Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008)

В книге собраны и представлены в хронологической последовательности шедевры литературно-художественной и философской мысли. Хрестоматия включает фрагменты бессмертных творений, описания исторической эпохи и судьбы авторов. Учебное пособие предназначено для всех изучающих и интересующихся античными памятниками мировой культуры.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Эсхил

Борьба за справедливость – основа этической философии Эсхила

I

Эсхил (525–455 гг. до н. э.) жил в самую волнующую эпоху истории своей отчизны. Общественная атмосфера была исключительно напряженной, порой грозовой и драматичной. Она создавалась прежде всего внутренним, социальным антагонизмом между освобождавшимся демосом и реакционными силами землевладельческой знати, а также острыми расхождениями и столкновениями в самом разнослойном демосе.

Когда Эсхилу было шестнадцать лет, в Афинах были свергнуты Писистратиды – сыновья захватившего власть в городе тирана. Через два года были проведены революционные меры Клисфена, направленные против сохранившейся родовой и клановой организации, на которую опирались аристократические верхи. Борьба не прекращалась и не затихала. За пять лет до смерти великого трагика реформа Эфиальта окончательно ликвидировала пережитки этой организации, упразднив старинные права высшего судилища – ареопага. Восходившие силы демократии – толща крестьян, ремесленников, корабельщиков, торгового и прочего предприимчивого городского люда – неуклонно утверждали свое значение. Став главной ведущей силой в афинском полисе, они должны были ограждать его и от внешних противников – олигархической Спарты, Беотии, Халкиды, Эгины. Отстояв в продолжительных войнах с ними свою самостоятельность, молодое аттическое народоправство блистательно доказало свою жизнеспособность. Она проявилась с огромной мощью особенно в годы тягчайшего исторического испытания – греко-персидскпх войн. Возглавив всенародную борьбу против могущественного врага, афиняне своим мужеством и патриотизмом вдохновили на ратные подвиги всю Элладу. Их тяжеловооруженные пехотинцы – гоплиты – одержали победу при Марафоне (490 г. до н. э.), их моряки разгромили огромный персидский флот у Саламина (480 г. до н. э.), их войско в союзной греческой армии сыграло важную роль в сражении у Платеи (479 г. до н. э.), их эскадра в составе греческого флота нанесла последний удар персам у Микале. Разгром врага имел своим последствием отпадение от него Малоазиатской Греции – Ионии – и полное освобождение всего эллинского мира от посягательств персов.

По своему происхождению Эсхил принадлежал к аристократам, евпатридам, но своими взглядами, своими симпатиями и устремлениями был на стороне всего нового прогрессивного, что воплощалось для него в афинской демократии. Всем своим творчеством он это новое утверждал, а когда над его родиной нависла угроза неволи, он с копьем в руке отважно защищал свою отчизну. Эту защиту отечества Эсхил считал важнейшим подвигом и назначением своей жизни, что явствует из автоэпитафии поэта, в которой отмечена лишь его доблесть как марафонского бойца. В надгробной надписи Эсхил не упомянул о своем трагедийном творчестве, видимо считая его подчиненным иному жизненному назначению.

Героическая борьба греческого народа за свою свободу и независимость и исход этой борьбы определили в существеннейших чертах все мировоззрение и мироощущение поэта. Глубокая убежденность Эсхила в исторической правоте дела Эллады вселила в него веру, что закон справедливости – Дике – непреложен. Непоколебимость этой веры поэта характеризует его взгляды на мир и людей, на судьбу племени, рода, семьи и отдельного человека. Все, что нарушает этот святой нравственный принцип, нечестиво и недопустимо. Нельзя преступать этот закон безнаказанно: возмездие неизбежно, оно придет раньше или позже, но неминуемо. Участь персидских завоевателей расширена Эсхилом до универсальной идеи кары и расплаты за допущение несправедливости. Кара постигает за зло, причиненное не только человеку, но и любому другому живому существу («Агамемнон»).

В «Просительницах» Данаиды умоляют Пеласга о спасении их от насилия Египтиадов – во имя справедливости. Если царь Аргоса заступится за них, то его союзницей станет справедливость, Дике. Поскольку он колеблется, то они спрашивают, почему он медлит поступить по справедливости: ведь Египтиады хотят попрать справедливость. Хор завершает трагедию молением о торжестве справедливости: «Пусть же правый будет прав!».

Справедливость, справедливость, справедливость… Можно привести еще десятки подобных мест из трагедий Эсхила, где она утверждается как краеугольный камень, который должен лежать в основе человеческих деяний. Это – идейный лейтмотив, который проходит также и через «Персов», через «Семеро против Фив», через трилогию «Орестея» и через «Прометея прикованного», – через все сохранившиеся произведения великого драматурга.

Идея справедливости – Дике – во многом носит у Эсхила еще религиозно-мифологический характер. Справедливость есть не только нравственный принцип, но и, главным образом, основа миропорядка, ее залог – всемогущество богов, прежде всего – Зевса. Мойра и боги посылают человеку возмездие, подобно тому как в «Илиаде» губительные наводнения насылает

Зевс раздраженный, на тех негодуя людей, что неправый

Свой совершают на площади суд и насилия множат,

Правду теснят и ничуть наказанья богов не страшатся…

В таком понимании справедливости Эсхил вообще близок к Гомеру: не случайно разрушение Трои мыслится обоими поэтами как возмездие за преступление Париса.

Правда в Приамов дом

Карой вошла тяжелой, —

поет хор в «Жертве у гроба».

Однако содержание понятия справедливости у Гомера и у Эсхила далеко не идентичны. Понимание справедливости у Гомера зиждется еще главным образом на этике общинно-родовых отношений; это понимание существенно изменяется у поэта земледельца Гесиода, затем у Солона и других поэтов и мыслителей древности. Но именно у Эсхила справедливость и глубокий драматизм борьбы за нее составляют весь пафос, самую душу его творчества.

В процессе разрушения старых связей и становления нового, демократического города-государства – полиса – в значительной мере возросло самосознание отдельного человека, происходит кристаллизация личности. Период становления афинской демократии и ее расцвета нередко – и вполне справедливо – характеризуют как момент равновесия между личностью и обществом – городской общиной, неотъемлемой частью которой личность ощущает себя и вне которой не может себя выявить. И если процесс формирования личности оказался решающим для всей драматургии Эсхила, впервые наделившего своих героев яркими индивидуальными чертами, то для его этики это равновесие приобрело значение идеальной нормы.

Основной причиной нарушений справедливости для Эсхила является «hybris» – высокомерие, заносчивость, презрительная гордыня. Расплата за «hybris» – основа этической философии Эсхила. Данаиды умоляют Пеласга спасти их от надменных Египтиадов, носителей произвола и насилия. Отбиваясь от их дерзкого посланца, они неоднократно клеймят посягательства преследователей как «hybris» («Просительницы»). Тень Дария предсказывает поражение персидского войска за «hybris», за дерзость похода на землю эллинов:

Карает за гордыню карой грозною

Судья крутого нрава, беспощадный Зевс.

Крах нашествия персов и гибель многих из них должны послужить уроком в грядущем, чтобы не допускали больше подобной дерзости, не проявляли губительной «hybris».

Одно своеволие, одна наглость влечет за собою другие, одна «hybris» порождает другую, – поет хор в «Агамемноне». Много аналогичных осуждений дерзкого своеволия и в других трагедиях. Эсхил здесь мыслит так же, как его старший современник, философ Гераклит: «Высокомерное своеволие (hybris) следует тушить скорее, чем пожар».

Дерзкое своеволие и безрассудность ведут к трагическим последствиям. Свершивший зло должен получить возмездие, пострадать:

Горе преступнику. Вот где правда. («Агамемнон»)

И страдания служат человеку по-своему, образумляя и умудряя его:

Через муки, через боль

Зевс ведет людей к уму,

К разумению ведет. («Агамемнон»)

Итак, началом, удерживающим человека от «hybris», является не только и не столько страх наказания, сколько разум. А сама «hybris» часто является плодом неразумия. Так, злополучный поход персов – не только наущение «hybris», но и безрассудства мифической Аты, помрачившей разум персидского царя. Тень Дария говорит о болезни, потемнившей рассудок его сына, который предпринял это нашествие на Элладу. Преступления совершаются в роду Атридов из-за ослепления ума («Агамемнон»); из-за деяний, противных рассудку, совершаются страшные преступления в роду Ланя.

Осуждая безрассудство как причину многих бед и зол, Эсхил приходит к выводу, что разум, мысль есть величайшее благо, данное людям Прометеем.

Ум и сметливость

Я в них, дотоле глупых, пробудить посмел, —

рассказывает прикованный титан Океанидам («Прометей прикованный»). И – опять – великий драматург перекликается с великим философом. «Мышление – великое достоинство», «Мудрость заключается только в одном: признать разум как то, что управляет всеми при помощи всего», – читаем мы у Гераклита..

Эта перекличка не случайна. Высокая оценка мысли, «логоса», вывела греческую философию из лона религиозно-мифологического мышления, послужила орудием одной из величайших революций в истории человеческого разума. С тех пор стремление построить нравственность на рациональной основе становится ведущей тенденцией греческой философии. И не одной философии – это доказывают трагедии Эсхила, не только свидетеля, но и участника названного великого переворота.

II

Эсхил был поэтом огромной, почти невероятной творческой энергии. Об этом говорит уже одно количество созданных им драматических произведений – чуть ли не девяносто. А ведь и его время создать драму означало не только написать ее, но и донести до зрителя, взять на себя всю постановку – с обучением хора пению и ритмическому исполнению стихотворного текста, с подготовкой актеров и сцены. Но дело, конечно, не в количестве.

До Эсхила была, по сути, не драма, а нечто подобное оратории, значительную часть которой составляли ритуального происхождения славословим и плачи («треносы»). При имевшемся единственном актере сюжетное действие еще не достигло достаточного развития. Оно получило надлежащее место лишь тогда, когда Эсхил ввел второго актера. Обладая фантазией истинного поэтического гения и философской глубиной постижения конфликтов, Эсхил, хотя и не был первым драматургом, явился «отцом трагедии». До нас не дошли произведения его предшественников – Теспида, Херила, Пратина, Фриниха, а среди сохранившихся семи трагедий Эсхила нет ни одной, которая относилась бы к начальному или совсем раннему периоду его творчества, – так что проследить становление драмы невозможно. Некоторое представление об этом мы можем себе составить по тому, как постепенно преодолевается Эсхилом та ведущая роль, которую все еще играет в некоторых произведениях поэта хор, его сплошные треносы и торжественные песнопения.

В «Просительницах» партии хора еще занимают три пятых текста. Связь с «ораторией» здесь еще налицо. И все же это подлинная трагедия. Она является первой частью тетралогии о Данаидах – остальные две трагедии («Египтяне» и «Данаиды») и сатировская драма «Амимона» не сохранились.

Говоря об этом древнейшем из дошедших до нас драматических воплощений мифа, мы прежде всего сталкиваемся с вопросом: почему старинное сказание, до Эсхила уже претворенное в эпосе («Данаида») и в трагедиях Фрипиха, привлекло его внимание?

Миф о судьбе пятидесяти дочерей Даная, которые бежали от двоюродных братьев – от сыновей Египта, навязывавших им узы брака, отражает социальный сдвиг большого исторического значения – изживание кровнородственной семьи. Возможно, что в мифе нашла отклик борьба за материнское право. Но в эпоху Эсхила эти вопросы давно уже утратили свою общественную важность и, практически, жизненно никого не волновали. И если поэт обратился к сказанию о Данаидах, то тут послужили импульсами возможные соответствия, возможные аналогии мифа и современной поэту действительности, возможность разработать на старом сюжете новые, общественно актуальные темы, проблемы, идеи.

Среди последних одной из наиболее волновавших тогда греческий мир была идея борьбы против персидских завоевателей. И вот, думается, что мы здесь впервые видим, как миф драматизируется под углом зрения современности. Ведь Данаиды – правнучки аргивянки Ио, к которой воспылал страстью Зевс и которая, гонимая Герой, очутилась за пределами Греции – в Ливии. Спасаясь от преследования двоюродных братьев, Египтиадов, дочери Даная ищут убежище в Аргосе – родной земле своей прабабки. Их надежда найти тут защиту, значит, «исторически» оправдана. Древнее предание сразу поворачивается, таким образом, к современности, к вопросу о поддержке афинянами ионийских греков, обратившихся к ним за помощью в борьбе против персидского владычества.

Однако вопрос о войне с персами стоял не только перед Афинами, но и перед другими греческими полисами. Были, как известно, и такие города, которые ориентировались на Персию или, опасаясь исхода войны с могущественной азиатской державой, колебались. Одним из таких городом был Аргос. И не случайно Эсхил выбрал для трагедии, созданной в период войны, мифическое событие, действие которого происходит в этом полисе. Новая интерпретация сюжета имела своей задачей убедить и афинян, и других эллинов, в особенности аргосцев, что война с персами справедлива и отвечает божественному закону защиты молящих.

Однако этой важной для Эсхила и его народа общественно-политической задачей отнюдь не исчерпывается смысл трагедии.

Впервые здесь дан во всем своем трагизме конфликт между слабыми – (правыми) и сильными (носителями кривды). Старый миф приобретает новый социально-философский и этический смысл – борьбы за Дике, за справедливость. Он раскрывается из всего содержания трагедии и поведения ее персонажей и из партий хора. Впрочем, хор здесь – тоже персонаж, но персонаж коллективный. Возможно, поэтому сочетание как бы безличного исполнителя песен с действующим лицом обусловило и характер этого хора-персонажа. Данаиды-жертвы пугливо дрожат, узнав о приближении Египтиадов, не выказывая никакой воли к сопротивлению; Данаиды – участницы хора, глашатая идей поэта, весьма энергично настаивают на оказании им защиты, угрожая Пеласгу карой богов.

Их непоколебимой вере в божественную обоснованность, в справедливость своих притязаний противопоставлен нелегкий выбор, который вынужден сделать Пеласг. Забота о благополучии народа, тревога за его судьбу – вот чем прежде всего руководится этот герой. Это не родовой царь-басилевс или аристократический владыка племени, ввергающий его по своей прихоти в пучину бед, а демократический вождь свободного полиса. В ответ на просьбу Данаид, считающих его самодержцем, единовершителем дел города, Пеласг поясняет, что без воли граждан он ничего не предпримет «Постановленье города незыблемо», – говорит он дальше.

Пеласг колеблется между состраданием к молящим о защите девушкам и опасением за судьбу родного города, на который обрушится война, и это колебание составляет причину душевных страданий вождя аргосцев. Узнав о родстве с просительницами и сознавая себя обязанным подать им помощь, Пеласг сразу соображает, что она чревата войной, и хочет, чтобы и они поняли эту угрозу полису, думает, как бы сочетать одно с другим – защитить молящих и избежать войны:

Задуматься я должен. В глубочайшие

Глубины размышленья пусть ныряльщиком

Проникнет зоркий, трезвый и спокойный взгляд…

Ни ввязываться в битву нам не следует,

Ни выдавать вас, к очагу священному

Припавших.

Судите сами – как тут не задуматься?

Но как сочетать несочетающееся? Перед Пеласгом глубоко трагическая дилемма, и он не знает, как разрешить ее. В отличие от Эдипа, чья трагедия является следствием незнания, неведения, трагедия Пеласга заключается в знании. Он знает, что обязан помочь Данаидам, и знает, что своею помощью накличет войну, и отсюда его душевные муки. Это трагедия знания – самая тяжелая, самая страшная, может быть. Об этом через полстолетия скажет Софокл устами слепого прорицателя Тиресия:

О знанье, знанье! Тяжкая обуза,

Когда во вред ты знающим дано…

Вред, о котором думает Пеласг, несравненно больше, страшнее: беда обрушится не на него одного, а на весь полис, на весь народ. Но исходить из опасения таких последствий значит здесь совершить тягчайшее преступление против Дике. И Пеласг делает выбор – в пользу справедливости. Для Эсхила этот выбор, это решение соблюсти Дике как результат победы воли и разума выше, чем традиционная, не знающая конфликтов вера Данаид в божественный закон. Тем более что для Пеласга осознание священного долга означает его исполнение: защищая Данаид, Пеласг во второй части тетралогии, в не дошедших до нас «Египтянах», гибнет в борьбе против насильников.

III

«Персы» – средняя часть трилогии. Трагедия, которой предшествовала мифологическая пьеса «Финей» и за которой следовала такая же драма «Главк», построена на историческом материале, вполне укладывавшемся в такое обрамление, поскольку и мифология трактовалась как «история». Незадолго до постановки «Персов» (472 г. до н. э.) Фриних показал свою, до нас не дошедшую, трагедию «Финикиянки» (476 г. до н. э.), посвященную той же теме – нашествию персов и их поражению в морском сражении у Саламина. Ее хор, видимо, составляли матери и жены финикийских моряков, отправленных персами в поход на Элдаду, и их треносы оплакивали горестный исход сражения, тем самым косвенно прославляя доблесть победителей и их вдохновителя – Фемистокла.

У Эсхила хор состоит из персидских старейшин, треносы которых тоже составляют значительную часть трагедии – около половины ее. Именно здесь – как и в большом монологе Дария – выражена этико-философская патриотическая тенденция трагедии.

В начале драмы, в ее величаво-торжественном народе, лирически выраженное смутное опасение надвигающейся катастрофы чередуется с эпическим и одическим восхвалением персидских полчищ и их военачальников во главе с «царем царей» Ксерксом.[4] Но уже конец этого первого выступления хора, его эпод, звучит печальным аккордом: Ата обольстила и ослепила главаря похода, и это приведет к беде. Затем, после рассказа вестника о полном поражении, после печального предсказания тени Дария и, наконец, когда появляется жалкий Ксеркс, хор будет в горьких теносах изливать свою скорбь о потере Персией былой мощи, славы и величия, о гибели поименно названных в море и сраженных копьями эллином.

Так, возвеличивая и оплакивая побежденного врага, хор подчеркивает величие самой победы и прославляет победителей. Лирическая патетика плачей хора звучала для слуха афинян гимнической радостью славословия.

Но, наряду с этой лирической функцией, хор выступает и как своего рода «резонер» – прямой выразитель идей автора. Устами хора высказывается основная мысль поэта, гордого демократической свободой эллинов, противопоставленной рабской зависимости персов от власти деспотического царя. На вопрос царицы, кто является самодержцем у афинян, хор отвечает:

Никому они не служат, не подвластны никому.

Наконец устами тех же персидских старейшин Эсхил выражает свое сознание неизбежности справедливого возмездия,

«Отплаты злом за зло от зла…»

Еще более откровенно взгляды самого Эсхила высказаны в речи Дария. Он осуждает поход сына как безумие, на которое его толкнула надменная дерзость, «hybris», и предвещает, что вслед за разгромом у Саламина последует еще поражение у Платей. Все это – кара за нечестивые деяния, свершенные персами в Элладе.

Религиозно-нравственный взгляд Эсхила здесь дополняется историко-философским и политическим: по мифу, Азия и Европа, так сказать, континентально родственны, но Персия и Эллада размежеваны: первая – владычица суши, вторая – моря. Ксеркс, перейдя через Геллеспонт, эту историческую границу нарушил, за что персы и поплатились. В борьбе между сторонниками продолжения войны, возглавляемыми Фемистоклом, и их противниками, во главе с Аристидом, Эсхил, видимо, был на стороне последних, и отсюда проповедь мира в пророчестве Дария.

Наряду с лирическими партиями хора и героев, наряду с прямым провозглашением со сцены своих идей, Эсхил для прославления победы родных Афин прибегает и к средству, заимствованному из арсенала эпоса. Мы имеем в виду рассказ вестника о самой Саламинской битве. Сплавив все эти разнородные элементы в неразрывное художественное единство, Эсхил создал нерукотворный поэтический памятник справедливой войне народа за свою независимость, мощный гимн патриотизму, мужеству, доблести и свободолюбию. Он философски осмыслил разгром врага как исторически неизбежное возмездие и как грозное предостережение и урок завоевателям грядущих веков, вплоть до нашего времени. В этом – всемирное значение трагедии Эсхила, национально-эллинский и общечеловеческий пафос ее. Она имела и сохраняет великий воспитательный смысл.

Я трагедию «Персы» поставил тогда,

Чтобы вложить в вас стремленье к победе,

К превосходству великую волю вдохнуть.

Я одел ее в блеск и величье, —

говорит Эсхил в «Лягушках» Аристофана. Поэт обращается к своим соплеменникам, но не только к ним.

Несмотря на отсутствие в пьесе конфликта между личностями, в ней все же сказывается стремление драматурга к созданию индивидуализированных характеров. Даже в речах хора персидских старейшин иногда чувствуется характер восточных царедворцев – кичливых и осторожных, льстивых и проницательных. Тем более относится это к Атоссе. Нам представляется необоснованной распространенная характеристика Атоссы как «просто царицы», и ничего больше. Ее образ имеет некоторые индивидуальные черты и по-своему интересен. Он создан вовсе не так уж просто и однолинейно. Уже первое обращение царственной вдовы к хору старейшин, в котором выражена ее озабоченность судьбою богатого достояния, собранного Дарием, содержит и материнскую тревогу за сына, Ксеркса. Она видит тяжелые сны, в которых параболически отражаются ее раздумья об отношениях Эллады с Персией и ее опасения за судьбу сына. В то же время царское величие и мудрая осторожность не позволяют Атоссе выдавать свое опасение за прочность престола Ксеркса. Царица владеет собою и взвешивает каждое свое слово. После сообщения вестника о том, что персидское войско пошло ко дну, она, сраженная этой вестью, проявляет стойкость духа и настаивает, чтобы он рассказал все до конца. Однако опять, владея собою и взвешивая каждое слово, о сыне не спрашивает. И только, когда вестник сообщает, что Ксеркс жив, она не может сдержать радости.

Узнав о судьбе персидского воинства, оплакав его гибель, Атосса, по совету старейшин, решает принести жертву на могиле мужа и расспросить его о грядущем. Однако, действуя как царица, она тревожится о сыне как мать. Выслушав речь вызванного из могилы Дария, осуждающего Ксеркса за безрассудный поход, царица старается смягчить вину сына. Так вырисовывается перед нами вовсе не примитивный образ царственной матери, глубоко переживающей, но обнаруживающей свое душевное состояние сдержанно, любящей и заботливой, стойкой и мудрой.

Патетика треносов, раскрывающих всю бездну страданий, в которую ввергло персов безумие царя, потрясающий рассказ вестника, характеризующий героический подвиг греческого народа, монументальность образов, глубокая нравственная и историческая философичность трагедии в некоторой мере компенсируют нам почти полное отсутствие в ней драматического конфликта и действия. Вместе с тем «Персы» свидетельствуют о напряженных усилиях, о стремлении Эсхила к созданию индивидуализированного характера. Но достигает он этого лишь в другой трагедии, в образе Этеокла.

IV

«Семеро против Фив», в которых Этеокл является центральным действующим лицом, – заключительная часть трилогии, поставленной в 467 году до н. э. Трагедии предшествовали не дошедшие до нас «Лаий» и «Эдип».

Миф о гибели проклятого Лаия и его потомков нашел свою поэтическую обработку в несохранившемся эпосе «Фивиада». Из двух сыновей Эдипа, ослепившего себя и покинувшего Фивы после того, как открылось, что он убил отца, Лаия, и был мужем своей матери, правит один Этеокл. Лишенный власти, брат его Полиник набирает в Аргосе рать и в числе семи ее вождей идет войной на родной город. Трагедия посвящена этому походу и его роковым последствиям.

Какие соответствия между реальной обстановкой в Элладе и мифическим положением в эпических Фивах могли послужить импульсом для обращения Эсхила к данному сюжету?

Борьба за власть внутри полисов с привлечением ^внешней военной силы и даже с предательской опорой на враждебную страну, на Персию, была нередким явлением. Например, область Фив – Беотия, а также Фессалия были одно время союзницами иноземцев. Когда персы высадились в Марафонской бухте, сын Писистрата Гиппий присоединился к их военачальнику Мардонию, надеясь вновь стать властителем Афин. Спартанский вождь Павсаний налаживал какие-то связи с Ксерксом, надеясь с его помощью восстановить свою потерянную власть. Изгнанный Фемистокл, живя в Аргосе, строил козни против правителя Афин Кимона и, преследуемый, нашел убежище в Персии… Брат самосского правителя Поликрата, изгнанный тираном из отечества, вернулся на остров с помощью персов.

Тема интервенции была весьма актуальной и в западных греческих полисах.

Тиран Сиракуз Гиерон, к которому незадолго до постановки «Семерых» Эсхил приезжал, враждовал со своим претендовавшим на власть младшим братом Полизелом. Последний бежал в Акрагант и, получив здесь поддержку, вступил в кровопролитную войну с Гиероном. Возможно, что именно это положение в Сицилии, с которой поэт был связан, где ставил некоторые свои пьесы и где окончил жизнь, и послужило непосредственным толчком к созданию трагедии.

В отличие от «Просительниц» и «Персов», она начинается с пролога, в котором сразу выступает главное действующее лицо – Этеокл. Хор, партии которого здесь тоже занимают около половины произведения, состоит, как и в первой трагедии, из девушек. Но роль его значительно более проста и однопланова: фиванки только выражают свой ужас перед надвигающейся смертельной опасностью, причитают о судьбе женщин, которых ждет позор и неволя, и молятся богам о спасении Фив. Эсхил, переживший разгром и разорение Афин, передал в воплях и причитаниях хора всю глубину страданий, причиняемых завоевателями. Так мог выразить свою боль за истерзанную отчизну не каждый, пусть и гениальный, поэт, а лишь тот, кто сам прошел через бездну мук. Что в основе скорбного, напряженного звучания треносов в «Семерых» лежат не изгладившиеся еще воспоминания о нашествии персов, видно, между прочим, и из того, что идущая на Фивы вражеская рать представляется хору иноязычной. Да и вождь фиванцев молит богов, чтобы они не впрягли свободную страну и город в ярмо рабства, – здесь тоже слышится отзвук борьбы за независимость от азиатского врага.

Подлинным главным лицом трагедии предстает Этеокл. Из того, как он реагирует на плач хора и на донесения лазутчика, из речей и действий Эдипова сына вырисовывается могучий характер героя. Очертания этого характера видны уже с первого появления Этеокла в прологе, где он обращается к своим соотечественникам – фиванцам с призывом стать на защиту отчизны. Перед нами мужественный полководец, но и этот суровый воин для родины находит нежнейшие слова. И он требует, чтобы уплатили свой долг все вскормленные ею, включая самых юных и самых дряхлых. Этеокл исполнен высокого сознания своей ответственности за ее судьбу, великой преданности ей, непреклонной воли и решимости отстоять ее.

Но вместе с тем Этеокл оказывается вовлеченным в сложный нравственный конфликт. В своем споре за власть над Фивами с братом Полиником Этеокл сам не свободен от вины: ведь это он изгнал брата из родного города… Оба сына Эдипа претендуют на то, что Дике на их стороне: недаром на символическом изображении, украшающем щит Полиника, именно эта богиня вводит изгнанника в Фивы. Этеокл категорически отвергает притязания брата на правоту:

Не думаю, чтоб ныне, край губя родной,

В богине Правды он нашел помощницу…

Но, может быть, не виноваты оба брата? Ведь над обоими в равной мере тяготеет проклятье Эдипа, оба принадлежат к проклятому роду Лаия, родившего сына вопреки ясно высказанной устами оракула воле судьбы? Может быть, с точки зрения поэта, фатальная предопределенность и распри братьев, и предстоящей их гибели снимает собственно нравственную проблему – проблему вины и ответственности?

Тема родового проклятья с настойчивой силой звучит и в песнях хора, и в речах Этеокла, сознающего неизбежность собственной гибели. Но тема эта не снимает нравственного конфликта, а, наоборот, оттеняет его глубину. Даже перед лицом неизбежности каждый из братьев делает выбор, проявив свободу воли. Но выбор Полиника – неправый выбор, поскольку он, изгнанник, посягает на свободу и благополучие родины. Этеокл, столь же виновный и столь же невинный, как и брат, выступает мужественным защитником родного города и гибнет как доблестный гражданин. Итак, высшим критерием справедливости вновь провозглашается благо родины. Потому в заключительной песне хор признает, что и Правда, и ее высший блюститель Зевс, и все боги были с Этеоклом:

Мы же с этим пойдем, как велит народ,

Как священная требует Правда,

Ибо вместе с богами и Зевсом самим

Спас он город.

Вместе с тем, противопоставив свой свободный и справедливый выбор слепой власти рока, Этеокл утверждает себя как личность. Именно поэтому мы вправе говорить, что в «Семерых против Фив» Эсхйл впервые решил проблему индивидуального героического характера. И вместе с тем он создал столь же патриотическую драму, как и «Персы». Недаром в уже цитированных «Лягушках» Аристофана Эсхил так характеризует свою трагедию «Семеро против Фив»:

Создал драму я, полную духа войны…

Кто увидит ее, тот по львиной душе затоскует и сердце отважном.

V

«Семеро против Фив» – гениальный осколок потерянного монументального целого, драматической трилогии. Единственный полный образец таковой среди сохранившихся творений Эсхила, а также в наследии двух других великих трагиков – Софокла и Еврипида, это – «Орестея». Она поставлена за два года до смерти ее создателя (в 458 г. до н. э.).

В цикле мифов о Пелопидах, заключительное звено которого нашло драматическую обработку в этой трилогии, тоже играет важную роль мотив борьбы за власть. Прадед Ореста Пелоп, чтобы не отдать Миртилу обещанную ему половину царства, сбросил его со скалы в море. Сын Пелопа, дед Ореста, микенский царь Атрей изгнал из страны своего брата Тиеста, пытавшегося захватить власть. Сын Тиеста Эгист убил Атреева сына Агамемнона. Давняя вражда и месть за свершенные во имя власти преступления отпрысков Пелопа продолжаются и завершаются его правнуком, Орестом. Последний, сын Агамемнона, мстит за отца: он убивает воцарившегося Эгиста и свою мать Клитемнестру, связавшуюся с этим врагом.

В «Агамемноне» древний мотив кровавой мести переплетается с современным Эсхилу общественным опасением новой тирании. Убийство Агамемнона, о котором хор узнает из криков убиваемого, сразу вызывает у старцев такое опасение:

«Над городом нависло самовластие», – говорит один из них. «Достойней смерть, чем иго самовластия», – решительно заявляет другой. Затем, когда тревога старцев находит себе подтверждение в признании и угрозах торжествующего Эгиста, предводитель хора убеждается:

Так, значит, стать решил тираном Аргоса…

Отомстив за отца, Орест сознает, что поступил справедливо, согласно с велением Аполлона, но чувствует себя глубоко несчастным и обреченным на вечный позор из-за убийства своей матери. В «Жертве у гроба» («Хоэфорах») предводительница хора его вразумляет, что, отсекши голову двум драконам, он тем самым добыл городу аргосцев свободу, то есть спас его от тирании. Наконец, в «Эвменидах», заключая судебное разбирательство свершенного Орестом убийства, Афина провозглашает устав опекаемого ею полиса:

Пускай безвластья избегают граждане

И самовластья.

Таким образом, антитираническая идея проходит через всю трилогию.

Однако мифологический сюжет, на котором трилогия построена, посвящен кровавым расплатам за кровавые преступления. На материале этого сюжета Эсхил еще и еще раз утверждает свою философскую веру в справедливое возмездие, в Дике. Можно привести десятки выдержек из «Орестеи», характеризующих непоколебимость и универсальность этого воззрения поэта. Но возмездие убийством вместе с тем является новым преступлением, за которым неизбежно следует новое возмездие, так что оно может повторяться бесконечно, до полного истребления рода (как в фиванском сказании).

В «Орестее» возникает еще новая трагическая ситуация. Убийцей Агамемнона является его жена Клитемнестра (в «Одиссее» при соучастии Клитемнестры убийство свершает Эгист), и мститель – Орест – должен убить и убивает свою мать. За это тягчайшее преступление его преследуют богини возмездия Эринии. Убийство, свершенное Клитемнестрой, они столь тяжким преступлением не считают, так как кровь Агамемнона для нее – не родная:

Она убила мужа. Муж – чужая кровь.

Выяснению вопроса о вине Ореста и его преследовании Эриниями посвящена вся заключительная часть трилогии. Выступающие в защиту Ореста Аполлон и Афина считают, что его следует оправдать, так как род идет по отцу, и что, отомстив за убийство родителя, он поступил так, как этого требует кровный долг сына.

Поэта занимала не далекая старина, а современность, для которой и привлечено древнее сказание. Это явствует из финала трилогии.

Конфликт разрешается учреждением высшего афинского судилища, ареопага. Вопрос об ареопаге, долгое время бывшем главной опорой власти старой земельной аристократии, стоял в период создания «Орестеи» чрезвычайно остро. За четыре года до ее постановки демократическая реформа Эфиальта отняла у старинного судилища все права, кроме права разбирать дела о предумышленном убийстве.

Ученые немало спорили и продолжают спорить: звучит ли в монологе Афины, учреждающей ареопаг, осуждение реформы? Ведь Эсхил прославляет ареопаг как «спасительный оплот стране и городу», который

…внушает гражданам

Почтение и родственный почтению

Страх пред виною.

По-видимому, ответить на этот вопрос однозначно нет возможности. Но свои политические воззрения Эсхил высказал в трилогии достаточно полно, хотя и обобщенно. Мы уже говорили об антитиранических мотивах в первых двух трагедиях. В «Эвменидах» поэт говорит и о пагубности другой крайности – безвластия, ведущего к упадку благочестия и нравов.

Ни безвластья, ни бича

Строгой власти над собой

Не хвали.

Богу всегда середина любезна, и меру

Чтит божество.

Высокий политический пафос заключительной части трилогии в том, что в клокочущей борьбе между различными общественными лагерями Эсхил зовет к преодолению этих крайностей, ставящих преграды процветанию полиса.

…молю о том, чтоб никогда

Здесь не гремели мятежи и смуты

Усобиц ненасытных……………………

Молю о том, чтоб гражданам на радость

Согласье здесь царило, чтоб любовь

И ненависть у всех была одна.

Не только вопрос об ареопаге связан с политическими тенденциями трагедии. К этим тенденциям относится, например, обоснование тогдашних притязаний Афин на Троаду тем, что богиня родного Эсхилу полиса помогла ахейской рати овладеть Иллином («Эвмениды»). В клятвенном заверении Ореста, что Аргос всегда будет верным союзником Афин («Эвмениды»), отстаивается важность совместной борьбы этих двух демократических полисов против аристократической Спарты.

Художественно первая часть трилогии «Агамемнон» – самое сильное произведение Эсхила. Гете считал его шедевром драматического искусства. Это относится ко всей поэтике трагедии, к движению и композиции действия и, может быть, прежде всего к мастерству ваяния монументальных драматических образов.

Наиболее убедительный из них – Клитемнестра. Еще до ее появления на сцене мы получаем представление о ее сильном, волевом характере со слов дозорного. Это «женщина с неженскими надеждами, с душой мужской». Из его же глухих намеков у нас возникает смутная догадка о страшной тайне, которую он не может разгласить. Она гнездится в царском доме и, значит, касается правительницы Аргоса, повелевшей дозорному денно и нощно смотреть и ожидать, когда появится огневая весть о взятии Трои…

Но вот она появилась, и царица, величественная, сопровождаемая свитой, направляется к жертвенникам. Правя обряд, она сначала не удостаивает вниманием предводителя хора, интересующегося причиной совершаемых воскурений и возлияний богам. Тем большую важность приобретает ее строго лаконичный ответ на второй вопрос корифея, сразу не поверившего, что поход на Трою действительно завершился счастливо:

Ахейцы взяли Трою – ясно сказано.

Предводителя хора, продолжающего допытываться, не приснилось ли ей это, не ввел ли ее в заблуждение какой-нибудь слух, она так же строго обрывает, отвергая такие допущения: сновидения она ни во что не ставит, и она не ребенок, чтобы положиться на пустую молву. Перед нами человек, мыслящий трезво, рационалистически. Далее мы увидим, что и она, Клитемнестра, будет суеверно встревожена тяжелым сновиденьем, будто родила змею, пьющую из ее груд вместе с молоком кровь. Но это произойдет потом, после страшного преступления, когда царицей овладеют темные предчувствия мести сына. А здесь, в «Агамемноне», она доверяет только вполне реальному и надежному.

В уста Клитемнестры поэт вкладывает осуждение бесчеловечности к побежденным, разбоя и грабежа, допускаемых завоевателями в поверженном городе, Но, говоря о божьей каре за нечестье, Клитемнестра в ней лично заинтересована: быть может, расплата постигнет и вождя ахейцев и он не вернется?.. Свою надежду царица, разумеется, не высказывает. Свои истинные желания и соображения она умеет скрывать, не обнаруживать их до поры до времени.

В речи, которую она произносит, встречая вестника, это качество Клитемнестры выражено еще более сильно. Она говорит о своей незапятнанной верности, о своей радости по случаю возвращения мужа, которого жаждет увидеть поскорее дома. В связи с глухими намеками дозорного и корифея у зрителя (и читателя) здесь закрадывается подозрение, что эти восхваления своей супружеской честности – игра, притворство, ложь.

Еще больше настораживает ее речь, обращенная к старейшинам Аргоса и к Агамемнону по случаю его возвращения. Говоря о тоске женщины в отсутствие мужа, о котором идут слухи, что он не то ранен, не то погиб, Клитемнестра расписывает овладевшее ею отчаяние, которое доводило ее до попыток повеситься. Воспитание сына в отдалении от дома она объясняет предосторожностью на случай народной смуты в стране, – так что пусть Агамемнон не удивляется и не усматривает здесь какой-либо хитрости. Опасаясь подозрения, она старается заранее оправдать все то, что может такое подозрение вызвать. Нагромождение лестных сравнений вернувшегося повелителя Аргоса (с сиянием весеннего дня, со студеной водой для путника в жару и др.) чрезмерно напыщенно, приторно. Чувствуя, что пересластила, она и эти сравнения оправдывает:

Я полагаю, что вполне заслужена

Хвала такая…

Но выражение такого обожания царственного супруга и такой преданности ему еще не исчерпано. Оно достигает своей кульминации в приказе рабыням, чтоб выстелили ему путь во дворец пурпурными коврами. И тут впервые Клитемнестра говорит как бы двойным языком: для зрителей-слушателей ее слова имеют одни смысл, для нее – совсем другой. Начинается грозная ирония:

Царю дорогу проложить пурпурную!

Пусть Справедливость в дом такой введет его,

Какого и не чаял…

Что она имеет в виду не царский дворец, а дом Аида, выяснится потом. Двойной смысл имеет и цвет пурпурной дорожки: для всех непосвященных он – знак торжественных почестей тому, кто будет по ней ступать, для Клитемнестры – цвет крови, символ убийства, к которому эта дорожка его приведет. Когда же Агамемнон от этой почести отказывается, Клитемнестра, словно античная предтеча леди Макбет, искусно находит доводы, чтобы его убедить. Уговорив его, успокоив, она в последний раз играет женщину, счастливую возвращением мужа. Теперь она ближе к исполнению коварного замысла, и ее обращение к богу имеет (опять) два различных смысла:

О Зевс, вершитель Зевс, внемли мольбе моей

И все, что ты свершить задумал, – выполни.

Страшный смысл и скрытая ирония заключается также в ее обращении к Кассандре, чтоб зашла в дом. Среди других рабынь пленнице нужно будет окроплять жертвенник Зевса:

…Уже пред алтарем стоит

Овца и ждет ножа…

«Нож готов» – это из последних слов, которые мы слышим от Клитемнестры до свершения ею убийства. Когда царица затем после исполнения страшного замысла опять предстанет перед хором, она сама признается, что раньше играла, прикидывалась, чтобы скрывать свое давно выношенное решение. Теперь, подробно рассказывая, как наносила мужу смертельные удары, она, больше не лицемеря, открыто ликует и похваляется умело свершенным закланием своей жертвы. В ее циничном торжестве, в ее гордости отлично выполненным убийством есть что-то демоническое. А как яростно она защищает свою правоту, с какой силой отвергает обвинения, угрозы и проклятия хора, как умело мотивирует свое чудовищное преступление! Агамемнон зарезал ее дочь Ифигению, принес в жертву, как овцу; издеваясь над женой, наслаждался под Троей дочерью жреца Хриса; делил ложе с троянской царевной, которую привез домой. За все это он должен был поплатиться. Когда хор упоминает о проклятии, которое висит над родом Агрея и осуществляется демоном мщения, Клитемнестра, чтобы совсем обезоружить своих обвинителей, признает напоминание справедливым: верно, она – только орудие этого демона, Аластора. И хор заколебался:

Кто виноват, разобрать нельзя.[5]

До сих пор, опьяненная кровью, Клитемнестра неистовствовала и на угрозы старейшин отвечала, что сумеет их прибрать к рукам: для борьбы с ними у нее есть надежная опора – Эгист. Теперь она опять прибегает к коварному притворству. Понимая, что лучше избежать борьбы, она свою яростную перепалку с аргосцами заканчивает пожеланием умиротворения. Она хотела бы, чтобы круг убийств замкнулся и чтобы Аластор покинул ее дом. Такую же умиротворяющую, хитрую рассудительность она проявляет, когда Эгист со своими телохранителями с одной и старейшины с другой стороны готовы броситься в схватку. Урезонивая тех и других, она прежде всего думает о том, чтобы обеспечить себе с Эгистом власть. Для этого стоит и смолчать.

Не менее последовательно и убедительно психологическое раскрытие характера Клитемнестры и в «Жертве у гроба». Эсхил достиг в этих трагедиях величайшего мастерства в создании полнокровного характера, выявленного как в речах, так и в поворотах поведения, в действиях, психологических ходах, движениях. По сравнению с ним характеры всех прочих действующих лиц раскрыты далеко не столь полно. Даже облик Агамемнона очерчен только контурно. Выступив лишь в одном – третьем – эписодии первой трагедии, Атрид как бы не успел целиком выявить себя. Но для решения своей драматургической задачи Эсхилу было достаточно и небольшой роли этого персонажа.

Во второй и заключительной частях Трилогии действие сосредоточено вокруг Ореста. В первой ее части он только называется (хором) как носитель неизбежного возмездия за свершенные Клитемнестрой и Эгистом преступления, но на сцене его еще нет. Говоря о нем, хор в «Агамемноне» предваряет и драматически подготовляет события, которые произойдут в «Жертве у гроба». Они являются осуществлением идеи справедливости, звучащей в песнях и плачах хора, в молениях Электры, в речах героя трагедии.

Хотя, убивая Клитемнестру и Эгиста, Орест исполняет веление Аполлона, то есть хотя его действия мотивированы мифологически, он психологически несет на себе огромную тяжесть свершения божественной воли и его последствий. Рассказ юноши о том, какими карами ему грозил Аполлон, если он не отомстит за убийство родителя, говорит о мучительных колебаниях, которые Оресту нужно было преодолеть, прежде чем он решился на мщение. А к мщению его побуждали и чисто человеческие мотивы: собственное бедственное положение, невозможность примириться с властью преступной матери и ее сообщника.

Рассказ Электры, как убийца-мать похоронила царя без почестей и без плачей, без сограждан, рассказ хора о том, что прежде, чем зарыли труп, Клитемнестра надругалась над ним, изувечила, четвертовала его, усугубляют страдания Ореста и усиливают его решимость. Наконец разгаданное сновидение Клитемнестры служит Оресту вещим знамением для осуществления своего кровавого долга. И все же его человеческая сущность восстает против матереубийства. «Пилад, как быть, что делать?» – спрашивает он у своего друга. Даже после ответа Пилада, обретя непреклонность, он не может мыслить себя матереубийцей. «Не я убийца. Ты сама себя убьешь», – говорит он Клитемнестре. А после убийства он плачет о своем злосчастном подвиге, осквернившем его, морально его запятнавшем, и отправляется для очищения от вины к святилищу Аполлона. От сознания этой вины Ореста не могут освободить никакие увещания хора, разъясняющего юноше, что, сразив головы двум ехиднам, он тем самым принес свободу Аргосу. Орест весь во власти страшных видений, охвачен ужасом. Мифические Эринии для Эсхила во многом воплощают внутренние, душевные терзания героя.

Финал трилогии – спор богов о вине Ореста и оправдание его – переводит решение нравственного конфликта в мифологический план. Но знаменательно то, что и здесь, в речи Аполлона, решительным аргументом против традиционного довода Эриний (Орест пролил родную кровь, Клитемнестра – кровь чужого) служит этическая оценка двух убийств:

Сравнить возможно ль смерть коварной женщины

И смерть царя, принявшего от Зевса жезл?

И как убит он? Не в бою, не меткою

Стрелою амазонки, а рукой жены…

Я рассказал вам о бесславной гибели

Достойнейшего мужа, кораблей вождя.

И о жене коварной, чтоб в сердцах судей.

Вершащих суд над сыном, разгорелся гнев.

Критерием становится оценка личности и соответствия ее поступков нормам Дике. Рука об руку с выделением личности как индивидуального характера, воплощенного в полнокровном художественном образе, в творчестве Эсхила идет осознание человека как нравственного существа, противопоставляющего свою волю и ответственность сковывающим традиционным путам. Особенную остроту и общечеловеческую значимость этот конфликт приобрел в «Прометее».

VI

«Прометей прикованный» – может быть, величайшее создание Эсхила. За прошедшие тысячелетия ее герой не только не потерял своего монументального величия, не только не потускнел, а, наоборот, стал еще возвышеннее, еще озареннее. Словно каждый век влил в него кровь своего сердца и передал ему взлет своих стремлений. Философское его содержание не только не отдалилось, а, напротив, стало более близким. Это содержание неотделимо от живой личности и характера героя, хотя он, как и все прочие действующие лица трагедии (за исключением Ио), – божество, и вся она, по определению Аристотеля, является фантастической. Титаническому поэту понадобился персонаж – титан, словно человеку был бы не по плечу столь грандиозный конфликт. Существеннейшее значение приобретает в трагедии мотивировка поступков Прометея, противопоставившего свою волю воле Зевса. Здесь решается судьба не отдельных лиц или группы их (как в «Просительницах»), не судьба того или иного народа (как в «Персах»), не доля города (как в «Семерых против Фив») или рода (как в «Орестее»), а участь всего человечества. Самодержец мира, Зевс, обрек его на гибель. И ни один из олимпийцев не пожалел род людской, никто, кроме Прометея. За свою жалость и безмерную любовь к людям он, по велению Зевса, и прикован к утесу, обречен на тяжкие и долгие муки.

Множество благ даровал Прометей людям. Важнейшее из них – то, которое предотвратило гибель людского рода, дарование огня. За этот дар человечеству Прометей и наказан. Титан-прозорливец заранее знал, что ему за это уготовано, так что он пошел на самопожертвование сознательно. Но его деяния не исчерпываются только тем, что он похитил для людей огонь. Перечень его свершений – это целый свод древней культуры и цивилизации: мышление, память, счет, письменность, приручение животных, домостроение и кораблестроение, добывание руд и металлов, различение по движению звезд примет времени, изготовление лекарств и врачевание – все это дары Прометея.

Короче говори, одну ты истину

Запомни: все искусства – Прометеев дар.

Пафос прославления поднимающегося, побеждающего природу человечества тесно сплетается с пафосом утверждающей себя личности. Это сочетание сделало Прометея – для последующих поколений – гигантским символическим обобщением, философски олицетворяющим дерзновенное упорство свободного творческого духа, смелую созидательную мысль человечества, скованную, но неукротимую мощь гения прогресса, сделало титана, по слонам Маркса, «самым благородным святым и мучеником в философском календаре».

Вместе с тем Прометей наделен типичными качествами и даже некоторыми индивидуальными особенностями могучей в своем борении и страдании личности. Уже в самом начале трагедии, в прологе ее, проявляется характер распятого титана. Он умеет переносить муки, гордо терпеть, не ронял своего достоинства. Как бы стиснув зубы, Прометей молчит, чтобы не радовать своих палачей, слуг своего врага. Лишь оставшись один, он может больше не сдерживать своих стенаний, оглашая ими пустынную дебръ на крайнем пределе Земли. Услышав шум крыльев в эфире, он ужасается, не летит ли кто, чтобы посмотреть на его казнь. Титану по-человечески не безразлично, кто и зачем посетит его в несчастье. По-человечески он опасается злорадства недругов. И по-человечески он питает надежду, что когда-нибудь врагу придется к нему обратиться за помощью или спасительным советом, но тогда он, Прометей, будет неумолим, будет торжествовать над своим мучителем.

Надежда прикованного титана зиждется на даре пророческого предвидения, полученном им от матери, Фемиды. Он знает то, что является для Зевса тайной, и от ее открытия или сохранения и зависит вековечность или свержение власти Кронида. Само его имя означает «Промыслитель», заранее думающий о том, что произойдет, что неминуемо. Но эта прозорливость позволила ему провидеть и свои муки. Сознательность, с какой Прометей принял казнь во имя человечества, еще более облагораживает и возвышает его образ. Здесь Эсхил с особенной силой провозгласил идею свободного, основанного на разуме выбора, столь важную для его этики.

В «Прометее прикованном» Эсхил особенно широко пользуется приемом контраста. Черты непреклонного характера Прометея еще резче обозначаются из сопоставления с женственной мягкостью до конца ему верных Океанид, с трусливой философией покорного благополучия, декларируемой их родителем, с пугливостью и загнанностью жертвы Зевса Ио, с рабским выслуживанием перед громовержцем его вестника – Гермеса, с деспотической жестокостью и враждебностью к человечеству самого властителя Олимпа (хотя на сцене Зевс как действующее лицо не выступает).

Такие качества Зевса совершенно не согласуются с его возвышенным образом во всех прочих трагедиях Эсхила, где он является воплощением миропорядка, заступником молящих о защите, блюстителем справедливости. Возможно, что в не дошедших до нас частях трилогии характеристика Зевса, данная в «Прометее прикованном», меняется или даже снимается. Из их незначительных отрывков это изменение можно себе представить крайне смутно. Столь же трудно себе представить, как дальше снимается гордое богоборчество титана и как происходит его предполагаемое примирение с Кронидом. Возможно, что в «Прометее освобожденном» орел, терзающий печень прикованного титана, пронзен стрелой потомка Геракла и что Прометей, открыв тайну смягченному Зевсу, раскован по его велению. Восторжествовала божественная справедливость, Дике, и в «Прометее огненосном» титан, пострадавший за искру, спасенную для людей в полом тростнике, возвеличен установлением в его честь культа и праздника священного пламени с факельным бегом. Но независимо от вероятности того или иного варианта такой гипотезы, объективный смысл великого образа, созданного Эсхилом, определился навеки. Прометей стал бессмертным символом человечества, освобождающегося от своего бессилия перед тайнами природы, символом всеоткрывающего познания, всепостигающей мысли, культуры и цивилизации, символом одоления всех богов, небесных и земных, – для блага, для счастья людей. И таким он вошел в посвященные ему произведения Гете, Байрона, Шелли, в поэму «Кавказ» Шевченко и в произведения других мировых постов.

VII

Поэтика Эсхила богата исканиями и находками, неисчерпаема в красках и тонах, то мрачных и суровых, то светлых и нежных. Она, как горный поток под ярким солнцем, искрится всеми цветами сцектра и ни в какую формулу не укладывается. Можно выделить разве лишь одну ее особенность или важное свойство. Так, еще в «Лягушках» Аристофана Еврипид ее полемически характеризует как изобилующую «страшно крутыми», распухшими от велеречивости оборотами.

Гиперболизируя, подобно Еврипиду в комедии Аристофана, римский теоретик риторики Квинтилиан тоже считает стиль Эсхила чрезвычайно затрудненным, тяжеловесным в своей величавости, часто неестественным, напыщенным, чудовищно вычурным. Но еще в той же комедии Эсхил отвел подобного рода критику. Отвечая Еврипиду, он говорит:

Злополучный, сама неизбежность

Нам велит для возвышенных мыслей и дел

Находить величавые речи

Ощущение затрудненности порой возникает из-за повышенной метафоричности поэтической речи Эсхила. Метафоры иногда являются у него своеобразными поэтическими загадками, о которых, характеризуя метафоры, говорит Аристотель.[6] Одновременное их разгадывание и восприятие заключенного в них образа доставляет читателю большое художественное наслаждение. Такими метафорами, например, являются: «жгучая челюсть огня» (погребальный костер, пожирающий покойника); приближается «черновесельное ослепление» (корабль Египтиадов, одержимых безумным стремлением захватить Данаид); движется «повозка ночи черная»; Елена, бежавшая с Парисом, привезла Трое «гибель в приданое» и т. п. Образ здесь часто создается путем сообщения неодушевленному предмету или понятию чувства, состояния, переживания или действия человека: «Радуясь Зевсову ливню, почка разрешается от бремени семян»; «Правда для новых пагуб клинок на новом камне точильном точит».

Нередко метафоры стоят рядом с прямым названием предмета или явления, и «загадку» раскрывает сам поэт: «черный дым, вьющийся брат огня»; «шум суматохи, сестры разбоя»; «пыль, вечножаждущая сестра грязи»; «пыль, немой вестник, которого высылает вперед войско»; «море, мачеха кораблей»; «заботы, соседки сердца»; «след человека, его безмолвный предатель» и многие другие. В том и другом случае образное воображение Эсхила и его поэтические ассоциации поразительны. Иногда метафора иносказательно раздвигается и как бы стоит на грани аллегории. «А на ветхих дубах облетела листва», – говорят о себе старики в «Агамемноне»; «Конь молодой впрягся один в колесницу беды» (об Оресте).

Порой одна из метафор повторяется многократно, приобретает роль образного лейтмотива. Так, в «Семерых» Этеокл говорит хору, испуганному приближением вражеской рати:

Что из того? Неужто мореплаватель

Спасется, если к носу побежит с кормы,

Когда с волной высокой судно борется?

Аллегорическая метафора вражеского натиска – захлестывающие корабль волны – как бы подхвачена вестником в его последнем сообщении об исходе боя у фиванских ворот:

Плывет в спокойных водах судно города

Как ни ярились волны, течи нет нигде.

Тот же образ варьирован хором во втором стасиме. Да и в других трагедиях Эсхила мы находим тот же образ корабля-полиса, восходящий к Алкею. Подобный же лейтмотивный характер носит и образ охотничьих тенет, сетей в «Орестее». Кассандра клеймит презрением Клитемнестру, подготовившую сеть, чтобы опутать и погубить своего царственного супруга. Эта же метафора много раз фигурирует в речах отомстившего Ореста. После убийства Агамемнона Клитемнестра и Эгист похваляются расставленными царю тенетами, в которые он попался.

Иногда метафорический образ строится на таком несоответствии сравнения и сравниваемого, что приобретает ироническую окраску. Впервые поэт как бы «пробует» этот прием в «Семерых против Фив», в словах вестника о гибели сыновей Эдипа:

Два полководца скифским, твердокованым

Железом разделили родовой надел.

Земли получат столько, сколько гроб займет…

Затем хор поет:

Равная доля увы,

Гневным досталась братьям.

Честно Арес вершил

Суд. Но не мил друзьям

Этот судья третейский…

Эта скорбная ирония варьируется несколько раз, затем завершается в плаче Исмены (949–950). Иронией обнажается безрассудность жажды власти, богатства.

За привычные рамки нередко выходят у Эсхила и сравнения. В «чистом виде» преимущественно краткие, они «скрытно» развертываются в описании пророческих знамений («Агамемнон»), в басне, в вещих сновидениях («Персы», «Хоэфоры»). Стилистическая окраска и интонация эсхиловского сравнения зависит от того, в чьей речи и с какой целью оно дается. В речах Клитемнестры например, сравнения большею частью взяты из бытового хозяйственного, обыденного круга:

Наш царь для нас – что пес для стада робкого,

Для корабля – канат, для кровли – крепкий столп…

Смешай в одном сосуде масло с уксусом —

Недружные, разъединятся жидкости.

И не сольется с кличем победителей

Вопль побежденных…

Чуть ли не все образы Эсхиловой поэтики – реальны, предметны и берутся из различных моментов жизни, из сил природы, из мира домашних животных, хищных зверей, пернатых, из области ремесел, охоты, рыболовства, мореплавания, езды и т. д. Всеобъемлющим охватом и богатством привлекаемых явлений Эсхил родствен Гомеру. Вообще следует иметь в виду, что в поэтике отца трагедии много «крох с пиршественного стола» создателя героического эпоса. Когда, убив Кассандру, Клитемнестра Эсхила говорит, что Агамемнон привез дочь Приама, «чтоб роскошь (пира) завершилась блюдом лакомым», нельзя не вспомнить, что подобной метафорой (убийство – богатая трапеза) пользуется герой «Одиссеи», приступая к расправе над женихами:

Ну, а теперь нам пора приготовить и ужин ахейцам…

Многие, особенно сложные, эпитеты Эсхила – гомеровского происхождения: корабли – быстрокрылые, жены – низкоподпоясанные, Азия – овцепитающая, щит – черпокаёмный. платье – тонкотканое и т. д. Иногда Эсхил относит древний эпический эпитет к другому объекту, тем самым переосмысляя и обновляя этот эпитет. В эпосе стрелы смерти бывают «нежными». У Эсхила – «нежная стрела взора». У Гомера «двулезвейным» бывает меч. У Эсхила – «двулезвейные кудри огня»… Иногда Эсхил слегка варьирует сложный гомеровский эпитет. У Гомера боги «вечносущие», «навечнорожденные», у Эсхила – «долгоживущие». У Гомера имеется эпитет (боя) «многослезный», у Эсхила – «весь плачущий» (в одно слово), «всеслезный».

Но чаще всего Эсхил создает по этим образцам свои собственные эпитеты: бурноразящий смерч, башнеразрушающие войны, вожжелюбивые кони, меченосная рука, златоменяла, весы держащий («весодержец») Арес, медноустый корабль, белоконный день, белокрылый снег и многие другие. Перевести их одним словом бывает трудно и даже невозможно: птиц убивающая зима, пронзающие бодцом боли, вспоённый снегом луг, всех принимающая тьма (Аида), льном сшитый дом (парусный корабль), – каждый из этих эпитетов выражен у Эсхила одним сложным прилагательным. И простыми, привычными эпитетами Эсхил создает непривычные сочетания, типа оксюморона: «неласковая ласка», «сладостная болезнь», «безысходный выход» и т. п. Или пользуется простым эпитетом для совсем непростого контраста: «Коротким словом боль объял огромную». Однако Эсхил предпочитает слову привычному, обжитому и однозначному – им самим созданное, многокорневое и многозначное. Словотворчество Эсхила – особое проявление его неуемного поэтического духа. Он – могучий перводобытчик и каменотес языковых самородков.

Прометей прикованный

Действующие лица:

Власть и Сила – божества, Исполнители воли Зевса.

Гефест – бог огня, кузнец.

Прометей – Титан, бог, благодетель людей.

Хор Океанид – дочери Океана.

Океан – Титан, бог моря.

Ио – дочь Инаха, царя Аргосского.

Гермес – бог, вестник Зевса.

Пролог

Сцена 1

Власть и Сила ведут Прометея. Сзади них идет Гефест.

Власть

Вот мы пришли в далекий край земли,

В безлюдную пустыню диких скифов.

Твоя теперь обязанность, Гефест,

Приказ отца исполнить – к горным кручам

Вот этого злодея приковать

Нерасторжимых уз железной цепью.

Цветок твой яркий – творческий огонь —

Украв, он смертным в дар принес и должен

За этот грех наказан быть богами,

Чтоб научился Зевса власть любить,

Свое оставив человеколюбье.

Гефест

О Власть и Сила! Воля Зевса вами

Исполнена, вам дела больше нет

Но как решусь я бога, мне родного,

К скале, открытой бурям, приковать?

И все ж решиться мне необходимо:

Приказом отчим страшно пренебречь.

Фемиды мудрой сын высокоумный!

Не по твоей, не по своей я воле

Несокрушимой медью прикую

Тебя к нагому, дикому утесу,

Где голоса людского никогда

Ты не услышишь; солнцем опален,

Ты почернеешь весь; тебе на радость

Сокроет ночь мерцающею ризой

Сиянье дня; и вновь рассеет солнце

Росу зари, – но бремя тяжких бедствий

Тебя все так же будет изнурять:

Ведь твой освободитель не родился.

Так страждешь ты за человеколюбье!..

Сам бог, презрев грозящий гнев богов,

Почтил ты смертных выше всякой меры.

За это будешь сторожить скалу,

Стоять без сна, коленей не сгибая.

О, много воплей, жалоб бесполезных

Испустишь ты! Но Зевс неумолим:

Всегда жестоки новые владыки.

Власть

Чего ж ты ждешь, жалея понапрасну,

И бога, ненавистного богам,

Укравшего огонь, не ненавидишь?

Гефест

Родства и дружбы сила велика.

Власть

Согласен, но приказ отца нарушить,

Как думаешь, ужели не страшней?

Гефест

Да, ты всегда безжалостен и дерзок.

Власть

Ведь ты ему слезами не поможешь,

А потому напрасно не трудись.

Гефест

Как ремесло мое мне ненавистно!

Власть

Но почему? Ведь, правду говоря,

Твое искусство неповинно здесь.

Гефест

О, лучше, если б им владел другой!

Власть

Все боги свой несут нелегкий труд,

Свободен от него лишь Зевс один.

Гефест

Я знаю и с тобой не буду спорить.

Власть

Вяжи скорей, а то отец увидит,

Как от труда увиливаешь ты.

Гефест

Ты видишь: вот для рук его оковы.

Власть

Вложи в них руки, молотом могучим

Ударь сильней и пригвозди к скале.

Гефест

К концу подходит и не медлит дело.

Власть

Сильнее бей, заковывай покрепче:

Умеет он увертки находить.

Гефест

Ну вот, одна рука прибита прочно.

Власть

Теперь и ту приколоти, пусть знает

Наш умник, что его умнее Зевс.

Гефест

Кто, кроме жертвы, упрекнет меня?

Власть

Теперь же грудь насквозь ему пронзи

Железного гвоздя свирепым зубом.

Гефест

О Прометей, от мук твоих я плачу!

Власть

Рыдаешь ты о Зевсовых врагах?

Смотри, чтоб о себе ты не заплакал!

Гефест

Ты видишь нестерпимое для глаз.

Власть

Я вижу: он наказан по заслугам!

На ребрах пояс крепче затяни.

Гефест

Без приказаний! Знаю сам, что нужно.

Власть

Нет, я велю, приказываю громко:

Спустись и ноги в кольца заключи.

Гефест

Ну что ж, готово: дело небольшое.

Власть

Теперь оковы ног насквозь пробей:

Ты дашь отчет пред грозным судиею.

Гефест

Под стать твой голос виду твоему.

Власть

Ты нежничай, мое ж высокомерье

И крутость гнева порицать не смей.

Гефест

Пойдем: опутан он железной сетью.

Власть

Теперь дерзай и у богов кради

Священный их огонь. Посмотрим, как

Тебя избавят люди от мучений.

Нет, ложно прозорливцем Прометеем

Зовут тебя: нуждаешься ты сам

В каком-то прозорливце Прометее,

Чтоб вынырнуть из этого силка.

Власть, Сила и Гефест уходят.

Сцена 2

Прометей

О ты, эфир божественный, и вы,

О ветры быстрокрылые, и реки,

И смех морских неисчислимых волн,

Земля-всематерь, круг всезрящий солнца,

Вас всех в свидетели зову: смотрите,

Что ныне, бог, терплю я от богов!

Поглядите, в каких

Суждено мне терзаниях жизнь проводить

Мириады годов!

Позорные узы обрел для меня

Новоявленный царь блаженных богов.

Увы! Я рыдаю об этой беде

И о бедах грядущих, – и где же предел

Моих бесконечных страданий?

Но что я говорю? Ведь я и сам

Предвидел все грядущее, и нет

Нежданных бедствий для меня. Я должен

Свою судьбу переносить легко:

Нельзя преодолеть необходимость,

Но тяжко и молчать и говорить

Об участи моей. Ведь я, злосчастный,

Страдаю за благодеянье смертным.

Божественное пламя я похитил,

Сокрыв в стволе пустого тростника.

И людям стал наставником огонь

Во всех искусствах, помощью великой…

За это преступленье казнь терплю,

Вися в оковах под открытым небом…

О!.. О!.. О!..

О, что за шум? Что за благоуханье

Невидимое? Бог, или герой,

Иль смертный к дальнему пришел утесу,

Чтоб на мои страданья посмотреть?

Взгляните же на скованного бога —

На меня, ненавистного Зевсу врага

И всем в его доме живущим богам

За мою безмерную к людям любовь!

Увы! Что за шум раздается вблизи

От несущихся птиц?.. И эфир зазвенел,

Рассекаем ударами реющих крыл, —

Страшит меня все, что подходит.

Появляется хор Океанид на крылатой колеснице.

Парод[7]

Хор

Строфа I

Нет, не бойся!..

Дружелюбно,

Сонмом крыл звеня в эфире,

Мы примчались к этим скалам!

Мы едва мольбой склонили

Сердце старого отца!

Бурные нас провожали ветры!..

Грохот стали к нам ворвался,

В глубину пещер подводных…

И, услышав, я забыла

Робкий страх и стыд священный

И к тебе скорей примчалась,

Не успев надеть сандалий,

На быстрокрылой моей колеснице!..

Прометей

Увы! Увы!

Многочадной Тефии младая семья

И отца – Океана, что крутит валы,

Обтекая всю землю бессонной струей,

Посмотрите, взгляните, родные мои,

Как в железных цепях

Над этим ущельем, на высях скалы,

Несу постылую службу.

Хор

Антистрофа I

О Прометей!

Полный страха,

В очи мне метнулся сумрак,

Вдруг наполнив их слезами!..

Вижу, на скале повиснув,

Иссыхаешь ты, закован

Пагубных этих цепей позором!..

Олимпийскою кормою

Правят новые владыки…

Новый дав закон, богами

Самовластно правит Зевс…

И чудовищных Гигантов

В бездны мрачные Аида.

Он, победитель, ниспровергает!..

Прометей

О, если б под землю, под самый Аид,

Приемлющий мертвых, в Тартар глухой

Он сбросил меня,

Заковавши жестоко в железную цепь,

Чтоб не мог любоваться ни смертный, ни бог

На муки мои!

Теперь же, несчастный, игрушка ветров,

На радость врагам я страдаю.

Хор

Строфа II

Кто из богов, немилосердный,

Смеяться стал бы здесь над ним?..

Над лютой мукою твоей

Кто не горюет, кроме Зевса,

Который, гнева преисполнен,

Детей Урана истребляет?..

Но будет время – и отмститель

У ненасытного владыки

Отнимет роковую власть.

Прометей

Пусть истерзаны узами члены мои,

И висящий в оковах понадоблюсь я

Владыке бессмертных блаженных богов,

Чтоб заговор новый раскрыть перед ним,

Что отнимет у Зевса почет и престол.

О нет! Убежденья медвяных речей

Не смягчат меня.

И под страхом суровых угроз никогда

Не поведаю тайны, грозящей ему,

Пока он не снимет жестоких оков

И за этот позор

Кару сам понести не захочет.

Хор

Антистрофа II

Ты сердцем смел, ты никогда

Жестоким бедам не уступишь.

Но слишком ты вольноречив!..

Пронзил мне душу ужас острый:

Меня пугает жребий твой!..

Что, если море тяжких мук

Тебе вовек не переплыть?

Ведь столь упорна злоба Зевса

И непреклонен приговор!

Прометей

Я знаю, что Зевс суров, что ему

Справедливостью служит его произвол.

Но настанет час:

Он смягчится, разбитый ударом судьбы,

Смирит наконец свой упорный гнев

И дружбы союз заключить поспешит

Со мною, спешащим навстречу.

Эписодий I

Сцена I

Хор

Открой нам все, подробно расскажи,

Какую Зевс вину в тебе находит,

Что так жестоко мучает. Поведай,

Когда тебе не тяжко говорить.

Прометей

Да, говорить об этом больно мне,

Но и молчать не легче. Что поделать!

Когда объяла злоба род бессмертных

И разгорался в их среде мятеж;

Когда одни желали свергнуть Крона,

Чтоб Зевс царил, а те, наоборот,

Старались, чтобы никогда богами

Не правил Зевс, – в то время я давал

Титанам, сыновьям Земли и Неба,

Хорошие советы, но не мог

Их убедить. Исполнены отваги,

Презревши хитрость, думали они

Господство получить одною силой.

Но мне не раз предсказывала мать,

Земля-Фемида (много есть имен

У матери-богини), чем борьба

Окончится и что отнюдь не сила,

А только хитрость верх в борьбе возьмет.

Когда же их я предостерегал,

Меня не удостаивали взглядом.

И потому за лучшее я счел,

Соединившись с матерью своей,

За Зевса встать в начавшейся борьбе.

Благодаря моим советам Тартар

Скрывает Крона древнего с его

Соратниками в черной преисподней.

И вот за эту помощь царь богов

Мне воздает ужасным наказаньем…

Ведь всем тиранам свойственна болезнь

Преступной недоверчивости к другу!..

А на вопрос ваш, по какой причине

Меня терзает, ясно вам отвечу.

Как только он воссел на отчий трон,

Сейчас же начал и почет и власть

Распределять меж новыми богами,

А о несчастных смертных позабыл —

И даже больше: уничтожить вздумал

Весь род людской и новый насадить.

Никто за бедных смертных не вступился,

А я дерзнул: освободил людей

От участи погубленными Зевсом

Сойти в Аид – и вот терплю за то

Такие муки, что их видеть тяжко

И много тяжелей переносить.

Да, сжалившись над смертными, я сам

Не удостоен жалости. Жестоко

Расправился со мною царь богов…

Позорит Зевса вид моих мучений!

Хор

Нет, надо обладать железным сердцем,

Из камня быть, чтобы твоих страданий

Не разделять, о Прометей! А я

И видеть бы их вовсе не желала

И сердцем сокрушаюсь, увидав.

Прометей

Меня прискорбно видеть и врагам.

Хор

Не сделал ли ты больше, чем сказал?

Прометей

Я от предвиденья избавил смертных.

Хор

Каким лекарством их уврачевал?

Прометей

Слепые в них я поселил надежды.

Хор

Большую пользу этим ты принес.

Прометей

Потом огонь я дал несчастным людям.

Хор

Огонь – недолговечным существам?

Прометей

И многим он искусствам их научит!

Хор

И Зевс, тебя за это обвинив…

Прометей

Без отдыха и срока истязает.

Хор

Не видишь ли конца своих скорбей?

Прометей

Нет, лишь когда ему угодно будет.

Хор

А как угодно будет? Где надежда?

Ужёль не видишь сам, что согрешил?

Но говорить про грех твой нам обоим

Мучительно; оставив это, лучше

Исхода поищи твоим страданьям.

Прометей

Легко тому, кто не изведал горя,

Давать советы и увещевать

Несчастного. Но я ведь знал все это.

Сознательно, не буду отрицать,

Я, согрешил и, смертным помогая,

Готовил казнь для самого себя.

Конечно, я такой не чаял муки:

Не думал я, что буду иссыхать

На высоте пустынного утеса.

Но вы не плачьте о моих скорбях,

А на землю сойдите, чтоб услышать,

Что ждет меня в грядущем, и узнать

Все до конца. Послушайтесь меня,

Послушайтесь! Помучайтесь немного

С тем, кто сейчас страдает. Ведь беда

То к одному приходит, то к другому.

Хор

Охотно к тебе на призывный клич

Мы слетим, Прометей!..

И, легкой ногой с колесницы скользнув

И покинув эфир —

Святую стезю, носящую птиц, —

Я сойду на эту скалистую землю,

О муках твоих

Хочу до конца я услышать.

Появляется Океан на крылатом коне.

Сцена 2

Океан

Я, пришел, свершив длительный путь.

К тебе, Прометей,

Единою волей, без всякой, узды.

Направляя крылатой птицы полет!..

И знай: сострадаю я бедам твоим!

К тому и родство побуждает меня,

Да и, кроме родства,

Не найдется ведь близких, которых бы чтил

Я с тобой наравне.

Что правда все эхо, узнаешь, и сам.

Не люблю я угодливых, льстивых речей:

Укажи мне скорей, чем я мог бы помочь,

И скажешь, что ты не имеешь друзей:

Верней старика Океана:

Прометей

Что эта значит? Вот и ты приходишь

Моих мучений зрителем? О как

Решился ты, покинув соименный

Тебе поток – великий океан —

Мглу пещер скалистых первозданных,

Прийти сюда, в страну руды железной?..

Ты возмущен моей судьбой? Смотри же,

Как Зевсов друг, доставивший ему

Престол и власть, теперь, терзаем Зевсом!

Океан

Я вижу, Прометей с советом добрым

Явился я; хоть ты и сам умен.

Себя познай и нрав перемени.

Ведь и богами новый правит царь.

Но если дальше будешь ты бросать

Суровые, язвительные речи,

Услышит Зевс; – хотя царит высоко, —

И верь, что муки прежние тебе

Игрушкою покажутся. Несчастный,

Оставь свой гнев и выхода ищи

Из этих бед. Быть может, неразумным

Тебе совет мой кажется, но сам

Ты видишь мзду речей высокомерных,

А все не стал смиренным, но еще

Себе накликать бедствия желаешь.

Итак, урокам следуя моим,

Не лезь ты на рожон, не забывай,

Что правит никому не подотчетный

Суровый царь. А я пойду теперь

И постараюсь, ежели возможно,

Тебя от этих мук освободить.

Ты ж будь смирней и придержи язык.

Глубок твой ум: ужель и впрямь не знаешь,

Что примешь кару за пустую речь?

Прометей

Завидую тебе! Мой соучастник,

Со мной дерзавший вместе, ты теперь

Невинным остаешься. Но заботу

Оставь пока: не убедишь ты Зевса.

Смотри, походом этим не наделай

Великих бед для самого себя.

Океан

Не словом ты, но делом доказал,

Что лучше вразумлять других умеешь,

Чем самого себя. Но не мешай

Мне двинуться в дорогу. Я надеюсь, —

Надеюсь я, что Зевс мне подарит

Твое освобожденье от страданий.

Прометей

Хвалю тебя, хвалить не перестану:

Ты в рвенье не отстал. Но не трудись:

Напрасно и без пользы для меня,

При всем желании трудиться будешь.

Нет, в стороне спокойно оставайся:

Хоть плохо мне, но это не причина,

Чтоб доставлять страдания другим.

О нет, и без того меня терзает

Судьба Атланта-брата, что стоит

На западных пределах, подпирая

Плечами столп земли и неба – бремя

Нелегкое! И сожалею я

Того, кто в киликийских жил пещерах, —

Стоглавое чудовище – Тифона,

Рожденного Землей. На всех богов

Восстал он: извергая, шип, и свист,

Грозил престолу Зевса, а из глаз

Сверкал огонь неистовой Горгоны.

Но Зевса неусыпная стрела —

Пылающая молния – сразила

Кичившегося. Пораженный в сердце,

Он был испепелен, и гром убил

Всю силу в нем. Теперь бессильным телом

Он под корнями Этны распростерт,

Недалеко от узкого пролива,

И давят горы грудь ему; и, сидя

На них, Гефест кует свое железо.

Но вырвется из чёрной глубины

Потоком пожирающее пламя

И истребит широкие поля

Сицилии прекрасноплодной. Ярость

Изрыгнет огнедышащий Тифон —

И все потопит огненною бурей,

Хоть в уголь молньей он испепелен.

Но нет тебе нужды в моих уроках:

Ты сведущ сам. Спасай себя как знаешь.

Я ж до конца исчерпаю мой жребий,

Покамест гнева не оставит Зевс.

Океан

Иль ты не знаешь, Прометей, что гнев

Врачуют рассудительные речи?

Прометей

Да, если сердце вовремя смягчить,

А не смирять пылающего гнева.

Океан

Скажи, какую видишь ты опасность

В заботе и решимости моей?

Прометей

Бесцельный труд, пустое неразумье.

Океан

Позволь такой болезнью мне болеть;

Казаться глупым – умному полезно.

Прометей

Твою ошибку примут за мою.

Океан

Ты хочешь, чтоб домой я возвратился?

Прометей

Чтоб сожаленьем не нажил вражды…

Океан

Того, кто на престоле всемогущем?

Прометей

Остерегись его прогневать сердце!

Океан

Твое несчастье – для меня урок.

Прометей

Ступай и сохрани свой ум таким же.

Океан

Уж я и так сбираюсь в путь-дорогу.

Уже четвероногий мой летун

Крылами бьет широкий путь эфира:

Он рад в родимом стойле отдохнуть.

(Океан улетает.)

Стасим I

Хор

Строфа I

Я над твоей, горькой и скорбной,

Плачу судьбой, Прометей!..

Слезы ручьями молча текут,

Льются из светлых, нежных очей!

Вновь по ланитам струятся…

Олимпа властитель Зевес,

Правя по новым законам,

Прежним богам, кверху подъяв,

Гневно грозит надменным копьем!..

Антистрофа I

Скорбный стоит стон на земле!

То о твоей славе старинной —

Славе великой, то о твоих

Братьях Титанах смертные плачут!..

Край зарубежный, отчизна

Живущих от века народов —

Азия – горестно стонет!

Мукам твоим, о Прометей,

Вся сострадает, плача, земля!

Строфа II

Рати легких амазонок,

Дев, бестрепетных в бою;

Скифов толпы, что веками

Близ заливов Меотиды

На окраине живут.

Антистрофа II

И мидийцы – цвет Ареев,

Те, что в городе нагорном

Близ Кавказа обитают, —

Вражья рать, что, лесом копий

Ощетинившись, звенит!

Строфа III

Лишь одного я знала прежде

Бедой поверженного бога:

То был Атлант…

Он и доныне небосвод

Хребтом могучим подпирает!

Эпод

Глухо гудит, о скалы

Дробясь, гневный прибой!..

Стонет пучина!

Сетуют волны чистых рек!..

Черный Аид

Глухо ропщет в мрачных чертогах!..

Все, все, о Прометей,

В горькой стонут тоске над скорбью твоей

Эписодий II

Прометей

Не думайте, что гордость заставляет

Меня молчать. Но я терзаюсь сердцем

От зрелища позора моего.

Кто, как не я, богам всем этим новым

Сполна их почести распределил?..

Но я молчу о том, что вам известно,

А про страданья смертных расскажу…

Ведь, я их сделал, прежде неразумных,

Разумными и мыслить научил.

Я не в упрек им это говорю,

Но объяснить хочу вам все значенье

Моих благодеяний… Раньше люди

Смотрели и не видели и, слыша,

Не слышали, в каких-то грезах сонных

Влачили жизнь; не знали древоделья,

Не строили домов из кирпича,

Ютились в глубине пещер подземных,

Бессолнечных, подобно муравьям.

Они тогда еще не различали

Примет зимы, весны – поры цветов —

И лета плодоносного: без мысли

Свершали всё, – а я им показал

Восходы и закаты звезд небесных;

Я научил их первой из наук —

Науке числ и грамоте; я дал им

И творческую память, матерь Муз,

И первый я поработил ярму

Животных диких; облегчая людям

Тяжелый труд телесный, я запряг

В повозки лошадей, узде послушных, —

Излюбленную роскошь богачей.

Кто, как не я, бегущие по морю

Льнокрылые измыслил корабли…

И, это все изобретя для смертных,

Для самого себя я не могу

Придумать средство вырваться из бедствий!

Хор

От мук позорных вовсе потерял

Ты прежний разум свой и унываешь,

Как врач плохой, который, заболев,

Себе найти лекарства не умеет.

Прометей

Еще меня послушай, подивись *

Искусствам хитрым, мной изобретенным.

Скажу о самом важном: до меня

Не знали люди ни целящих мазей,

Ни снедей, ни питья и погибали

За недостатком помощи врачебной.

Я научил их смешивать лекарства,

Чтоб ими все болезни отражать.

Установил я способы гаданий;

Растолковал пророческие сны —

Что Правда в них, что ложь. Определил

Смысл вещих голосов, примет дорожных.

Я объяснил и хищных птиц полет

И что вещают – счастье иль беду, —

Их образ жизни, ссоры и любовь;

Гадания по внутренностям жертвы,

Цвета и виды печени и желчи,

Приятные при жертве для богов.

Сжигая бедра жертвенных животных,

Упитанные туком, пред людьми

Разоблачил я знаменья огня,

Что раньше непонятны были взору.

Все это так… А кто дерзнет сказать,

Что до меня извлек на пользу людям

Таившиеся под землей железо,

И серебро, и золото, и медь?

Никто, конечно, коль не хочет хвастать.

А кратко говоря, узнай, что все

Искусства у людей – от Прометея!

Хор

Нет, помогая смертным чересчур,

Себя в таком не оставляй несчастье.

Но верю, от оков освободясь,

Ты будешь вновь могуществен, как Зевс.

Прометей

О нет, еще верховная судьба

Подобного исхода не решила.

Но, удрученный тысячами мук,

Избегну я оков. И все ж слабей

Всегда искусство, чем необходимость..

Хор

А кто ее кормилом управляет?

Прометей

Три Мойры и Эриннии, что помнят

Всё.

Хор

Разве Зевс слабее, чем они?

Прометей

Ему своей не избежать судьбы.

Хор

Ужели Зевс не вечно будет править?

Прометей

Об этом не узнать тебе, оставь.

Хор

Великое, как видно, ты скрываешь!

Прометей

Перемените лучше разговор!

Не время говорить об этом: тайна

Должна быть сокровенной. Если я

Ее уберегу, то от мучений

И от позорных уз освобожусь.

Стасим II

Хор

Строфа I

Да не нарушит воля моя

Мощи державного Зевса!

Да не замедлю, помня о ней,

Я на алтарь твой бедра быков

Вновь возлагать, мною закланных

Возле бессонной синей стези

Струй океана!.. С другими

Пусть не веду праздных бесед!..

И да живет это всегда

В сердце моем!

Антистрофа I

Сладостно длить мне долгий свой век,

Дерзостной веря надежде,

Радостью светлой сердце питая!..

Но содрогаюсь, видя тебя

Тысячью мук мучимым тяжко!..

Ты ж не трепещешь гневного Зевса —

Ты своенравно и ныне

Боготворишь милых тебе

Недолговечных смертных людей,

О Прометей!..

Строфа II

Друг мой, поверь – неблагодарна

Их благодарность: сам погляди —

Разве сумели б тебя защитить?..

Разве и сам ты не видишь жалкой

Слабости, сонным мечтаньям подобной?

Разве не ею, словно цепями,

Скованы ноги смертных слепцов?..

Нет, не смогут замыслы их

Мир перестроить, Зевсу подвластный!

Антистрофа II

Это скажу, о Прометей,

В злую вникая участь твою!

Ах, не такую ведь песнь я певала

В день перед свадьбой, когда младую

Мы омывали невесту, когда,

Веном богатым сладко пленив

Робкое сердце, ты дорогим

Стал супругом девы морской,

Нашей сестры – Гесионы!

Вбегает Ио. У нее на лбу коровьи рога.

Эписодий III

Монодия[8]

Ио

Что за край? Что за люди? Какой э го муж

Железом цепей прикован к скале,

Под бурей ветров? За какие грехи

Он кару несет? Скажи мне, куда

Зашла я, бедняжка, скитаясь?

А!.. А!..

Вновь меня жалит безумие;

Аргоса землерожденного

Гонится призрак за мной.

Пастыря многоочитого,

Матерь-Земля, прогони!

Вот он сверкает глазами лукавыми!

Нет ему, мертвому, успокоения:

Из преисподней, из мрака могильного

Вечно меня, горемыку, преследует,

Жалит очами и гонит, голодную,

По прибрежным пескам.

Строфа

Поет, звенит в ушах свирель из тростника.

Как знаком сон наводящий звук,

Сердце терзающий!.. Горе мне, горе мне!..

О, куда забреду

В долгом блужданье, скиталица я?

О, за какой тягостный грех, Зевс, ты меня

К тысяче мук присудил?..

Зачем, пугая призраком ужасным,

Безумную деву мучишь?..

Сожги меня огнем, сокрой меня в земле,

Брось меня в пищу тварям подводным!

Иль мои моленья

Ты не слышишь, царь?..

Вконец измучили всю меня

Скитанья по земле. Не ведаю, когда

Я избегну бедствий.

Услышь девы рогатой скорбный вопль!

Прометей

Как не услышать оводом гонимой

Инаха бедной дочери? Она

Любовью опалила сердце Зевса

И – Гере ненавистна – против воли

Свершает в муках бесконечный бег!..

Антистрофа

Ио

Откуда знаешь ты про моего отца?

О, скажи мне, многострадальной, кто,

Кто ты, страдающий, бедный сам, бедной мне

Правду сказавший всю?

Да, ты назвал мою – божью болезнь, —

Ту, что томит, сушит мне грудь, словно бичом

Гонит по всей по земле!..

Голодная, безумными прыжками,

Гонимая гневом Геры,

Сюда примчалась я стремительно… О, кто,

Кто из людей страдает сильнее?..

Но поведай ясно,

Что еще грозит

В грядущем мне, многоскорбной?

Лекарство назови, целящее болезнь,

Если только знаешь.

Скажи! Деве-скиталице дай ответ!

Прометей

Скажу тебе все, что желаешь знать,

В простых словах, загадок не вплетая,

Как говорят с друзьями: Прометея

Ты видишь, дарователя огня.

Ио

О благодетель смертных, бог несчастный,

За что же, Прометей, страдаешь ты?

Прометей

Я только что страдания мои

Оплакивал.

Ио

О милости прошу я!

Прометей

Какой, скажи? Тебе открою всё.

Ио

Скажи, кто приковал тебя к утесу?

Прометей

Державный Зевс Гефестовой рукой.

Ио

А за какую платишься вину?

Прометей

Достаточно того, что я сказал.

Ио

Теперь еще поведай мне, несчастной:

Моим блужданьям будет ли конец?

Прометей

Поверь, тебе не знать об этом лучше.

Ио

Страданий, мне грозящих, не скрывай!

Прометей

Что ж! Мне легко твою исполнить просьбу.

Ио

Зачем же медлишь и не говоришь?

Прометей

Боюсь я, что твою взволную душу.

Ио

Прошу, не слишком обо мне заботься.

Прометей

Коль хочешь, я могу сказать. Так слушай…

Хор

Нет, погоди! Немного наслажденья

И мне оставь! Послушаем сначала

Рассказ печальный от нее самой.

А ты затем поведаешь о прочем.

Прометей

Твой долг, о Ио, с ними быть любезной,

Они ведь сестры твоего отца.

К тому ж отрадно горестную долю

Оплакивать в присутствии того,

Кто проливает слезы состраданья.

Ио

Я не могу ответить вам отказом,

И в ясных вы услышите словах

То, что хотите знать, – хоть я и плачу,

Рассказ ведя о божьем вихре, смявшем

Меня навеки и красу сгубившем…

Всегда, всегда ночные сновиденья,

Скользя в мою девичью спальню, мне

Нашептывали сладкие слова:.

«О девушка-счастливица, что долго

Ты девствуешь? А можешь ты вступить

В великий брак: ведь Зевс стрелой желанья

Воспламенен, и жаждет он с тобой

В любви соединиться. О дитя,

От Зевсова не уклоняйся ложа,

Но приходи на пышный Лерны луг,

Где пастбища отцовские и хлевы,

Чтоб Зевса взор любовью утолить».

Такими снами мучилась все ночи

Я, бедная, пока не рассказала

Отцу о сновидениях ночных.

И много он послов тогда отправил

И в Дельфы и в Додону, чтоб узнать,

Каким деяньем иль какой мольбою

Богов умилостивить. Но послы

Неясные и темные вещанья

Нам приносили. Наконец к Инаху

Пришел ответ: бог ясно говорил

И требовал из дома и отчизны

Изгнать меня, чтоб я одна блуждала

Из края в край, до рубежей земли.

Иначе тотчас молнией с небес

Ударит Зевс – и весь погубит род!

И, Локсия пророчествам доверив,

Изгнал меня отец, но против воли:

Железною уздой принудил Зевс

Свое веленье выполнить. И вдруг

И разум мой и прежняя краса

Разрушились; вы видите – рогатой

Я сделалась. Безумными прыжками

Я, жалимая оводом, помчалась

К Керхнейским усладительным струям

И к Лернскому источнику, Пастух,

Свирепый Аргос, сын Земли, меня

Сопровождал повсюду и везде

Следил за мной несчетными очами.

Но вот внезапно и нежданно смерть

Его сразила. Я ж из края в край,

Безумием терзаема, блуждаю

По всей земле, бичом гонима божьим…

Ты слышал всё. Теперь же, если можешь

Мне предсказать о прочем, говори!

Но ложными не утешай словами

Из жалости: всего противней мне

Искусные, неискренние речи.

Френ[9]

Хор

Довольно! Довольно!

Молчи! О, замолчи!..

Ах, не знала я, что так слух смутит

Странный твой рассказ!..

Ах, не знала я,

Что нестерпимый,

Непереносный

И злой твой позор

Двойной пронзит иглой

Душу мою!..

О Судьба!.. О Судьба!..

Вся дрожу, видя злой,

Ио, жребий твой…

Прометей (хору)

Ты рано ужасаешься и плачешь,

Узнаешь и о прочем, погоди.

Хор

Так говори: страдающим отрадно

Заранее о горестях узнать.

Прометей

Я вашу первую исполнил просьбу.

Вы знать желали от нее самой

Ее страданий горестную повесть.

Послушайте об остальном, о муках,

Которые от Геры претерпеть

Ей суждено. А ты, о дочь Инаха,

Мои слова слагай глубоко в сердце,

Чтоб знать конец скитанья твоего.

Отсюда по невспаханным полям

Направишься к востоку и придешь

К бродячим скифам; под открытым небом

Они проводят жизнь свою в* шатрах

(Что движутся при домощи колес)

И далеко из луков мечут стрелы,

Разя врагов. Ты к ним не подходи,

Но путь держи к береговым обрывам,

Где стонут волны ропотом глухим.

Налево от тех мест живут халибы,

Железа ковачи; ты их страшись:

Они свирепы, негостеприимны.

Придешь к реке Обиде, что недаром

Зовется так; ты брода не ищи

Через нее: она непроходима;

И наконец достигнешь самого

Царя всех гор – Кавказа, с чьей вершины

Могучая и бурная река

Срывается. Ты перейдешь хребты

Высокие – и там пойдешь на полдень,

Пока не встретишь войска амазонок,

Не любящих мужей; они живут

Близ устья Фермодонта, в Фемискире,

Где челюстью свирепой Сальмидес

Грозит судам средь вспененного моря.

Охотно путь они тебе укажут!

Ты к Истму Киммерийскому придешь —

К проливу узкому, – и Меотиды

Должна ты храбро переплыть пролив;

И средь людей останется молва

Об этой переправе: это место

Боспором назовется в честь тебя.

Оставив за собой поля Европы,

На материк асийскнй вступишь ты…

Не кажется ли вам равно жестоким

Ко всем созданьям царь богов? Ведь он,

Желая быть супругом этой смертной,

Ее обрек скитаниям таким!

О девушка, ты горького для брака

тяжала жениха!.. Но то, что слышишь,

Поверь, – начало только бед твоих!

Ио

Увы мне! Увы!

Прометей

Ты вскрикнула опять и застонала!

Что сделаешь, узнав об остальном?

Хор

А разве ждут ее еще страданья?

Прометей

Тоски и скорби бурные моря!

Ио

Зачем мне жить? Не лучше ль мне с утеса

Низвергнуться теперь же, чтоб, о землю

Ударившись, избавиться от бед?

Ведь много лучше умереть однажды,

Чем день за днем мучительно страдать.

Прометей

Тебе бы не стерпеть моих страданий!

Ведь мне и умереть не суждено:

Была бы смерть спасением от муки.

Теперь же нет конца моим мученьям,

Покуда власти не утратит Зевс.

Ио

А разве Зевс когда-нибудь падет?

Прометей

Ты, верно бы, при этом ликовала?

Ио

Еще бы нет! От Зевса мука вся.

Прометей

Тогда узнай, что вправду будет так.

Ио

Кто ж у него похитит царский скиптр?

Прометей

Сам у себя, безумием охвачен.

Ио

Но как? Коль мне не повредит, скажи.

Прометей

Он вступит в брак и после пожалеет.

Ио

С богиней или смертною? Ответь…

Прометей

Об этом говорить не подобает.

Ио

Итак, жена сведет его с престола?

Прометей

Родив дитя сильнее, чем отец.

Ио

И он судьбы предотвратить не может?

Прометей

Нет, если я не выйду из оков.

Ио

А кто ж избавит против воли Зевса?

Прометей

Он должен быть из рода твоего.

Ио

Как ты сказал? Мой сын тебя избавит?

Прометей

Он третий родом, после десяти.

Ио

Мне непонятно это предсказанье.

Прометей

Не спрашивай и о своих скорбях.

Ио

Не отнимай того, что обещал мне.

Прометей

Одно из двух тебе открыть могу я.

Ио

Что ж именно? Дай выбрать! Отвечай!

Прометей

Что рассказать мне? О твоих страданьях,

О том ли, кто меня освободит?

Хор

И ей и мне ты окажи услугу,

Мою исполни просьбу. Ей поведай,

Чем кончатся ее скитанья, мне же —

Кто явится спасителем твоим.

Прометей

Коль вам угодно, я не возражаю —

Открою все, что вы хотите знать.

Во-первых, Ио, о твоих скитаньях

Скажу, а ты в уме запечатлей.

Когда пройдешь ты реку, ту, что делит

Материки, на пламенный восток

Направишься, Шумящую пучину

Оставив за собой, достигнешь ты

Горгоновых полей Кисфены, где

Сидят три древних девы Форкиады,

Похожие на лебедей: они

Имеют общий глаз и зуб единый.

Ни солнце их лучами не ласкает,

Ни месяц ночью. А вблизи от них

Живут Горгоны, три сестры крылатых

И змеекудрых; и никто из смертных,

Увидев их, дышать уже не может.

Я говорю, чтоб ты остерегалась!..

Послушай и о зрелище другом:

Остерегайся грифов с острым клювом —

Собак безмолвных Зевса; берегись

И войска одноглазых аримаспов,

Что на конях кочуют и живут

У златострунных вод реки Плутона.

Не приближайся к ним… Затем придешь

Ты в край далекий, к черному народу,

Живущему у солнечных ключей,

Там, где река Эфиоп. Путь держи

Вдоль берегов ее до водопада,

Где древний Нил струил с Библосских гор

Священные и сладостные волны.

И в землю трехугольную тебя

Он приведет – туда, где устья Нила…

Тебе и детям, Ио, суждено

Там основать поселок отдаленный…

А если что в речах моих темно,

Переспроси: ведь у меня досуга

Гораздо больше, чем бы мне хотелось.

Хор

Коль ты еще мне можешь рассказать

О горестных скитаниях ее,

То говори, а если речь окончил,

Поведай нам о том, что обещал.

Прометей

Все слышала она, а чтобы знала,

Что не напрасно слушала меня,

Я расскажу и то, что претерпела

Она досель, и этим подтвержу

Правдивость слов моих… Событий много

Я опущу и подхожу к концу.

В Молосскую пришла ты землю, где

Находится нагорная До дона

И Зевса Феспротийского престол.

Там шелестом чудесные дубы

Тебе вещали прямо, без загадок,

Что Зевса славной будешь ты женой…

Не льстит тебе воспоминанье это?

Безумием ужаленная, прочь

Ты понеслась дорогою прибрежной

К широкому залижу Реи… Вспять

Оттуда ты примчалась в бурном беге…

Тебе поведаю, что этот брег

Приморский наречется Ионийским

В грядущем:-в память о твоих скитаньях!..

Вот доказательство тебе, что видит

Мой ум побольше, чем открыто всем!

Об остальном и вам и ей скажу,

Вернувшись на стезю своих речей…

Есть град Каноб у самых устьев Нила

И на краю Египетской земли.

Там Зевс тебе вернет твой прежний разум,

Тебя коснувшись ласковой рукой.

Родишь ты сына черного, Эпафа,

И это имя будет соименно

Чудесному рождению его.

И будет он возделывать ту землю,

Которую поит широкий Нил…

А в пятом поколенье пятьдесят

Сестер вернутся против воли в Аргос,

От родственного брака убегая

С двоюродными братьями. Они,

Как ястребы, что мчатся вслед голубок,

Безумные, за браком, их губящим.

Погонятся, но не допустит Зевс:

Пеласгова земля их трупы примет,

Рукою жен зарезанных в ночи.

Все жены умертвят своих супругов,

В крови купая двулезвейный меч…

Пускай отметит такая же Киприда

Моим врагам!.. Но из невест одну

Желанье очарует, и не сможет

Она убить того, с кем делит ложе,

И малодушной предпочтет прослыть,

Но не убийцей. От нее-то Аргос

Получит род прославленных царей…

О всем подробно в двух словах не скажешь.

И из ее потомства народится

Отважный муж со знаменитым луком,

И он меня от мук освободит.

Так древняя мне предсказала мать,

Фемида-Титанида. Как все будет,

Об этом слишком долго говорить,

Да и тебе не вижу пользы в трм.

Ио

О! О! О!

Опять эти приступы! Бешенство жжет,

И безумия жгучее жало меня

Палит без огня!

И от ужаса сердце стучит и стучит,

Сотрясая ударами гаснущий ум.

Все кружится, вертится в мутных глазах…

Я охвачена бешенством, брошена в бег…

Немеет язык, и тонут слова

В волнах безумного бреда.

(Ио убегает.)

Стасим III

Хор

Строфа

Да, мудрым, да, мудрым был тот, кто,

Нас упредив,

Верную мысль в сердце берег,

А потом громогласно

Провозгласил:

«Здесь все обретешь,

В брак вступив с равной себе! Лучшего нет!»;

Но хорошо ль, если ты, жалкий бедняк,

Тянешься к той, что, чванясь знатной родней,

Всех дивит роскошью нег?..

Антистрофа

О Мойры: Да ни одна из вас трех

Не лицезрит

Зевса со мной, в лоно его

От земли унесенной!..

Или чтоб был

Супругом мне тот,

Кто с небес в брачный лишь час в терем сойдет.

Я трепещу, видя тебя, Ио, что вдаль

Мчишься опять – безбрачна! – девством томясь,

Жертва мук злобной Геры!

Эпод

Но для меня лишь равный брак не страшен!

О, только бы любовь богов могучих

Неумолимыми очами

Не засматривалась на меня!

Боренье без победы, плен безвыходный!

И я не знала б, как мне жить… И делать что?..

И как бы я сумела избежать

Страстной мечты твоей, Зевс?

Эксод

Сцена 1

Прометей

Смирится Зевс, хотя он сердцем горд.

Он в брак вступить задумал, но жена

Лишит его небесного престола;

Тогда свершится Кроново проклятье,

Которым, с трона древнего упав,

Он угрожал… А как избегнуть бедствий,

Никто сказать не может из богов.

Я ж знаю – как. Так пусть сидит надменно,

Надеясь на небесные грома

И потрясая огненной стрелою,

Нет, не помогут молнии ему,

И он падет падением бесславным.

Такого он готовит сам себе

Борца непобедимого, который

Найдет огонь, разящий лучше молний,

И гром сильней громов небесных Зевса.

Он сломит Посейдоново копье —

Трезубец, бич морей, трясущий землю.

И затрепещет Зевс и будет знать,

Что быть рабом – не то, что быть владыкой.

Хор

Чего желаешь – Зевсу ты сулишь.

Прометей

Чего хочу и что должно свершиться!

Хор

Ужель над Зевсом будет новый царь?

Прометей

Он муки понесет тяжеле этих.

Хор

И это не боишься говорить?.

Прометей

Чего страшиться? Смерть не суждена мне.

Хор

Он может муки худшие послать.

Прометей

Пускай пошлет! Всего я ожидаю.

Хор

Но мудры те, кто Адрастею чтут.

Прометей

Так покоряйся, льсти, молись владыке,

Меня же Зевс заботит меньше всех.

Пусть действует, пусть правит напоследок

Как хочет, – ведь теперь ему недолго

Повелевать богами на Олимпе…

Появляется Гермес

Но Зевсова посланца вижу я,

Слугу тирана нового. Конечно,

Он с новыми известьями пришел.

Сцена 2

Гермес

С тобой, хитрец, язвительный чрезмерно,

Я говорю, с виновным пред богами,

С тобой, огонь укравшим для людей.

Отец велит, чтоб ты сказал о браке,

Который у него отнимет власть.

И говори яснее, без загадок,

Подробно все. Не заставляй меня,

О Прометей, к тебе являться дважды.

Ты видишь, Зевса нелегко смягчить.

Прометей

О, как звучит напыщенно и гордо

Вся эта речь прислужника богов!

Вы думаете, новые цари,

Что вечно вам блаженствовать в твердынях?

Но разве я не видел, как с Олимпа

Упали два тирана? И увижу,

Как третий, ныне правящий, падет

Падением позорнейшим и скорым.

Не думаешь ли ты, что трепещу

Я пред богами новыми? Нимало!

А ты спеши вернуться тем путем,

Каким пришел. Ответа не получишь!

Гермес

Однако за такое дерзновенье

Уже несчастьем поплатился ты.

Прометей

Уверен будь, что я б не променял

Моих скорбей на рабское служенье.

Гермес

Так, видно, лучше быть слугой скалы,

Чем верным вестником отца-Зевеса?

Прометей

Обидчиков отрадно обижать.

Гермес

Ты, кажется, блаженствуешь и в бедах?

Прометей

Блаженствую? Подобного блаженства

Моим врагам желаю – и тебе.

Гермес

Ты и меня винишь в своих несчастьях?

Прометей

Я ненавижу всех богов: они

Мне за добро мучением воздали.

Гермес

Безумием, я вижу, болен ты.

Прометей

Коль ненависть к врагам считать болезнью.

Гермес

О, ты бы в счастье был невыносим!

Прометей

Увы!

Гермес

Не знает Зевс такого слова.

Прометей

Всему научит время и его.

Гермес

А ты еще уму не научился.

Прометей

Не говорил бы я тогда с рабом.

Гермес

Не скажешь то, что знать отец желает?

Прометей

А надо бы! Он – благодетель мой.

Гермес

Глумишься надо мной, как над ребенком!

Прометей

А разве ты ребенка не глупей,

Коль думаешь, что я тебе отвечу?

Ни хитростью, ни казнью не заставит

Меня вовек поведать тайну Зевс,

Пока позорных уз не разрешит.

Так пусть же огненной разит стрелою,

Подземным громом пусть гремит, смешает

Все небо в белокрылую метель —

И все до основанья уничтожит:

Меня не сломит он, и не скажу я,

От чьей руки он потеряет власть.

Гермес

Смотри, тебе упрямство не поможет.

Прометей

Все это мной давно предрешено.

Гермес

Решись, решись, безумец, стать разумным,

Страданьями наученный своими!

Прометей

Напрасно докучаешь разговором:

Я, как волна морская, глух к тебе.

Не думай, что из страха перед Зевсом

Я стану бабой, буду умолять,

Как женщина, заламывая руки,

Чтоб тот, кого я ненавижу, снял

С меня оковы. Не бывать тому!

Гермес

Я, кажется, напрасно говорил:

Такое сердце просьбами не тронуть.

Как юный конь, грызущий удила.

Уперся он и борется с вожжами.

Но слабы ухищрения твои:

Упрямство у того, кто неразумен,

Скажу тебе, бессильно совершенно.

Коль слов моих ты слушаться не будешь,

Смотри, какая буря бед тебя

Настигнет неизбежная. Во-первых,

Отец, с небес низвергнув гром, огнем

Утес твой островерхий раздробит

И в каменных объятиях скалы

Твое сокроет тело. И года,

Года пройдут, пока ты выйдешь вновь

На белый свет. А Зевсов пес крылатый

Орел его кровавый – будет жадно

Терзать лохмотья тела твоего, —

Незваный гость на пире ежедневном, —

И черную, объеденную печень

Он будет рвать… А ты конца мучений

Не жди, пока не явится тебе

На смену некий бог-освободитель

И не захочет за тебя сойти

В Аида сумрак, в Тартара глубины.

А потому размысли. Не пустая

Здесь похвальба, а твердый приговор.

Не знают лжи Зевесовы уста.

Все, что сказал, он сделает! Подумай

И посмотри, и своему упорству

Не приноси благоразумья в жертву!

Хор

Нам кажется, что дело говорит

Тебе Гермес. Велит, упорство бросив,

Благоразумья мудрого искать.

Послушайся! Упорствовать в ошибке

Для мудрого позорно и постыдно.

Прометей

О том, что сейчас он мне возвестил,

Я заранее знал. Но муки терпеть

Врагу от врагов – не позорно ничуть.

Так пусть же мечами небесных огней

Терзать меня кинется, пусть от громов

Сотрясется под натиском бурных ветров

Вся эфирная высь и до самых корней

Колеблет глубины земли ураган.

И пусть он смешает волны морей

И звезд небесных пути в сплошном

Движенье и шуме и тело мое

Пусть бросит на черного Тартара дно:

Но в водовороте железной судьбы

Меня умертвить он не может!

Гермес

Такие решенья, такие слова

Одним сумасшедшим пристали! И чем

Отличается он от безумных теперь

В своей похвальбе, что не знает узды?

Но вы, что состраждете бедам его,

Отойдите скорее от этой скалы:

Не то ваш рассудок навек потрясут

Свирепого грома раскаты.

Хор

Другие советы давай мне, и их

Послушаюсь я. Но некстати сказал

Ты эти слова, нестерпимые мне:

Ужели мне подлость сделать велишь?

Вместе с ним я готова судьбу претерпеть!

Ненавидеть привыкла изменников я, —

И этот порок

Мне всех пороков противней!

Гермес

Ну так помните: я вам заране сказал —

Я предупредил вас. И, пойманы вдруг,

Не корите судьбы и не смейте роптать,

Что Зевс в нежданное бедствие вас

Повергнул. Не он, а вы сами себя!

Ведь, зная заранее все, не врасплох.

И не тайными кознями будете вы

Запутаны в сеть безысходной беды,

Но ввергнет в нее вас безумье.

(Гермес исчезает.)

Прометей

Уже на деле, а не на словах,

Задрожала земля,

И грома глухие удары гремят,

И пламенных молний извивы блестят,

И вихри крутят вздымаемый прах,

В неистовой пляске несутся ветра

Навстречу друг другу: сшибаясь, шумят

И празднуют дикий и ярый мятеж,

Смешались в одно небеса и земля…

И всю эту бурю послал на меня

Разгневанный Зевс, чтоб меня устрашить!

О матерь святая моя! О эфир,

Свой свет разливающий всюду, взгляни,

Как я напрасно страдаю!

При ударах грома и блеске молний Прометей вместе со скалою проваливается под землю.


Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Античность перед загадкой человека и космоса. Хрестоматия (И. И. Бурдукова, 2008) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я