. Распространятся ли они по всей планете после нашего ухода? Смогут ли заменить тех, что мы прикончили в других местах, или даже эволюционировать в нечто похожее на некоторых из утраченных созданий?

Но сначала: если люди исходно вышли из Африки, почему слоны, жирафы, носороги и гиппопотамы все еще живы? Почему их не перебили полностью, как 94 рода австралийских крупных животных, большая часть их – сумчатые, или как все те виды, которые оплакиваются американскими палеонтологами?

Олоргесайи, место палеолитической фабрики по производству орудий труда, открытое Луисом и Мери Лики в 1944 году, представляет собой сухой желтый бассейн в 72 км от Найроби в Восточноафриканской долине разломов. Большая часть его припорошена белым мелом диатомовых осадочных пород, вещества фильтров плавательных бассейнов и наполнителей для кошачьих туалетов, составленных из крохотных окаменевших наружных скелетов пресноводного планктона.

Если люди исходно вышли из Африки, почему слоны, жирафы, носороги и гиппопотамы все еще живы?

Лики видели, что озеро заполняло впадину Олоргесайи несколько раз за доисторический период, появляясь во влажные периоды времени и исчезая в засуху. Животные приходили сюда на водопой, а за ними – преследовавшие их изготовители орудий труда. Продолжающиеся раскопки подтверждают, что между 992 тысячами и 493 тысячами лет назад берег озера был заселен ранними людьми. При этом до 2003 года не находили никаких останков гоминидов, пока археологи из Смитсоновского института и Национальных музеев Кении не обнаружили единственный маленький череп, предположительно Homo erectus, предшественника нашего вида.

Зато были найдены тысячи каменных топоров и ножей. Самые поздние были предназначены для метания: закругленные на одном конце, с острием или двусторонним лезвием на другом. Если протолюди из Олдувайского ущелья, подобно австралопитекам, просто били камнем о камень, пока один из них не скалывался, здешние расслаивали методами, которые можно было воспроизвести, камень за камнем. Они лежат на каждом из слоев местных людских поселений, и это говорит о том, что люди охотились и убивали дичь вокруг Олоргесайи по меньшей мере полмиллиона лет.

Летописная история цивилизации Плодородного Полумесяца[20] от начала и до сегодняшнего дня занимает чуть больше 1/100 времени, которое наши предки прожили на этом месте, выкапывая растения и кидая заточенные камни в животных. Чтобы прокормить растущее население хищников с зарождающимися технологическими умениями, требовалось большое количество добычи. Олоргесайи усеян бедренными и большими берцовыми костями, многие из которых расколоты для извлечения мозга. Количество каменных орудий, окружающих внушительные останки слона, гиппопотама и целой стаи бабуинов, свидетельствует о том, что гоминиды объединялись всем сообществом для убийства, разделки и поедания добычи.

Но как могло случиться, что меньше чем за тысячелетие люди уничтожили более богатую мегафауну плейстоцена Америки? Ведь в Африке было много больше людей и при этом дольше. Если так, почему в Африке до сих пор сохранился знаменитый зверинец крупной дичи? Если оружие из расслоенного базальта, обсидиана и кварцита в Олоргесайи показывает, что миллион лет гоминиды могли разрезать даже толстые шкуры слонов и носорогов, почему же тогда крупные млекопитающие Африки не вымерли?

Потому что здесь люди и мегафауна эволюционировали вместе. В отличие от ничего не подозревающих американских, австралийских, полинезийских и карибских травоядных, не имевших ни малейшего представления об опасности внезапно появившегося там человека, у африканских животных был шанс приспособиться по мере роста нашей численности. Животные, растущие вблизи от хищников, учатся остерегаться их и находят методы спасения. С таким большим количеством голодных соседей африканская фауна научилась тому, что, если собраться в стадо, хищникам будет труднее отогнать и поймать отдельное животное и можно выставить разведчиков, чтобы следить за возможной опасностью, пока другие пасутся. Полоски зебры помогают сбить с толку львов, потому что в толпе зебр из-за оптической иллюзии невозможно выделить одно животное. Зебры, гну и страусы заключили в открытых саваннах трехстороннее соглашение, позволяющее объединить прекрасный слух первых, тонкое обоняние вторых и острое зрение третьих.

Если бы эти варианты защиты всегда срабатывали, то, конечно, хищники вымерли бы. Так появляется равновесие: на короткой дистанции гепард ловит газель; но газель может бежать дольше, чем гепард. Секрет в том, чтобы избегать попадания кому-нибудь на обед до тех пор, пока не сумеешь оставить жизнеспособное потомство, или давать приплод так часто, чтобы обеспечить выживание достаточного количества детенышей. В результате такие хищники, как львы, чаще всего собирают урожай из самых больных, старых и слабых. То же делали и древние люди – или, подобно гиенам, мы поступали еще проще: поедали падаль, оставленную более умелыми охотниками.

Если животные Африки развивались, учась избегать человеческих хищников, как изменится баланс после их исчезновения?

Равновесие нарушается, однако, когда что-нибудь происходит. Развивающийся мозг рода людского порождал изобретения, бросавшие вызов защитным стратегиям травоядных: плотные стада, к примеру, повышали шансы брошенного ручного топора попасть в цель. Многие виды, найденные в отложениях Олоргесайи, вымерли: рогатый жираф, гигантский бабуин, слон с загнутыми книзу бивнями и еще более мясистый, чем современный, гиппопотам. Однако неясно, послужили ли именно люди причиной их вымирания.

Это все-таки была середина плейстоцена – время, когда 17 ледниковых периодов и времен между ними гоняли глобальную температуру вверх и вниз и попеременно промачивали или пересушивали землю, если та не была проморожена. Земная кора сжималась и расслаблялась под перемещающимся весом льда. Восточно-африканский разлом расширялся, извергались вулканы, включая тот, который периодически бомбардировал Олоргесайи пеплом. После двадцатилетнего изучения слоев Олоргесайи археолог Смитсоновского института Рик Поттс начал замечать определенные стойкие виды растений и животных, которые, как правило, переживали периоды климатических и геологических переворотов.

Одним из них были мы. В долине разломов у озера Туркана, находящегося в совместном владении Кении и Эфиопии, Поттс обнаружил богатое захоронение останков наших предков, и их изучение показало, что как только климат и условия окружающей среды резко менялись, ранние виды человека превышали по численности, а затем и вытесняли еще более ранних гоминидов. Способность к адаптации – ключевой признак жизнеспособности, там, где одни виды вымирали, другие эволюционировали. В Африке мегафауна, к счастью, выработала свои адаптивные формы вместе с нами.

И для нас это тоже удача, потому что для того, чтобы нарисовать себе картину мира до нас – основу для понимания, как он может развиваться без нас, – Африка является наиболее полным банком живого генетического наследия, заполненным целыми семействами и отрядами животных, уничтоженных в других местах. А некоторые из них на самом деле родом из других мест: когда североамериканцы выглядывают в открытые люки в крышах джипов на сафари в Серенгети, пораженные огромностью стада зебр, они видят потомков американских видов, прошедших по перешейкам, соединявшим Азию и Гренландию с Европой с Америкой, но потерянных для своих родных континентов. (То есть до тех пор, кока Колумб не ввез представителей семейства лошадиных после пробела в 12,5 тысяч лет; до этого некоторые виды, процветавшие в Америке, тоже могли быть полосатыми.)

Если животные Африки развивались, учась избегать человеческих хищников, как изменится баланс после их исчезновения? Нет ли представителей мегафауны, настолько адаптировавшихся к нам, что вместе с нами, в мире без нас, может исчезнуть некоторая тонкая связь или даже симбиоз?

Высокогорные холодные болота Абердарского хребта в центральной Кении не могли привлечь человеческих поселенцев, но этот источник всегда должен был быть местом паломничества. Здесь начинаются четыре реки, текущие в четырех разных направлениях, чтобы напоить лежащую внизу Африку, ныряя по дороге с базальтовых выступов в глубокие расщелины. Один из таких водопадов, Гура, изгибается в горном воздухе почти 300 метров, прежде чем его поглощает туман и папоротники размером с дерево.

Это альпийское болото мегафлоры в стране мегафауны. За исключением нескольких рощиц розового дерева, он находится выше линии деревьев, занимая длинное седло между двумя пиками в 4000 метров, образующими часть восточной стены долины разломов чуть ниже экватора. Нет деревьев – но при этом гигантский вереск поднимается здесь на 18 метров, покрытый влажной завесой лишайника. Почвопокровная лобелия оборачивается 2,5-метровыми колоннами, и даже крестовник, обычно просто трава, мутировал здесь в 9-метровые стволы с капустными вершинами, растущие среди массивных травяных кочек.

Неудивительно, что потомки ранних людей, вскарабкавшиеся из долины и со временем ставшие кенийским высокогорным племенем кикуйю, сообразили, что именно здесь жил Нгаи – Бог. Вдали от ветра в осоке и чириканья трясогузок здесь царит священное молчание. Ручейки, обрамленные желтыми астрами, беззвучно текут по топким, кочковатым лугам, настолько залитым дождями, что сами потоки кажутся плывущими. Канна – самая крупная африканская антилопа, 2 метров высотой и весом в 700 килограммов, со спиралевидными рогами в метр длиной, балансирующая на грани вымирания, – ищет убежища на этих холодных высотах. Болото слишком высоко для большей части дичи, за исключением водяных козлов и прячущихся львов, ожидающих тех в папоротниковых лесах у подножия водопадов.

Временами появляются слоны, детеныши следуют за слонихами, пока те топчут луговой клевер и давят огромные кусты зверобоя, пытаясь добыть дневную норму в 200 килограммов корма. В 8о километрах к востоку от Абердарского хребта, на другом конце ровной долины, слонов можно встретить вдоль границы снега на 5000-метровых пиках горы Кения. Лучше адаптирующихся, чем их покойные родственники, мохнатые мамонты, отдельных африканских слонов когда-то можно было выследить по их помету, ведущему от горы Кения или от холодного Абердарского хребта вниз, в кенийскую пустыню Самбуру, 3 километрами ниже. Сегодня человеческий шум прерывает коридоры, связывающие эти три места обитания. Слоновьи популяции

Абердарского хребта, горы Кения и Самбуру не видели друг друга несколько десятков лет.

Ниже болота Абердарский хребет окружает 300-метровая полоса бамбука, убежище почти вымерших бонго, еще одних африканских носителей полосатой защитной окраски. В настолько густых зарослях бамбука, что они не привлекают гиен и даже питонов, у бонго со спиралевидными рогами есть только один враг, характерный только для Абердарского хребта: леопард-меланист, или черная пантера. Нависший дождевой лес Абердарского хребта является домом также для черного сервала и черной разновидности африканской золотой кошки.

Это одно из самых нетронутых мест в Кении, где камфарное дерево, кедры и кротоновое дерево так плотно опутаны лианами и орхидеями, что 5-тонные слоны легко могут здесь спрятаться. Так поступает и самый близкий к исчезновению вид африканских животных – черный носорог. Всего 400 особей все еще живут в Кении, причем в 1970 году их было 20 тысяч, но браконьеры охотятся на них, чтобы добыть рога, каждый из которых стоит $25 тысяч, так как на Востоке им приписывают целебные свойства, а в Йемене из них делают рукояти церемониальных кинжалов. И всего лишь примерно 70 абердарских черных носорогов живут в их исходной природной среде обитания.

Когда-то здесь скрывались и люди. В колониальные времена хорошо увлажненные вулканические склоны Абердарского хребта принадлежали британским производителям чая и кофе, чередовавшим плантации этих культур с пастбищами овец и крупного рогатого скота. Занимавшихся сельским хозяйством кикуйу вытеснили на испольные участки, называемые «шамба», с отвоеванных у них земель. В 1953 они объединились под покровом абердарского леса. Питаясь дикими фигами и коричневой пятнистой форелью, запущенной британцами в реки Абердарского хребта, партизаны кикуйу терроризировали белых землевладельцев в течение так называемого восстания мау-мау. Великобритания ввела войска из Англии и бомбила Абердары и гору Кения. Тысячи кенийцев были убиты или повешены. Менее 100 британцев погибло, заключенное к 1963 году мирное соглашение неотвратимо привело к началу правления большинства, ставшего известным в Кении под названием «вуру» – независимость.

Сегодня Абердары – пример шаткого договора, который мы, люди, заключили с остальной природой и назвали его национальным парком. Это прибежище для гигантских лесных свиней, и самых маленьких антилоп – суни размером с кролика, – и для золотокрылых нектарниц, птицы-носорога с серебристыми щеками и невероятных багряно-синих турако Хартлауба. Чернобелые мартышки колобусы, чьи бородатые мордочки наводят на мысли об общих генах с буддийскими монахами, живут в этом девственном лесу на склонах Абердарского хребта… пока он не заканчивается электрической изгородью.

Двести километров гальванизированной проволоки, пульсирующей под напряжением 6000 вольт, окружает теперь крупнейший кенийский водосбор. Электрифицированная сеть поднимается на два метра над уровнем земли и уходит на метр под нее, опоры светятся от напряжения, чтобы держать от них подальше бабуинов, зеленых мартышек и кольцехвостых циветт. Там, где она пересекает дорогу, электрифицированные арки позволяют автомобилям проехать, но свисающие провода под напряжением не дают пройти слонам того же размера.

Эта изгородь защищает животных и людей друг от друга. По другую ее сторону лежит одна из лучших почв Африки, засаженная сверху лесом, а снизу кукурузой, бобами, пореем, капустой, табаком и чаем. Годами обе стороны подвергались вторжениям. Слоны, носороги и обезьяны вторгались и разоряли поля по ночам. Увеличивающиеся племена кикуйу прокрадывались все дальше вверх, вырубая 300-летние кедры и погоплодпики[21] на своем пути. К 2000 году была уничтожена почти треть лесов Абердарского хребта. Требовалось что-то делать, чтобы деревья остались на месте, а сквозь их листву в реки попадало бы достаточно

дождевой воды для сохранения течения к испытывающим жажду городам, таким как Найроби, и вращения турбин гидроэлектростанций, для сохранения озер долины разломов от исчезновения.

Отсюда – самая длинная электрическая баррикада в мире. К тому времени, однако, в Абердарах были другие проблемы с водой. В 90-х у их подножья образовался новый отток воды, невинно закутанный в розы и гвоздики, так как Кения обогнала Израиль и стала крупнейшим поставщиком срезанных цветов в Европу; этот бизнес теперь успешнее кофе и является основным источником экспортных поступлений. Эта ароматная прибыль, однако, произошла за счет кредита, который придется погашать еще очень долгое время после того, как любители цветов исчезнут.

Цветок, как и человек, на две трети состоит из воды. Таким образом, типичный экспортер цветов ежегодно отправляет в Европу количество воды, достаточное для обеспечения годичной потребности в воде города с населением в 20 тысяч человек. Во время засухи цветочные предприятия с нормой выработки опускают насосы в озеро Наиваша, обрамленное папирусом убежище пресноводной птицы и гиппопотамов вниз по течению от Абердарского хребта. Вместе с водой они высасывают все поколение икры. А то, что стекает обратно, клубится химическими веществами, позволяющими сохранить цветки роз безупречными на их пути в Париж.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Популярная наука

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Земля без людей (Алан Вейсман, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я