Быстрый взлет. Королевские ВВС против люфтваффе (Джон Брехэм)

Книга Джона Брехэма, прославленного летчика-истребителя Королевских ВВС Великобритании, погружает читателя в гущу воздушных сражений Второй мировой войны. Брехэм захватывающе воспроизводит многочисленные атаки британских истребителей, описывает конструктивные особенности «бьюфайтеров» и «москито», на которых ему приходилось воевать, дает их подробные технические характеристики, рассказывает о слаженных действиях пилота и штурмана, об опасных ночных вылетах, а также о времени, проведенном в немецком плену после того, как его самолет был сбит над Данией.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Быстрый взлет. Королевские ВВС против люфтваффе (Джон Брехэм) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

БЫСТРЫЙ ВЗЛЕТ

Королевские ВВС против люфтваффе

Посвящается Стиксу, Джеко и другим храбрым людям, которые в ходе войны и затем поручали свои жизни в воздухе моим заботам.

Глава 1

Это рассказ о войне в воздухе, безжалостной схватке один на один человека с человеком, машины с машиной и человека со смертью; о самой захватывающей, опасной и требующей высокой квалификации из всех когда-либо изобретенных форм дуэли.

Это также история целого поколения молодых людей многих национальностей, в своем большинстве только что окончивших школу или университет, которые сражались в небе над Англией и Европой начиная с сентября 1939 г. и до победы союзников в 1945 г. Эта история о храбрости друзей и противников. О многих молодых людях, которые умерли за то, во что безоговорочно верили. Те из нас, кто тогда защищал Англию, вели странную, неестественную жизнь в осажденной крепости. Мы были фронтовыми летчиками-истребителями, день за днем и ночь за ночью уничтожающими врага. И все же, когда разгоряченными возвращались после боя, пробовали в течение нескольких часов отдыха вести почти нормальную, цивилизованную жизнь среди гражданского населения, часто в тихих деревнях и маленьких городках, которые не затронула война и где жизнь оставалась спокойной. Многие из нас возвращались к жене и детям в свой родной дом, как в течение продолжительных периодов делал я. Мы пили с местными жителями в английских пабах, порой всего час спустя после фантастического спасения или рискованной победы. Кто обвинит нас, если мы зачастую пили слишком много, чтобы снять напряжение?

Прежде всего, это история замечательного чувства товарищества, верности и преданности, которые придавали нам уверенность и желание продолжать сражаться до тех пор, пока не победим.


25 июня 1943 г. было прекрасным днем. Вторжение в Европу продолжалось уже в течение почти трех недель. Союзники объединенными усилиями добились первоначального успеха, но продвинулись не слишком далеко вперед из-за ожесточенного сопротивления немцев, особенно на британском и канадском участках, где была сосредоточена большая часть их мощных танковых дивизий. Дон Уолш, мой новый штурман-австралиец, и я будем помнить этот день до конца жизни. Мы намеревались уничтожить мой тридцатый самолет противника, а вместо этого почти на год стали «гостями» немцев.

На истребителе-бомбардировщике «москито», позаимствованном у командира 21-й эскадрильи «Дадди» Дейла, мы вылетели из Грейвсенда[4] и приземлились в Уэст-Райнхэме,[5] чтобы дозаправиться перед рейдом в дальний тыл противника, в район города Барт, на Балтийском побережье Германии. Цель этого вылета на свободную охоту состояла в том, чтобы уничтожить немецкие самолеты в воздухе или на земле и расстрелять любые транспортные средства, которые сможем обнаружить на шоссе или железных дорогах.

Успех дневных рейдов в глубь вражеской территории основывался на неожиданности. Маршрут заранее планировали, чтобы избежать радаров, зенитной артиллерии и аэродромов противника, с которых нам наперехват могли подняться его одноместные «Мессершмиты-109» и «Фокке-Вульфы-190». Одиночный «москито», несмотря на его превосходные характеристики, не мог противостоять атакующим группам этих высокоманевренных истребителей. Необходимыми условиями для такого полета, как наш, было наличие облачности, закрывающей вражескую территорию, и возможность подхода со стороны моря.

Наземный персонал в Уэст-Райнхэме пополнял запас нашего топлива и проверял установленное в носовой части грозное вооружение – четыре 20-мм пушки и четыре 7,7-мм пулемета. Тем временем мы с Доном пошли в канцелярию офицера разведки[6] авиабазы Бастера Рейнольдса, моего старого друга, о котором я расскажу в этой книге позднее. Бастер проинструктировал нас относительно вражеской радиолокационной сети, расположения зенитной артиллерии и истребителей в Дании и Северной Германии. Мы планировали пересечь побережье Ютландии немного севернее Эсбьерга, где наземным ориентиром служил маяк; затем должны были двигаться к следующей точке, приблизительно в 16 км к югу от Копенгагена, конечно периодически меняя курс, чтобы запутать противника, и оттуда над Балтийским морем – к Барту, в Северной Германии. Наше предприятие требовало полета на предельно малой высоте над морем и землей, чтобы не быть обнаруженными сетью немецких радаров и наблюдательных постов.

Я не впервые должен был пролететь над Данией с подобной миссией, но получение самой последней информации было обязательным, если мы хотели, чтобы наш рейд прошел успешно. Больше всего нас беспокоили два аэродрома вражеских истребителей, в Ольборге, около северной оконечности Ютландии, и в Хузуме, немного южнее немецко-датской границы. По некоторым признакам, на этих базах находились несколько «мессершмитов» и «фокке-вульфов». Если их приведут в готовность, то наш пролет над Данией будет затруднен. Так что мы слегка изменили маршрут полета к нашей цели и разработали другой обратный маршрут. Офицер-метеоролог не гарантировал нам облачность на протяжении всего маршрута, как мы хотели. Однако мы чувствовали, что шанс есть. Возможно, его неуверенность была нам предостережением, но наше рвение отметало любые сомнения. Мы не понимали, что неустойчивая погода вкупе со множеством ошибок, которые я умудрюсь сделать, будут стоить нам свободы, едва не жизней.

Мы бодро позавтракали в офицерской столовой вместе с товарищами из 141-й эскадрильи, которой я командовал годом раньше. Вскоре после полудня мы Доном вскарабкались по лестнице в наш полностью загруженный самолет, заняли расположенные друг рядом с другом места и помахали руками на прощание. Минуту спустя, под ровный рев двигателей, мы начали наш путь к датскому побережью. На скорости 390 км/ч я летел на «москито» на предельно малой высоте над богатой зеленью сельской местностью Норфолка. Менее чем через 15 минут мы пересекли побережье около Кромера и снизились до 7,5 м над Северным морем, время от времени наши винты поднимали легкие брызги. Все это не было бравадой – летя как можно ниже, мы оставляли немецким радарам меньше шансов нас обнаружить. Будь мы столь же удачливы, как в предыдущих полетах, могли бы добиться полной внезапности. Полет такого типа был очень утомительным и требовал полной концентрации. Небольшая ошибка отправила бы нас к Нептуну.

Дон проверял свою аппаратуру и карты, чтобы гарантировать, что мы пролетим над вражеским побережьем в нужном месте. Поскольку нам предстояло преодолеть около 480 км, чтобы пересечь Северное море, это была совсем не легкая задача.

Эта часть полета всегда была самой тягостной. Каждый имел время для размышлений – слишком много времени. Я знал из опыта, что страх не даст мне обрести уверенность до тех пор, пока мы не достигнем вражеской территории. Так было всегда – мои тревоги исчезали, как только мы оказывались над побережьем противника.

Двигатели звучали мелодично, и погода в настоящее время была, как говорится, «то, что доктор прописал», во всяком случае, казалась такой. Облачность закрывала небо на высоте приблизительно от 600 до 900 м, видимость под ней была превосходной. Скоро мы с тревогой стали высматривать впереди проблеск береговой линии и осматривать небо в поисках скрывающихся истребителей. Навигация Дона была совершенной. Мы должны были достичь цели приблизительно через 10 минут. Я напряженно подался вперед, чтобы увидеть отдаленную линию побережья.

– Есть, тонкая карандашная линия на горизонте. Вон та башня, должно быть, маяк. Именно он.

Дон проверил положение наземного ориентира по карте, и мы слегка изменили курс, чтобы выполнить более точный поход к берегу.

До побережья оставалось еще несколько километров, когда я увидел два корабля, немецкие эсминцы или торпедные катера. Проклятье! Они не могли не заметить нас и конечно же передадут предупреждение в части береговой обороны и люфтваффе. Я ушел вправо в надежде остаться незамеченным, но нам не повезло. Оба корабля стали зигзагообразно менять курс и увеличили скорость, что мы заметили по их кильватерному следу. В результате вместо того, чтобы пересечь побережье севернее Эсбьерга, мы пересекли его в нескольких километрах южнее. Мы оба могли слышать в нашем радиоприемнике легкое подвывание, которое, как мы знали, было следствием помех от работы немецкого наземного радара, пытавшегося засечь нас. На мгновение я подумал, не атаковать ли эти два корабля, но, поскольку мы не имели бомб, счел это делом бессмысленным. Так что мы продолжали лететь над побережьем, немного поднимаясь, чтобы пересечь дюны.

Впереди лежала плодородная плоская датская сельская местность, и, продолжая наш путь над полями и живыми изгородями, мы с Доном коротко обсудили, не прекратить ли нам полет. Теперь мы, без сомнения, утратили жизненно важный фактор внезапности, так что карты легли совсем не в нашу пользу. Тогда мы заметили, что подвывание в рации прекратилось. Они потеряли нас. Все, что они знают, – мы где-то над их территорией, и попытки найти нас теперь будут подобны поиску иголки в стоге сена.

– Что скажете, Дон? Продолжаем полет?

– О'кей, летим вперед.

К сожалению, мы не приняли в расчет эффективную службу наземных наблюдательных постов противника, которая в тот момент по телефону сообщала о нашем продвижении в штаб противовоздушной обороны люфтваффе в Дании.

Мы втянулись в боевые действия, и теперь не было никакой речи о возвращении. Если я тогда испытывал смутное беспокойство, то это чувство вскоре оставило меня. Несмотря на плохие предзнаменования, мы все еще верили в успех. Мы не встревожились даже после того, как в тот момент, когда мы в восточном направлении пересекли Ютландию, нас над ее побережьем, севернее острова Фюн, обстреляли с нескольких маленьких судов. Это лишь показало нам обоим, что враг начеку. Погода, похоже, улучшалась, и облака, наше убежище, исчезали. Именно тогда Дон заметил радиомачты в Калуннборге, на западном побережье Зеландии, самого большого из островов Дании, на котором лежала ее столица Копенгаген. Задолго до войны, настроив приемник своих родителей на радио Калуннборга, я представил, что однажды увижу его с самолета во время воинственной миссии. Мы все еще держались на курсе, надеясь, что периодические изменения направления на 30 или около того градусов сбросят немцев с нашего следа.

Наконец, мы увидели вдали зеленые башни собора в Роскилле и повернули на юг, пересекая остров Мён и Балтийское море. К этому времени облаков в небе не было, и мы снова услышали подвывание в нашем радиоприемнике. У нас не осталось сомнений в том, что гунны[7] снова обнаружили, где мы находимся. Видя грозно вырисовывавшееся вдали немецкое побережье, мы начали разворот, чтобы вернуться домой.

Пока мы скользили над водами Балтики, Дон быстро дал грубый курс, чтобы вывести нас обратно к острову Мён и дальше к дому. На севере и западе были облака, и, хотя их нижняя кромка была значительно выше 600 м, условия оказались значительно более благоприятными. Мы решили, что более мудро будет пролететь над побережьем Ютландии примерно в том же месте, где мы его пересекли. Слабое завывание в нашем приемнике слышалось теперь почти непрерывно, так что я напоминал Дону, чтобы он посматривал назад – следил, не появятся ли немецкие истребители. Я осматривал местность впереди, пролетая низко над живыми изгородями и полями и неумышленно пугая мирных датских жителей и их рогатый скот. Это был единственный способ держаться вне поле зрения или, по крайней мере, затруднить обзор вражеских истребителей. Дон, конечно, постоянно проводил небольшие коррекции курса.

Мы достигли приблизительно середины острова Фюн, когда увидели большой дом. Над крышей этого прежде, видимо, частного особняка реял большой флаг со свастикой. Как раз в этот момент из ворот на проселочную дорогу выехал автомобиль. Увидев все это, мы неслись со скоростью 390 км/ч. Я был убежден, что это штабной автомобиль, так что потянул «мосси»[8] вверх и начал разворот, пока мы не набрали высоту приблизительно 460 м. По крайней мере, мы могли остановить тех, кто ехал в этом автомобиле. Возможно, там находилось важное нацистское официальное лицо или, еще лучше, какая-нибудь гестаповская свинья. Быстро включив электрический прицел, я слегка взял штурвал от себя, переводя самолет в пологое пикирование на скорости 420 км/ч. Впереди, приблизительно в 800 м, был автомобиль. Возможно, его пассажиры подумали, что мы немецкие летчики и выполняем приветственный проход на малой высоте. В 500 м от автомобиля, который теперь оказался в моем прицеле, я нажал на кнопку спуска на штурвале. «Мосси» немного вздрогнул, и кабина заполнилась запахом кордита,[9] в то время как из нашего оружия полился поток снарядов и пуль. Сначала выстрелы взметнули вверх грязь из придорожной канавы, а затем автомобиль был смят бронебойными и разрывными снарядами и пулями. Я едва не врезался в землю, сконцентрировавшись на стрельбе, но Дон по внутренней связи завопил «Вывод!», и я дернул штурвал на себя, как раз вовремя, чтобы проскочить над несколькими небольшими деревьями. Уголком глаза я увидел, что автомобиль опрокинулся в канаву и из него повали дым. «Мы остановили этого ублюдка», – заметил Дон. От возбуждения мы едва не забыли о нашем собственном положении, но почти сразу же поняли, что эта небольшая доля насилия конечно же обнаружит нас. Так что мы не стали задерживаться, чтобы лучше рассмотреть результаты нашей работы, а продолжили полет с еще большей, чем когда-либо, настороженностью.

– Мы будем над Рингкёбинг-фьордом через двадцать минут.

Информация Дона была ободряющей, поскольку как раз в этом месте мы хотели пересечь западное побережье Ютландии. Только над Северным морем мы могли расслабиться. Радиус действий немецких истребителей не позволял им следовать за нами.

Возможно, наша малозначимая атака сделала меня самонадеянным. Слой облаков выглядел хорошо, хотя располагался немного выше, чем хотелось бы, однако никто теперь в нас не стрелял, и в поле зрения не попадало никаких недружественных самолетов. Мы почти покинули оккупированную врагом территорию, летели над прекрасной, мирной датской сельской местностью. Показался узкий фьорд с полосой песчаных дюн, отделяющей его от серого Северного моря.

Я обдумывал эту безрезультатную экскурсию. В следующий раз мы планировали совершить подобный рейд к Норвегии, где можно хорошо поживиться. Мои размышления прервало тревожное сообщение:

– Два истребителя подходят с задней полусферы.

– Проклятье. Как далеко, Дон?

Прежде чем он ответил, я бросил быстрый взгляд через плечо и увидел их в полутора километрах. Они быстро приближались. Я был так близко к земле, что не мог спикировать, чтобы быстро набрать скорость, поэтому передвинул рычаги секторов газа до отказа вперед. Нам оставалось подождать несколько драгоценных секунд, пока самолет не ускорится. Почему я выполнял полет на скорости 390 км/ч, не знаю. Мы должны были покидать вражескую территорию со скоростью 480 км/ч, и, поскольку наша максимальная скорость была почти такой же, как у «Фокке-Вульфа-190» и «Мессершмита-109», сомнительно, чтобы кто-то из них перехватил нас. Отстегнув привязные ремни, Дон теперь стоял на коленях, глядя назад. Так он мог сообщать мне точную информацию о дистанции и положении противника, которого мы идентифицировали как два «Фокке-Вульфа-190». Как только мы набрали скорость 450 км/ч, я резко взял штурвал на себя, направляя «мосси» почти вертикально к облакам, хорошо зная, что, если не смогу уйти в их тонкий слой, наши шансы на спасение будут невелики. Преследуй нас только один истребитель, мы, вероятно, смогли бы обороняться, как делали в прошлом. Два же самолета меняли дело. Было лишь вопросом времени, когда один из них загонит нас в позицию, в которой второй истребитель выпустит убийственную очередь.

Пара «фокке-вульфов» теперь разошлась, один находился приблизительно в 400 м перед другим.

– Внимание, Боб, этот ублюдок примерно на дальности огня.

В ходе почти вертикального набора высоты «мосси» постепенно терял скорость, тем не менее, спасительные облака все еще в 600 м выше нас, намного выше, чем я думал. Я прекратил подъем и в тот же самый момент начал крутой левый вираж, уперев штурвал в живот. В глазах все потемнело, так как под действием перегрузки кровь отлила от головы к ногам. Это мгновение спасло нас, поскольку гунн не мог следовать за нами на крутом вираже. Как только он оторвался, я перешел в вираж в противоположном направлении, тем временем этот «фокке-вульф» ушел вверх, и, сделав разворот на горке, зашел ко мне спереди. Мы теперь были на высоте 600 м над Ютландией, но, сконцентрировавшись на одном, я совсем забыл о втором истребителе. Это была ошибка, о которой всегда предупреждают молодых пилотов, и теперь, имея четырехлетний боевой опыт, я все же сделал ее. Первый «фокке-вульф» быстро приближался, и внезапно я увидел зловещие мерцающие вспышки в его носовой части и на крыльях, когда он открыл огонь из пушек и пулеметов. Казалось, он не мог промахнуться, но, к моему изумлению, попаданий не было, и я даже забыл нажать на спуск своего собственного оружия, когда он на мгновение заполнил мой прицел. Но теперь уже было поздно. Я это понял, услышав тревожный голос Дона и уголком глаза увидев второй «фокке-вульф», стремительно приближавшийся справа снизу. Я начал отчаянный разворот в его сторону, одновременно набирая высоту, чтобы как можно сильнее затруднить ему прицеливание, но было слишком поздно. Во время моего энергичного маневра «мосси» потерял скорость, и, когда моя правая плоскость опустилась, самолет задрожал от попаданий 30-мм снарядов и пуль. «Фокке-вульф» был так близко, что вся его носовая часть, казалось, утопала в огне, когда стреляли пушки. У меня во рту пересохло. Левые двигатель и крыло загорелись, и я в любую минуту ожидал взрыва, который предаст нас забвению. Опустив нос, мы, казалось, вертикально пикировали в Северное море. В этот момент другая очередь разнесла на части приборную доску и боковые панели фонаря. Я так никогда и не понял, почему пули не нашли Дона или меня.

Я не забыл сказать Дону: «Отлично, нас достали». Я не знал, как выйти из пикирования прежде, чем мы разобьемся. Даже понимая, что мы погибнем, я больше не испытывал страха. Лишь испытал беспокойство о своей семье, поскольку в это мимолетное мгновение она занимала все мои мысли. Возможно, это побудило меня предпринять энергичную попытку спасти нас. Я изо всех сил потянул штурвал на себя, каким-то чудом самолет отреагировал и начал выходить из смертельного пике. Мы выровнялись уже над самой водой, летя параллельно побережью приблизительно в 200 м от берега. Выключив левый двигатель, я велел Дону зафлюгировать винт, чтобы уменьшить тормозящий эффект от его медленно вращавшихся лопастей. От волнения он нажал не на тот тумблер и едва не остановил наш исправный двигатель. К счастью, я вовремя увидел это и, отбросив его руку, исправил ошибку. Одновременно я включил встроенный огнетушитель левого двигателя, надеясь сбить пламя. Но оно уже стало слишком сильным и продолжало держаться. В эти короткие секунды я обнаружил, что мы еще частично сохранили управление и можем держаться в 100 м над берегом. В этот момент Дон сообщил:

– Они снова появились.

Взглянув через плечо, я увидел противника, приближающегося сверху сзади, чтобы добить нас. Снова раздался шум, когда снаряды врезались в мой добрый старый «мосси».

– Сбрось верхний люк! Сажусь на вынужденную на пляже! – закричал я.

Я знал, что в воздухе нет спасения и наш единственный шанс на выживание – посадка парашютированием на песчаном берегу, при том условии, что наш изрядно поврежденный самолет не взорвется при ударе.

Я убрал газ исправного двигателя, когда Дон сбросил верхний люк, пролетевший в воздушном потоке над нашим хвостом. Я даже не без энтузиазма подумал, что он попадет в одного из наших преследователей, но такого чуда не произошло. Наша скорость постепенно падала, и, когда мы готовились сесть «на живот», оба истребителя пролетели приблизительно в 8 м над нами. На секунду я получил шанс на одну быструю победу, чтобы отомстить за себя. Мне нужно было только слегка потянуть на себя штурвал и нажать на спуск оружия, но я был настолько поглощен посадкой на неровном песчаном берегу, что эта мысль лишь промелькнула у меня в голове. Так или иначе, это было безнадежное дело. Удар о землю яростно вдавил нам в плечи привязные ремни. Подскок в воздух, затем снова удар на скорости 240 км/ч. Я не мог выпустить шасси, поскольку самолет конечно же сразу перевернулся бы на спину, когда его колеса увязли в мягком песке. А с убранными шасси мы проскользили по песку и быстро остановились. В воде было только одно крыло, остальная часть самолета находилась на берегу. Невзирая на полученные порезы и ушибы, Дон выбил ногой боковую дверцу кабины, в то время как я выбрался через верхний люк.

Я думаю, что мы побили все рекорды, выбираясь из нашего полыхающего самолета. Он мог взорваться в любой момент, так что мы бросились бежать по пляжу под защиту дюн. Ноги вязли в песке, и приблизительно через двадцать шагов мы выдохлись и остановились передохнуть. Посмотрев вверх, мы увидели, что оба «фокке-вульфа» заходят для атаки и начинают пикировать на нас. Это был конец. Я не сомневался, что они собираются расстрелять нас. Поблизости не было никакого укрытия, а убежать мы не могли. Лишь стояли и молились. Когда они проревели над нами примерно в 6 м, ведущий, чью защищенную шлемом голову я смог четко разглядеть, помахал нам. Я помахал в ответ, и, когда они крыло к крылу отправились на свою базу, подумал, какими по-рыцарски честными противниками они были. Гул их двигателей стихал и постепенно наступила бы тишина, если бы не треск огня, пожиравшего обломки нашего самолета.

– Господи, какой чертовски длинный путь домой, – произнес я.

Не знаю, чего ждал в ответ от Дона на это очевидное заявление, но внезапно, словно в шоке, почувствовал себя невероятно одиноким. Независимо от того, что случится, похоже, пройдет много времени, прежде чем я смогу снова увидеть семью, и, конечно, существовала мрачная перспектива того, что я никогда больше не увижу ее. Дон молчал так же, как и я, ошеломленный нашим крушением и спасением от смерти, но я был уверен, что подобные мысли пробегали и в его уме. Это был лишь его второй вылет со мной, хотя до этого он провел успешный тур[10] штурманом на «митчелле». Он был женат всего несколько месяцев, и, поскольку был старше меня – ему исполнилось тридцать восемь, – это, вероятно, действовало на него гораздо тяжелее.

Мы видели, что приземлились на песчаную косу, отделявшую Рингкёбинг-фьорд от Северного моря. Нашей неотложной задачей было попытаться спрятаться до темноты. Мы пробыли в воздухе почти четыре часа, день уже близился к концу. Когда мы поднимались по песчаным дюнам, я неотступно думал о том, что дома сейчас наступило время вечернего чая.

Сумей мы продержаться до темноты, возможно, могли рассчитывать на помощь со стороны дружественно настроенных датчан и перебраться в Швецию, а затем домой. Мы достигли достаточно высокой точки в дюнах, которая давала хороший обзор и служила каким-никаким укрытием. Мы захватили с собой из самолета карты и, поскольку они не должны были попасть к немцам в руки, закопали их. Так же мы «похоронили» наши спасательные жилеты, но я решил оставить свой пистолет «люгер», это был трофей, офицер разведки взял его для меня у немецкого военнопленного, сбитого над Англией. Я считал, что он может быть полезен как средство убеждения, на случай, если какие-нибудь датчане решат быть нелюбезными.

Обсудив наше положение, мы успокоились и даже поверили в возможность избежать плена. На узкой дороге ближе к внутреннему краю фьорда мы заметили дом. Он казался пустым. Возможно, там можно укрыться до сумерек. Неожиданно километрах в полутора я обнаружил большое замаскированное сооружение, в котором мы сразу признали немецкий радиолокатор. Прежде я несколько раз пролетал над этим районом, но из-за превосходного камуфляжа никогда его не замечал. Я подумал, что солдаты оттуда, вероятно, уже в пути, чтобы арестовать нас. И вскоре увидел, что они действительно направляются к нам беспорядочной, разрозненной группой. Сейчас они были на расстоянии не более 400 м или немного больше. Мы слышали их гортанные команды. Наверняка они заметили нас. Прежде чем мы успели припасть к земле, чтобы оказаться вне поля их зрения, они открыли огонь из автоматов, и впервые в жизни я услышал свист пуль, пролетавших поблизости. Мы с Доном скатились на обратный склон дюны. Не было никакого смысла с одним пистолетом пытаться воевать против превосходящих сил, так что мы, съежившись и выглядя довольно недостойно, сидели и ждали, когда они наткнутся на нас. Первыми появились два или три солдата во главе с унтер-офицером. Они были из наземного персонала люфтваффе. Ни Дон, ни я не говорили по-немецки. Унтер-офицер стал обыскивать нас. Он быстро нашел мой пистолет и, было очевидно, не обрадовался этому. Толкая, они повели нас обратно к нашему все еще горевшему самолету. Сначала я был убежден в том, что они собираются расстрелять нас и бросить в огонь. Но унтер-офицер спросил:

– Bomben?

Я абсолютно ничего не понял, но кивнул. Полагаю, он хотел узнать, есть ли на борту какие-нибудь бомбы. Он хмыкнул и поспешно отправился с нами и остальной частью своего отряда к наблюдательному посту поблизости от радара. Там он втолкнул нас в небольшую комнату. Один из немцев вышел и вернулся с двумя чашками эрзац-кофе. Независимо от качества напитка, мы были благодарны – во рту у меня пересохло. Пока я медленно потягивал горячий напиток, мой ум постепенно осознавал тот факт, что война для нас обоих окончена. Я оцепенел от потрясения и едва мог смотреть в суровое лицо Дона, потому что знал – все произошло не случайно. Опыт должен был приказать мне повернуть обратно в самом начале, когда нас заметили с немецких кораблей. Решив продолжать полет, я допустил много еще и других ошибок; я не встревожился, когда было очевидно, что вся немецкая противовоздушная оборона в Дании узнала о нашем присутствии; не летел на максимальной скорости на обратном пути; и, наконец, совершил основной промах – сконцентрировавшись в бою на первом немецком самолете, упустил второй, смертоносный для нас истребитель. Это были главные ошибки, имелись и другие, незначительные.

Глава 2

Мои родители, израсходовав большую сумму денег на мое образование, надеялись, что я изберу одну из серьезных профессий. Пойду по стопам отца, викария англиканской церкви, или, возможно, остановлюсь на медицине. Но ни один из этих предметов не интересовал меня, и вскоре после получения школьного сертификата в Тонтоне, в конце 1936 г. я оставил школу и поступил на работу помощником клерка в полицейское управление графства Ланкашир в Уигане.[11]

Моя цель на этом этапе состояла в том, чтобы изучить основы полицейской работы и позднее обратиться с просьбой о приеме на службу в колониальные полицейские силы.

Спустя год или около того работа полицейским клерком мне надоела, и друзья убедили меня поступить в торговый флот. Мой отец был настроен категорически против этого, и я полагаю, что результатом этого конфликта стало то, что в декабре 1937 г., решив «послать все к чертям», я обратился в Королевские ВВС с просьбой о приеме на краткосрочную службу[12] в качестве офицера.

Записавшись вместе с большим числом страстно желавших поступления и более подходящих претендентов, я, к своему изумлению, узнал, что оказался среди относительно немногих принятых. Несколькими неделями позже я отправился в школу первоначальной летной подготовки в Десфорде, около Лестера.[13] Это была одна из нескольких таких школ, укомплектованных гражданскими инструкторами, но финансируемых министерством авиации.[14]

Это был типичный для большинства авиаклубов, возникавших в то время, маленький аэродром с травяным покрытием с двумя или тремя ангарами, несколькими административно-служебными постройками, клубом, служившим в качестве столовой для курсантов и штаба, и рядом зданий с холостяцкими квартирами для нас, курсантов.

Мои товарищи на этом курсе начальной летной подготовки происходили изо всех частей Содружества наций[15], мы были счастливой и беззаботной группой. Я подружился с парнем по имени Дэвид Бломли, с которым меня поместили в одной комнате. 9 марта нас привели на стоянку и познакомили с нашими самолетами, восхитительными небольшими «тайгер мотами».[16] Они были выстроены рядами, готовые подняться в воздух с инструкторами и курсантами. В этот момент я был возбужден и с нетерпением ждал полета. Тридцать минут спустя, когда мы приземлились, была совсем другая история. Будучи подвергнутым всем видам воздушных акробатических маневров из учебника, очень зеленый Брехэм, шатаясь, едва выбрался из «тайгер мота» с бортовым обозначением «G-ADPH». Но восстановление прошло быстро, и в пределах нескольких часов мы снова были в синеве неба. На сей раз все прошло гораздо спокойнее и мягче. Брехэм познавал азы полета.

Когда я думал, что готов к самостоятельному полету, моего инструктора заменили, вероятно, из-за моего довольно медленного прогресса, который, должен признать, начинал волновать и меня. Большинство курсантов самостоятельно поднимались в воздух после приблизительно восьми часов полетов с инструктором. Мы знали, что если не выполним самостоятельный полет в пределах 15 часов, то наше обучение на этом закончится. Меня утешал лишь тот факт, что Бломли имел те же самые проблемы. Он налетал с инструктором 15 часов прежде, чем был признан готовым к самостоятельному вылету, и успешно его выполнил.

Наконец, после получасового полета мой инструктор покинул свое место позади и сказал:

– Вы готовы. Я хочу, чтобы вы взлетели, сделали круг и сели, – вопросы есть?

– Нет, сэр.

Наконец после 14 часов с инструктором я выполнял самостоятельный полет. Это был прекрасный день, и мне хотелось летать по кругу как можно дольше, но на этом этапе я не должен был запятнать свою репутацию, так что, закончив круг, я начал плавный планирующий разворот для своей первой посадки. Это было сложным испытанием. Земля быстро приближалась. Моя скорость и мой хвост были немного выше, чем нужно, и, коснувшись земли, мой самолет подпрыгнул пугающим образом. Вспомнив о том, что говорили мои инструкторы, я дал полный газ и ушел с набором высоты для повторной посадки. Я снова сделал круг, повторяя сам себе вслух вещи, которые не должен был забыть сделать. Таким образом я приобрел уверенность и со второй попытки выполнил безупречную посадку. Я медленно рулил к тому месту, где стоял мой инструктор, ожидая взрыва ругательств в свой адрес. Вместо этого он поздравил меня и вообще был очень мил.

Теперь время в Десфорде пошло очень быстро. Вечерами наша молодая кровь несла погибель пабам в Десфорде с нашими непристойными песнями и дикими забавами. Мы еще не были служащими Королевских ВВС. Мы не носили никакой формы и не имели никаких званий. Однако наше денежное содержание было наравне с содержанием пайлэт-офицера[17] Королевских ВВС, – 11 шиллингов 10 пенсов в день. Мы умели избавляться от него за пугающе короткое время.

На этой стадии Гитлер уже начинал оказывать давление, и все мы чувствовали, что если нам не повезет, то война начнется до того, как мы будем готовы присоединиться к эскадрильям, поскольку пройдет много месяцев прежде, чем мы сможем закончить наше обучение.

Наконец, в Десфорде наступил день заключительной проверки в воздухе. Для этого тяжелого испытания я был представлен инструктору, флайт-лейтенанту Уитли. Он объяснил, что я должен выполнить, и мы вместе взлетели. Я был достаточно уверен во всем, кроме полета по приборам, так что, когда он велел мне поднять над кабиной колпак,[18] я не был счастлив. Я сообразил, что дела идут не слишком хорошо. Затем, занервничав, стал допускать серьезные ошибки. Наконец Уитли сказал:

– Хорошо, Брехэм, можете убрать колпак.

Я был уверен в том, что потерпел неудачу, так как он больше ничего не произнес, пока мы не приземлились. Потом он отвел меня в сторону и перечислил ошибки, которые я совершил. Наконец, он сказал:

– Хорошо, это все, но обратите внимание на ваш полет по приборам. Удачи.

Так я преодолел первую ступеньку. Затем, после короткого отпуска, мы должны были явиться в центр Королевских ВВС в Аксбридж,[19] для прохождения двухнедельной «муштры». В Аксбридже Бломли и меня снова определили на квартиру вместе. Интересно, почему летчикам было необходимо беспокоиться о таких вещах, как строевая подготовка. Однако теперь мы служили в Королевских ВВС, и это было нашей обязанностью в течение двух недель, необходимых для того, чтобы снабдить нас формой. Строевые упражнения и штудирование уставов подтянули нас, и в конце концов мы получили форму и выстроились для заключительного смотра. Мы ощущали гордость за принадлежность к Королевским ВВС, но ни один из нас все еще не имел желанных «крыльев».[20] К концу мая 1938 г. нам сообщили, что мы направляемся в авиашколы Королевских ВВС. Дэйв Бломли и я должны были прибыть в 11-ю авиашколу Королевских ВВС, которая только что открылась в Шоубери,[21] около Шрусбери.

Глава 3

Во время короткого отпуска я отправился домой и взял с собой Дэйва. Мои родители, казалось, привыкли к мысли о том, что свою карьеру я буду делать в авиации, так что отпуск прошел приятно. Дэйв проявлял большой интерес к моей сестре, предоставляя мне свободно заниматься собственными делами.

В течение трех следующих месяцев мы летали на двухместных, одномоторных бипланах «хаукер харт» и «одэкс».[22] Инструкторы должны были оценить нашу пригодность для полетов на истребителях, бомбардировщиках, а также для других типов воздушных операций. Пройдя этот курс, мы могли получить наши «крылья». Нам всем было очевидно, что впереди у нас военная карьера, что придется приложить много усилий в воздухе и на земле, если мы хотим преуспеть.

За исключением командиров звеньев, большинство наших инструкторов были сержантами. Прекрасные парни, большинство из них служили много лет, начав в качестве техников и позднее переквалифицировавшись в пилоты. Мне многое пришлось осваивать заново. После «тайгер мота» эти самолеты казались более трудными в управлении. У Дэйва возникли те же проблемы, но мы быстро прогрессировали. Одно из эффективных наказаний за плохой вылет состояло в том, чтобы вымыть с мылом и водой один из самолетов – занятие долгое и утомительное. Я выполнил немало такой работы.

Однажды командир звена флайт-лейтенант Бакс вызвал всех нас и сказал, что мы можем выбрать, в каком виде авиации предпочтем служить. Он заметил, что гарантировать не может, но наш выбор по возможности учтут. Большинство курсантов, включая Дэвида, выбрали тяжелые самолеты – бомбардировочную или береговую авиацию. Ими двигало желание получить в течение короткого срока службы в Королевских ВВС возможно больше опыта полетов на многомоторных самолетах. Такой опыт пригодился бы им, если после окончания службы они захотели бы поступить на работу в одну из пассажирских или чартерных авиакомпаний. Истребители же казались парням слишком «мелкими» для гражданской пассажирской авиации. Я же не имел ни малейшего желания становиться гражданским пилотом и все еще вынашивал мечты относительно поступления в колониальную полицию после окончания службы в Королевских ВВС. Кроме того, я любил высший пилотаж, и элегантные одноместные истребители привлекали меня, так что я выбрал истребители.

К концу срока обучения на младшем курсе[23] курсанты должны были отработать ночные полеты. Все мы думали, что это довольно опасное и не слишком нужное дело из-за весьма ограниченных средств навигации, которые в те дни имелись для полетов ночью. Перед ночными вылетами в точку взлета вместе с «огнем удачи» (маломощным прожектором для освещения района посадки) буксировался фургон, в котором всю ночь располагался дежурный инструктор. Кроме того, чтобы указать пилоту направление взлета и посадки, вдоль траектории были размещены осветительные ракеты. Вскоре я обнаружил, что могу в полной мере наслаждаться ночными полетами.

Поскольку первоначальная подготовка приближалась к концу, темп занятий нарастал. Подготовка к предстоящим экзаменам на «крылья» ограничила наши посещения Шрусбери. Я рассчитывал удовлетворительно справиться с большинством дисциплин, но не смел надеяться, что и с оставшимися все пройдет гладко. Зачетное испытание по строевой подготовке врезалось мне в память. Я получил под команду отделение курсантов и должен был руководить им во время упражнений с оружием и прохождения перед главным инструктором по строевой подготовке. К сожалению, из-за сырой погоды на улице испытания перенесли в один из больших ангаров. Когда мое отделение маршировало на позицию, я от волнения будто утратил дар речи и не дал вовремя команду на остановку. Мои товарищи спокойно промаршировали прямо в стену ангара. Преданные до смерти! Сомневаюсь, что инструктор по строевой подготовке был впечатлен представлением Брехэма.

Летный тест я выполнил удовлетворительно и на сей раз летал по приборам лучше. Тест был коротким, и офицер, принимавший его, не сделал никаких особых замечаний. Большинство из нас успешно сдали все экзамены, и 20 августа 1938 г., четыре месяца спустя после моего восемнадцатого дня рождения, я получил «крылья» Королевских ВВС. Несколькими днями позже мы были выстроены в полной парадной форме, и командир авиастанции[24] груп-каптэн[25] Лал официально вручил нам наши «крылья». Для меня это был поворотный момент. Я почувствовал, что теперь я по-настоящему в Королевских ВВС, но вскоре обнаружил, что должен еще многому научиться.

В конце августа, после возвращения из отпуска, нас собрали и проинформировали относительно будущего. Хотя большинство из нас выбрали бомбардировщики или другие тяжелые самолеты и только четверо предпочли истребители, было решено, что наш курс должен выпустить пятнадцать летчиков-истребителей. Это было следствием растущей напряженности в Европе и приближавшегося мюнхенского кризиса. Командование Королевских ВВС хотело нарастить истребительную авиацию ПВО насколько возможно быстро, и я был доволен, что мой выбор станет реальностью. Некоторые же другие, кто хотел пройти обучение на тяжелых самолетах, испытали разочарование. Каждому из нас предоставили возможность совершить повторный полет с инструктором на «хаукер харте», а затем, после устного инструктажа о топливной системе и общих характеристиках одноместного истребителя-биплана «хаукер фьюри», посадили в кабину этого восхитительного небольшого самолета и, прежде чем мы пришли в себя, предложили проверить его в небе. К этому времени «фьюри» уже почти прекратили использовать в истребительных эскадрильях в Великобритании, к большому разочарованию тех пилотов, которые летали на нем и полюбили его. «Фьюри» с почетом передали в эскадрильи углубленной подготовки авиашкол, а их место в эскадрильях первой линии Истребительного командования[26] заняли «гладиаторы», новые «харрикейны» и первые «спитфайры». После «харта» и «одэкса» я обнаружил, что летать на «фьюри» просто, его горизонтальная скорость по прямой от 290 до 320 км/ч действительно кое-что значила после лишь 145 км/ч у «тайгер мота» или 225 км/ч у «харта» и «одэкса». По мне, это уже был настоящий полет.

Мой энтузиазм и недостаток опыта стали причиной неприятностей. Я любил высший пилотаж, и, услышав о быстрых бочках,[27] решил поэкспериментировать в ходе следующего вылета на «фьюри». К сожалению, никто не рассказал мне о том, как исполнить этот маневр. Быстрые бочки не поощрялись, потому что, выполняя их на слишком большой скорости, можно было превысить допустимые перегрузки для самолета. Взлетев в тот раз, я стал подниматься, чтобы набрать безопасную высоту приблизительно 2450 м. Я совершенно забыл о значительном уменьшении скорости до значения немного больше критической и на 260 км/ч резко потянул ручку управления к своему животу и одновременно резко ударил по правой педали руля. Результат был чрезвычайно эффектный. Как это получилось, не знаю, однако в конечном счете «фьюри» выровнялся сам собой и очень испуганный пилот попытался оценить ситуацию. Крылья и хвостовое оперение все еще были на месте, но боковые движения ручки управления не вызвали никакого крена. Решив, что угодил в ловушку, я принялся расстегивать привязные ремни, готовясь выпрыгнуть с парашютом, но после окончательной проверки управления обнаружил, что у меня достаточно возможностей, чтобы плавно маневрировать на «фьюри». Я снова пристегнулся и стал осторожно снижаться в направлении аэродрома. Наконец, аэродром появился в поле зрения, и я с очень плохими предчувствиями сделал широкий круг и приземлился без каких-либо дальнейших инцидентов. Что я должен был сказать командиру своего звена? Я решил, что лучше сказать правду. Наказанием стала основательная взбучка плюс самолет, который пришлось вымыть и вычистить с мылом.

В другой раз я в очень ветреный день довольно небрежно приземлился поперек ветра, в результате чего «фьюри» чиркнул по земле законцовкой одного крыла. Самолет не получил больших повреждений, но, к сожалению, эту оплошность видел старший инструктор по летной подготовке сквадрэн-лидер[28] Джонсон, и, когда я выбрался из самолета, он встретил меня словами: «Черт возьми, вы соображаете, что делаете?» Я не знал, что ответить, так что мной был вычищен еще один самолет.

Октябрь 1938 г. мы в основном потратили на шлифовку навыков воздушной стрельбы перед месячной командировкой на полигон в Пенросе, на побережье Северного Уэльса. Все курсанты с нетерпением ждали ее. Это была высшая и максимально приближенная к воздушному бою точка нашего обучения. Мы прибыли в Пенрос в конце месяца и обнаружили, что нас ждет очень плотный график учебных вылетов, которые начинались на рассвете и заканчивались в сумерках. Звенья истребителей атаковали наземные цели, в то время как парни с бомбардировщиков сбрасывали учебные бомбы со своих новых двухмоторных учебных «оксфордов». «Фьюри» был оснащен двумя пулеметами «виккерс», стрелявшими через втулку винта, которые использовали механизм, разработанный Константинеску, чтобы не попасть в лопасти. Атаки наземных целей сопровождались стрельбой по полотнищу, буксируемому «хартом» или «одэксом». Это мне нравилось больше всего. Я мог представить, что чувствовали летчики, подобные Боллу, Мэнноку, Бишопу и Рихтгофену,[29] когда пикировали на врага. После одной или двух стрельб по воздушной мишени я стал добиваться весьма точных попаданий в полотнище и почувствовал, что длительный период обучения наконец начал давать плоды. Тренировки на полигоне закончились слишком быстро, и 2 декабря я получил приказ вылететь в Шоубери, где после завершения обучения мы должны были ожидать назначения. Но перед этим каждый должен был сдать заключительный летный и навигационный тесты во время полета на «харте» с командиром звена флайт-лейтенантом Стаббсом. Я справился с заданиями удовлетворительно. Затем в один из дней нас собрали в лекционном зале и сообщили о назначениях. Это был долгожданный день. Пока зачитывали фамилии и названия эскадрилий, я волновался все больше. Я хотел попасть либо в эскадрилью «гладиаторов», либо в одну из эскадрилий новых «харрикейнов» или «спитфайров». Наконец, была прочитана моя фамилия: «Временно исполняющий обязанности пайлэт-офицера[30] Брехэм – 29-я эскадрилья, Дебден, Эссекс». Как только нас отпустили, я разыскал одного из наших инструкторов, пайлэт-офицера Брукса, и спросил его, какими самолетами оснащена эта эскадрилья. По его мнению, это должны были быть «гладиаторы». Я был удовлетворен. Дэвид Бломли должен был присоединиться к 1-й эскадрилье в Тангмере,[31] оснащенной «харрикейнами». После великолепной прощальной вечеринки мы получили несколько дней отпуска перед тем, как прибыть в наши эскадрильи. Теперь я чувствовал себя опытным пилотом. Вскоре я должен был научиться совсем иному.

Глава 4

В начале декабря 1938 г. я прибыл на свою первую боевую авиастанцию Дебден, расположенную в нескольких километрах от провинциального городка Сеффрон-Уолден,[32] в Эссексе. С полной уверенностью доложил начальнику штаба авиастанции, что я опытный пилот, имеющий 129 часов налета. Он направил меня в штаб 29-й эскадрильи, находившийся в одном из трех больших ангаров на аэродроме. Я сразу же заметил, что там не было никаких «гладиаторов». Все, что я увидел, были «хаукер демон» – двухместные одномоторные истребители-бипланы, оборудованные первыми турельными бронированными установками с гидравлическим приводом, где размещался задний бортстрелок. Я испытал шок. Снаружи других ангаров я заметил «харрикейны» из 85-й и 87-й истребительных эскадрилий. Я по лестнице поднялся в канцелярию своей новой эскадрильи, разочарованный и обманутый в своих ожиданиях исполняющий обязанности пайлэт-офицера. Меня встретил флаинг-офицер[33] Бретт, адъютант эскадрильи,[34] и, пока я ждал встречи с командиром, он сказал мне, что эскадрилья находится в процессе перевооружения на истребители дальнего радиуса действия, которые были модификацией среднего бомбардировщика «бленхейм», двухмоторного моноплана. Это был конец. Дела шли все хуже и хуже. Было и так достаточно плохо увидеть устаревший «демон», во многом подобный «харту» и «одэксу», но то, что теперь я буду летать на двухмоторном, похожем на бомбардировщик самолете, казалось, было еще большей несправедливостью.

Наконец я предстал перед командиром эскадрильи сквадрэн-лидером Гомезом, изящным мужчиной, который, как я отметил, имел лишь одну ногу. Он приветствовал меня в эскадрилье и стал рассказывать мне что-то о ее истории и традициях, но, к сожалению, я был не очень внимательным слушателем. Мне хотелось, так или иначе, попасть в эскадрилью одноместных истребителей. Когда он закончил, я до глубины души потряс его, сообщив, что хочу летать на одноместных истребителях и что он должен принять меры к тому, чтобы меня перевели в одну из других эскадрилий на авиастанции. Я сделал это не очень тактично и получил достаточно холодный ответ:

– Брехэм, мы гордимся этой эскадрильей, и я ожидаю, что вы, как новый пилот, тоже будете горды служить в ней.

С этим меня отпустили. С несчастным видом я вышел в канцелярию адъютанта, где Бретт сказал мне, что я включен в звено «В»,[35] которым командует флаинг-офицер Билл Кембридж. Прибыв в его канцелярию, я вошел и представился. Когда мы обменялись рукопожатиями, он сказал:

– Я ожидаю, что вы будете отдавать честь ежедневно, входя сюда в первый раз, и обращаться ко мне «сэр». Никаких других формальностей не будет.

Полагаю, что командир эскадрильи уведомил его о том, что я не испытываю энтузиазма относительно самолетов эскадрильи, и по его манере я мог сказать, что мне следовало следить за собой. Вопреки своим устаревшим самолетам, 29-я была очень гордым подразделением.

Между всеми тремя эскадрильями в Дебдене существовал превосходный дух соперничества, и 29-й всегда удавалось сохранять достоинство в различных «играх», проходивших в столовой.[36] Я вскоре обнаружил, что этот дух проникает в меня, и стал забывать свое первоначальное разочарование. Большинство офицеров в Дебдене были моими ровесниками. Лишь командиры звеньев и эскадрилий были на несколько лет старше. Также во всех трех эскадрильях среди пилотов преобладали сержанты, и они были прекрасными людьми.

Прослужив приблизительно три месяца, я прошел последнюю проверку на одном из новых «бленхеймов», которыми была перевооружена 29-я эскадрилья. До этого я должен был довольствоваться полетами на «демоне» или в качестве пассажира на «бленхейме» с одним из опытных пилотов эскадрильи. Во время визитов парней из Бомбардировочного командования мы слышали от них много скверных отзывов о «бленхейме». Говорили, в частности, что, если вы не могли выпустить шасси и садились «на живот», то самолет взрывался. Однако я не столкнулся ни с какими трудностями во время своей заключительной проверки. После этого я начал получать свою соответствующую долю в полетах и стал полноправным членом 23-й эскадрильи.

Однажды из Хорнчурча[37] прибыл «гладиатор» с пайлэт-офицером Маккензи на борту. Мак был новозеландцем, учившимся вместе со мной в Шоубери. Я принялся уговаривать его, чтобы он разрешил мне слетать на его самолете, о чем всегда мечтал. После недолгих уговоров он согласился. Пристегивая меня в кабине, Мак показывал различные кнопки и переключатели. В завершение он сказал:

– Ради бога, не сломай его, – и помахал мне на прощание.

Я вырулил, развернулся против ветра, дал газ и понесся по травяной взлетно-посадочной полосе. Через мгновение я поднялся в воздух и стал быстро набирать высоту. Я осторожно выполнил некоторые элементы моего довольно запущенного высшего пилотажа, и тоска по полетам на одноместном истребителе снова охватила меня. Через некоторое время я повернул к аэродрому и приземлился. Майк ждал меня, прямой, словно гвоздь, поскольку понимал, что если бы я повредил самолет, то ему предстояло держать ответ за то, что он разрешил мне воспользоваться им без согласия командира своей эскадрильи. Я поблагодарил его, чувствуя непреодолимую ревность к его удаче. Этот полет в течение некоторого времени не давал мне покоя, и я с трудом удержался, чтобы повторно не отправиться к командиру эскадрильи с просьбой о переводе. Однако к этому времени тот факт, что являюсь членом 29-й эскадрильи, кое-что для меня значил, и мои мысли о сохранении ей верности возобладали.

Именно в эти дни я приобрел прозвище Боб, которое с тех пор закрепилось за мной на службе. Это не раз становилось причиной путаницы, так как мои родители, а позднее и жена, совершенно естественно, звали меня Джоном, именем, данным мне при крещении. Обычно в то время в эскадрильях, вызывая по радио пилотов, называли их христианскими именами. В 29-й эскадрилье имелось несколько Джонов, и, для того чтобы исключить недоразумения, было решено, что мы, Джоны, должны вытянуть себе из шляпы новое имя. Я вытянул Боба. Так я сделался Бобом, Бобом и остался.

Новости и радиосообщения на сей раз очень ясно свидетельствовали о том, что война с Германией лишь вопрос времени и что время это быстро уходит. Большинство из нас высказывались за то, чтобы поскорее противопоставить свои навыки навыкам немецких коллег. Думаю, многие все еще мыслили понятиями рыцарских воздушных поединков, подобных тем, которые наши отцы вели в ходе Первой мировой войны. Новый командир 87-й эскадрильи достаточно быстро отрезвил нас. Перед назначением в Дебден он служил военно-воздушным атташе в Берлине, где имел достаточно возможностей видеть стремительное наращивание мощи люфтваффе. Однажды этот офицер прочитал лекцию для всего офицерского состава авиастанции и подробно объяснил, что новые военно-воздушные силы Германии – реальная сила, с которой необходимо считаться. Их новые истребители «мессершмит», казалось, были на равных, с нашими «харрикейнами», если не чуть лучше, и были гораздо лучше «бленхеймов» нашей эскадрильи. Мы могли противопоставить им «спитфайры», но эти самолеты приняли на вооружение только что, у нас их было еще чрезвычайно мало. Однако в массе своей мы были беззаботными и не позволяли трезвым рассуждениям вернуть нас на землю.

В начале августа военно-воздушные силы Великобритании и Франции провели учения с целью проверки противовоздушной обороны. В течение всего периода учений мы находились на военном положении, это была самая близкая к реальности ситуация, которую мы могли испытать в мирное время. Учения продолжались неделю, и мы взлетали по тревоге, всегда днем, пытаясь перехватить «агрессора» из Бомбардировочного командования или из французской бомбардировочной авиации. Иногда мы добивались успеха, но по большей части это было не так. Отсутствовало какое бы то ни было управление с земли при помощи радаров, чтобы вывести нас на цель, и мы полностью полагались на информацию с наземных наблюдательных постов. Задержки с передачей информации приводили к неудачным перехватам. Мы также обнаружили, что методы атак, предписанные руководством по тактике, имели малую ценность, и большую часть времени мы были «сидячими утками»[38] для хвостовых стрелков «веллингтонов», «хемпденов» и «уитли».[39] Эти учения много дали для того, чтобы усилить нашу противовоздушную оборону накануне войны, которая была теперь практически неизбежна.

В один из дней августа мы с большим волнением узнали новость, что нас перевооружат самыми последними «харрикейнами» с винтами изменяемого шага. Мы должны были стать первой эскадрильей, имеющей эту модель «харрикейна», так что в наших душах звонили колокола. Мы получали новые самолеты на небольшом аэродроме фирмы «Хаукер» в Брукланде.[40] Крайне возбужденный Брехэм прилетел оттуда на «бленхейме». До этого я уже однажды летал на «харрикейне» с постоянным шагом винта, так что после краткого инструктажа, проведенного персоналом фирмы «Хаукер», я уяснил принципы управления шагом винта и вылетел на этом самолете обратно в Дебден.

Ближе к концу августа из-за ухудшавшейся ситуации в Европе отпуска были отменены. Теперь круглосуточно дежурили одновременно два офицера. В их обязанности входило получать и расшифровывать поступающие сигналы. В ночь на 2 сентября дежурили пайлэт-офицер Винн и я. Мы получили информацию о том, что Великобритания намеревается объявить войну Германии. Все эскадрильи были приведены в наивысшую степень боевой готовности. Через неделю или меньше 85-я и 87-я эскадрильи улетели во Францию. В Дебдене их сменила 17-я эскадрилья, также оснащенная «харрикейнами» – старыми, с винтами постоянного шага.

Глава 5

Бытовало мнение, что Англия будет немедленно атакована ордами немецких бомбардировщиков, и многие из нас вглядывались в даль, ожидая их появления. Прежде чем наступило время завтрака первого дня войны, в воздух по тревоге поднялась целая эскадрилья, чтобы перехватить «боги»,[41] приближавшийся к восточному побережью. Это были мы. Недостаток опыта полетов на наших новых самолетах мы конечно же восполняли силой духа. Как только поднялись в воздух, на радиосвязь вышел офицер наведения, который приказал нам на максимально возможной скорости курсом 90 градусов подняться на 4600 м. Подумав: «Началось», я включил электрический зеркальный прицел, чтобы быть готовым к моменту, когда в поле зрения покажутся самолеты люфтваффе. Но скоро мы получили сигнал отбоя и разочарованные повернули домой. Тревога оказалась ложной.

Несколькими днями позже из штаба 11-й авиагруппы[42] пришел приказ: 29-й эскадрилье ежедневно держать одно звено на передовой базе в Уаттисхэме,[43] в Саффолке. Это был аэродром, где базировались «бленхеймы» из 2-й авиагруппы Бомбардировочного командования. Каждый день в течение сентября одно из наших звеньев на рассвете улетало на эту передовую базу, в то время как оставшееся звено находилось в состоянии готовности в Дебдене. Приземлившись в Уаттисхэме, мы рассредоточивали наши шесть или девять «харрикейнов» вокруг контрольно-диспетчерского пункта и, сидя на траве, если было сухо, или в деревянном бараке, если было сыро, ждали возможный сигнал тревоги. Сначала мы смотрели на наших хозяев, пилотов бомбардировщиков, как на довольно благоразумных джентльменов, но они начали участвовать в боях намного раньше нас, очень смело атакуя немецкие корабли в районе Восточно-Фризских островов и военные цели на побережье Северной Германии. В этот период мы получали много ложных сигналов тревоги. Они позволили нам получить опыт полетов на наших новых машинах, и скоро мы почувствовали, что можем состязаться с кем угодно.

В один из дней в конце сентября 1939 г. сквадрэн-лидер Гомез получил известие о том, что 29-я эскадрилья, в числе еще четырех эскадрилий, должна быть немедленно преобразована в эскадрилью ночных истребителей. Естественно, мы не проявили восторга, когда узнали, что должны передать свои полюбившиеся «харрикейны» другой эскадрилье, а взамен получить наши старые коротконосые[44] «бленхеймы». «Бленхейм» был оснащен одним стреляющим вперед пулеметом в правом крыле и одним пулеметом «виккерс» в задней турели. Сообразительные парни в штабе поняли, что для того, чтобы использовать этот самолет в роли истребителя, потребуется большее количество вооружения. Так что нам доставили подфюзеляжные контейнеры с еще четырьмя стреляющими вперед 7,7-мм пулеметами, и нашей заботой стало приспособить эти контейнеры к самолетам. Наземный персонал и экипажи трудились день и ночь, пока эта работа, очень трудная, заметим, работа, не была сделана.

Следующие несколько месяцев мы готовились к нашей новой роли, и, поскольку ни один из нас не имел ни малейшего понятия относительно того, как вести ночной бой, наши тренировки были довольно разнообразными. У нас не имелось никаких бортовых радаров, а наземное наведение тогда существовало только в самой примитивной форме. Наше ночное патрулирование в основном состояло из пролетов над группами сигнальных ракет, размещаемых на земле различными способами. Сигнальные ракеты особым образом выкладывали на земле через каждые несколько километров на дистанции в 20–30 км, формируя линию патрулирования. С этих линий нас направляли в определенную точку в пространстве, в попытке перехвата одного из наших собственных самолетов, имитирующего врага. Успех был делом случая и зависел от наличия или отсутствия облачности, чтобы экипаж истребителя мог увидеть сигнальные ракеты с высоты 3000 м или более. В другое время мы работали совместно с прожекторами. Было достаточно моментов, когда в конусе их лучей мог быть замечен самолет. Но к тому времени, когда истребитель разворачивался в направлении цели, прожекторы теряли противника и бесцельно метались по небу. Когда же истребитель сокращал дистанцию, его неизменно освещали так, что пилот временно слеп или, по крайней мере, терял способность к ночному видению, что делало любые дальнейшие попытки обнаружить неуловимого «врага» безрезультатными. И все же эти тренировки, которые время от времени казались нам бесполезными, помогли нам в будущем. Ночные истребители начинали нащупывать методы своих действий. Хотя наши боевые потери на этой стадии были нулевыми, мы потеряли несколько прекрасных экипажей в борьбе с погодой. Каждый понимал, что противник мог взлетать при хорошей погоде, бомбить цели в Великобритании вслепую, возвращаться и приземляться снова при хорошей погоде. Ночные истребители должны были взлетать в самую отвратительную погоду, чтобы перехватить вторгшиеся самолеты противника, а затем возвращаться при такой же погоде. Потери, которые мы несли, не были приемлемыми в мирное время, но надо было срочно двигаться вперед, если мы хотели победить врага в ночном небе.

Когда я со своим бортстрелком лидинг-эйркрафтмэном[45] Харрисом возвращался с нашей новой передовой базы в Мартлетсхэм-Хед, около Ипсуича, я был вовлечен в свое первое летное происшествие. Накануне ночью был довольно сильный снегопад и травяная поверхность Мартлетсхэма покрылась слоем снега толщиной от 10 до 12 сантиметров. Я не отнесся к этому слишком серьезно, и мы с Харрисом вырулили на нашем «бленхейме» и развернулись против ветра. Взлет в этом направлении был коротким, и пилоту следовало учитывать деревья, растущие сразу же после окончания дистанции разбега. Проверив двигатели, я дал полный газ, и старый «бленхейм» начал набирать скорость. Скоро стало ясно, что, хотя двигатели давали все, что могли, скорость самолета растет недостаточно быстро. Но я упустил момент, когда можно было затормозить. Я был слишком далеко на взлетно-посадочной полосе, чтобы убрать газ и остановиться на скользкой земле, не врезавшись в деревья, теперь угрожающе выраставшие впереди. Не забыв предупредить Харриса, чтобы он держался, я потянул штурвал на себя, пытаясь поднять «бленхейм» в воздух. Едва он оторвался от земли, я быстро, насколько было возможно, начал уборку шасси, чтобы уменьшить торможение. Но самолет едва достиг скорости отрыва и потому рухнул на землю с силой, достаточной для того, чтобы сломать один из гидроцилиндров основной стойки шасси. Мы услышали металлический треск и оба поняли, что случилось, но нашей первостепенной заботой было миновать деревья. Мы едва это сделали. Я связался с наземным пунктом управления в Мартлетсхэме и передал, что повредил шасси, но возвращаюсь на основную базу в Дебден, где самолет легче отремонтировать. В ходе тридцатиминутного полета у меня было много времени, чтобы подумать. Старые истории о том, что «бленхеймы» превращались в огненную западню в случае посадки «на живот», всплыли в моем уме. Когда я приблизился к базе, мне приказали, чтобы я летал по кругу и выжег как можно больше топлива.

Гомез взлетел на своем самолете, чтобы осмотреть повреждения моего «бленхейма». Он подтвердил, что одна стойка шасси висит со сломанным гидроцилиндром. Это предполагало один из трех вариантов: посадку «на живот» с убранными шасси, так, чтобы висящая стойка сломалась, как только мы коснемся земли; посадку на одном колесе; или же мы выпрыгивали на парашютах. Гомез сказал мне:

– Решайте сами.

Когда я спросил Харриса, хочет ли он выпрыгнуть на парашюте или же останется со мной, когда я буду пытаться сесть «на живот», он ответил:

– Я привык к вам и к самолету.

Я оценил его доверие. И сообщил на командный пункт о своем решении и, продолжая кружить над аэродромом приблизительно на высоте 450 м, мог видеть толпу из экипажей и наземного персонала, стоящую на бетонированной площадке перед ангаром и напоминающую зрителей на автогонках в ожидании катастрофы. Там также были зловещие пожарная и санитарная машины. Я с трудом сглотнул и развернулся по ветру, потом поперек ветра, а затем начал конечный этап захода на посадку, насколько возможно уменьшая скорость. Покрытая снегом земля быстро приближалась. В последний момент я резко подтянул штурвал к животу. Первое касание было легким, но за ним немедленно последовал намного более сильный удар, сопровождавшийся хрустом и скрежетом. На скорости 145 км/ч старый добрый «бленхейм» проскользил на животе в облаке снега приблизительно 100 м. Проверив, что все необходимые тумблеры выключены, Харрис и я быстро выбрались через верхний люк, прямо в руки командира авиастанции и толпы наших товарищей. Командир авиастанции, канадец, поздравил меня с хорошим шоу. Позднее я получил от него разнос за то, что не проверил условия перед взлетом в Мартлетсхэме. Порицание было заслужено, и я извлек для себя еще один ценный урок.

«Бленхейм» был не слишком сильно поврежден. Этот инцидент имел одно хорошее последствие для эскадрильи. Мы все теперь знали, что на «бленхейме» можно сесть «на живот» и не взлететь при этом вверх в облаке дыма.

Вскоре Гомеза перевели на штабную работу, а сменил его сквадрэн-лидер новозеландец Маклеан. Мак продолжил поддерживать мораль и дух 29-й на высоком уровне. Это было трудное время для всех командиров эскадрилий ночных истребителей «бленхейм», поскольку наши товарищи на своих «харрикейнах» и «спитах» вели тяжелые бои с противником в дневном небе над Францией, прикрывая отступление союзнических армий и участвуя в спорадических поединках над восточным побережьем и конвоями. Как только Мак прибыл, в дверях его канцелярии появилась делегация офицерского состава, требующая перевода в эскадрильи дневных истребителей. Его ответом было:

– Если я могу терпеть это, то можете и вы. Придет и наша очередь, так что давайте приложим усилия, чтобы к этому времени эскадрилья действительно была в наилучшей форме.

В течение всех первых месяцев 1940 г. мы продолжали развивать тактику ночного боя, хотя все еще не имели никаких бортовых радаров. Непрерывными тренировками мы улучшили приемы наших «кошачьих глаз»,[46] действуя над линиями патрулирования из сигнальных огней и совместно с зенитными прожекторами. Наши патрульные полеты на закате и рассвете из Мартлетсхэма были также усилены из-за вражеских трусливых и бессмысленных бомбежек и пулеметных обстрелов некоторых наших беззащитных прибрежных плавучих маяков. Я возглавлял один из таких рассветных патрулей из двух «бленхеймов», в другом самолете был наш относительно новый пилот по фамилии Сисман. Мы уже патрулировали в течение некоторого времени, когда он прокричал по радиотелефону:

– Самолет слева, приблизительно в восьми километрах!

Передвинув вперед рычаги секторов газа, мы сделали широкий разворот, скользя над гребнями волн, и я также увидел вдали «Юнкерс-88», летящий параллельно нашему прибрежному конвою. Между Сисманом и мною началась гонка, кто первым сможет добраться до врага. Бедные старые «бленхеймы» скрипели каждой заклепкой, поскольку мы дали полный газ. Мой бортстрелок Харрис развернул свою турель и выпустил несколько коротких пробных очередей из пулемета «виккерс», и, когда я также проверил свое вооружение, мог видеть дымные шлейфы за подфюзеляжным пулеметным контейнером Сисмана, так как он делал то же самое. Нам оставалось еще 4 или 5 км, и дистанция постепенно сокращалась, когда «Юнкерс-88», должно быть, увидел нас. Он отвернул, направляясь обратно к побережью Бельгии или Голландии. Его выхлопные патрубки выбрасывали черный дым, словно он работал на угле, и было очевидно, что скоро он уйдет от нас. Сисман и я излили множество проклятий, когда наша попытка перехватить врага оказалась безуспешной. Мы жалели, что были не на «харрикейнах», поскольку тогда конечно же поймали бы его.

В начале апреля 1940 г. эскадрилья получила приказ срочно перебазироваться в Дрэм,[47] около Эдинбурга, чтобы прикрыть конвои с войсками, идущие в Норвегию. Боевой дух 29-й снова поднялся. Мы чувствовали уверенность в том, что столкнемся с противодействием немецкой авиации. Нам сообщили, что мы должны от заката до рассвета патрулировать в небе над кораблями, идущими в Ферт-оф-Форт[48] и обратно. Мы делили аэродром Дрэм с парой истребительных эскадрилий из Вспомогательной авиации,[49] оснащенных «спитфайрами». Они были в деле начиная уже с налета группы «Хейнкелей-111» в октябре 1939 г. и вели жестокие схватки с противником. Так что мы снова почувствовали что-то вроде комплекса неполноценности. Среди этих отличных ребят были великолепные летчики, подобные Расу Берри,[50] ставшему асом и командиром авиакрыла в ходе кампании в Северной Африке.

В мае эскадрилья вернулась в Дебден, где продолжила ночные тренировки, а передовое подразделение снова разместилось в Мартлетсхэме. Тем временем война казалась безнадежной для союзников. Повсюду мы сталкивались с серьезными неудачами, и казалось, 29-я была обречена на то, чтобы не участвовать в боях. Маклеан, вероятно, был разочарован больше, чем кто-либо, поскольку донимал штаб авиагруппы постоянными просьбами послать нас куда-нибудь, откуда мы могли бы добраться до врага. Мак представлял прекрасный пример для всех нас, и, несмотря на многие разочарования, благодаря его поддержке мы продолжали наши ночные тренировки. Мы продолжали развивать тактику, готовясь к тому дню, когда наконец должны будем встретить противника. Многие из наших затей теперь кажутся дурацкими. Мы экспериментировали с ночными групповыми полетами, полагая, что большее число истребителей, которые мы сможем направить против одиночного самолета противника, даст нам лучшие шансы сбить его. Возможно, эта тактика была хороша в дневное время, но она лишалась всякого смысла потому, что мы не имели никаких бортовых радаров. Требовалась по-настоящему прецизионная точность, чтобы лететь ночью в группе с потушенными навигационными огнями, и при этом лишь экипаж ведущего самолета мог визуально заметить врага. Пилот же ведомого самолета должен был постоянно держать в поле зрения своего лидера, и вскоре мы отказались от этой тактики и вернулись к одиночным вылетам на перехват. Тренируя наше ночное зрение, мы вылетали парами, один играл роль цели, второй – истребителя. Цель впереди медленно набирала высоту с включенными огнями, в то время как истребитель пытался визуально ее обнаружить. Затем истребитель прибавлял газу и постепенно приближался, имитируя атаку. Мы называли это «подкрадыванием» и таким образом учились отыскивать в ночном небе другой самолет.

В течение некоторого времени мы слышали о работе наших ученых по созданию бортового радиолокатора, известного как «Al», позволявшего экипажу истребителя засечь цель на дальности в несколько километров по сигналам, которые оператор радара видел на экране электронно-лучевой трубки. Частично работы с первыми образцами велись на «бленхеймах» в Мартлетсхэм-Хед. Во время наших регулярных визитов туда мы заметили самолет, принадлежавший подразделению истребителей-перехватчиков, оснащенный специальными антеннами на передних кромках крыльев и в носовой части фюзеляжа. Однажды и наша эскадрилья в Дебдене получила несколько таких самолетов для испытаний. Инструктаж относительно их оборудования был коротким, в то время как среди нас были единицы, кто хоть что-нибудь знал о нем. На этих самолетах турельные установки были сняты, и наши бортстрелки теперь должны были пройти переподготовку или самостоятельно научиться работать на этих волшебных устройствах, расположенных во внутренностях старого «бленхейма». Первые модели радаров оказались очень ненадежными и имели немного шансов на успех. Обычно после взлета на ночное патрулирование летчик сообщал, что радар непригоден к эксплуатации. Раздавался вздох облегчения, и бортстрелок карабкался вперед, чтобы, сев около пилота, добавить еще одну пару глаз для более успешного обнаружения противника.

В июне 1940 г. эскадрилья одержала первую победу. Это было и счастливое и грустное событие. Пилот «бленхейма» пайлэт-офицер Барнуэлл был сыном одного из разработчиков этого самолета, погибшего несколько лет назад в авиакатастрофе. В тот раз Барнуэлл действовал из Мартлетсхэма и по тревоге взлетел навстречу вражеским самолетам, приближавшимся к Ипсуичу. Спустя несколько минут мы услышали в воздухе пулеметные очереди и увидели горящий самолет, который упал недалеко от аэродрома. Так Барнуэлл записал на счет эскадрильи первый сбитый вражеский самолет – «Хейнкель-111».[51] Вскоре мы услышали в небе звуки следующего боя и заметили еще один горящий самолет. Джон не вернулся, и мы узнали, что его сбили в бою со вторым противником и он упал в море недалеко от берега. И пилот, и его бортстрелок погибли. Эскадрилья потеряла одного из наиболее популярных в тот момент своих членов. Барнуэлл вылетел на самолете, который не был оснащен радаром. Найти противника ему помогли исключительно прожектора и зенитная артиллерия, и, хотя он заплатил чрезвычайную цену, он доказал всем нам, что наши, казалось, бесцельные ночные тренировки «кошачьих глаз» не прошли даром.

Глава 6

В конце июня эскадрилья из Дебдена была направлена в Дигби,[52] в Линкольшире. Это был тяжелый удар. Казалось, что штаб намеревался держать нашу эскадрилью настолько далеко от врага, насколько это возможно. Большинство эскадрилий дневных истребителей были полностью обескровлены в боях над Францией и во время эвакуации наших войск из Дюнкерка. Одна или две из ночных истребительных эскадрилий регулярно одерживали победы над южным побережьем и около Лондона, но только не мы. Однако на новой базе мы скоро успокоились, наш дух поддерживал Мак и его недавно прибывший адъютант, наш «отец-исповедник», Сэмми Френс. Он был пилотом Первой мировой войны, и, подобно многим мужчинам своего поколения, бросил гражданскую работу, чтобы второй раз пойти на войну.

В Дигби была почти такая же рутина, что и в Дебдене, – главным образом ночные действия совместно с прожекторами. В этой части страны еще не было радиолокационных станций наведения истребителей-перехватчиков. Нашими единственными реальными руководителями были прожектора и зенитная артиллерия. Там, где виднелись разрывы зенитных снарядов или сходились лучи прожекторов, вероятно, мог быть самолет, и мы направлялись туда, чтобы найти его. Мы часто видели мимолетные тени самолетов, но только затем, чтобы снова потерять их.

В одну из ночей я дежурил в составе звена «В» во главе с Сэнди Кемпбеллом. От нечего делать мы устроили «скачки» вокруг барака, расположенного около стоянки самолетов. Питер Сисман и я подумали, что пришло время «подравнять» Сэнди, – в шутку, конечно. Но Сэнди был чрезвычайно крупный мужчина, и нам пришлось туго. В разгар дружеской потасовки зазвонил телефон. Затаив дыхание мы застыла на месте. Схватив телефон, Сэнди послушал мгновение и крикнул Сисману и мне, чтобы мы немедленно взлетали, а он вскоре последует за нами. Мы трое вместе с бортстрелками помчались в темноте к нашим самолетам и с ревом поднялись в небо, все еще не отдышавшись после нашей шутливой схватки. Я взял курс к одной из патрульных линий сигнальных ракет около побережья и сообщил, что буду постоянно барражировать на высоте 2400 м. Сэнди и Сисман были направлены к другим линиям патрулирования. Мой бортстрелок обратил мое внимание на зенитный огонь вдали, и спустя несколько секунд я услышал по радио голос Сисмана, сообщавший, что он обстрелял «хейнкель». Я ввел свой «бленхейм» в крутой вираж и повернул в его направлении. Мы снова услышали голос Питера, но на сей раз он звучал очень возбужденно, и было трудно разобрать слова. Вероятно, он приказывал своему бортстрелку, чтобы тот выключил огни. Затем наступила тишина, и мы увидели впереди на земле огромную вспышку. Что это было, взрыв бомбы или «хейнкель», в который стрелял Сисман? Наземный пункт управления ничего не смог нам сообщить и спустя час приказал возвращаться обратно на базу. В бараке на стоянке меня приветствовал Сэнди, который, хотя и был счастлив снова видеть нас, выглядел обеспокоенным, так как был уверен, что с одним из наших самолетов случилась неприятность.

Поскольку я вернулся, а Сисмана не было, мы сделали вывод, что именно с ним, должно быть, что-то случилось. Сэнди слышал по радио тот же самый неразборчивый разговор, что слышал и я, и действительно видел самолет с включенными опознавательными огнями, обстрелянный другим самолетом. Он загорелся и разбился. Все выглядело так, будто бедный старина Сисман оставил-таки включенными опознавательные огни, когда атаковал джерри,[53] чьи хвостовые бортстрелки использовали их в качестве точки прицеливания. На следующий день наши опасения подтвердились. Нашли место катастрофы, Сисман и его бортстрелок были мертвы. Их похоронили с воинскими почестями. Я был одним из тех, кто нес гроб, и, хотя каждый в военное время становится черствым к смерти, похороны хорошего друга, которого мы дразнили из-за его школьной внешности, произвели на меня глубокое впечатление. Его родители и сестра присутствовали на похоронах, и мы, его товарищи, пытались хоть как-то их ободрить. Они держались прекрасно, и, я думаю, они воспринимали свою трагедию более стоически, чем многие из его друзей-летчиков.

В начале пребывания в Дигби моя подруга из женской вспомогательной службы[54] подарила мне маленького красивого щенка английского сеттера. Это было очень трогательное животное, и я решил попытаться приучить его к «бленхейму». Сначала я думал, что шум напугает его, но вскоре обнаружил, что он как ни в чем не бывало свернулся на полу кабины около меня. Он пробыл у меня недолго. Ко мне в столовой подошел Чарльз Винн и сказал, что моя собака погибла, перебегая дорогу, – ее сбил армейский грузовик. Я ушел в свою квартиру и заплакал. Я очень полюбил эту восхитительную небольшую собаку и поклялся, что никогда больше не заведу другой, и это обещание хранил в течение долгого времени.

Вскоре после начала Битвы за Англию в конце июля 1940 г. пользовавшегося нашей любовью командира эскадрильи Маклеана перевели на штабную должность, а его место занял сквадрэн-лидер Чарльз Уиддоус. Все эскадрильи привязались к Киви Маку.[55] На прощание мы устроили ему шумную вечеринку и пообещали, что 29-я последует за ним в полном составе, если он когда-нибудь получит под командование другую эскадрилью. Подобно всем хорошим командирам, он немного отрезвил нас к концу мероприятия, попросив, чтобы мы предоставили новому командиру эскадрильи ту же самую поддержку, что оказывали ему. На первый взгляд Уиддоус казался немного занудным, но мы скоро привыкли к нему, и в течение долгого периода своего командования он доказал, что не только довольно придирчивый, но также и очень храбрый человек.

Вскоре после того, как прибыл Уиддоус, Дэйв Хемфри над восточным побережьем атаковал и, вероятно, сбил «Хейнкель-111». Остальные отнеслись к этому с некоторой ревностью и задавались вопросом, почему неуловимый враг не появлялся у нас на пути. Некоторые экипажи ночных истребителей на южном побережье и в районе Лондона уже добились весьма существенного числа побед, и имена Джона Каннингхэма[56] и его оператора радара Роунсли скоро были у всех на устах.

В эскадрилье теперь было так много бортстрелков-радиооператоров, что у нас непрерывно менялись члены экипажа. Однако, как и все другие пилоты, я предпочитал летать с несколькими избранными. Пайлэт-офицеры Вильсон и Ватсон, сержанты Уилсден, Уоллер, Уингфилд и Мосс были среди тех, с кем я действовал удачно. Было абсолютно ясно, что успеха, скорее всего, добьется экипаж, который регулярно летает вместе и члены которого полностью понимают друг друга.

24 августа 1940 г. стало одним из наиболее успешных дней для парней из дневной истребительной авиации и для меня лично. Той ночью сержант Уилсден и я добились нашей первой победы. С первых ночных часов над районом Хамбера была большая активность, и уже вскоре звено «В» получило приказ вылететь к нашим линиям патрулирования. Ночь была темная, на небе – ни облачка. Я патрулировал взад и вперед над своим районом на высоте 3000 м, наблюдая далеко на севере действия зенитной артиллерии и прожекторов. Внезапно я почувствовал, как кто-то стучит мне по плечу, и от неожиданности едва не выпрыгнул из самолета. Уилсден, собственной персоной, выкарабкался из своей турели и прополз через внутренности самолета, чтобы прокричать мне в ухо: «Хотите бутылку пива и сандвич?» Это было настолько неожиданно, что я согнулся от смеха. Приняв предложение, я по-дружески стукнул его и приказал вернуться обратно в свою турель. Я получал удовольствие от пива, несмотря на тот факт, что подобные напитки были строго запрещены в самолетах.

Я продолжал по радио запрашивать дежурного офицера оперативного центра сектора ПВО, есть ли для меня какая-нибудь работа. Наконец, он ответил положительно и направил меня к прожекторам, лучи которых были в нескольких километрах впереди. Прибавив газу, мы направились туда, и внезапно в дальнем луче я смог различить самолет, который казался мотыльком, летящим в ярком свете. Волнение в нашем «бленхейме» теперь достигло пика, я перевел кольцевой прицел в положение для стрельбы и дал короткую, прогревочную, очередь из своих пулеметов. Так как Уилсден в хвостовой турели не имел хорошего обзора вперед, я быстро сообщил ему о том, что увидел в лучах прожекторов, и услышал, что он выпустил пробную очередь из своего единственного пулемета «виккерс».

Казалось, прошла вечность, пока мы сократили дистанцию, но на самом деле это заняло лишь несколько минут. Мало того что я был возбужден, так еще и открыл огонь со слишком большого расстояния и, что непростительно, даже не идентифицировав самолет. Мои трассеры показали, что я слишком далеко, так что я продолжал приближаться, но уже более спокойно. Теперь я опознал самолет, двухмоторный бомбардировщик «дорнье». Другие прожектора метались в небе вокруг нас, и, сокращая дистанцию, я заметил короткий отблеск от «харрикейна», пролетевшего через луч прожектора. Он был выше меня, и внезапно я услышал грохочущий позади пулемет Уилсдена. Я понял, что он по ошибке стреляет в «харрикейн», поскольку «дорнье» все еще находился впереди нас. Я закричал по внутренней связи, чтобы он прекратил огонь, но было слишком поздно, поскольку в свете прожекторов я смог увидеть, что за «харрикейном» потянулся шлейф, похожий на вытекающий из двигателя гликоль. Тогда я ничего не сказал Уилсдену, так как знал, что это будет мучить его. Кроме того, я не был уверен в том, что это следствие его огня, ведь, возможно, «харрикейн» был подбит огнем нашей зенитной артиллерии, которая стреляла плотно и быстро. К этому моменту я уже оказался в пределах досягаемости «дорнье», прожекторы которого все еще усердно освещали для нас, но, к сожалению, скорость сближения была настолько большой, что у меня хватило времени лишь для очень короткой очереди, пока я безуспешно пытался сбросить скорость. Однако я с удовлетворением увидел появившийся дым и искры при попаданиях в него моих пуль. Поскольку я не мог держаться позади, я постепенно приблизился к нему с его правого борта, настолько близко, насколько возможно, чтобы Уилсден мог развернуть свой пулемет. Это позволило ему дать очередь по наиболее уязвимому месту врага, по кабине. Немецкие бортстрелки, должно быть, были ослеплены или ранены, поскольку не последовало ответного огня, когда мы медленно пролетали мимо. Уилсден выпускал длинные очереди из своего пулемета. Я увидел пламя и в тот же самый миг услышал, как Уилсден радостно закричал:

– Я сделал его!

«Дорнье» медленно завалился на левое крыло и перешел в пикирование, которое становилось все отвеснее, когда он приближался к земле с огненным шлейфом позади. Мы летали по кругу, ожидая его падения, а затем с ликованием повернули на базу, крича по радио о нашем успехе на командный пункт сектора и каждому, кто мог это слышать. На обратном пути мое возбуждение улеглось, поскольку у меня было время, чтобы задуматься о «харрикейне». Я надеялся и молился о том, что его пилот не пострадал, боясь и подумать, что он мог быть поражен нашим огнем.

Наконец, мы сделали круг над тускло освещенной полосой и приземлились. Каждый на аэродроме слышал о нашей удаче, поскольку уже позвонили из штаба сектора. Мы выбрались из самолета и были засыпаны поздравлениями наземного персонала. Когда похлопывания по спине закончились, офицер разведки принял у нас сообщение о победе и подробное боевое донесение. Я рассказал ему об инциденте с «харрикейном», и Чарльз Уиддоус, который также слушал наш доклад, отправил в штаб сектора запрос с просьбой выяснить, «харрикейны» какой эскадрилья летали этой ночью и все ли благополучно вернулись. Ему ответили, что пилот одного «харрикейна» сообщил, что был подбит собственной зенитной артиллерией и выпрыгнул на парашюте, но не пострадал. Главное, что он остался жив. Уилсден и я теперь по праву считали нашу победу безоговорочной. Но мы узнали, что зенитчики в районе Хамбера также заявили о сбитом «дорнье», и, поскольку на землю упал только один самолет, между армией и авиацией возник спор относительно того, кому отдать победу. Согласно мнению нашего офицера разведки, с точки зрения морали победа была нужна армии, чтобы вдохновить артиллеристов на еще большие усилия. Я был слегка обижен таким отношением, поскольку думал, что если кто и нуждался такой прививке, так это 29-я эскадрилья, которая до настоящего времени мало участвовала в боях. В конечном счете вопрос был улажен по-дружески, и победу отдали нам. После первого поединка я понял, что хочу снова участвовать в бою. Меня охватил азарт охотника.

Глава 7

В один из дней, вскоре после нашей первой победы, я стоял около ангара для технического обслуживания самолетов в Дигби и разговаривал с несколькими пилотами и бортстрелками эскадрильи. День был пасмурный, со слоистыми облаками приблизительно на 300 м, но с превосходной видимостью ниже. Мы наблюдали за тем, как несколько канадских «харрикейнов», ранее поднявшихся по тревоге, заходили на посадку после вылета. Все, кроме двух, сели, когда из облаков прямо над аэродромом появился и начал выходить в атаку «Юнкерс-88». Мы до хрипоты кричали, бесполезно пытаясь привлечь внимание двух «харрикейнов», все еще остававшихся в воздухе. Они, казалось, не замечали присутствия врага. Внезапно нас осенило, что эта скотина собирается бомбить или обстрелять как раз то место, где мы стоим. «Юнкерс», полого пикируя в направлении ангаров, выпускал из своих носовых пулеметов длинные очереди, предназначенные каждому из нас персонально. Мы кинулись в расположенное поблизости убежище. В спешке я столкнулся с Чарльзом Уиддоусом. Мы повалились вниз, многократно извиняясь, в то время как на аэродроме прозвучала серия взрывов. После этого, выпустив еще несколько очередей, враг исчез в облаках. Два краснолицых пилота «харрикейнов», так и не увидевшие неуловимого противника, приземлились вскоре после этого. Справедливости ради надо сказать, что немец не оставил им шансов, поскольку ушел под защиту облаков сразу же, как выполнил атаку. Вероятно, он заметил «харрикейны» и хотел как можно скорее убраться отсюда к чертям.

После прибытия в Дигби еще одной эскадрильи «харрикейнов» было решено, что 29-я эскадрилья должна перебазироваться в Веллингор. Сначала мы были не рады, что покинули комфортную столовую и своих канадских друзей, но вскоре обнаружили, что наши квартиры в Веллингоре превосходны. Кроме того, тот факт, что эскадрилья имела свой аэродром, сыграл большую роль в поддержании в великолепном состоянии нашего боевого духа в конце лета и осени 1940 г.

В сентябре мы начали получать самолеты разнообразных типов, чтобы закрепить и усовершенствовать нашу тактику ночного боя. На этом этапе мы, в дополнение к нашим «бленхеймам», имели несколько «харрикейнов» и один или два «фейри баттла», которые ранее в этом году использовались во Франции как легкие бомбардировщики. В ходе своих смелых атак они понесли очень тяжелые потери, так как не могли соперничать с немецкими истребителями. Мы немедленно начали использовать «харрикейны», причем не только для ночных вылетов, но и днем, для защиты аэродрома от атак, подобных той, что пережили в Дигби. Было превосходно снова летать на этих прекрасных машинах, даже притом, что они подходили для ночного боя меньше, чем «бленхеймы». Хотя мы не имели никакого успеха с нашими немногими «харрикейнами» ни днем, ни ночью, флайт-лейтенант Стивенс, пилот из 151-й эскадрильи, базировавшейся в Уиттеринге,[57] добился ночью на этом самолете фантастических результатов без какой-либо помощи, кроме прожекторов и огня зенитной артиллерии, в который он безрассудно влетал в поисках врага. Его тактика базировалась на уверенности, что немцы должны находиться где-то около разрывов зенитных снарядов. Часто он оказывался прав, и эта тактика, вместе с его замечательным зрением, позволила ему собрать большой урожай. Позднее, уничтожив ночью на своем «харрикейне» четырнадцать вражеских самолетов, он погиб над Европой. Это был действительно замечательный пилот.[58]

Я уже кратко упомянул об аппаратуре, которой были оснащены некоторые наши «бленхеймы». Из-за недостаточно умелого владения ею и ранней стадии ее развития мы редко вспоминали о ней. Но вскоре наше отношение к радару радикально изменилось. Уже одна или две ночные истребительные эскадрильи, расположенные на юге, были перевооружены мощными «бьюфайтерами», двухмоторными, двухместными ночными истребителями, имевшими четыре 20-мм пушки и шесть 7,7-мм пулеметов. Все это вооружение было установлено для стрельбы вперед и управлялось пилотом. Этот самолет в течение войны оставался наиболее вооруженным истребителем и был первым британским самолетом с удовлетворительно работавшим радаром. Аппаратура и оператор размещались в хвостовой части фюзеляжа и были прикрыты прозрачным плексигласовым куполом. Используя две маленькие электронно-лучевые трубки, оператор радара мог вывести пилота к любому вражескому самолету, который появлялся в зоне его охвата. Дальность действия радара была эквивалентна высоте полета истребителя. Например, если «бьюфайтер» летел на 3700 м, то теоретически он мог обнаружить самолет-цель в диапазоне до 3700 м. Фактически отражения сигнала от поверхности земли и «помехи» на ней уменьшали эту дистанцию. Радар, имевший обозначение «AI Mk.4», был также способен обнаруживать цели и позади, хотя радиус его действия в задней полусфере был ограничен эффектом отражения от поверхности истребителя.

Оборудованные радарами «бьюфайтеры» начали поступать в эскадрильи в то же самое время, когда вдоль побережья Англии были быстро сооружены радары «GCI».[59] Теперь операторы наведения, используя эти радары, имели возможность вывести дневные или ночные истребители на противника на расстояние от 1,5 до 3 км. Это был большой прогресс. Офицер «GCI» мог подвести оснащенный радаром ночной истребитель к цели на дистанцию, достаточную для того, чтобы его радиооператор установил с ней радарный контакт. Затем делом экипажа «бьюфайтера» было закончить перехват и уничтожить противника. Джон Каннингхэм и его радиооператор Роунсли на своем оснащенном радаром «бьюфайтере» уже добились больших успехов в ночных боях и стали одним из лучших экипажей ночных истребителей в ходе войны.

Мы слышали, что 29-я в конечном счете тоже должна получить «бьюфайтеры», и в начале сентября одна из этих прекрасных машин прибыла к нам для демонстрации. Некоторым из нас разрешили полетать на ней. Хотя я все еще оставался пайлэт-офицером, теперь я был одним из ветеранов эскадрильи и потому оказался среди немногих счастливчиков, которые слетали на «бьюфайтере». После «бленхейма» он казался огромным, особенно для истребителя, но на нем все было продумано – обзор из кабины – превосходный, приборы и органы управления размещены гораздо удобнее, чем на старом «бленхейме». Полетав в течение нескольких минут по кругу, я приземлился и отрулил обратно к стоянке командира эскадрильи, который вместе с наземным персоналом наблюдал за моим полетом.

– Что вы думаете о нем? – спросил Чарльз Уиддоус.

– Скорее бы мы его получили. Он изумителен, – ответил я.

Другие пилоты, летавшие на этой машине, были единодушны в том, что это отличный ответ вражеским ночным бомбардировщикам. Но командир сказал, что нам придется потерпеть: пройдут по крайней мере два месяца, прежде чем нас смогут перевооружать «бьюфайтерами».

Вскоре после этого я узнал, что мне присвоено более высокое звание флаинг-офицера.

Глава 8

Теперь в Веллингоре появились много новых лиц, среди них пайлэт-офицеры Майлс и Дэвидсон, прибывшие прямо из авиашкол, и флайт-лейтенант Гай Гибсон, переведенный к нам после тура на бомбардировщиках, чтобы попробовать свои силы в качестве ночного истребителя. В ходе своего пребывания у нас Гай стал первоклассным пилотом ночного истребителя и сбил три вражеских самолета. Но его первой любовью было Бомбардировочное командование, и он вернулся туда и в конце концов возглавил знаменитый «Рейд на дамбы»,[60] за который был удостоен Креста Виктории.[61] Он позже погиб над Голландией. Другим представителем бомбардировочной авиации, присоединившимся к нам в то же самое время, был флаинг-офицер Дон Паркер. Он был награжден Большим крестом за спасение экипажа из разбившегося и горящего бомбардировщика. Он также вернулся в Бомбардировочное командование и погиб смертью храбрых.

В свое время наступила моя очередь возглавить звено в Тернхилле, одном из наших маленьких выделенных подразделений вдали от главной базы. Я вылетел туда во главе четырех «бленхеймов», вместе со мной в качестве бортстрелка летел пайлэт-офицер Уилсон, новый офицер-бортстрелок, а также неукротимый флайт-сержант[62] Симмс, который должен был отвечать за наземный персонал. В Тернхилле штаб подразделения располагался в палатке, где установили телефон, по которому к нам с пункта управления полетами поступали распоряжения о взлете. У меня было немного дел помимо визитов к командиру авиастанции и к Джеку Летеру, командиру звена «спитфайров» из 611-й эскадрильи. «Спиты» дежурили в состоянии готовности с первых лучей рассвета до заката, а затем их сменяли мы.

Однажды на рассвете мы только что сдали дежурство и собирались лечь спать, когда раздался гул низколетящего самолета. Я подбежал к окну и под нижней кромкой облаков, которая была на высоте около 180 м, увидел «Юнкерс-88», разворачивавшийся для прохода над летным полем. Я раздраженно бросился к своему платяному шкафу, где хранил 5,6-мм спортивную винтовку, схватив и зарядив ее, высунулся из окна, надеясь, что «юнкерс» пройдет достаточно близко, чтобы я мог выстрелить. Чего я хотел добиться с этим хилым оружием, не знаю, но это казалось лучшим, чем беззащитно наблюдать и ждать удара.

К этому времени «Юнкерс-88» уже начал атаку, а на стоянке «спитов» все еще не слышалось звуков запускаемых двигателей. Противник сделал красивый заход на один из больших главных ангаров, в котором было полно учебно-тренировочных самолетов, «ансонов» и прочих, а также стоял один из моих «бленхеймов», находившийся на ремонте. Это была первоклассная атака, и его бомбы попали точно в ангар, подняв столбы огня и дыма. Затем он промелькнул мимо наших квартир, обстреливая из пулеметов все возможные цели на пути. Наконец, он ушел вверх в низкие облака и скрылся, сопровождаемый моей 5,6-мм пулей, выпущенной с дальности около 300 м!

Я натянул одежду и помчался к ангару. Механики пытались выкатить самолеты из горящего здания. Встретив своего флайт-сержанта, я увидел, что он держит все под контролем и что наш непригодный к полетам самолет выкачен наружу без больших повреждений. Но большинство учебных самолетов горели. Казалось, никто не был тяжело ранен, хотя кого-то унесли через окно канцелярии. Сделав все, что мог, я пошел обратно на квартиру, чтобы лечь спать, когда кто-то одернул меня:

– Где ваша фуражка?

Это был начальник административно-хозяйственной службы авиастанции, ветеран Первой мировой войны и довольно «прилипчивый» индивидуум. Я принес извинения и сказал, что спешил проверить, все ли в порядке с моими людьми и самолетами, и потому забыл ее. Мой ответ не впечатлил его, и он продолжал выговаривать мне. В этот момент я подумал, что он переборщил, и грубо заметил, что, с его разрешения, пойду спать, поскольку был на ногах всю ночь.

Эта вражеская атака и предыдущее нападение на аэродром в Дигби, проведенные в очень сложных погодных условиях, создавали у нас впечатление о превосходной навигации немцев и поддерживали веру в слухи о том, что возглавляют такие набеги пилоты, до войны жившие в Англии. В обоих случаях они выпадали из низких облаков прямо над аэродромами, атаковали и затем уходили невредимыми.

Ночь или две спустя Вильсон и я взлетели по тревоге из-за вражеской активности в районе Ливерпуля. Ночь была темной с клоками облаков между 3000 и 4600 м. Офицер наведения направил нас к «бандиту» на 3700 м. Вдали мы могли видеть разрывы зенитных снарядов и лучи нескольких прожекторов. Я проверил свои пулеметы и велел Вилли выпустить очередь из своего. Я чувствовал уверенность, что так или иначе мы вскоре поймаем еще одного немца, но на сей раз собирался держаться более спокойно и не стрелять, пока не подойду к нему близко.

Офицер сектора ПВО сообщал нам изменения курса, указав, что мы сближаемся с противником. Иногда мы входили в облака, что означало быстрый переход от визуального полета к полету по приборам. Затем после нескольких минут мы снова оказывались в чистом небе. Зенитные разрывы и прожектора теперь были ближе, так что враг должен был находиться где-то поблизости. На земле не было никаких огней, хотя в промежутках между облаками я мог различить тени, которые показывали, где более темная земля сливалась с более светлым морем. Иногда далеко внизу на земле наблюдались вспышки огня: вероятно, стреляла зенитная артиллерия, или, возможно, это были разрывы бомб в Манчестере или Ливерпуле. Голос офицера наведения стал более напряженным:

– Ваши отметки слились. Будьте очень внимательны.

Теперь мы были очень близко. Его слова подразумевали, что дистанция между нами составляла от нескольких километров до нескольких метров. Внезапно я заметил отблеск от того, что казалось двумя звездами немного выше меня. Я увидел, что они перемещаются. Это не звезды, это было свечение из выхлопных патрубков двухмоторного самолета.

Я крикнул Вильсону:

– Вы можете разглядеть самолет выше нас?

Он ответил:

– Я вижу выхлопы.

Я плавно направил «бленхейм» вверх и добавил газу, чтобы сократить расстояние между нами. Я не мог определить, что это за самолет. Затем я влетел в облако. «Черт побери, сейчас мы его потеряем». Но мгновение спустя мы снова были в чистом небе, и он находился достаточно близко от меня, чтобы разглядеть его силуэт. Один киль и хвостовой стабилизатор. Должно быть, «хейнкель» или «Юнкерс-88». Но я все еще не был уверен. Мы прошли сквозь еще одно облако – облачность явно усиливалась. Мне было необходимо быстро что-то предпринять, или я его потеряю. Я вызвал центр управления и сообщил, что нахожусь позади самолета, но не могу определить, кому он принадлежит. Офицер наведения сектора ПВО подтвердил, что это враг. Мы были единственным дружественным истребителем в этом районе.

Я должен был немедленно обстрелять его, пока не потерял в облаках. Я знал, что нахожусь вне эффективной дальности огня в 800 м, но надеялся на удачное попадание. Я прицелился между огнями выхлопов. Длинная очередь, и я увидел то, что казалось искрами, высекаемыми из противника. Это должны были быть попадания. Проклятье, он снова направился в облако. Я последовал за ним, но на сей раз облако оказалось большим. Я по приборам держал курс и высоту, отчаянно надеясь, что враг будет в том же самом положении относительно меня, когда мы выйдем в чистое небо. Однако нам не повезло. Его нигде не было видно. Мы бесцельно летали в надежде найти его снова, но бесполезно. Разочарованные, мы повернули назад в Тернхилл, поскольку у нас осталось мало топлива. После посадки Вилли и я доложили офицеру разведки об атаке, но не заявили никакой победы, поскольку чувствовали, что причинили мало повреждений.

К нам начали поступать давно обещанные «бьюфайтеры». Немцы также фактически прекратили массированные дневные налеты и перешли к полномасштабному ночному наступлению. Лондон скоро должен был почувствовать маниакальный гнев Гитлера в ходе неразборчивых ночных атак его самолетов. Если немецкие атаки были направлены против Мидланда[63] или портов на восточном побережье, то мы вступали в бой. Немедленно после возвращения в Тернхилл мы начали интенсивную программу дневных и ночных тренировок на «бьюфайтерах», продолжая в то же самое время оставаться в состоянии готовности с нашими немногими имевшимися «бленхеймами» и «харрикейнами». Это были напряженные дни, которые все мои друзья и я сумели пройти без каких-либо неприятностей.

В распоряжении эскадрильи был маленький двухместный моноплан «магистр», которой мы использовали в качестве связного самолета. Иногда в уик-энд командир эскадрильи позволял кому-нибудь из нас брать его. Между серьезной работой мы всегда могли найти время, чтобы покружить вокруг аэродрома на «мэгги» и побаловаться высшим пилотажем. Однажды утром Чарльз Винн, пролетая по кругу на малой высоте, увидел меня. Следующее, что я помню, это «мэгги», выполняющий горку над моей головой. Я побежал к стоянке «бленхейма» и попросил одного из механиков, работавшего в самолете и смеявшегося над этим представлением, подать мне из кабины сигнальный пистолет «Вери». Когда Винн снизился для очередной «атаки», я выстрелил в него красную сигнальную ракету из своей портативной «зенитной пушки». Эта игра продолжалась в течение десяти или около того минут, и эскадрилья и наземный персонал расселись вокруг, чтобы наблюдать за шутливым боем. «Зенитчик» Брехэм падал плашмя лицом, когда «мэгги» пролетала очень низко над ним, а затем навскидку стрелял из пистолета «Вери». В конце концов мы устали от этой игры, и Винн приземлился, радуясь своему «успеху», о котором свидетельствовало состояние моей грязной формы. В тот раз Уиддоус отсутствовал, иначе я уверен, что нашей маленькой, но опасной игре был бы немедленно положен конец.

Спустя несколько дней наступила моя очередь. Я летел над аэродромом вместе с Джекки Пейджем, одним из наших офицеров-бортстрелков, занимавшим заднюю кабину, когда заметил фигуру, которая, как я полагал, должна была быть другом Винном, прогуливавшимся по полю. Это был слишком хороший шанс, чтобы упустить его. Настало время мести. Мы снизились, и я с большим удовлетворением увидел, что он упал на землю. Я повторил свой «налет», и он снова вынужден был броситься на землю, прежде чем укрылся на стоянке наших самолетов. Я поздравлял себя с успехом, когда Джекки произнес в переговорное устройство:

– Вы знаете, я не думаю, что это был Чарльз.

– Хорошо, тогда кто же это был?

– Думаю, старик.

– Ох!

Я еще раз облетел вокруг на почтительной высоте, всматриваясь в лица товарищей, обращенные вверх. Взлетела красная сигнальная ракета, приказывавшая нам садиться. Мы приземлились. Джекки был прав. Чарльз Уиддоус оказался тем, кого я выбрал в качестве своей «цели», и он выглядел смертельно бледным.

– Это был один из наиболее опасных полетов на малой высоте из тех, что я когда-либо видел. В наказание вы в течение недели будете выполнять обязанности дежурного пилота, и считайте, что вам повезло.

Я сказал:

– Да, сэр.

Поглядев через его плечо на лица своих товарищей, увидел, что они отчаянно пытались не засмеяться. Это наказание, помимо других вещей, сделало меня ответственным за выкладывание портативных керосиновых ламп, по которым мы садились ночью, а также за управление ночными полетами из небольшого фургона в конце взлетно-посадочной полосы. В течение недели я не летал. Наказание было полностью заслуженным, и я еще легко отделался. Оно положило конец игре, которая вышла из-под контроля и могла закончиться фатально.

В ноябре 1940 г. немецкие ночные атаки распространились на другие города, помимо Лондона. 14 ноября люфтваффе совершило мощный налет на Ковентри и фактически разрушило центр этого старинного города. Для нас это было напряженное и изнуряющее время. В ходе этих тяжелых налетов каждый экипаж вылетал дважды, а иногда и трижды за ночь. Наши «бьюфайтеры» только что достигли состояния, пригодного для боевых вылетов, и многие полеты мы совершали на старых «бленхеймах». Даже когда мы были достаточно удачливы, чтобы вылететь ночью на «бью», возникали проблемы с радаром или же радиооператоры были недостаточно обучены, чтобы использовать его.

В течение нескольких изнурительных ночей, включавших налет на Ковентри, эскадрилья не смогла сбить ни одного из нападавших. Мы были рассержены и ожесточены, не могли успокоиться, когда в ходе дневных тренировочных полетов видели дымящиеся руины города. В ночь на 19 ноября во время полета на «бью» я увидел три вражеских самолета, но они или пересекали мой курс, или шли навстречу, так что к тому времени, когда я разворачивался, они пропадали из поля моего зрения. Радар был в нерабочем состоянии, и я проклинал это устройство, которое позже принесет мне и другим ночным истребителям так много побед. В то время все, что я мог думать, было: «Я упустил еще одного ублюдка».

Глава 9

В конце года меня послали на курсы в Ватчфилд, около Суиндона, для изучения самых современных методов посадки по приборам в сложных метеорологических условиях. Я летал при достаточно плохой погоде и был уверен в своих силах, но надо было еще многому научиться. В первое утро там, проснувшись в деревянном бараке, я увидел, что все скрыто густым туманом. Я мог разглядеть лишь соседнее здание. Великолепно! Можно продолжать спать. Но ничего подобного. Раздался стук в дверь, и мой инструктор велел мне поторопиться и отправляться на стоянку, поскольку мы должны скоро лететь.

– Это как раз та погода, что нам нужна, – сказал он.

Ко времени завершения курса я почувствовал, что многое узнал о посадке по радиолучу при минимальной или вообще нулевой видимости.

Я получил короткий рождественский отпуск и посетил родителей, которые теперь жили в Даксфорде, поселке рядом с Кембриджем, в котором находилась одна из наиболее известных авиабаз дневных истребителей. Мой отец был приходским священником этого небольшого поселка. Отпуск проходил хорошо, но я довольно быстро захотел вернуться в эскадрилью. Боюсь, что этим я расстроил родителей, но они должны были привыкнуть к моим мимолетным посещениям во время войны.

В эскадрилье снова произошли изменения. Ветераны были переведены, и в столовой появились новые лица. Все они быстро проникались духом 29-й, которая, несмотря на небольшие успехи, имела столь же высокое моральное состояние, как и любая другая эскадрилья в Королевских ВВС. Новый год принес много снега. Во время этого холодного периода мне на стоянку позвонил адъютант Сэмми Френс и попросил зайти в штаб эскадрильи, поскольку у него есть для меня новости. Я узнал, что награжден крестом «За летные боевые заслуги», а флайт-сержант Манн, служивший у нас с довоенных времен, – медалью «За летные боевые заслуги».[64] Конечно, это был сюрприз. Обычно такая награда давалась летчикам-истребителям, если они сбили по крайней мере три самолета. Я же сбил только один, а Манн к этому времени – ни одного. Однако, согласно объявлению о награждении,[65] мы были отмечены «за решительные действия против врага в сложных метеорологических условиях». Чарльз Уиддоус поздравил нас обоих, не только за личные заслуги, но и как первых членов эскадрильи, награжденных в ходе войны. Естественно, что этот повод был превосходным оправданием дикой вечеринки, после которой некоторые из нас, несмотря на обязанность поддерживать боеготовность, в течение многих дней имели тяжелые головы.

Несколькими неделями позже Манн и я получили приказ прибыть на церемонию награждения на авиастанцию в Уадингтоне.[66] Король Георг VI в форме маршала Королевских ВВС[67] прибыл на авиабазу 5-й бомбардировочной авиагруппы, чтобы вручить награды пилотам из различных подразделений. Для меня это был величественный момент. Мы стояли в центре каре, сформированного персоналом авиастанции в одном из больших ангаров. Перед тем как приколоть награду, король пожал мне руку и сказал несколько добрых слов. На фотографиях и на кинопленке он всегда выглядел более высоким. В тот момент я и не представлял, что в будущем встречусь с ним еще несколько раз. Своими храбростью, решительностью и примером король Георг сделал для поддержания духа британцев, вероятно, больше, чем любой другой человек в Содружестве Наций, включая неукротимого премьер-министра Черчилля. Мало кто из монархов заслужил и получил такое единодушное уважение и привязанность своих подданных. Люди могли противостоять немецким ударам более легко, зная, что их король и его семья неустрашимо делят с ними все опасности и бедствия. Жаль, что нет никакого способа вручить награду за храбрость собственному монарху. Король Георг VI конечно же заслужил ее.

В феврале 1941 г. Сэнди Кемпбелл, командир моего звена, получил новое назначение. Его сменил сквадрэн-лидер Пат Максвелл. Между тем прошла реорганизация эскадрилий ночных истребителей. Командиром эскадрильи теперь был уинг-коммендэр, командир одного звена должен был иметь звание сквадрэн-лидера, а командир другого – звание флайт-лейтенанта. Это казалось нам смешным. Мы считали, что командиры звеньев должны иметь равные звания, и спустя несколько месяцев наш взгляд получил официальное подтверждение. Тем временем Уиддоус все еще продолжал оставаться нашим боссом, Пат был командиром звена «В», а Гай Гибсон отвечал за звено «А». Как старший флаинг-офицер в звене «В», я был заместителем Пата, превосходного парня, как на службе, так и после нее.

После обучения в недавно сформированных ночных истребительных учебно-боевых подразделениях[68] начали прибывать новые экипажи. Они уже знали радары и методы их использования. Ветераны же эскадрильи ознакомились с принципами применения радаров на краткосрочных курсах. Становилось все более очевидным, что пилот и радиооператор должны постоянно летать вместе, чтобы отработать взаимодействие. Наиболее успешные экипажи ночных истребителей летали вместе в течение длинных периодов, а некоторые, подобно Каннингхэму и Роунсли, – всю войну. Наши шансы на перехват увеличили новые радары «GCI», построенные на восточном побережье в нашем районе. Мы потратили все свободное время, занимаясь учебными перехватами и давая нашим радиооператорам возможность большие узнать свое оборудование. Днем мы часто посещали места расположения радаров «GCI» и лично знакомились с операторами наведения, чтобы наши действия в ночном бою стали работой слаженной команды из наземного оператора, оператора бортового радара и пилота, знавших друг друга по имени. Теперь мы легко находили противника. Больше не было бесцельного патрулирования или попыток перехвата на основе скудной информации.

По взаимному согласию я «женился» на сержанте Россе, канадском радиооператоре. Он был сумасбродом на земле, но в воздухе – первоклассным специалистом, стремительно приобрел навыки использования радара. Я летал с Россом так часто, насколько это было возможно, и мы добились превосходного взаимопонимания. Вскоре немцы стали предоставлять нам более чем достаточно возможностей для этого. В начале 1941 г. эскадрилья вела активные действия, и число наших побед начало расти. В первые несколько месяцев года добились успехов Уиддоус, Гай Гибсон и я.

Мы все ликовали, когда Чарльз Уиддоус одержал свою первую победу, потому что он всегда энергично добивался ее и до этого момента много раз терпел неудачу. В одну из ночей он сбил над восточным побережьем «Юнкерс-88», который разбился недалеко от нашей базы. На следующий день мы с группой товарищей, включая Уиддоуса, посетили место катастрофы, чтобы отыскать «сувениры» для нашей столовой. Вражеский самолет упал на вспаханное поле, и его охранял караул ВВС. Когда мы прибыли, тела вражеских летчиков уже убрали, но тлеющие обломки все еще сильно пахли смертью. Я не рыскал, словно сыщик, вокруг обломков, но один из членов эскадрильи заметил в искореженном металле, где была носовая часть, нечто интересное – короткоствольный крупнокалиберный пулемет. Он оказался в довольно хорошем состоянии, и мы решили, что это оружие будет подходящим трофеем для офицерской столовой. После серии попыток мы смогли вытащить пулемет, но прежде раскопали ужасные останки – часть ноги одного из членов немецкого экипажа. До этого я не считал свое дело убийством человека. Воздушный бой для меня был безличным поединком одной машины против другой, без всяких неприглядных картин наземного ближнего боя. Но, увидев место падения этого немецкого самолета, я не смог сдержать чувства некоторого раскаивания по отношению к членам вражеского экипажа, которые, подобно нам, сражались за свою страну. Они будут оплаканы на своей родине, как и любой из наших потерянных парней.

Моя вторая подтвержденная[69] победа была одержана ночью 13 марта, прекрасной, холодной, лунной ночью. Росс и я взлетели по тревоге и взяли курс к побережью около Скегнесса. Пока мы набирали высоту, Росс проверял свой радар. Мы выровнялись на 4600 м и на максимальной скорости направились на восток. Оператор «GCI» выводил нас на врага, сообщая текущую обстановку.

– Он в шести километрах впереди… в течение минуты вы должны установить радарный контакт.

Я спросил Росса, обнаружил ли он что-нибудь.

– Нет, ничего, – последовал ответ.

Напряжение росло. В ночь, подобную этой, мы должны были заметить самолет противника почти с километра. Чтобы добиться внезапности, необходимо спланировать наш подход так, чтобы ему было трудно увидеть нас, когда мы выйдем на дистанцию огня.

Голос наземного оператора становился все более напряженным.

– Четыре с половиной километра, немного левее и выше…

– Контакта нет.

Затем Росс сообщил по переговорному устройству:

– Есть контакт, 3700 м и 20 градусов выше. Плавный поворот влево.

Это было то, что нужно. Я нажал на копку передатчика и сообщил оператору «GCI»:

– Контакт.

– Удачи, Боб, атакуйте и «сделайте» его.

После того как оператор «GCI» покинул нас, меня в позицию, из которой я должен визуально обнаружить противника, теперь спокойно выводил Росс.

– Какую позицию вы хотите занять, Боб?

– Такую, чтобы он был приблизительно в 30 м выше меня.

Это положение давало нам преимущество. Его бортстрелки осматривали небо, но заметить приближающийся темный объект на темном фоне земли было очень трудно. Росс и я хотели, чтобы он был выше нас, темный объект на светлом фоне. Таким же спокойным голосом я попросил Росса, чтобы он точно сообщил, какой вираж я должен выполнить, чтобы сократить дальность.

– Пожалуйста, круто направо, плавнее, теперь выровняйте, дальность 1800 м, и он приблизительно в 60 м выше.

Эта информация давала мне полную картину положения врага относительно нас. Мои глаза напряженно искали самолет, но не могли обнаружить его. Мы все еще были слишком далеко. Я отрегулировал яркость своего электрического прицела, пока не смог видеть только его перекрестие. Если бы он был слишком ярким, то это бы повредило моему ночному зрению и мне потребовалось бы больше времени, чтобы заметить врага. Дистанция продолжала сокращаться.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Быстрый взлет. Королевские ВВС против люфтваффе (Джон Брехэм) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я