Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008)

В книге собраны и представлены в хронологической последовательности шедевры литературно-художественной и философской мысли. Хрестоматия включает фрагменты бессмертных творений, описания исторической эпохи и судьбы авторов. Учебное пособие предназначено для всех изучающих и интересующихся античными памятниками мировой культуры.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Софокл

Диалектическая противоречивость мира и трагический герой в совершенной художественной форме

В одном из залов Ватиканского музея, куда лет двадцать тому назад перевели собрание античных памятников из собрания римского собора Сан-Джованни в Латеране, посетителя встречает мраморная статуя Софокла – копия той, которая в 30-е годы IV века до н. э.[10] украшала перестроенный заново в камне афинский театр Диониса. На орхестре (сценической площадке) этого театра в течение почти семидесяти лет предыдущего века ставил свои трагедии Софокл, многократно одерживая победы над противниками. И к концу IV века, когда в политическом отношении Афины давно утратили значение столицы Эллады, но все еще заслуженно сохраняли славу ее культурного центра, трагедии Софокла продолжали ставить в театре Диониса на радость новым поколениям актеров и зрителей, а проживавший тогда в Афинах Аристотель в своих занятиях поэтикой ставил Софокла в пример современным драматургам. На латеранской статуе Софокл изображен в полный рост, с рукой, заложенной на груди в складки хитона; у ног его – короб с папирусными свитками, на которых он писал свои трагедии. Вся его фигура излучает спокойное достоинство, в чертах лица – задумчивая мудрость.

Впечатление о Софокле как о человеке, обладавшем удивительно гармоничным складом характера, сохранили для нас его современники; вторили им и поздние античные авторы. И в самом деле, судьба как будто сама избрала Софокла своим баловнем.

Благополучное детство и отрочество в зажиточной семье; прекрасное воспитание, включавшее в себя всестороннее развитие тела и ума, последнее – благодаря широкому знакомству со всей предыдущей поэзией греков, от Гомера до Эсхила. В день Саламинской битвы шестнадцатилетний Софокл (496–406 гг.) возглавлял хор юношей, славивших победу, сопровождая торжественный гимн игрой на лире. В своих ранних трагедиях (первое его выступление на афинской сцене относится к 470 г.) Софокл, сам исполняя главные роли, очаровывал зрителей изяществом телодвижений при игре в мяч и искусством игры на кифаре. Когда поэту было немногим за пятьдесят лет, его избрали на ответственную, требовавшую кристальной честности должность казначея в Афинском морском союзе. Поставив свои драмы в течение всей жизни не менее тридцати раз, он в двадцати четырех случаях удостоился первого места и ни разу не занял последнего. Сохранился полулегендарный рассказ о том, как даже в погребении Софокла сказалась милость богов: к спартанскому царю Агису, осаждавшему в конце Пелопоннесской войны Афины, явился-де во сне бог Дионис, повелевший ему не мешать совершению похорон любимца афинского театра, и Агис действительно не стал чинить этому никаких препятствий.

Итак, полный гармонии жизненный облик Софокла и полная трагических коллизий его драматургия, – нет ли в этом необъяснимого диссонанса? Нет ли здесь подтверждения идеалистического тезиса о бессознательности художественного творчества вообще, питаемого не объективной реальностью, а отвлеченными образами и ассоциациями, вторгающимися во внутренний мир поэта из неуловимой стихии божественного вдохновения?

I

Из античности дошло предание, будто афинянам так понравилась софокловская «Антигона», что на 441-й год они доверили ему должность стратега – одного из десяти ежегодно избираемых руководителей афинской внешней и внутренней политики. Стратегию Софокл отправлял вместе с Периклом – признанным вождем афинской демократии с середины 40-х годов V века. Передавали, что военными талантами природа Софокла не наделила, так что Перикл, бывший примерно его ровесником, в шутку заметил, что поэт он хороший, а стратег никудышный. Это, впрочем, не помешало Софоклу дружить с Периклом, как и раньше. Больше того, Софокл был одним из блестящих умов того времени, которые в течение ряда лет окружали Перикла, не в последнюю очередь содействуя тому, что эпоха высшего расцвета афинской демократии получила наименование «век Перикла». Наряду с Софоклом вокруг Перикла объединились историк Геродот, философы Анаксагор и Протагор, скульптор Фидий. В деятельности, мировоззрении, судьбе этих людей отразились, как в капле воды, мировоззрение и судьба афинской демократии со всеми ее достижениями и противоречиями.

Афинская демократия была самой передовой для своего времени формой государственного устройства: решение важнейших вопросов общественной жизни принадлежало Народному собранию, а для ведения текущих административных дел и судопроизводства ежегодно привлекалось несколько тысяч человек (всего к концу 30-х годов V века в Афинах насчитывалось, как полагают современные историки, свыше 30 тысяч полноправных граждан-мужчин; женщины, не говоря уже о рабах, гражданскими правами не пользовались). Таким образом, свободнорожденным афинянам предоставлялся максимум возможностей для развития личности, осознания ее возможностей, проявления ее самостоятельности. Недаром Протагор выдвинул тезис, согласно которому человек является «мерой всех вещей». В то же время свое благополучие афинская демократия считала следствием благодетельного покровительства олимпийских богов. Еще почти за сто лет до рождения Софокла афинский законодатель Солон верил, что над его родным городом распростерла свою длань, защищая его от невзгод, сама могучая богиня Афина. Старший современник Софокла, «отец трагедии» Эсхил в трилогии «Орестея» (458 г.) изобразил учреждение Афиной религиозного судилища Ареопага. По инициативе Перикла в начале 40-х годов на вершине афинского Акрополя качалось строительство Парфенона – храма девы Афины, чей божественный облик был запечатлен в знаменитой статуе из золота и слоновой кости, созданной Фидием.

Вера в олимпийских богов предполагала неуклонное следование их вечным заветам, послушание оракулам, исходившим из дельфийского храма Аполлона. Однако никакие божественные заповеди не могли предусмотреть всех поворотов во внешней и внутренней политике афинян, не могли снабдить их готовыми решениями на все случаи жизни. Эти решения требовалось принимать самим, и если они оказывались ошибочными, возникали сомнения в совершенстве человеческого знания, в его способности постичь замыслы бессмертных. Вера в божественный промысел и необходимость самостоятельных решений, зачастую эту веру колебавших, – таково было первое противоречие в идеологии афинской демократии.

Юридически провозглашенное равенство афинских граждан не многого бы стоило, если бы оно не подкреплялось экономически – платой за отправление выборных должностей и системой всякого рода раздач, обеспечивавшей даже самым неимущим возможность принимать участие в общественной жизни. Средства для этой цели давало афинянам их главенствующее положение в Морском союзе – объединении нескольких сотен городов и островов Эгейского моря, возникшем через год после победы при Саламине для совместной защиты от персов. Со временем, однако, добровольный союз превратился в афинскую державу. Взносы, поступавшие от союзников на содержание флота, способного противостоять персам, афиняне стали расходовать по своему усмотрению – в том числе и на материальную поддержку малоимущих граждан. А чтобы число их не росло за счет приезжих и детей от смешанных браков, Перикл провел в 451 году закон, по которому гражданскими правами в Афинах мог пользоваться только человек, происходящий от таких же свободнорожденных афинских граждан. В результате среди афинян возник своего рода национализм: жителей формально союзных, а в сущности – вассальных городов, как и всех иностранцев, начали считать людьми второго сорта. Отсюда – второе противоречие афинской демократии: всеобщее равенство среди ее граждан покупалось ценой ограничения их числа и эксплуатации подчиненных ей государств.

От недоверия к чужестранцам больше всех страдал, кстати, сам Перикл. Все его ближайшие друзья, за исключением Софокла и Фидия, не имели афинского гражданства. Геродот и Анаксагор были родом из греческих колоний, основанных когда-то на малоазийском побережье, Протагор – из фракийских Абдер; из Милета происходила умная и образованная гетера Аспасия, на которой Перикл женился, разведясь с первой женой из старинного афинского рода. Зачисление сына от второго брака в состав афинских граждан стоило впоследствии Периклу немалых унижений в Народном собрании, а его чужеземное окружение сыграло не последнюю роль в том, что при первых же неудачах в начавшейся в 431 году Пелопоннесской войне Перикл утратил доверие народа и не был избран в стратеги после почти пятнадцати лет безраздельного руководства афинской внешней и внутренней политикой.

Судьба Перикла может служить иллюстрацией еще к одному своеобразному свойству афинской демократии – недоверию к вождям, которых она сама же выдвигала. Избавившись на рубеже VI и V веков от тирании Писистратидов, афиняне опасались возрождения единодержавия и в каждом промахе избранных ими стратегов видели сговор с врагами и попытку захвата власти. Поэтому Мильтиад, победитель персов при Марафоне (490 г.), после неудачной осады о-ва Лемнос был присужден к огромному штрафу и умер в тюрьме, не имея средств его выплатить. Поэтому Фемйстокл, вдохновитель Саламинского сражения (480 г.), должен был бежать из Афин, затравленный политическими противниками за то, что он раньше других понял опасность, исходящую для Афин от вечно соперничавшей с ними Спарты. Поэтому Кимон, один из организаторов Морского союза, был приговорен к изгнанию после неудавшейся попытки оказать помощь тем же самым спартанцам в войне против восставших илотов. Наконец, и Перикл явно заслуживал лучшей участи, чем смерть в полном одиночестве через два года после начала Пелопоннесской войны.

Судьба этих людей не могла не ставить перед вдумчивым наблюдателем вопроса о том, как вообще соотносятся народовластие и талант выдающегося вождя. Что требуется предводителю народа для создания авторитета и как этот авторитет удержать? Какое место в мире занимает деятельность, основанная на рациональных предпосылках перед лицом непредвидимых поворотов случая? Разрешимы ли эти и многие другие проблемы, пример которых давало прошлое и настоящее? На эти вопросы по-разному отвечали такие люди из окружения Перикла, как историк Геродот и философ Протагор. Многочисленные попытки определить возможности человеческого разума, установить нормы поведения, обязательные для личности, оказавшейся в центре общественного и нравственного конфликта, найдем мы и в творчестве Софокла.

II

Театральная практика древних афинян существенно отличалась от нашей. В самом конце VI века установился порядок, по которому три соревнующихся между собой драматурга представляли для показа на празднике Великих Дионисий (конец марта – начало апреля) по четыре пьесы каждый: три трагедии и одну сатировскую драму. Если Софокл выступал перед афинянами тридцать раз, это значит, что за свою жизнь он написал не менее девяноста трагедий (названия и отрывки разной величины сохранились почти от всех), – но дошли до нас полностью всего лишь семь. Время их создания подтверждается документально только для двух, относящихся к последним годам жизни поэта: в 409 году был показан «Филоктет», а «Эдипа в Колоне», написанного незадолго до кончины Софокла, поставил его внук уже посмертно, в 401 году. «Антигону», судя по воспроизведенному выше преданию, надо отнести к концу 40-х годов. О датировке остальных трагедий исследователи спорят, руководствуясь различными внешними и внутренними критериями. При всем том, если откинуть не всегда обоснованные крайности, получится следующая картина: «Аякс», «Антигона», «Трахинянки» составят триаду наиболее ранних из дошедших трагедий Софокла (от середины 50-х до середины 30-х годов); «Электра», «Филоктет», «Эдип в Колоне» – тоже триаду, но относимую примерно к последнему десятилетию его жизни. Посередине окажется «Царь Эдип», чье создание вернее всего датировать первой половиной 20-х годов. Это распределение трагедий Софокла во времени, обязанное своим происхождением в достаточной степени случаю, находит тем не менее подкрепление как в характере конфликтов, составляющих суть каждой трагедии, так и в изображении действующих лиц, – две эти важнейшие черты трагического искусства совершают определенную эволюцию на протяжении доступных нам десятилетий творческого пути Софокла.[11]

III

«Аякс» – самая «гомеровская» трагедия Софокла: подобно «Илиаде», троянский поход рассматривается в нем как возможность приложения богатырских сил для десятков легендарных героев, среди которых Аяксу бесспорно принадлежало второе место после Ахилла. Никакие патриотические цели этих вождей не объединяли; никого из них, кроме Менелая, Парис не задел похищением Елены. На войну под Трою они пошли не как подневольные данники верховного вождя ахейской рати Агамемнона, а как его добровольные союзники, подчиняющиеся только кодексу рыцарской чести: уклонение от похода могло быть расценено их общественным окружением как непростительное малодушие, недостойное благородного героя. Но то же чувство долга, которое привело их под Трою, взывает к беспощадной мести, если честь героя оскорблена каким-нибудь неподобающим поступком.

Именно в таком положении оказался Аякс, когда доспехи погибшего Ахилла были присуждены не ему, а Одиссею, и потому лишены всякого смысла упреки по адресу Аякса в измене союзникам и даже дезертирстве, – побуждение расплатиться с Агамемноном, Менелаем, а заодно и с Одиссеем, лежит вполне в русле не только гомеровской этики, но и нравственных представлений современников Софокла: все они сходились на том, что нет ничего более естественного для человека, чем желание помогать друзьям и вредить врагам. Трагедия Аякса состоит отнюдь не в том, что, очнувшись от наваждения, он осознал себя отступником от патриотического долга: если бы его месть удалась, он мог бы стать для потомков образцом крайней степени этого чувства, но отнюдь не предметом порицания и тем более осмеяния. Вечное бесславие Аякс навлек на себя тем, что месть его – из-за вмешательства Афины – приобрела уродливый, позорный характер: меч, перед которым бежали на поле боя враги, он обрушил на стада и беззащитных пастухов.

Как передавали древние, Софокл, по его собственному признанию, изображал людей такими, «какими они должны быть», – благородный герой, несомненно, должен обладать повышенным чувством собственного достоинства и уметь его оберегать любым путем, но также должен уметь осудить сам себя, если вольно или невольно уронил себя в собственном мнении. «Жить прекрасно или вовсе не жить» – таков девиз благородной натуры, которому следует Аякс, бросаясь на меч. Нормативность его образа («каким должен быть»), естественно, не в нелепом убийстве скота, а в исполнении долга перед самим собой.

Последняя треть «Аякса» составляет как бы идейную подготовку конфликта «Антигоны»: имеет ли право благородный вождь на погребение, если запятнал свой последний день позорным деянием? Устами Одиссея Софокл дает на этот вопрос однозначный ответ: за последним жизненным пределом вражда должна отступить. Впрочем, если в «Аяксе» Атриды мотивировали свой запрет хоронить героя тем, что он покусился на их жизнь, то в «Антигоне» доводы Креонта как будто бы гораздо серьезнее: Полиник повел вражеское войско на родной город, угрожая ему разорением и гибелью своих соотечественников. Креонт, запрещающий хоронить Полиника, действует, по-видимому, от лица государства, осуждающего тем самым изменника. В свою очередь, Антигона, пренебрегающая этим запретом, исполняет свой родственный долг, приводящий ее к губительному столкновению с государством. Так толковал конфликт в «Антигоне» Гегель, так повторяют уже больше полутора веков его толкование многие более поздние интерпретаторы.

Между тем объективное исследование текста Софокла вместе с учетом конкретно-исторических обстоятельств его времени не позволяет принять гегелевский тезис. Прежде всего, ошибочным является отождествление воли Креонта с законом государства: и сам Креонт, и другие персонажи характеризуют запрет хоронить Полиника как указ, изданный по определенному случаю и отнюдь не наделенный силой закона, которому греки приписывали непреходящее значение. К тому же Креонт, в чьем поведении все больше проступают черты тирана, пренебрегающего народным мнением, своим указом нарушает естественный и поэтому, с точки зрения древних греков, божественный порядок вещей, согласно которому умерший принадлежит владыке подземного царства и оставить его непогребенным – значит лишить Аид причитающейся ему доли. Еще более противоестественным является приговор Креонта, обрекающего на преждевременную смерть Антигону – юное создание, не выполнившее своего жизненного назначения быть женой и матерью. Наконец, брошенный на растерзание псам и хищным птицам труп Полиника грозит осквернением городским святыням, на которые птицы заносят растерзанные клочья мертвой плоти. Всего этого было бы достаточно, чтобы признать запрет хоронить Полиника противоречащим всем нормам общественной морали и оскорбляющим родственные чувства его близких. Когда Креонт, сломленный грозными прорицаниями Тиресия, отправляется предать земле изуродованные останки мертвеца, он тем самым признает несостоятельность своей позиции, а следующая затем двойная смерть – Гемона и Евридики – делают заблуждение Креонта трагически необратимым.

Добавим к этому, что противопоставление семьи государству в Афинах V века было бы лишено всякого смысла, так как в те времена между двумя этими формами общественных связей существовала еще очень тесная взаимозависимость: государство брало на себя заботу о сиротах и девушках-бесприданницах, а на должность стратега мог быть выбран только человек с достатком, имевший детей от законной жены. Считалось, что гражданин, умеющий заботиться о благе семьи, приложит все силы, чтобы обеспечить процветание государства. Наконец, ни одно греческое государство не мешало родным хоронить своего мужа, отца, брата; даже если речь шла о предателе, который был недостоин покоиться в родной земле, тело его отдавали родственникам для погребения за пределами отчизны.

В чем же тогда причина гибели Антигоны, если на ее стороне и божественная и человеческая правда? Афинская демократия, высвободившая огромный интеллектуальный потенциал человека, могла существовать как некое целое только до той поры, пока эти возможности имели своей целью ее укрепление. Достаточно было индивидуальности почувствовать на себе сковывающее воздействие традиционных религиозных установлений, как единство общего и личного оказывалось под угрозой. Гипертрофированное самоопределение личности, ее стремление противопоставить себя существующим родственным связям, исконным нравственным нормам грозило афинской демократии внутренним распадом – и десятилетия Пелопоннесской войны показали, сколь недолговечным было то равновесие между личным и общественным, которое породило грандиозный взлет Афин в эпоху Перикла. Время создания «Антигоны» было отделено от этих десятилетий еще сравнительно длительным периодом, и признаки назревающего кризиса могли быть восприняты скорее интуицией проницательного художника, чем аналитическим умом философа. Софокл был таким художником, и он сумел разглядеть, какое глубочайшее противоречие таится под внешним величием афинской демократии, какую опасность для ее существования таят развязанные ею самой силы. Преувеличенное представление о своих возможностях влечет к гибели Креонта, но и самоосознанне себя как личности делает Антигону способной на героическое самопожертвование ради спасения тех нравственных устоев, на которых покоится ее жизнь и жизнь каждой афинской семьи. Для того чтобы противостоять самовластию Креонта, нужна героическая индивидуальность, и ее воспитание – такая же великая заслуга афинской демократии, в то время как другое ее неизбежное следствие – индивидуализм, присваивающий себе право говорить от лица государства. Не семейное начало сталкивается в «Антигоне» с государственным, а два типа отношения индивидуума к породившему его целому: стремление подчинить его себе и стремление служить ему до конца. Моральная победа принадлежит Антигоне как личности, не мыслящей себя в отрыве от коллектива, но то одиночество, которое создается в трагедии вокруг ее главной героини, показывает, какую силу ей приходится преодолевать и какой ценой достигается победа.

«Трахинянки», последняя из трагедий, входящих в триаду «ранних» созданий Софокла, по глубине осмысления мира и роли личности в нем как будто бы уступает двум предыдущим. Поверхностный взгляд может разглядеть в ней не больше, чем драму ревности, в огне которой сгорает и сама ревнивица, – что-то вроде античного варианта «Царской невесты». Между тем такой подход будет глубоко неверен хотя бы потому, что не учитывает специфики семейных отношений древних афинян. В обществе, где браки заключались за детей родителями, меньше всего приходилось ожидать духовной общности между супругами, а затворничество жен только способствовало многочисленным увлечениям мужей на стороне. Софокловская Деянира, признаваясь в своей терпимости к частым связям Геракла, излагает, в сущности, семейное кредо афинянок, – они смирялись с этим не потому, что им это нравилось, а потому, что они были бессильны что-нибудь здесь изменить. Едва ли, впрочем, рядовые афинские жены относились с таким сочувствием к своим соперницам, как Деянира к Иоле, в которой она справедливо видит жертву страсти Геракла, а отнюдь не коварную разлучницу. Да и самому Гераклу Деянира вовсе не собирается мстить; она всего лишь хочет вернуть себе его любовь – желание, которое и в наше время едва ли кто-нибудь сочтет преступным.

Причина трагедии Деяниры – и вслед за ней Геракла – не в ее ревности, а в ограниченности ее и его знания.

Так, Деянире известно прорицание, согласно которому Геракл, вернувшись по истечении назначенного срока домой, найдет здесь отдых от трудов. Конечно, она надеется, что это будет заслуженный им покой в кругу семьи, и в давнем совете кентавра видит средство приблизить столь долго ожидаемый отдых, – мысль о том, что кентавр, насмерть раненный стрелой Геракла, не мог желать ему добра, приходит к ней с роковым опозданием. Известно это прорицание и Гераклу, и он возвращается домой в надежде на отдых, – откуда ему догадаться, что страсть к Иоле станет для него и в самом деле причиной вечного покоя – смерти? Таким образом, божественные прорицания не лгут – только они основаны на более глубоком знании, чем то, которое доступно смертным. Если уж искать ключевое слово, чтобы обозначить заложенную в «Трахинянках» мысль, то этим словом будет заблуждение, составляющее удел людей перед лицом всеведущих богов. За действиями смертных скрывается некая непостижимая воля, которая реализуется, однако, без всякого вмешательства божества, в результате совершенно самостоятельной и субъективно обоснованной деятельности смертных. Установив этот важный момент в мировоззрении Софокла, перейдем к вершине его творчества, трагедии «по преимуществу», как называл ее Аристотель, – к «Царю Эдипу».

IV

Традиционное толкование «Царя Эдипа» чаще всего связывает эту трагедию с представлением о власти рока, якобы присущим всей классической древности. Между тем все неумолимые совпадения, в которых современный читатель привык видеть действия рока, в огромной степени являются нововведением в миф, принадлежащим самому Софоклу.

Миф о Эдипе в древнейшей его форме знал о долгой бездетности Лая и о предсказании, полученном им в Дельфах: Аполлон исполнит его просьбу, но родившийся сын станет убийцей отца. Соответственно, новорожденного младенца фиванский царь велел бросить в пустынном месте на горе Киферон и считал, что этим он себя вполне обезопасил. По истечении примерно двадцати лет выросший на чужбине Эдип встретился с неведомым ему отцом и убил его в дорожной ссоре, после чего попал в Фивы, освободил их от чудовищной полуженщины-полульвицы Сфинкс и получил в жены овдовевшую царицу. При этом сам он ни о каких грозящих ему бедствиях предуведомлен не был и не мог опасаться от всего происшедшего никаких дурных последствий. Поэтому если бы Софокл хотел демонстрировать всевластие рока, он должен был бы приурочить действие трагедии как раз к тому времени, когда произошло убийство Лая и женитьба Эдипа на Иокасте.

Но в «Царе Эдипе» дело обстоит совсем иначе: действие в нем происходит примерно через двадцать лет после описанных выше событий. Эдип уже давно женат на Иокасте, имеет от нее двух сыновей и двух дочерей и пользуется славой идеального царя, радеющего о своих подданных как отец о детях.

Именно в этой ситуации ему предстоит невольно разоблачить тайну всей его жизни, и, чтобы это стало возможным, Софокл должен был построить драматическую интригу, продумав в ней все до последнего шага. Это у Софокла его Эдип услышал от пьяного коринфянина правду о том, что он подкидыш, и за ответом на свои недоумения отправился в Дельфы, где он узнал, что ему суждено. Поэтому, позабыв все сомнения о своем происхождении, он решил не возвращаться в Коринф, а побрел куда глаза глядят и на этом пути встретил Лая. Это у Софокла Фивы постигает моровая язва и Эдип посылает Креонта в Дельфы за советом, как от нее избавиться. Это у Софокла Эдип в поисках убийцы Лая обращается к Тиресию, слышит от него горькую правду о себе и, чтобы развеять все недоумения, просит Иокасту рассказать об обстоятельствах гибели старого царя. Здесь выясняется необходимость вызвать единственного уцелевшего свидетеля, который, по замыслу Софокла, оказывается тем самым пастухом, кому было поручено бросить младенца на растерзание диким зверям и кто этот приказ нарушил. Наконец, опять же только у Софокла, гонец, присланный звать Эдипа на царский престол в Коринф, оказывается в свою очередь тем пастухом, который лет сорок назад принял из рук фиванского раба обреченного на гибель младенца и поэтому один только знает, кем ему в действительности приходились коринфские царь с царицей. Стоило прийти за Эдипом кому-нибудь другому, как правда так бы и не раскрылась, Иокаста не повесилась и Эдип не ослепил себя. Таким образом, все разоблачения в трагедии об Эдипе построены исключительно Софоклом, ведущим своего героя через все ступени дознания к раскрытию его истинной человеческой сущности.

Выслушав рассказ Иокасты, Эдип сам начинает подозревать в себе убийцу Лая, сам велит вызвать свидетеля давнего дорожного происшествия, сам, невзирая на уговоры уже все понявшей царицы, устраивает очную ставку коринфского вестника с фиванским старцем. Сам, не внимая просьбам своего спасителя, заставляет его поведать страшную тайну до конца. Все эти шаги Эдипа, несомненно, разумны, если он хочет узнать правду о своем происхождении. Все они свидетельствуют о его неуклонном стремлении – вопреки всем препятствиям – к истине в последней инстанции. Если все действия Эдипа приводят его совсем к иному исходу, то не потому, что так предопределено роком, а потому, что ограниченное человеческое знание подчиняется другим законам, чем божественное всеведение, заранее видящее все пути и перекрестки человеческих жизней. Придя к концу своего расследования, Эдип восклицает: «Увы, все стало ясно!» Его трагедия – трагедия знания, а не трагедия рока.

Обратим внимание еще на одно обстоятельство. Когда невольные преступления Эдипа раскрылись, он обвиняет в них не некий таинственный рок, а себя самого, называя себя не просто несчастным, а негодным и нечестивым. Современному читателю все это покажется странным: разве можно винить человека в преступлениях, совершенных по неведению? Между тем древние греки еще с гомеровских времен привыкли судить действия героев не по их субъективным намерениям, а по объективному результату, и с этой точки зрения поступки Эдипа, несомненно, являются тягчайшей виной перед вечными нравственными устоями. Именно поэтому она не может остаться нераскрытой – мир вышел бы из колеи, если бы отцеубийца и сын, сожительствующий с матерью, не понес кары. Но для софокловского Человека показательно, что он не снимает с себя вины, а вершит наказание сам над собой. Так поступали Деянира и Аякс, так поступает и Эдип, и эта объективная ответственность при субъективной невиновности снова позволяет говорить о нормативности его образа, которая состоит, разумеется, не в его преступлениях, а в решимости отвечать за них перед богами и людьми.

Среди сохранившихся трагедий Софокла «Царь Эдип» находится как бы на водоразделе. В предшествующих драмах их последняя треть проходит без участия главных героев, хотя эта часть и демонстрирует результат их деятельности. В «Царе Эдипе» центральный герой находится перед зрителем буквально от первого до последнего стиха, и все развитие действия определяется его взаимоотношениями с другими персонажами. Этот интерес к поведению отдельной личности, к ее размышлениям и страданиям остается характерным для Софокла и в трех последних его трагедиях.

V

Как это ни парадоксально по отношению к поэту такой трагической силы, как Софокл, «Электра» и «Эдип в Колоне», по существу, беспроблемны. Чтобы убедиться в этом, достаточно сравнить первую с «Хоэфорами» Эсхила и «Электрой» Еврипида, вторую – с софокловским же «Царем Эдипом».

У Эсхила неизбежность убийства собственной матери становится ясной Оресту только в результате длительного раздумья, проходящего под неустанным давлением со стороны Электры и хора, и сам этот акт является новым звеном в ряду противоречий, составляющих содержание «Орестеи». У Еврипида с матереубийства снят всякий ореол героического деяния, и брат с сестрой чувствуют себя после его совершения подавленными и разбитыми. У Софокла Орест не испытывает ни малейшего колебания в осуществлении мести, ни малейшего сомнения в ее справедливости; соответственно он выступает не более чем исполнителем божественного приказа и озабочен только подготовкой к его беспрепятственному осуществлению. Трагическим же героем становится Электра – но совсем в ином смысле, чем Деянира или Эдип.

В отличие от них Электра не должна поверять свои намерения законами мирового разума, – она абсолютно убеждена в правоте своей ненависти к убийцам ее отца, и Софокл разделяет с ней это убеждение. Трагизм Электры в другом – в понимании своего бессилия исполнить месть, в осознании одиночества перед лицом возникшей задачи взять долг мести на себя, наконец, в беспредельном горе при известии о смерти Ореста и при виде урны с его прахом, лишающей Электру надежды на появление избавителя. В своем гневе и отчаянье Электра проходит три стадии, которые отмечены возрастающими по накалу диалогами с тремя последовательно сопоставленными с ней персонажами: Клитемнестрой, Хрисофемидой, неузнанным Орестом. Стоит, однако, открыться тайне, призванной притупить бдительность виновных, как все трагическое напряжение спадает: теперь главное для Электры в том, чтобы облегчить Оресту исполнение его плана.

Электра предстает перед нами в известном смысле тоже человеком, «каким он должен быть», – неуклонным и в следовании поставленной перед собой цели, неутомимым в решении возникшей перед ним нравственной задачи. Но эта нормативность героя раскрывается не в столкновении с непознанными мировыми силами, а в однолинейном продвижении к конечному результату, лишенному всякой противоречивости.

Аналогичным образом и Эдип, пришедший искать свое последнее успокоение в Колоне, только в одном похож на Эдипа, изображенного Софоклом за два десятилетия до этого, – в необузданном темпераменте, с которым он спорит с Креонтом и проклинает Полиника. В остальном этот Эдип выступает не как лицо, совершившее в прошлом ужасные деяния, а как человек, пострадавший от стечения обстоятельств без всякой в том его вины. Монолог Эдипа перед Креонтом – это полное опровержение проблемы объективной ответственности при субъективной невиновности, которая придавала такое нравственное величие царю Эдипу. Разумеется, и в этой трагедии на долю изгнанного из Фив Эдипа выпадают свои испытания: страх перед колонскими гражданами, готовыми изгнать святотатца из заповедной рощи, и страх за дочерей, захваченных Креонтом. Но как только Тесей гарантирует неприкосновенность Эдипа, а затем освобождает из плена его дочерей, слепому страннику остается только ожидать просветленной кончины, которая обеспечит вечную милость богов приютившим его афинянам.

VI

Не следует, впрочем, думать, что в последние годы жизни Софокл не замечал противоречий в окружающей его жизни. Однако десятилетия Пелопоннесской войны, разорительной для Афин и губительной для нравственного облика афинян, лишили престарелого поэта той веры в абсолютный нравственный идеал человека, который руководил им при создании «Аякса», «Трахинянок», «Царя Эдипа». Решение Аякса и Деяниры уйти из жизни не опровергает их врожденного благородства, а только подтверждает его значение для героической личности. Для Эдипа не существует противоречия между прагматической стороной его поведения и нравственным долгом: толчком к развитию действия служит забота царя о благополучии его подданных, и это является, в конечном счете, поводом для раскрытия благородной природы героя. Иначе складываются отношения между врожденным благородством и практической целью человеческого поведения в «Филоктете».

Эта трагедия – единственная из уцелевших, в которой трудно выделить одного главного героя: для волнующей Софокла проблемы одинаково важны и Филоктет и Неоптолем. Можно сказать, что между двумя героями как бы поделен характер Аякса. Филоктет унаследовал от него героическую непреклонность, проявлять которую еще труднее больному человеку, измученному десятилетними страданиями и одиночеством. Тем не менее даже надежда на исцеление, обещанное ему под Троей, не способна примирить Филоктета с предавшими его Атридами и Одиссеем: для него лучше умереть в мучениях, чем оказать помощь своим заклятым врагам. Неоптолема роднят с Аяксом верность своей благородной природе: сын прямодушного Ахилла может под давлением со стороны временно изменить самому себе, но его нрав все равно возьмет верх над привходящими обстоятельствами; лучше вернуть Фил октету захваченный притворством лук – залог падения Трои, чем запятнать себя позорной ложью. Правда для Неоптолема оказывается не на стороне прагматически мыслящего Одиссея, а на стороне благородного Филоктета, даже если его непреклонность лишает юношу возможности завоевать вечную славу под Троей.

Где было искать выход из этого конфликта между общественной пользой, какой для всего греческого войска представал захват Трои, и высокой нравственностью и честностью, какие являл своим поведением Неоптолем? Софокл этого не знал. Вот почему в «Филоктете» он прибегает к приему, заимствованному из арсенала драматических средств Еврипида и призванному не столько разрешать противоречия, сколько рубить туго сплетенные узлы, – к появлению «бога с машины» (deus ex machina), который лучше простых смертных знает предначертания судьбы. Выступающий в «Филоктете» в роли такого избавителя обожествленный Геракл предписывает своему старому другу отправиться под Трою, чтобы содействовать ее захвату с помощью того самого лука, который он сам некогда держал в руках в битве на троянской равнине. С богами спорить не приходится, – так Софоклу с помощью Геракла удается сломить непреклонность Филоктета, не посягая на честь Неоптолема, но едва ли кто-нибудь возьмется утверждать, что этим найдено истинное разрешение нравственного конфликта.

VII

Из всего сказанного легко уяснить принципы изображения человека у Софокла и их отличие от способов построения характера в новой литературе. Характера в современном смысле слова как совокупности индивидуальных, неповторимых черт внутреннего и внешнего облика персонажа классическая трагедия древних греков не знала. Препятствием для обрисовки индивидуальной наружности служила маска, которую носил в трагедии актер, но ее употребление диктовалось отнюдь не одними техническими возможностями античного театра, – в конце концов, не составляло труда изготовить для актера, выступавшего в комедии в роли Сократа, маску, идеально напоминавшую реальный прототип. Маска и костюм трагического персонажа заранее предопределяли для зрителя общественное положение героя и необходимую для него сумму качеств, – например, знатность и достоинства царя, мудрость и многоопытность старца, скромность и стыдливость девушки. Тем не менее внутреннее содержание образа было всегда богаче постоянной маски, и, даже не выходя за пределы софокловского театра, ни один зритель не спутал бы Антигону с Исменой, Электру – с Хрисофемидой, Тесея – с Креонтом.

Главным средством индивидуализации персонажа в античном понимании этого слова служила уникальность ситуации, в которую его ставил драматург. Йемена и Хрисофемида лишены индивидуальности, поскольку они соответствуют типическому образу девушки, – она знает свое место в обществе, не посягает на равное право с мужчиной, сознает свое бессилие перед власть имущими. Иначе обстоит дело с Антигоной или Электрой. Каждая сестра должна оплакивать погибшего брата и каждая дочь – отца, но отнюдь не каждая возьмет на себя груз сопротивления могущественному царю вплоть до нарушения ценой жизни его запрета, отнюдь не каждая решится открыто выразить перед матерью-мужеубийцей свою ненависть к ней и ожидание мстителя. Точно так же для каждой женщины позволительно стремиться к тому, чтобы вернуть себе любовь охладевшего супруга, но не каждая в качестве приворотного зелья употребит по неведению смертельный яд.

Соответственно каждый царь должен прилагать все старания для избавления своего народа от моровой язвы, но совсем не обязательно, чтобы этот царь оказался тем преступником, которого сам он только что проклял и отлучил от домашнего очага. Каждый герой, преданный нормам рыцарской чести, имеет право на месть оскорбителям, но не всякий при этом должен в ослеплении разума наброситься на стада бессловесного скота и тем самым покрыть себя вечным позором. Индивидуальность софокловских персонажей – Антигоны, Электры, Деяниры, Эдипа, Аякса – создается не различным набором психологически неповторимых (и, может быть, даже несовместимых) свойств, а необычностью, неординарностью ситуации, в которую они оказываются вовлеченными. Иногда эта ситуация задается мифом (в случае с Аяксом и Деянирой), иногда она создается самим драматургом (так обстоит дело с Антигоной и Эдипом), – результат всегда одинаков: появление законченного, завершенного в своих мыслях и действиях, героя.

Другой способ индивидуализации – сопоставление двух типов организации речй. Конечно, этот стилистический прием лучше всего прослеживается в оригинале, но и в переводе читатель заметит, как обширным, построенным из законченных закругленных периодов речам Креонта противостоят краткие, импульсивные фразы Антигоны, как волнение Эдипа прорывается в безостановочном, на целый монолог, потоке мысли или в непрестанной веренице вопросов – и по существу, и риторических.

VIII

Самая непонятная для современного читателя часть древнегреческой трагедии – партии хора. Неоклассицистская и романтическая эстетика первой половины XIX века считала хор то «гласом народа», то идеальным зрителем, призванным судить действующих лиц трагедии. Однако непредвзятый анализ роли хора у Софокла не подтверждает этих характеристик. В тех случаях, когда хор состоит из людей, близких к герою по полу или по жизненным обстоятельствам (женщины в «Трахинянках», саламинские воины в «Аяксе»), они чаще всего проникнуты сочувствием к главному персонажу, одобряют его в принятии важного решения, стараются удержать от крайнего шага. Но и тогда, когда хор не имеет с героем особых точек соприкосновения (фиванские старцы в «Антигоне», селяне из Колона во втором «Эдипе»), он очень далек от того, чтобы безапелляционно осуждать его. Как правило, хор уступает герою по своему нравственному уровню: составляющие его женщины, или воины, или городские старейшины не способны на ту трагическую непримиримость, самопожертвование или самоосуждение, которые составляют сущность героической личности у Софокла.

Даже самые значительные по содержанию хоровые песни в его трагедиях, нередко оцениваемые изолированно от их места в драме, предстают далеко не столь однозначными, если постараться понять их в общем контексте произведения. Так, знаменитый 1-й стасим «Антигоны» является, конечно, торжествующей песнью во славу цивилизации и достижений человеческого рода. Но нельзя забывать, что перевод его первого стиха («Много есть чудес на свете» – в переводе С. Шервинского) очень далек от истинного смысла: прилагательное deinos, которое переведено как «чудеса», на самом деле обозначает нечто «вызывающее удивление, смешанное со страхом», и это значение раскрывается в заключении стасима: все зависит от того, подчиняет ли человек свое поведение вечным божественным законам; если нет, то его гордое самосознание может стать источником бед, как это и выяснится в конце трагедии на примере Креонта.

Другой случай – 2-й стасим из «Царя Эдипа». Не одно поколение филологов пыталось понять, кого из действующих лиц хор укоряет в «гордыне, порождающей тиранию», – называли Иокасту, называли самого Эдипа и в любом случае считали, что этот стасим отражает мысли самого богобоязненного Софокла. Между тем здесь партия хора, не обращенная ни к кому конкретно, служит усилению беспокойства и страха, все больше овладевающих фиванскими старцами: если окажется, что Эдип убил Лая, это будет означать, что царь, спасший Фивы и высоко ценимый гражданами, оскверняет своим присутствием родную землю убитого и тем самым нарушает «законы, рожденные в небесном эфире». С другой стороны, если подтвердится вина Эдипа, этим будет доказана лживость оракула, исходившего от святилища Аполлона и предвещавшего Лаю смерть от рук сына, – где же искать «правду? Смятение хора как нельзя кстати в той тревожной атмосфере, которая все более сгущается вокруг Эдипа.

Таким образом, каждая партия хора нуждается в конкретном анализе, определяющем ее место в драматургической структуре целого, и тогда выясняется, что этот коллективный персонаж – не более чем одно из действующих лиц, часто очень тесно связанное с судьбой главных героев и поэтому отнюдь не претендующее на возвещение непреложной и отвлеченной истины.

IX

Почти два с половиной тысячелетия прошло с тех пор, как умолк голос Софокла, а вместе с ним – голос всей древнегреческой трагедии в лице ее самых великих поэтов. За это время на земле Европы из конца в конец перемещались племена и народы, сменялись общественные уклады и эпохи культурного развития, – восприятие Софокла на протяжении веков не могло оставаться вечным и неизменным. Только за последние десятилетия было высказано немало разноречивых, а часто взаимоисключающих взглядов на творчество древнего поэта. Софокл – певец расцвета афинской демократии и Софокл – пессимист, голос человеческого страдания. Софокл – создатель образов гордых, мятежных людей, прекрасных в подвиге и великих в падении и Софокл – богобоязненный консерватор, озабоченный сохранением традиционной веры. Софокл – автор на редкость завершенных, гармонических в своей структуре трагедий и Софокл – мастер отдельных эпизодов, великолепно фиксирующих один момент в жизни его героев, но не соединяющихся в законченное целое. В каждой из этих точек зрения очевидны крайности, вызванные стремлением дать однозначную оценку явлению, не укладывающемуся в строго очерченные границы.

Софокл творил в годы великого общественного подъема, но он чувствовал непрочность и непродолжительность наступившего расцвета. Софокл восхищался порождением этой эпохи духовного подъема – самостоятельным в своих решениях, берущим на себя полную меру ответственности человеком, но он видел неизбежную ограниченность его возможностей перед лицом непостижимых объективных законов мироздания. Это противоречие, в той или иной мере, свойственно любой эпохе. Тем не менее ценой усилий и жертв человечество каждый раз продвигается вперед, и в этом непрестанном движении оно нуждается в союзниках из близкого и далекого прошлого. Такого союзника в утверждении личности, бросающей вызов непознанному, познающей себя в деянии и борьбе, находит человечество в афинском драматурге Софокле, и в этом – непреходящая ценность его творческого наследия.

Антигона

Действующие лица:

Антигона

Йемена – дочери царя Эдипа.

Креонт – новый правитель Фив.

Эвридика – жена Креонта.

Гемон – сын Креонта и жених Антигоны.

Страж.

Вестник.

Слуга.

Хор старейшин фиванских.

Тиресий – прорицатель.

Пролог

Антигона

Дай голову твою обнять, Йемена!

Сестра моя, скажи, какой беде

Из многих бед – отца и нас, невинных

Его детей, оставшихся в живых,

Не обрекал Зевес? И есть ли в мире

Хоть что-нибудь неправедное, злое

И горькое, неведомое нам?

Ты слышала ль, сестра, о том, что ныне

Всем гражданам правитель повелел?

Иль, может быть, не знаешь ты,

Йемена, Что ждет друзей твоих судьба врагов?

Йемена

Еще ко мне, сестра, не доходила

Ни горькая, ни сладостная весть,

С тех пор как брат убил в сраженье брата,

С тех пор как мы лишились в тот же день

Обоих. В ночь ушли войска аргосцев;

Не слышала я больше ничего —

Ни радости достойного, ни горя.

Антигона

Я позвала тебя за двери дома,

Чтоб говорить наедине с тобой.

Йемена

Какой полна ты думой сокровенной?

Антигона

Не повелел ли царь из наших братьев

Единого земле предать, лишив

Всех почестей другого? Этеокл

Священного обряда удостоен,

В подземный мир сошел к родным теням.

А между тем останки Полиника

Креонт велел не предавать земле

И, не почтив обрядом, не оплакав,

Не приютив в могиле, бедный труп

Покинуть хищным птицам на съеденье.

Так приказал наш добрый царь тебе —

И мне, увы! Провозгласить веленье

Он к нам идет. Что б ни было, закон

Исполнится, и будет непослушный

На площади побит камнями. Зйаешь

Теперь ты все и показать должна,

Достойной ли от предков благородных,

Бесчестной ли от честных родилась.

Йемена

Но если царь велел, сестра, подумай, —

Смирюсь иль нет – что сделать я могу?

Антигона

Захочешь ли помочь мне в трудном деле?

Йемена

Свой замысел открой мне.

Антигона

Тело брата

Похоронить.

Йемена

Закон царя нарушить

Посмеешь?

Антигона

Да. И если ты боишься,

Одна исполню я обряд над милым.

Изменницей не назовут меня.

Безумная! Наперекор царю?

Антигона

Царь не заставит не любить меня,

Кого люблю!

Йемена

Сестра, ты позабыла,

Как наш отец, узнав, что он – злодей,

Отверженный и ненавистный людям,

Исторгнув очи сам себе, погиб;

Как мать – она была ему женою

И матерью – на петле роковой

Повесилась; как оба брата пали

Несчастные, друг друга умертвив

В единый миг на том же поле битвы.

Теперь, когда остались мы одни,

Без помощи, – подумай, Антигона,

Какая ждет нас гибель, если, власть

Царя презрев, закон его нарушим.

Мы женщины, не нам вести борьбу

Неравную с мужами: наша доля —

Пред сильными покорствуя, молчать.

У мертвеца я вымолю прощенье

Невольного греха и покорюсь

Велению владыки: неразумно

Желать того, что выше сил моих.

Антигона

Я ни о чем просить тебя не буду,

И не приму я помощи твоей.

Что хочешь делай, – я же тело брата

Похороню, и будет смерть моя

Желанною. Презрев закон людской,

Исполню долг и лягу рядом с ним,

В одном гробу, любимая с любимым

Я не живым, а мертвым угодить

Хочу затем, что с ними буду вечно

Лежать в земле. А ты живи, презрев

Все, что святым считают боги.

Йемена

Свято

Я сердцем чту богов, но силы нет

Противиться велению законов.

Антигона

Ищи себе предлога… Я иду

Могильный холм воздвигнуть Полинику.

Йемена

О милая, мне страшно за тебя!

Антигона

Себя спасай, а за меня не бойся.

Йемена

Не говори про замысел ни с кем…

Не правда ли, хранить мы будем тайну?

Антигона

О нет, ступай к врагам, открой им всё!

Безмолвствуя, ты будешь ненавистней.

Йемена

Каким огнем полна твоя душа!

Антигона

Усопшему любовь моя отрадна.

Йемена

Ты все равно не можешь…

Антигона

Пусть, – когда

Не хватит сил, я отрекусь от цели.

Йемена

Не лучше ли к тому, что выше сил,

Не приступать?

Антигона

Молчи, молчи, Йемена,

Не то врагом ты будешь мне навек

И ненавистною родным теням

Сойдешь в могилу. Дай исполнить мне

Мой замысел безумный и погибнуть, —

Прекрасной будет смерть моя!

(Уходит.)

Йемена

Иди

И знай, что ты уходишь неразумной,

Но любящей и верной до конца.

(Уходит.)

Народ.

Хор

Строфа I

Луч зари, первый взгляд

Золотистого дня,

Над диркейской волной

И над Фивами

Семивратными

Ты блеснул – и, смутясь,

Пред тобою бежал

Воин с белым щитом,

Муж из Аргоса, —

Полиник к нам пришел,

Полный хитрой вражды,

Полиник свою рать

В шлемах блещущих,

С конской гривою,

К нам привел: так из туч

С белоснежным крылом,

С громким криком орел

Низвергается.

Антистрофа I

Он над Фивами стал,

Поднял копья, открыл

Кровожадную пасть,

Как чудовище.

Но, убийствами

Не насытившись, враг

Отступил: наших стен

Не коснулся пожар.

Вея ужасом,

Бог войны загремел;

И, надменную речь

Ненавидящий Зевс,

Видя гордое,

В блеске золота,

Вражье войско того,

Кто готов был кричать

О победе, – во прах

Сбросил молнией.

Строфа II

Пал, загремел и о землю ударился тяжко

Молнией бога сожженный, за миг перед тем

Страшный и яростью буре подобный.

Но благодатный, великий Арей,

Непобедимый союзник,

Поколебал их ряды.

В поле рассеял

И погубил.

Семь вождей бегут, покинув

Богу медные трофеи.

Только те, кого вскормили

Мать одна, один отец,

Только два несчастных брата

Устремили друг на друга

Копья, оба победили,

И удел обоих смерть.

Антистрофа II

В город, где гул колесниц не смолкает, с приветом,

С громкою славой богиня Победа вошла.

Войны забудем и храмы наполним

65 Пеньем и пляской на целую ночь.

Вакх, потрясающий землю

В пляске ударом ноги,

Хоров веселых

Будет вождем.

Но сюда грядет владыка

Менойкид, правитель новый

В этот день, когда свершилась

Воля вечная богов,

Царь, в душе своей питая

Новый замысел, недаром

На совет старейшин фивских

Чрез глашатаев созвал.

Эписодий I

Сцена 1

Креонт

Восстановив наш город, потрясенный

Ударом волн во время долгих бурь,

Желанный мир нам боги даровали.

Созвал я граждан избранных сюда,

Чтоб объявить им волю нашу: чтили

Вы древний скиптр и трон священный Авия;

Вы верными остались до конца

И при царе Эдипе и при детях

Покойного царя. Когда же братья

В братоубийственном сраженье пали,

Разящие, сраженные друг другом, —

По всем правам ближайшего родства

Я власть от них наследственную принял.

Вы знаете, как трудно угадать

И помыслы и душу человека,

Пока в руках он власти не имел.

Кто хочет быть царем, не помышляя

О благе всех; кто истину скрывает

И для кого не выше всех друзей

Отечество, – презрения достойным

Того считаю. Бог свидетель мне:

Молчал ли я когда-нибудь из страха,

Скрывал ли я грозящую беду

И был ли враг отечества мне другом?

О нет, всегда я думал об одном —

О благе общем: для него и близких

Я забывал. Так думаю и ныне

И пользу тем отчизне принесу.

Вот и теперь я приказал – да будет

Похоронен как доблестный герой,

За родину на поле брани павший,

С торжественным обрядом Этеокл.

А Полиник, беглец и враг народа,

Вернувшийся на родину затем,

Чтоб сжечь дотла и город наш и храмы

Родных богов, чтоб нас поработить, у

Насытившись убийствами и кровью,

Я повелел – да будет он лишен

Надгробных слез, и жалоб, и молитв,

Да будет труп его, ужасный людям,

Добычей псов и кровожадных птиц.

Я так хочу: не должен быть порочный

Превознесен над праведным; а тот,

Кто возлюбил отчизну, будет нами

Всегда почтен, и мертвый и живой.

Хор

Ты так решил, Креонт, о сын Менойка?

Судьба врагов отечества, судьба

Его друзей – в твоих руках: ты можешь

Приказывать и мертвым и живым.

Креонт

Вы избраны исполнить волю нашу.

Хор

О царь, назначь других, моложе нас.

Креонт

Я сторожей давно приставил к телу.

Хор

Но чем еще могли бы мы служить?

Креонт

Храня закон, казните непокорных.

Хор

Какой безумец сам пойдет на смерть?

Креонт

Хотя грозит виновным смерть, но подкуп

Уж много раз губил людей.

Сцена 2

Входит Страж.

Страж

О царь!

Я не бежал – я шел не торопясь,

Не раз мой шаг я замедлял в раздумье,

Не раз с пути вернуться я хотел,

И говорил мне тайный голос: «Бедный,

Не сам ли ты на казнь свою бежишь?

А между тем вернуться ты не можешь:

Другой царю расскажет эту весть,

И все-таки ты казни не избегнешь».

Так думал я и шел не торопясь,

И краткий путь мне показался длинным.

Но наконец я должен был прийти.

Хотя и сам я многого не знаю, —

Тебе, Креонт, всю правду я скажу.

Последнее осталось утешенье:

Что Рок судил, того не миновать.

Креонт

Чего ты так боишься? Что случилось?

Страж

Сперва скажу я о себе: ни в чем

Я пред тобой не виноват, не знаю

Виновного, и было бы, мой царь,

Казнить меня несправедливо.

Креонт

Вижу,

Стараешься ты оградить себя:

Должно быть, весть недобрая.

Страж

Великий

Внушает страх предчувствие беды.

Креонт

Но знать я должен. Говори ж скорее!

Страж

Открою все: тайком – не знаю кто —

Пришел и, труп покрыв сухою пылью,

Могильные обряды совершил.

Креонт

Что говоришь ты? Кто посмел?

Страж

Не знаю.

Земля кругом нетронута была

Ни заступом, ни острою лопатой,

И след колес глубокой колеи

Не проложил в кремнистом диком поле,

И не осталось никаких улик

Виновного. От стражи первой смены

Услышали мы утром о беде,

И все тогда подумали: вот чудо

Зловещее… Невидим был мертвец,

Не погребли, а лишь землей покрыли,

Чтоб охранить от святотатства труп.

И не нашли мы никаких следов:

Ни хищный зверь, ни пес не приходил

И мертвого не трогал. Брань и крики

Послышались: мы все наперерыв

В несчастии друг друга попрекали,

И дракой спор окончиться грозил.

Мы верного не знали ничего,

И помириться не могли, и втайне

Подозревали мы друг друга все.

Меж тем богов в свидетели призвать,

Пройти огонь и в руки взять железо

Каленое готов из нас был каждый,

Чтоб доказать, что раньше не слыхал

Про заговор преступный и ни в чем

Ни помыслом, ни делом не повинен.

Так спорили напрасно мы; но вдруг

Один из нас сказал такое слово,

Что головой поникли молча все

В смущении, и как беды избегнуть —

Не ведали, и не принять совет

Мы не могли. И было это слово

О том, что скрыть несчастие нельзя,

Что мы должны сказать тебе всю правду.

Послушались совета – и меня

По жребию как вестника избрали.

И вот я здесь – наперекор тебе

И мне, затем что ненавидят люди

Того, кто весть недобрую принес.

Хор

О царь, давно я думал: это чудо

Не боги ли послали нам?

Креонт

Молчи!

Не то мой гнев заслужишь ты и люди

Сочтут тебя безумным. Неужель

Ты мог сказать, подумать мог, что боги

Заботятся об этом трупе, чтут,

Как своего избранника, хоронят

В земле родной того, кто к ним пришел,

Чтоб грабить, жечь, законы их разрушить

И разметать священные дары,

И осквернить лх жертвенники? Боги?

Ты видел ли, чтоб награждали злых

Бессмертные? Нет, не богов, а граждан

Виню во всем: роптали на меня

Бунтовщики, главами помавая,

Стряхнуть ярмо пытаясь: мой закон.

Их золотом подкупленная стража

Нарушена затем, что деньги – зло

Великое для смертных: из-за денег

Обречены на гибель города

И отчий кров изгнанник покидает;

И, развратив невинные сердца,

Деяниям постыдным учат деньги,

И помыслам коварным, и нечестью.

Но час придет, и не минует казнь

Преступников, подкупленных врагами.

(Стражу)

А вы, – коль тех, кто труп похоронил,

Вы, отыскав, ко мне не приведете, —

Клянусь (и верь, пока я чту отца

Крониона, той клятвы не нарушу!),

Не будет смерть вам легкой карой. Нет,

Я не убью – живыми вас повешу

И пытками заставлю говорить,

Пока я всех виновных не узнаю;

И прибыли искать вас научу

Где следует, награду принимая

Не всякую: приносят больше зла,

Чем выгоды, неправедные деньги…

Страж

Дозволишь ли мне слово молвить, царь?

Креонт

Я слов пустых уже довольно слышал.

Страж

Что оскорбил я: сердце или слух?

Креонт

К чему ты речь ведешь?

Страж

О царь, подумай:

Кто весть принес, тот слух твой оскорбил,

А душу – тот, кто совершил злодейство.

Креонт

Лишь без толку умеешь ты болтать!

Страж

А все же, царь, я пред тобой невинен.

Креонт

Ты изменил, за деньги совесть продал.

Страж

О горе! Чем же убедить того,

Кто ложному поверил подозренью?

Креонт

Да говори что хочешь о своей

Невинности, но если не найдете

Преступника, увидите, что скорбь

Рождается от прибыли нечестной.

Страж

(про себя)

Отыщут ли виновника иль нет —

О том Судьба и боги только знают.

Но во дворец уж больше никогда

Я не вернусь к тебе, мой повелитель,

И небеса благодарю за то,

Что гибели избегнул так нежданно!

(Уходит.)

Стасим I

Хор

Строфа I

В мире много сил великих,

Но сильнее человека

Нет в природе ничего.

Мчится он, непобедимый,

По волнам седого моря,

Сквозь ревущий ураган.

Плугом взрывает он борозды

Вместе с работницей-лошадью,

Вечно терзая Праматери,

Неутомимо рождающей,

Лоно богини Земли.

Антистрофа I

Зверя хищного в дубраве,

Быстрых птиц и рыб, свободных

Обитательниц морей,

Силой мысли побеждая,

Уловляет он, раскинув

Им невидимую сеть.

Горного зверя и дикого

Порабощает он хитростью,

И на коня густогривого,

И на быка непокорного

Он возлагает ярмо.

Строфа II

Создал речь и вольной мыслью

Овладел, подобной ветру,

И законы начертал,

И нашел приют под кровлей

От губительных морозов,

Бурь осенних и дождей.

Злой недуг он побеждает

И грядущее предвидит,

Многоумный человек.

Только не спасется,

Только не избегнет

Смерти никогда.

Антистрофа II

И, гордясь умом и знаньем,

Не умеет он порою

Отличить добро от зла.

Человеческую правду

И небесные законы

Ниспровергнуть он готов.

Но и царь непобедимый,

Если нет в нем правды вечной,

На погибель обречен:

Я ни чувств, ни мыслей,

Ни огня, ни кровли

С ним не разделю!

Вдали показывается Антигона. Ее ведут под стражей.

Хор

Кто это, боги? Какое видение чудное!

Ты ль, Антигона, Эдипа великого,

Многострадального

Скорбная дочь?

Ныне ведут Антигону под грозною стражею.

Ты ли, законам людским непокорная,

Смело нарушила

Волю царя?

Эписодий II

Сцена I

Входит Страж.

Страж

Пред вами та, что тело Полиника

Предать земле пыталась. Где Креонт?

Хор

Он из дворца выходит.

Креонт

Что случилось?

Кто спрашивал меня?

Страж

Пусть люди, царь,

Себя вовек не связывают клятвой;

Вторая мысль едва придет на ум,

Как первая нам кажется ошибкой.

Я поклялся к тебе не приходить,

Испуганный угрозами твоими,

Но счастие нежданное сильней

Всех радостей других. Нарушив клятву,

Пришел опять и девушку привел,

Ту самую, что мертвого почтила

Обрядами. Но знай: на этот раз

Не избран я по жребию случайно, —

Нет, сам нашел ее: мне одному

Принадлежит вся честь. Теперь, владыка,

Виновную ты можешь, допросив,

Изобличить. Но, видишь, я оправдан

И милости твоей достоин.

Креонт

Где

И как ее нашел ты?

Страж

Для могилы

Уж землю рыла.

Креонт

Правда ли?

Страж

О царь!

Я видел сам, как труп она хотела

Предать земле. Ужели и теперь

Словам моим правдивым ты не веришь?

Креонт

Рассказывай: хочу я знать про все.

Страж

Случилось так: лишь только мы вернулись,

Дрожащие, боясь твоих угроз,

Как, разметав всю пыль над мертвым телом

И обнажив полуистлевший труп,

В унынии мы сели, против ветра,

Чтоб запаха избегнуть, на холме

И бодрствовать друг друга побуждали

Словами бранными. В тот самый час,

Когда стоит блестящий круг светила

Великого в зените и лучи

Палящие кидает, вдруг мы видим,

Как буря, пыль взметая до небес,

Над знойною долиной закружила

Внезапный вихрь и листья сорвала

В дуброве, мглой наполнив воздух. Долго,

Закрыв глаза, мы ждали, чтоб утих

Небесный гнев. Когда ж промчалась буря,

Над мертвецом, склоненную в тоске,

Увидели мы плачущую деву,

И жалобный был голос у нее,

Пронзительно-унылый, как у птицы,

Когда она горюет, увидав,

Что нет в гнезде ее птенцов любимых.

Так бедная над оскорбленным трупом

И плакала и проклинала тех»

Кто разметал могильный холм; и пыли,

В ладони рук сбирая, принесла;

Усопшего почтив, она из медной

И кованой амфоры льет струи

Священные тройного возлиянья.

И мы ее схватили; но она,

Бесстрашная, вины не отрицала

И нам во всем призналась так легко,

Что радостно и горько было мне:

Избегнуть смерти – радостно, и горько —

Обречь на смерть достойную любви…

Но людям жизнь всего дороже в мире.

Креонт

Зачем главу склонила? Отвечай:

Виновна ты иль нет?

Антигона

Я не скрываю —

Я твой закон нарушила.

Креонт

(Стражу)

Иди —

Оправдан ты от обвинений тяжких.

(Антигоне.)

А ты скажи нам прямо: волю нашу

Ты знала ли?

Антигона

Не знать я не могла:

Весь город знал.

Креонт

И преступить закон

Осмелилась?

Антигона

Закона твоего

Не начертал ни бог, ни справедливость,

Царящая в загробном мире. Нет,

Не знала я, что, по земному праву

Царей земных, ты можешь, человек,

Веления божественных законов,

Неписаных, но вечных, преступать,

И не вчера рожденных, не сегодня,

Но правящих всегда, – никто из нас

Не ведает, когда они возникли.

Я думала, что лишь бессмертным дам

Отчет во всем; что воли человека

Я на земле бояться не должна;

Что если б ты мне смертью неизбежной

И не грозил, – я все-таки умру:

Не лучше ли мне умереть до срока?

Не может смерть не быть желанной тем,

Кто жизнь, как я, проводит в скорби вечной.

И вот зачем я на судьбу мою

Не жалуюсь; но если б тело брата,

Исполнив долг, земле не предала,

Тогда скорбеть должна бы я – не ныне.

А ты смотри, чтобы, назвав меня

Безумною, ты не был сам безумцем!

Хор

У дочери суровый дух отца:

Она главы не склонит под ударом.

Креонт

Кто слишком горд, того сломить легко:

И сталь, приняв в огне закал могучий,

Ломается, и малою уздой

Нам буйного коня смирить не трудно.

Надменные мечты в душе питать

Не должно тем, кто у других во власти.

Она вдвойне виновна: мой закон

Нарушила и надо мной смеялась

И хвастала. Но если этот смех

И торжество без тяжкого возмездья

Останутся, – о, пусть тогда ее,

А не меня считают мужем. Знайте:

Хотя и дочь она сестры моей,

Но если бы еще по крови ближе

Была, чем все, кого объединил

У очага семейный Зевс-хранитель,

И то, клянусь, возмездья не могла б

Избегнуть, – нет! И с ней сестра погибнет,

В ее вине сообщница… Но где

Она? Пускай мне приведут Йемену.

Безумную, от горя вне себя,

Я во дворце застал ее недаром.

Так злую мысль таящих выдает

Смятение, но и преступник явный,

Мечтающий словами оправдать

Вину свою, мне столь же ненавистен.

Антигона

Иль у меня отнять ты хочешь больше,

Чем жизнь мою?

Креонт

Нет, я хочу обречь

Тебя на смерть, – мне большего не надо.

Антигона

Не медли же. О чем нам говорить?

И мне в словах твоих отрады мало,

И ничего желанного, поверь,

Из уст моих услышать ты не можешь.

Исполнен долг: мой брат похоронен,

Я не могу достигнуть большей славы.

Когда б не страх, сковавший им уста, —

Оправдана была бы я народом.

Но, кроме всех неисчислимых благ,

Принадлежит земным владыкам право

Все говорить и делать, что хотят.

Креонт

Ты мыслишь так одна во всем народе.

Антигона

Так мыслят все, но пред тобой молчат.

Креонт

Не стыдно ли, что ты одна не хочешь

Молчать?

Антигона

О нет, не стыдно мертвых чтить!

Креонт

Но не был ли противник Полиника

Твой брат родной?

Антигона

От одного отца

И матери.

Креонт

Зачем же оскорбила

Ты почестью, оказанной врагу,

Другого брата?

Антигона

Тень его, я знаю,

Не обвинит меня.

Креонт

Почет один

Ты воздаешь и доброму и злому?

Антигона

Но разве был сраженный Полиник

Невольником – не братом Этеокла?

Креонт

Один врагом отчизны пал, другой —

Защитником.

Антигона

Равняет всех Аид.

Креонт

В Аиде злым и добрым – воздаянье

Неравное.

Антигона

Что свято на земле,

Считают ли святым в загробном мире?

Креонт

И мертвый враг не может другом быть.

Антигона

Я родилась не для вражды взаимной,

А для любви.

Креонт

Иди же ты в Аид

И там люби. А на земле я женам

Царить не дам, – клянусь, – пока я жив!

Страж и ведут Йемену.

Сцена 2

Хор

Вот у порога Йемена

Льет о сестре своей бедной

Тихие слезы любви.

Скорбь опустилась, как туча,

И на прекрасных ланитах —

Жаркий румянец от слез.

Креонт

(Йемене)

Ехидна, в дом проникшая, чтоб выпить

Всю кровь мою, меж тем как я не знал,

Что на груди вскормил двух змей, двух тайных

Врагов престола моего, – иди,

Иди сюда и отвечай: была ли

Сообщницей, иль клясться будешь нам,

Что ничего не знаешь?

Йемена

Я виновна,

И если мне она позволит, с ней

Я разделить хочу вину и кару.

Антигона

Ты мой удел не вправе разделить:

Я помощи твоей не принимала.

Йемена

Я не стыжусь в страданиях тебе

На жизнь и смерть быть спутницей и другом.

Антигона

Кто другом был на деле – знает тень

Сошедшего в Аид; а тех, кто любит

Лишь на словах, – не надо мне.

Йемена

Сестра,

Не оскорбляй меня, позволь, оплакав

Родную тень, с тобою умереть!

Антигона

Ты не умрешь со мной: ты недостойна.

Я умереть хочу одна.

Йемена

Увы!

Зачем мне жить, когда тебя не будет?

Антигона

Спроси о том Креонта, чей закон

Ты чтила свято.

Йемена

Пощади! Напрасно

Не унижай меня!

Антигона

Когда смеюсь

Я над тобой, я за тебя страдаю.

Йемена

О, чем помочь тебе?

Антигона

Лишь о себе

Заботься; верь: я твоему спасенью

Завидовать не буду.

Йемена

Горе мне!

Я участи твоей, твоих страданий

Не разделю.

Антигона

Тебе хотелось жить,

Мне – умереть.

Йемена

Как я тебя молила!..

Антигона

Ты пред людьми права, а я хочу

Быть правою перед тенями мертвых.

Йемена

Но мы в одном с тобой виновны…

Антигона

Нет.

Живи, сестра. Будь твердою, мужайся.

А я уже навеки отошла

К моим теням возлюбленным…

Креонт

Я вижу:

Одна из них безумной родилась

И только что сошла с ума другая.

Йемена

Владыка, ум скорбевшего – не тот,

Что был до скорби: изменяет душу

Страдание.

Креонт

Должно быть, разум твой

Затмила скорбь: вот почему так жаждешь

Ты разделить с преступными вину.

Йемена

Ах, что мне жизнь, когда сестры не будет!

Креонт

Не говори о ней: ее уж нет

Среди живых.

Йемена

И ты убьешь невесту

Возлюбленного сына?

Креонт

Для мужей —

Довольно жен: земли всегда довольно

Для пахарей!

Йемена

Поверь, он не найдет

Такой души, ему родной и близкой.

Креонт

Чтоб взял жену порочную мой сын,

Я не хочу.

Антигона

О бедный, милый Гемон,

Тебя отец бесчестно предает!

Креонт

(Антигоне)

Оставь меня, чтоб не слыхал я больше

Ни о тебе, ни о любви твоей!

Йемена

Ты разлучишь их?

Креонт

Смерть их разлучит.

Йемена

Она умрет, – и знать, что нет спасенья!..

Креонт

Она умрет! Не медлите, рабы:

Во внутренность дворца их уведите.

Вы там должны стеречь их, никуда

Не выпускать: спасенья ищут в бегстве

И смелые, когда грозит им казнь.

Рабы уводят под стражей Антигону и Йемену.

Хор

Строфа I

Благо тем, кто всю жизнь без печали провел.

Но когда потрясут небожители

Твое счастье, твой дом, – это бедствие

От тебя через все поколенья пройдет:

Так, фракийскою бурей гонимые,

Проносясь через бездны подводные,

Поднимают со дна волны черный песок,

И полны берега потрясенные

Воплем и грохотом.

Антистрофа I

Многолетняя скорбь переходит в семье

Лабдакидов от прадедов к правнукам.

Нет спасенья: беды за бедами,

Смерть за смертью: их губит безжалостный бог.

Оставалась от рода Эдипова

Только слабая ветвь, беззащитная,

Луч, блеснувший во мраке… Но вот и тебя,

О последняя жертва безумия,

Поражают кровавой секирою

Боги подземные.

Строфа II

Громовержец, разве может

Человеческая сила

Власть твою преодолеть?

Зевс, один не побежденный

Сном, владыкой всех живущих,

И теченьем быстрых лет,

Не стареющий, всесильный, —

Над Олимпом светозарным

В блеске вечном ты царишь.

Нами же, слабыми, жалкими,

Ныне, и в прошлом, и в будущем

Правит закон: в человеческой

Жизни скорбям не причастного

Нет ничего.

Антистрофа II

А лукавая надежда,

Утешительница смертных,

Увлекает, обманув

Легкокрылые желанья,

И незнающих ведет

Прямо к бездне, прямо к смерти.

И прославлено недаром

Изреченье мудреца:

Если тебя небожители,

Смертный, ведут к преступлению,

Злое тогда тебе кажется

Добрым – и знай, что погибели

Не избежишь.

Эписодий III

Сцена 1

Вдали показывается Гемон.

Видишь, царь, подходит Гемон,

Твой любимый сын: должно быть,

О несчастной Антигоне

Он горюет, о невесте,

Ложа брачного лишен.

Креонт

Тотчас мы все узнаем. Милый Гемон,

Врагом ли ты приходишь, услыхав,

Что я обрек на смерть твою невесту,

Иль все ж отец твой дорог для тебя?

Гемон

Тебе я весь принадлежу; давая

Разумные советы, ты ведешь

Меня к добру. Ни для какого брака

Не отступлю от мудрости твоей.

Креонт

И хорошо, дитя мое, что воля

Отцовская тебе дороже всех

Желаний. Вот за что мне мил послушный

И добрый сын: он мстит врагу отца;

Его друзей он так же чтит и любит,

Как самого родителя; а тот,

Кто сыновей рождает бесполезных,

Тот скорбь себе рождает и врагам

Великое посмешище. О Гемон,

Ты мудростью не жертвуй никогда

Для женщины: покажутся супругу

Холодными объятья злой жены,

Живущей с ним без мира и согласья.

Что может быть губительней друзей

Неистинных? Изменницу отвергни, —

Пускай других в Аиде женихов

Себе найдет. В непослушанье дерзком

Одну ее в народе уличив,

Я не солгу пред городом и смерти

Ее предам, хотя б на помощь Зевса

Она звала, хранителя семьи.

Покорности и от чужих не требуй,

Кто воспитал мятежный дух в семье;

А кто в делах домашних мудр, – сумеет

И городом разумно управлять,

И властвовать, и покоряться власти.

Во всем ему доверься: будет он

В смятенье битв незаменимым другом

И воином бестрепетным; но тех,

Кто царствовать мечтает над царями,

Презрев закон, – я тех не похвалю.

Чтить волю тех, кто правит нами, должно

Не только в легком, но и в трудном деле.

Нет хуже зла, чем дух мятежный: гонит

От очага домашнего людей,

И воинов он обращает в бегство

Постыдное, и губит города.

А граждане, покорные владыке,

Спасаются. И так, оберегать

Нам следует закон, не допуская,

Чтоб женщина владела нами. Нет,

Когда мне пасть назначено Судьбою,

Пускай паду я от руки мужей, —

Но женщине не покорюсь вовеки!

Хор

Насколько я, годами удрученный,

Могу судить, – ты правду говоришь.

Гемон

Дарованный богами, разум в людях

Прекраснее всего, что в мире есть.

Я не скажу, сказать я не посмею,

Что ты неправду говоришь, о нет!

Но, может быть, отец, есть доля правды

И у других. Мне легче знать про то,

Что думает народ, что порицает,

Меж тем как царь единым взором страх

Внушает тем, чьи праведные речи

Ему не льстят. И вот я знаю, царь,

Что втайне все невинную жалеют

И сетуют, что ожидает смерть

Позорная за подвиг дочь Эдипа

Несчастную, что не хотела труп

Погибшего в бою родного брата

В добычу птиц и кровожадных псов,

Лишенного могилы, бросить в поле.

«Не должно ли наградой золотой

Ее почтить?» – так в городе глухая

Молва идет. А для меня, отец,

И жизнь и честь твоя всего дороже,

Затем, что сын величием отца

Бывает горд, отец – величьем сына.

Не думай же, что истина тебе

Принадлежит и никому другому:

Кто всех умом мечтает превзойти,

И Мужеством, и даром слова, часто

Ничтожней всех; а истинный мудрец

Упорствовать не будет, в заблужденье:

Благой совет он примет не стыдясь.

Так дерево, поникшее ветвями,

Не падает, а гордый ствол поток

Бушующий с корнями вырывает;

Так мореход, свой парус не сложив

Под бурею, спасается на утлой

Скамье гребцов – обломке корабля.

Забудь же гнев, скажи, что отменяешь

Ты приговор. Насколько я могу,

Как юноша, судить о том, – нельзя

Желать, чтоб все рождались мудрецами;

А если ум – столь редкий дар, то пусть

Хоть умному совету люди внемлют.

Хор

В чем Гемон прав – послушайся его;

А ты прими совет отца: разумно

Вы говорили оба.

Креонт

Непристойно

Мне юношей выслушивать советы

В моих летах.

Гемон

Будь справедлив, отец:

Не сколько лет я жил, а сколько правды

В моих речах, подумай.

Креонт

Речь твоя

Лишь об одном: что следует преступным Потворствовать.

Гемон

Я не просил тебя

Преступного щадить.

Креонт

Ты не считаешь

Виновной Антигону?

Гемон

Нет, отец.

Все граждане и весь народ фиванский

Ее вины не признают.

Креонт

Народ

Не может мне повелевать,

Гемон

О царь,

Теперь не я – ты сам заговорил,

Как юноша неопытный и пылкий.

Креонт

В моей земле я царствую один.

Гемон

Принадлежать не может одному

Свободная земля.

Креонт

Принадлежит

Земля тому, кто в ней царит по праву.

Гемон

Не лучше ли в пустыне одному

Тебе царить?

Креонт

Он борется отважно

За женщину!

Гемон

Тебя хочу спасти

И честь твою.

Креонт

Меня же обвиняя

Во всем?..

Гемон

Отец, ты был неправ…

Креонт

Неправ,

Когда хотел, чтоб граждане законов

Не нарушали?

Гемон

Ты неправ был тем,

Что сам закон божественный нарушил.

Креонт

О, слабая, презренная душа,

Раб женщины!

Гемон

Зато слепого гнева

И низких чувств не буду я рабом!

Креонт

За милую ты заступился!

Гемон

Нет!

Я заступился за себя, отец,

За честь твою и за богов подземных.

Креонт

Довольно слов пустых… Мне жалок тот,

Кем женщина владеет.

Гемон

Так не хочешь

Ты слушать меня?

Креонт

Я все решил:

Твоей женой не будет дочь Эдипа

Здесь, на земле…

Гемон

Когда она умрет,

То и другой погибнет!

Креонт

Ты грозишь?

Гемон

Угроза ли ответ речам безумным?..

Креонт

Остерегись, чтоб собственные речи,

Оплакав их, ты скоро не назвал

Безумными!..

Гемон

Когда б отцом ты не был,

Назвал бы я тебя безумцем!

Креонт

Что?

Что говоришь?.. Клянусь Олимпом вечным,

Не отомстив, я не снесу такой

Обиды!.. Воины, сюда ведите

Преступницу: она умрет сейчас же,

Здесь, на глазах его!

Гемон

Нет, не увидят

Глаза мои: я ухожу, отец,

И не вернусь; и с этих пор один,

Среди рабов безумствовать ты можешь!

(Уходит.)

Сцена 2

Хор

О царь, ушел он в гневе: берегись.

В такой душе безумный гнев опасен.

Креонт

Пусть делает что хочет, пусть грозит:

Хотя б он больше мог, чем смертный может,

От казни он ничем их не спасет.

Хор

Обеих ли казнишь? Одна виновна…

Креонт

Ты прав: на казнь не буду обрекать

Я той из них, что не касалась трупа.

Хор

Какую смерть ты для другой избрал?

Креонт

Я уведу ее тропой пустынной

И в каменной пещере, под землей,

Похороню живую, дав ей пищи

Не более, чем нужно для того,

Чтоб города не осквернить убийством.

Из всех богов она лишь бога чтит

Подземного: так пусть к нему взывает,

Чтоб спас ее от смерти; там, в гробнице,

Поймет она, как бесполезно верить

В загробный мир и мертвых чтить.

(Креонт уходит.)

Хор

Строфа I

Эрос, бог всепобеждающий,

Бог любви, ты над великими

Торжествуешь, а потом,

Убаюканный, покоишься

На ланитах девы дремлющей,

Пролетаешь чрез моря,

Входишь в хижину убогую.

Ни единый в смертном племени,

Ни единый из богов,

Смерти чуждых, не спасается,

Но страдают и безумствуют

Побежденные тобой.

Антистрофа I

Ты влечешь сердца к преступному

И к неправедному – праведных.

Вносишь в мирную семью

Ты губительную ненависть;

И единый взор, сияющий

Меж опущенных ресниц

Юной девы, полный негою,

Торжествует над законами

Вековечными богов, —

Потому что все живущее,

Афродита, вечно юная,

Побеждаешь ты, смеясь!

Вдали появляется Антигона под стражей.

Ныне и мы, старики,

Царскую волю нарушили,

Слез удержать не могли.

Смотрим и плачем от жалости —

Видим: невеста не к брачному —

К смертному ложу идет.

Эписодий IV

Сцена 1

Коммос

Антигона

Строфа I

Видите, граждане: ныне последний

Путь совершаю, смотрю на последний

Солнца вечернего свет.

Солнца мне больше не видеть вовеки:

К чуждым брегам Ахерона, в могильный,

Всех усыпляющий мрак,

Смерть уведет меня, полную жизни,

Смерть приготовит мне брачное ложе,

Свадебный гимн пропоет.

Хор

Не достигнув вечной славы,

Ты идешь в жилище мертвых,

Не в мучительной болезни,

Не добычею врагов, —

Нет, одна из всех живущих

В цвете юности, свободно

Ты за долг идешь на смерть.

Антигона

Антистрофа I

Там на вершине Сипила; от горя

Мать Ниобея в скалу превратилась:

Всю, как побеги плюща,

Камень ее охватил, вырастая:

В тучах, под ливнем и тающим снегом,

Плачет она, и дождем

Вечные слезы струятся на лоно.

В каменной, душной тюрьме мне готовят

Боги такую же смерть.

Хор

Родилась она богиней,

Ты же смертная; но славен

Твой удел: как Ниобея,

Как богиня, ты умрешь.

Антигона

Строфа II

Вы смеетесь – увы! – надо мной, умирающей.

Оскорбляют меня перед вами, о граждане,

Мой родимый, великий народ!

О диркейские волны, о Фивы, обильные

Колесницами, рощи богов заповедные,

Я в свидетели всех вас зову:

Без суда, без закона, ни в чем не повинную,

Чтобы ввергнуть меня в подземелье, подобное

Темной, страшной могиле, ведут!

И, никем не оплакана,

Там я буду покинута,

Среди мертвых не мертвая,

А живая в гробу!

Хор

Ты устремилась, гордая,

К пределу недоступному,

К подножью Правды царственной,

Богини справедливости, —

Но, с высоты низвергнута,

Падешь за грех отца.

Антигона

Антистрофа II

Вы к больному в душе моей, к самому горькому

Прикоснулись: зачем об отце вы напомнили

И о древней семейной беде,

Что преследует дом ЛабдакиДов наш царственный?

Вот я гибну, на ложе преступном зачатая,

Где несчастный отец мой лежал, —

О, бесчестье! – в объятьях у собственной матери!

Я от них родилась и, богами проклятая

И безбрачная, к ним возвращусь…

Полиник мой возлюбленный,

О, погибший безвременно,

Ты меня, еще полную

Жизни, к мертвым влечешь!

Хор

Велик закон божественный.

Но людям надо слушаться

И власти человеческой:

В себя ты слишком верила

Душой непобедимою —

И вот за то умрешь!

Антигона

Эпод

Ныне путь последний совершаю

Без родных, без милых, без участья,

И лучей божественного солнца

Больше мне вовеки не увидеть.

Я одна пред смертью в целом мире,

И никто меня не пожалеет!

Сцена 2

Креонт выходит из дворца.

Креонт

Вы знаете ль, что если б плач и стоны

Могли помочь, – преступник никогда

Не прекратил бы жалоб перед смертью?

Ведите же на казнь ее скорей

И, заперев, как я велел, в гробницу

Подземную, вы там ее одну

Оставьте: пусть живет иль умирает,

Но света ей отныне никогда

Уж не видать. А я руки убийством

Не осквернил, я пред богами чист.

Антигона

Подземная гробница, ты мой вечный

Приют, увы! мой свадебный чертог!

Я ухожу навеки к вам, о тени

Любимые, бесчисленные, к вам,

Сошедшие в жилище Персефоны!

Теперь и я последняя иду,

Покинув жизнь до срока, но с надеждой,

Что встретите вы радостно меня,

Отец, и мать, и милый брат. Бывало

С молитвами я каждому из вас

Надгробные творила возлиянья,

Обмыв тела, украсив и почтив,

И вот теперь за то, что Полиника

Я предала земле, иду на казнь.

Но добрые меня прославят: верьте,

Что если бы я матерью была,

То, вопреки законам, ни супруга,

Ни сыновей не погребла бы, нет!

Вот почему: других детей и мужа

Могла бы я иметь, когда бы муж

Иль сын погиб, – но не другого брата,

Затем, что мой отец и мать туда

Ушли навек, откуда нет возврата…

О милый мой, я чтила выше всех

Тебя, и вот за что меня преступной

Назвал Креонт, и вот за что, схватив,

От всех друзей увлек, от милых сердцу,

Бездетную, не знавшую любви,

Чтоб с мертвыми похоронить живую!

Но в чем вина моя, о боги?.. Нет,

Зачем к богам невнемлющим взываю,

Кого из них о помощи молю?

Воздав им честь, я гибну за нечестье!

Когда неправду терпят сами боги,

Пускай умру, пускай меня зовут

Преступною, – но коль и вы преступны,

Враги мои, то не желаю вам

Страдать сильней, чем я теперь страдаю!

Хор

Та же буря в душе, та же сила и гнев.

О, мятежное, гордое сердце!

Креонт

(страже)

Уведите ее: горе вам, о рабы,

Если вы еще будете медлить!

Антигона

Это слово мне смерть возвещает…

Креонт

И знай.

Что веленья мои неизменны:

Не избегнешь ты смерти!

Антигона

О город родной,

О великие боги отчизны,

Без вины умираю! Старейшины Фив,

И вожди, и народ, посмотрите,

На какие страданья какой человек

Дочь владыки, меня, обрекает за то,

Что почтила я волю бессмертных!

Антигону уводят.

Стасим IV

Хор

Строфа I

Небесного света лишилась, как ты,

Даная в тюрьме медностенной,

Подобной могиле, меж тем, о дитя,

Была она славного рода:

К ней сам Громовержец, любя, нисходил

На лоно дождем златоструйным.

Но ужасна сила Рока:

От нее спасти не могут

Ни твердыни, ни войска,

Ни сокровища, ни в море

Ударяемых волнами

Стаи черных кораблей.

Антистрофа I

Так в каменный гроб заключил Дионис

Дриантова буйного сына,

Владыку Эдонов, за гордость и гнев:

Как ты, он в темнице томился.

Пред силою бога смиряется гнев

В бессильной груди человека:

Он раскаялся, что Вакха

Оскорбил надменной речью,

Вырвал светочи из рук

У божественных вакханок,

Что прогневал муз, влюбленных

В звуки сладостные флейт.

Строфа II

Близ черных утесов двух смежных морей,

Где в грозный обрыв Сальмидесса,

На диком прибрежье фракийском, валы

Босфора, шумя, ударяют,

Где вечно царит беспощадный Арей, —

Погибли два сына Финея:

Злая мачеха пронзила

Им страдальческие очи

Острием веретена;

Свет потух для них навеки,

И о мщенье возопила

Кровь пролитая к богам.

Антистрофа II

Тоскуя, они вспоминали в тюрьме,

Как бедная мать их погибла.

А царственным родом была и она

Из древней семьи Эрехтидов;

Ее в полуночных пещерах Борей,

Отец, убаюкивал бурей.

Дева мощная взбегала

На вершины ледяные

Легче быстрого коня,

Но, увы! И дочь Борея

Парки дряхлые настигли,

Как и всех, мое дитя!

Эписодий V

Сцена 1

Входит прорицатель Тиресий с поводырем-мальчиком.

Тиресий

Старейшины, сюда пришли мы двое,

Но за двоих смотрел один из нас:

Так и всегда – ведет слепого зрячий.

Креонт

Что нового, Тиресий?

Тиресий

Я сейчас

Открою все, а ты меня, владыка,

Послушайся.

Креонт

Еще я никогда

Не отвергал твоих советов мудрых.

Тиресий

И городом доныне управлял

Ты счастливо.

Креонт

Я знаю, что во многом

Ты мне помог.

Тиресий

Но счастью твоему

Теперь грозит опасность.

Креонт

Что случилось?

От слов твоих я содрогаюсь.

Тиресий

Царь,

Ты все поймешь, когда тебе приметы

Я расскажу. В убежище, куда

Слетаются пророческие птицы,

Я слышал крик зловещий, гневный, звук

Неведомый; узнав по шуму крыльев,

Что в яростной борьбе когтями рвут

Пернатые друг друга, – полон страха,

На алтарях пылающих искал

Я знамений в огне; но пламя ярко

Над жертвою не вспыхивало: жир

Растопленный был поглощаем пеплом,

И он кипел, дымясь, и желчь алтарь

Обрызгала; белели кости, мяса

Лишенные, нагие. Обо всем

Поведал мне вожатый (этот мальчик

Ведет меня, как я веду народ).

Узнай же, царь, что бедствием великим

И ужасом объят из-за тебя

Весь город: псы и птицы клочья тела,

Лишенного могилы, разнесли

По очагам и жертвенникам, всюду.

Вот почему от граждан ни молитв,

Ни дыма жертв не принимают боги;

И страх царит, и стан вещих птиц

Безмолвствуют, упившись кровью трупа.

Подумай же об этом: все грешат —

Таков удел живущих; но блаженны

И мудры те, кто кается в грехах

И кто нейдет, познав свою неправду,

Упорствуя, по ложному пути, —

Изобличат упрямых в неразумье.

Помилуй же убитого врага,

Погибшему не мсти. Какая слава

Торжествовать над мертвыми, мой сын?

Благой совет приносит людям радость, —

Не гневайся: я говорил любя.

Креонт

Старик, метать мне в сердце ваши стрелы,

Как в цель стрелки, вы сговорились: вот

Пришел черед гадателей; родные

Врагам давно уж предали меня.

Что ж, радуйтесь о прибыли, копите

Вы золото индийское, янтарь

Из дальних Сард, но знайте: Полиника

Убитого я не предам земле,

Хотя б орлы Зевесовы добычу

Кровавую на небо унесли

До самого подножья Олимпийца.

Похоронить я не позволю труп,

И не боюсь я оскверненья, зная,

Что из людей не может оскорбить

Богов никто. А ты, о старец, помни:

И опытный и хитрый муж падет,

Коль, ослеплен корыстью, изрекает

Постыдные и лживые слова!

Тиресий

Увы, когда б могли постигнуть люди…

Креонт

Что? Говори.

Тиресий

Как дорог ум…

Креонт

Прибавь:

Как пагубно безумье.

Тиреси й

А меж тем

Ты сам объят безумьем.

Креонт

Отвечать

Я старику не буду оскорбленьем.

Тиресий

Ты оскорбил меня, когда назвал

Подкупною святую речь пророка.

Креонт

Но говорят, что деньги любят все

Гадатели.

Тиресий

А все тираны – прибыль

Бесчестную.

Креонт

Старик, ты позабыл,

С кем говоришь!

Тиресий

Я не забыл, что город

Тебе спасти помог!

Креонт

Гадать умеешь —

Но правды нет в душе твоей.

Тиресий

Смотри,

Ты высказать меня принудишь тайну,

Хранимую доныне.

Креонт

Только пусть

Подкупны вновь слова твои не будут.

Тиресий

Правдивы были все мои слова.

Креонт

Меня, старик, ты обмануть не можешь.

Тиресий

Узнай же все: еще немного раз

Обычный круг колёса бога солнца

На небесах свершат, и – смерть за смерть —

На голову, любимую тобою,

Обрушится отмщение за то,

Что заключил ты в гроб живую душу,

Невинную к теням низверг в Аид,

А мертвого – в земле лишил приюта

Последнего и обесчестил труп,

На что ни люди права не имеют,

Ни боги. Ты насилье совершил,

Ты преступил закон, и духи мщенья,

Эриннии божественные, смерть

Несущие, тебя подстерегают,

Чтоб муками за муки отплатить.

Ты назовешь и нынче речь пророка

Подкупною?.. Но близок час, Креонт,

Когда твой дом наполнят стоны женщин

И вопль мужей; восстанут города

Враждебные, где птица, пес голодный

Иль зверь кусок добычи проносил

И осквернял тяжелый запах трупа

Святой огонь семейных алтарей!

Как в цель стрелок, тебе я прямо в сердце

Кидаю стрелы гнева моего,

И ты от ран их жгучих не спасешься!..

Домой, дитя! Я слишком стар; пускай

Не надо мной – над теми, кто моложе,

Он истощит свой гнев. Уйдем скорей:

Должна Судьба надменного смиренью

И мудрости безумца научить.

Сцена 2

Хор

О царь, предрек ужасное гадатель!

А никогда – так помню я с тех пор,

Как белыми из черных стали кудри

На голове моей, – пророк не лгал.

Креонт

Увы, ты прав! В душе моей – смятенье.

И уступить мне тяжко, и боюсь,

Противостав, погибнуть.

Хор

Будь разумным,

Креонт, о сын Менойка!

Креонт

Но скажи,

Что делать мне? Я твой совет исполню.

Хор

Убитого скорей земле предай,

Невинную освободи от казни.

Креонт

Ты уступить советуешь?

Хор

Ода.

Спеши, Креонт, затем, что божьи кары

Торопятся навстречу злым.

Креонт

Увы,

Я не могу бороться с неизбежным;

Мне тяжело, но надо уступить.

Хор

Иди – и сам, другим не поручая,

Исполни все.

Креонт

Иду сейчас. О слуги,

Бегите же, скорей бегите все,

И кто со мной и кто остался дома,

Туда, на холм, секиры захватив,

Спешите! Сам ту девушку в темницу

Я заключил – и ныне, отменив

Мои приговор, я сам хочу свободу

Ей возвратить. Кто знает, для людей

Здесь, на земле, не лучшая ли доля —

Храня закон, окончить мирно жизнь?

Стасим V

Хор

Строфа I

Многоименный потемок

Тяжкогремящего бога,

Девы Кадмейской отрада,

О Дионис всемогущий,

На берегах Италийских

И в Элевзисе царящий,

Там, где для таинств Деметры

Сходятся все племена,

Вакх, обитающий в славных

Фивах, отчизне вакханок,

Где над потоком Исмены

Древле Драконовы зубы

Грозным посевом взошли!

Антистрофа I

Вакх, ты сидишь, окруженный

Облаком вечно блестящим,

Там, над вершиной двойною,

Где корикийские нимфы

Мчатся в вакхической пляске,

Там, где кастальские воды

Сладко лепечут, – из рощи

Горной, увитой плющом,

Ты по отрогам нисейским

В зелени лоз виноградных,

Вакх, среди криков священных,

О покровитель народа,

Сходишь в предместий Фив!

Строфа II

Ты, как мать свою, громом

Пораженную, любишь,

Вакх, родимые Фивы

Больше всех городов.

Ныне в бедствии тяжком

Ты приди к нам на помощи

От вершины Парнаса

Иль чрез волны морские,

Через шумный пролив!

Антистрофа II

К нам, о чадо Зевеса!

К нам, о бог, предводитель

Пламенеющих хоров

Полуночных светил,

С шумом, песнями, криком

И с безумной толпою

Дев, объятых восторгом,

Вакха славящих пляской,

К нам, о радостный бог!

Эксод

Сцена 1

Входит Вестник.

Вестник

Наследники чертогов Амфиона

И Кадма, жизнь людская такова,

Что не могу я ни хвалить всецело,

Ни порицать ее, но вечно Рок,

По прихоти, то к счастию возносит

Несчастного, то низвергает вновь;

И предсказать грядущее не может

Никто. Креонт родную землю спас,

Держал в руках бразды верховной власти

И, окружен цветущими детьми,

Он зависти был некогда достоин, —

И вот теперь, как дым, исчезло все.

Мне кажутся живыми мертвецами,

А не людьми, кто потерял навек

Все радости: имей богатства, силу,

Величие, но если у тебя

Нет счастья, то все, что ты имеешь,

Ничтожнее, чем тень от облаков.

Хор

Но о какой беде, владык постигшей,

Ты возвестить пришел?

Вестник

Он умер; тот,

Кто жив еще, – виновник смерти.

Хор

Кто же

Виновник, кто погибший? Говори.

Вестник

Не от руки враждебной умер Гемон.

Хор

От собственной иль от руки отца?

Вестник

Отца за смерть невесты проклиная,

Он умертвил себя.

Хор

Увы, Тиресий,

Пророчество твое свершилось!

Вестник

Должно

И о другом подумать…

Хор

Подожди:

Несчастную мы видим Эвридику,

Жену царя; случайно, может быть,

Иль услыхав о сыне, из чертога

Она идет.

Сцена 2

Входит Эвридика.

Эвридика

О граждане, в дверях

Услышала я весть: во храм Паллады

Молиться шла о помощи – и вдруг,

Когда с ворот запор отодвигала,

Весть о беде мне поразила слух,

И, чувств лишась от страха, навзничь пала

Я на руки служанкам; но, молю,

Что б ни было, скажите мне всю правду:

К несчастиям привыкла я давно.

Вестник

Я расскажу, царица, все, что видел,

И ничего не утаю. Увы,

Зачем твой слух баюкать лестью? Правду

Узнав, лжецом ты назовешь меня,

А скрыть ее нельзя. С твоим супругом

На горную равнину мы взошли,

Туда, где труп непогребенный, жалкий,

Добыча псов, растерзанный, лежал,

И, помолясь Гекате и Плутону,

Чтоб гнев они смягчили, и обмыв

Усопшего, мы труп сожгли на ветках

Олив, в лесу нарубленных, и холм

Насыпали высокий из родимой

Земли, потом в чертоги к новобрачной,

В подземную гробницу мы сошли.

Но кто-то, вдруг из недр неосвещенной

Могилы крик далекий услыхав,

Сказал о том Креонту; подошел он,

И жалобы достигли до него.

«О горе мне, – он молвил с тяжким вздохом,

Исполнилось предчувствие мое.

Из всех путей я ныне самый тяжкий

Свершаю путь: то сына моего

Зловещий крик. Скорей бегите, слуги,

И, отвалив надгробную плиту,

Проникните во внутренность пещеры:

То Гемон ли взывал иль божеством

Обманут я, – узнайте». И, не медля,

Мы сделали, как царь нам повелел.

И в глубине гробницы темной, видим,

Повесилась несчастная, связав

Из тонкого покрова петлю. Рядом,

Сжимая труп в объятиях, стоял

Жених ее, оплакивая свадьбу

Печальную, и гнев отца, и смерть

Возлюбленной. Креонт увидел сына

И подошел к нему и возопил:

«Несчастный, что ты сделал, что с тобою?

Какую смерть избрал? Молю, уйдем

Отсюда прочь!» Но молча, страшным взором

Он на отца взглянул и обнажил

Двуострый меч. Спасаясь от удара,

Креонт бежал, и ярость обратил

На самого себя несчастный Гемон:

Он бросился на острие меча.

Клинок пронзил его, и с мыслью темной,

Предсмертною, он милую обнять

Слабеющей рукой старался; тяжко

Дыша, струей кровавой обагрил

Он бледные ланиты юной девы.

Эвридика поспешно уходит.

Так скорбный брак в жилище тихой смерти

Он заключил. Там, с мертвой мертвый, спит

Он вечным сном, пример являя людям,

Как пагубно безумие любви.

Сцена 3

Хор

Недоброе предвижу я: царица

От нас ушла, ни слова не сказав.

Вестник

И я смущен: быть может, скорбь о сыне

Она толпе стыдится показать

И во дворец пошла к своим рабыням

Оплакивать семейную беду?

За женщину столь мудрую бояться

Нам нечего…

Хор

Не знаю. Но в беде

Великое безмолвие – такой же

Недобрый знак, как и великий плач.

Вестник

Я во дворец пойду узнать скорее,

Не скрыла ли чего-нибудь в душе

Несчастная. Ты прав: зловещий признак —

Молчание среди великих бед.

Вестник удаляется. Входит Креонт. Он несет на руках труп сына.

Сцена 4

Хор

Вот и царь. Мертвый сын на руках у него, —

Труп холодный, свидетель безмолвный,

Что над ним – страшно молвить, увы! – не чужой,

Сам отец совершил злодеянье.

Коммос

Креонт

Строфа I

О, жестокое, непоправимое

Дело рук моих! Вот,

Вот чего я достиг!

Посмотрите: убитый с убийцею

Связан узами кровными.

Ты ушел от меня,

Сын мой! В смерти твоей

Неповинен ты, нет, —

Сам сразил я тебя в цвете жизни, безвременно!

Хор

Увы! Постиг ты правду слишком поздно.

Креонт

Строфа II

Правду постиг я! О, горе мне! Яростный

Бог, поражая, лишил меня разума,

К бездне увлек, – и теперь

Он торжествует, поправ мое счастье.

О, как бесцельна вся жизнь мимолетная,

Весь человеческий труд!

Сцена 5

Входит Слуга.

Слуга

Ты жертва, царь, всех бедствий: мертвый Гемон

В руках твоих, а за стеной дворца

Уж новое страданье ждет.

Креонт

Какое

Страдание ужаснее того,

Что я терплю!

Слуга

Жена твоя погибла,

Мать Гемона, пронзив себя мечом.

Креонт

Антистрофа I

Неизбежная, неотвратимая

Смерть, зачем у меня

Отнимаешь ты все,

Все родное? О вестник безжалостный,

Ты сразил полумертвого!

Повтори, что за весть,

Что ты молвил? Ужель

Вслед за сыном моим

Страшной смертью погибла жена моя бедная?

Открываются двери. В глубине дворца виден труп Эвридики.

Слуга

Ты видишь сам: вот тело Эвридики.

Креонт

Антистрофа II

Горе мне! Вижу я новое бедствие!..

Чем еще после всего, что я пережил,

Может Судьба мне грозить?

Здесь, на руках моих, Гемон возлюбленный,

Там, во дворце, – его мать. О дитя мое

Бедное! Бедная мать!

Слуга

Детей своих оплакав, Мегарея

И Гемона, – когда уж не могла

Поднять очей, покрытых тенью смертной,

Она припала к алтарю, молясь

О том, чтоб месть за гибель сына боги

Обрушили на голову твою.

Креонт

Строфа III

Горе, о, горе мне!

Я содрогаюсь от ужаса.

Лучше бы кто-нибудь, сжалившись,

Сердце пронзил мне мечом!

Нет исцеления

Мукам моим!

Слуга

Она тебя винила в смерти сына

И в гибели своей.

Креонт

Но как, скажи

Несчастная себя лишила жизни?

Слуга

Вонзила в грудь себе двуострый мечь,

Узнав про смерть возлюбленного сына.

Креонт

Строфа IV

Сам я убил ее, граждане,

Слышите ль? Сам я – убийца,

Некого больше винить.

Слуги, возьмите несчастного,

Прочь поскорей уведите:

Кончена, кончена жизнь!

Хор

Ты прав: уйти скорей и позабыть —

Последняя отрада для несчастных.

Креонт

Антистрофа III

Где ты, желанная?

Смерть, я зову тебя! Где же ты?

День бесконечного отдыха,

День мой последний, приди!

Пусть не увижу я

Солнца вовек!

Хор

Но смерть сама придет, а мы подумать

Должны о том, что ближе к нам; и пусть

Заботятся о смерти нашей боги.

Креонт

О милости последней я молю!

Хор

Оставь мольбы и знай: спасенья нет —

Для смертного судьба неотвратима.

Креонт

Антистрофа IV

Сына убийцу и матери

Прочь уведите скорее,

Прочь!.. Но куда мне идти?

Все, что любил я, потеряно,

И на главу мою пала

Страшная кара богов!..

Слуги уводят Креонта.

Хор

Стремишься ли к счастью ты, – прежде всего

Будь мудрым и воли бессмертных,

О смертный, вовек не дерзай преступать.

И верь, что за дерзкие речи

Постигнет безумца великая скорбь

И мудрость поздней научит.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я