Тайна генерала Багратиона (А. И. Бегунова, 2012)

Генерал от инфантерии Петр Иванович Багратион – пожалуй, самый известный и одновременно самый загадочный полководец Отечественной войны 1812 года. Мастер исторического остросюжетного романа Алла Бегунова предлагает собственную оригинальную и необычную версию событий, связанных с действиями 2-й Западной армии под командованием князя Багратиона со времени Дунайского похода 1810 года и до знаменитого Бородинского сражения в сентябре 1812 года.

Оглавление

Из серии: 1812. Дороги и победы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тайна генерала Багратиона (А. И. Бегунова, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Автор выражает свою глубокую признательность Игорю Сергеевичу Тихонову, сотруднику Государственного архива Российской Федерации, председателю историко-патриотического объединения «БАГРАТИОН», за предоставленные им для этой книги эксклюзивные, ранее не публиковавшиеся архивные документы.

Глава первая

Гнев Государя

Сырой февральский ветер, поднявшись где-то в низовьях большой реки, полетел над Нижнедунайской равниной. Малонаселенные и безлесные пространства только увеличили его штормовую силу. С воем ударил вихрь в белые стены старинной крепости, за которыми прятался город Бухарест, столица княжества Валахия.

В этот предзакатный час столичные улицы были пусты. Прошумев по ним, сломав несколько деревьев в парке Хэрестэу, вспенив воду в озере Тэй, ураган обрушился на восточный район города Витан, и в двухэтажном особняке, принадлежавшем когда-то знатному боярину Михаю Водэ, задрожали стекла в окнах.

Качнулись и тонкие язычки свечей в большой гостиной. Кто-то из мужчин, сидящих там за столом, обернулся и посмотрел в окно на серую тучу, обложившую небо:

– Экая непогода!

– Заметьте, господа, при этом не холодно. У нас, в России, еще морозы трещат.

– Верно. Здесь температура – около нуля. А ветер – промозглый.

– Ничего. У наших служивых шинели толстые. Не пробьет…

В комнате находилась компания мужчин примерно равного возраста: от сорока до пятидесяти пяти лет, в темно-зеленых длинных сюртуках с одинаковыми наградами на них: белыми эмалевыми крестиками разного размера – орденами Святого Георгия трех степеней, от второй до четвертой.

Это были члены военного совета нашей Молдавской армии, расположенной на Дунае. Они приступили к ужину, только что завершив свое очередное заседание.

– Советую вам, Матвей Иванович, попробовать моей мадеры, – обратился Главнокомандующий армии князь Багратион к своему соседу справа.

– Чай, подделка какая-нибудь местная, – недоверчиво покосился на графин генерал-лейтенант Платов, облаченный в отличие от других в темно-синий казачий чекмень с серебряными жгутами на плечах, застегивающийся на крючки.

– Не угадали, ваше превосходительство, – улыбнулся Багратион. – Через одного ушлого купца я заказал бочонок на самом острове Мадейра.

– Ладно, наливайте.

– Но не до краев, Матвей Иванович.

– Почему это?

– Весьма крепко зелье сие.

– Неужто на себе испытали? – Платов хитро прищурился.

– Так точно. Иной раз с холоду, после рекогносцировки возвратившись, чарочку и выпью. Для согрева.

– Вот! – донской атаман наставительно поднял палец. – А меня, старика, все укоряете…

Не слишком стар был Платов. Но здесь действительно старше всех. Ему исполнилось пятьдесят девять лет.

Служить он начал рано, с шестнадцати, урядником под началом отца, войскового старшины. В двадцать уже сам командовал полком и отличился в боях с турками и крымскими татарами еще при царице Екатерине Второй. Один крест – ордена Святого Георгия второй степени – висел у него возле воротника, на шее. Два других – третьей и четвертой степени – за черно-желтые ленточки крепились к чекменю на груди.

С удовольствием Матвей Иванович опрокинул стаканчик с мадерой в рот, одобрительно крякнул и жестом попросил князя налить ему снова. Выпивать стал донской атаман после 1799 года. Возможно, такой след оставило в его железном характере пребывание в камере-одиночке Петропавловской крепости.

Матушка-царица жаловала смелого казака, а ее сын, император Павел Первый, заподозрил Платова в антигосударственном заговоре и посадил в тюрьму, несмотря на все заслуги. Император же Александр Первый выпустил Матвея Ивановича на волю, восстановил на службе.

В Молдавской армии донской казак командовал корпусом. Вроде бы все наладилось, но воспоминания о темном каземате заставляли Платова с горечью размышлять о превратностях судьбы. Чтобы о том не думать, он начал часто прикладываться к рюмке. Багратион уже не раз и не два заставал его в штабе корпуса в изрядном подпитии. Главнокомандующий никогда не ругал легендарного атамана, но мягко уговаривал бросить появившуюся у того дурную привычку.

На сегодняшнем военном совете Платов много хороших слов сказал Багратиону. Генералы обсуждали проект летней кампании против турок на нынешний, 1810 год. Они говорили о плане князя как о документе, глубоко продуманном, в полной мере отвечающем интересам Российской империи в придунайских княжествах Валахии и Бессарабии, частично уже отвоеванных у османов.

Ужин, последовавший за совещанием, также проходил в сердечной и непринужденной обстановке. Впрочем, генералы любили бывать у Петра Ивановича Багратиона. Он собирал их нечасто, говорил на совещаниях кратко и по существу дела, никаких скоропалительных ответов на свои вопросы от них не требовал.

После совета, редко длившегося более полутора часов, князь приглашал военачальников к столу, накрытому щедро, изобретательно, красиво. Несмотря на суровую зимнюю пору и весьма скудные запасы провизии в здешних придунайских степях, они едали у Главнокомандующего и жареных рябчиков, и сома, фаршированного грибами, и салат из свежей спаржи, и вкуснейшие румынские пирожки «поале’н брыу» с растертой в сливочном масле брынзой.

Всего было вдоволь у генерала от инфантерии[1]. Но для других, не для себя. Сам он ежедневно довольствовался порцией гречневой или перловой каши да ржаным солдатским сухарем к чаю. За обедом выпивал рюмку вишневой настойки, изготовляемой его поваром. Зато пыльные бутылки с длинными горлышками, укупоренными пробковым деревом, по заказу князя Петра привозили в ящиках из Вены, Берлина, Будапешта.

Они красовались на столе посреди паштетов и заливных блюд, между серебряной и мельхиоровой посудой. Потчуя гостей, Багратион отпивал глоток из бокала, ставил его на стол, затем говорил, что, конечно, сии напитки похожи на прекрасные изделия грузинских виноделов – то «Мукузани», то «Напареули», то знаменитую «Хванчкару», – а все ж таки вкус, цвет и запах у них гораздо беднее и проще. Не хватает им ослепительного кавказского солнца и буйного ветра, что приносит в земледельческие долины волшебный воздух высокогорных лугов.

Без малейшего акцента, на отличном русском языке изъяснялся с сослуживцами этот потомок древней грузинской династии царей Багратидов, родившийся между тем в Кизляре, маленьком пограничном городке недалеко от берега Каспийского моря, населенном в основном, казаками с Дона и Хопра. Разумеется, генералы этого не знали. Да таковое знание ничего бы и не изменило в их отношениях. Российская империя многим инородцам христианского вероисповедания дала приют.

Багратион стал известен русскому обществу после итало-швейцарского похода Суворова. Тогда великий полководец назвал его своим любимым и лучшим учеником. В ноябре же 1805 года в сражении под австрийским городом Шенграбеном князь Петр, командуя отрядом в пять тысяч человек, сумел сдержать наступление тридцатитысячного французского корпуса. За столь выдающийся подвиг император Александр Первый пожаловал ему орден Святого Георгия второй степени.

Эмалевый крест с расходящимися лучами и сейчас белел у воротника сюртука. Иных знаков отличия, кроме этого старшего и наиболее почетного среди прочих своих наград, Петр Иванович на военный совет не надел: деловое совещание – не парад, не прием во дворце, не торжественное богослужение в церкви. Соратники Багратиона, бывалые воины, не нуждались в постоянном напоминании о прошлых заслугах Главнокомандующего. Они уважали его за деяния нынешние, за добрый нрав, за дружество, за широкое гостеприимство.

– Эй, Филимон! – окликнул генерал от инфантерии лакея, проходившего мимо с блюдом, наполненным ломтями буженины. – Принеси-ка второй графин мадеры и разлей ее всю до капли… Господа, выпьем за нашу победу в новых сражениях с бусурманами, будь они неладны!

Военачальники, взяв чарки с прозрачным коричневатым напитком, поднялись из-за стола. Тост Главнокомандующего – дело серьезное.

Князь Петр обвел присутствующих горящим взглядом. Воистину, были они ему словно братья по военному опыту, по принадлежности к тому поколению, которое не зря называли «орлы Екатерины Великой», по заслугам, по особым царским наградам. «Белые кресты», или Георгиевские кавалеры, в чьей храбрости, мужестве и стойкости Главнокомандующий мог не сомневаться.

Задумчиво смотрел на него стоящий рядом московский дворянин сорокачетырехлетний генерал-лейтенант, командир корпуса Евгений Иванович Марков, в бою – решительный, в мирной жизни – рассудительный и спокойный. Орден Святого Георгия, только меньшего, чем у Багратиона, размера, не второй, а третьей степени, имелся и у него на сюртуке.

Славно дрался Марков с французами в прусскую кампанию 1807 года! В придунайских степях он успел отличиться в баталии за крепость Мачин, затем был ранен картечью в правую ногу под Браиловым. Рана его еще не зажила. Хромая, Марков приехал на военный совет потому, что считал обязанностью посетить данное собрание.

За коренастой, плотной его фигурой виднелся длинный силуэт французского дворянина сорока семи лет, генерал-лейтенанта графа Александра Федоровича Ланжерона. Свой орден Святого Георгия четвертой степени он получил из рук Екатерины Второй за храбрость, проявленную в бою со шведами под Выборгом.

Бывших соотечественников Ланжерон встретил на поле Аустерлица, но ничуть не растерялся. Не его вина, что русские полки, которыми он командовал, понесли там значительные потери. Однако царь остался им недоволен и предложил подать в отставку. Но упрямый Александр Федорович из армии не ушел. Очутился он на берегах Дуная: Багратион приказал ему прикрывать Бухарест. Во главе отряда в шесть тысяч человек, граф в августе 1809 года двинулся против османов, имевших троекратное численное превосходство, и разбил их у селения Фрасины. Император сменил гнев на милость и прислал Ланжерону орден Святого Владимира второй степени.

Как и Ланжерон, очень смешно, не признавая падежных окончаний и спряжения русских глаголов, говорил генерал-лейтенант Петр Кириллович Эссен, происходивший из лифляндских дворян. Самый молодой дивизионный начальник (всего 38 лет), он отличился со своей 8-й дивизией в битве с французами при Прейсиш-Эйлау.

Отбив нападение противника, его солдаты перешли в наступление и захватили восемь вражеских пушек, два знамени и около тысячи пленных. Эссен во время атаки был впереди строя бойцов со шпагой наголо. За это он получил орден Святого Георгия третьей степени.

Подобных подвигов 8-я дивизия здесь пока не совершила. Но Багратион ожидал, что в грядущую кампанию она покажет себя с лучшей стороны.

Второй лифляндец, пятидесятилетний генерал-лейтенант Андрей Павлович Засс стоял напротив Главнокомандующего, у другого конца стола. Мадеру он не допил и незаметно поставил чарку между тарелками: застарелая болезнь печени принуждали его вести крайне умеренный образ жизни.

Орден Святого Георгия четвертой степени, продетый в петлицу сюртука, Засс заработал в 1794 году, под командой Суворова громя взбунтовавшихся поляков. Но императору Павлу храбрый генерал-майор почему-то не понравился. Его, как в те времена говорили, «выкинули из службы». Лишь в 1802 году он снова надел мундир, на сей раз кавалерийский, а не пехотный.

В сентябре 1809 года Андрей Павлович во главе двенадцати батальонов пехоты и трех конных полков с несколькими орудиями осадил крепость Измаил и заставил ее гарнизон капитулировать. «Деятельность генерал-лейтенанта Засса я в полной мере изобразить не могу, – написал тогда в рапорте царю восхищенный Багратион. – Он не предпринимает ничего, если сам сперва не осмотрит места; везде на работах, и днем и ночью, был сам; во время канонады находился на батареях; при вылазках неприятельского гарнизона из крепости распоряжался сам…».

Государь проникся уважением к герою. Орден Святого Александра Невского и «аренда», то есть денежное вспомоществование в сумме двенадцати тысяч рублей на десять лет, стали ему наградой.

Признательно улыбался Главнокомандующему скромный и молчаливый Андрей Павлович. Ведь лифляндские дворяне, равно как и грузинские, большими средствами никогда не располагали. Одно офицерское жалованье составляло основу их бюджета. Орден и бумаги о предоставлении «аренды» генерал-лейтенант получил в конце января, то есть месяц назад. Деньги пока не пришли, и на военный совет кавалерист надел старый потертый сюртук Переяславского драгунского полка с фиолетовым воротником, серебряными пуговицами и эполетами.

Вот уж кого абсолютно не волновали финансы, так это генерал-майора Дмитрия Петровича Резвого, сорока восьми лет от роду. Отец его, Резвой – старший, владелец рыбных промыслов и обширных земельных участков, оставил сыну большое наследство. Однако у наследника существовал изъян: отсутствовало потомственное дворянство. Знаменитый санкт-петербургский богатей являлся всего-навсего купцом и почетным гражданином.

Став офицером, он, конечно, автоматически получил личное дворянство, но таковое в придворных кругах не котировалось. В виде исключения, как командующего обеими артиллерийскими бригадами Молдавской армии Резвого пригласили на военный совет. Среди участников он не выделялся.

Смело сражался с поляками Дмитрий Петрович в 1794 году и получил орден Святого Георгия четвертой степени. В 1799-м вместе с Суворовым перешел через Альпы и стал генерал-майором. А за действия артиллеристов при осаде турецких крепостей на Дунае Багратион представил его к ордену Святого Георгия третьей степени и к производству в генерал-лейтенанты. Награждение орденом Александр Первый утвердил, однако на повышение Резвого в чине Высочайшего соизволения не последовало…

В шестом часу вечера в столовую из кухни принесли второе горячее блюдо: кулебяку с капустой. Пышный пирог лакеи резали на куски и раздавали гостям. Хорошо пропеченное тесто таяло во рту, оттеняя нежным вкусом крепкое, чуть горьковатое вино.

В комнате воцарилось молчание. Только самому молодому гостю, генерал-майору князю Василию Сергеевичу Трубецкому, на месте не сиделось. На военном совете его присутствие было необязательным, но по праву давнего знакомства с Главнокомандующим он все-таки сюда явился.

Теперь, чтобы обратить на себя внимание, Трубецкой подошел к Багратиону с чаркой, снова наполненной мадерой, и пылко произнес:

– Ваше сиятельство! Будучи признанным вождем российских войск, скоро вы поведете нас в бой. За вашу доблесть! За ваш полководческий талант! За вашу удачу!

– Спасибо, друг мой, – улыбнулся Багратион.

– Дружба наша проверена огнем, Петр Иванович! – продолжал говорить слишком громко князь.

– Да, конечно, – кивнул ему генерал от инфантерии.

В 1805 году майор Трубецкой служил у него адъютантом. Выпало им обоим суровое испытание: битва объединенных русско-австрийских войск с наполеоновской армией под Аустерлицем.

Лишенные единого командования, действуя по бездарному плану кабинетных теоретиков из австрийского Генштаба, союзники потерпели сокрушительное поражение. Отряд Багратиона отступал вместе с другими частями под жестоким обстрелом французской артиллерии и при беспрерывных атаках французской пехоты, имевшей численное преимущество.

За пять лет, минувших с того печального дня, Трубецкой быстро преодолел ступени карьерной лестницы. Сказалась близость его семейства к царскому двору. Смолоду Василий Сергеевич, естественно, служил в гвардии, потом – все больше по армейским штабам. После 1807 года государь пожаловал князя в свои генерал-адъютанты.

В Молдавскую армию он приехал с золотым аксельбантом на правом плече, хотя начальствовал здесь только бригадой из двух егерских полков. Однако было у блестящего представителя старинной русской аристократии поручение, о коем Багратион даже не догадывался: исполняя личную просьбу императора, Трубецкой регулярно отправлял в Санкт-Петербург конфиденциальные донесения о деятельности Главнокомандующего, о состоянии вверенных ему воинских частей, о настроениях солдат, офицеров и генералов, служащих под его руководством.

Ничего предосудительного в том или зазорного для себя тридцатичетырехлетний генерал-майор не находил. Обычное дело: ведь должен же самодержец Всероссийский быть в курсе событий, происходящих в разных концах его страны. Нужно ему иметь сведения не только официальные, от чиновников, на высокие посты им назначенных, но и неофициальные, от тех, кто не по долгу, а по велению души радеет о пользе Отечества.

Перед отъездом Трубецкого на Дунай Александр Павлович удостоил молодого честолюбца аудиенции в Зимнем дворце. Во время беседы он изложил Василию Сергеевичу свои взгляды на восточный вопрос.

Турок царь считал противником слабым. Тем более непонятно было монарху, почему война с ними, длящаяся уже не первый год, все никак не закончится. Когда же грянет убедительная победа: проведение границы по реке Прут, присоединение к России новых территорий на Кавказе и в Северном Причерноморье, выплата контрибуции в ее пользу миллионов этак на десять или пятнадцать серебряных турецких пиастров? Что мешает таковому справедливому исходу?

На вопрос государя князь Трубецкой как настоящий русский патриот неустанно искал ответ, пребывая в палаточном лагере, навещая постоянно своего бывшего отца-командира Багратиона, совершая переходы с подчиненными ему егерями, попадая в столкновения с противником, какие вела молдавская армия. Поначалу его секретные рапорты в Санкт-Петербург пестрели не сообщениями о замеченных недостатках, а больше напоминали гимн во славу русского оружия.

Князь Петр, летом 1809 года вступив в должность Главнокомандующего, рьяно взялся за дело. Уже в августе пала османская крепость Мачин, пусть и не очень значительная. Вслед за ней – более укрепленные Гирсово и Кюстенджи.

В полевом сражении у городка Рассеват генерал от инфантерии разбил корпус Хозрев-паши. Из двенадцати тысяч мусульман погибли и получили ранения около четырех тысяч, в плен попало шестьсот человек. Кроме того, нашим в трофей достались семь орудий, три десятка знамен и богатый обоз, брошенный отступавшими в панике воинами Аллаха.

В сентябре капитулировал Измаил.

С радостью доносил бравый генерал-адъютант Александру Первому, что турки при подобной ситуации, вероятно, вскоре пойдут на переговоры и Россия сможет продиктовать им свою волю. Солдаты же в армии Багратиона премного довольны службой, ибо во взятых крепостях досталось им немало всякого добра. Офицеры преданы полководцу безгранично. Генералы, осыпанные наградами, помышляют лишь о подготовке вверенных им воинских соединений к новым схваткам с неприятелем.

И вдруг случился конфуз со штурмом крепости Слободзея. Она было посильнее Измаила: 130 орудий, гарнизон – одиннадцать тысяч. Первый приступ не удался. Затем на помощь к осажденным начали подходить отряды из армии великого визиря, расположенной у Рущука. Возникла опасность окружения нашего осадного корпуса, и Багратион приказал отступить.

Русские уходили медленно, надеясь, что османы будут преследовать их, и тогда удастся завязать полевое сражение. В нем средневековое войско султана устоять против регулярной пехоты и кавалерии уже давно не могло. Однако хитрые турки в поле не сунулись, остались на бастионах Слободзеи.

Князь Трубецкой старался описать эти события кратко, сухо, сугубо объективно. Просчеты Главнокомандующего бросались в глаза. Он распылил силы при штурме, не воспользовался резервами, довольно многочисленными, правильно не оценил упорство турок, их умение стойко обороняться в окопах. Стало быть, на сей раз суворовский «глазомер» изменил генералу от инфантерии. Вместе с тем сие не есть поражение. Война продолжается. Оба противника, сохранив главные силы, готовы сойтись в поединке.

Личной неприязни к Петру Ивановичу генерал-адъютант не испытывал, скорее наоборот. Он совершенно искренне, не кривя душой, провозгласил на ужине здравицу в его честь. Однако особенное доверие государя придавало пребыванию Василия Сергеевича в Молдавской армии некий новый смысл. Потому он ощущал тайную власть над людьми, собравшимися нынче у Багратиона, и даже наслаждался ею.

Может быть, единственно плохим и непонятным самому Трубецкому оставалось то, что донесения о всевозможных неприятностях получались у него ярче, убедительнее, интереснее для начальства, чем сообщения о победах и достижениях. Он удивлялся этому, но поделать с собой ничего не мог.

В последнем, декабрьском, рапорте генерал-адъютант много внимания уделил внезапной ссоре Главнокомандующего с генерал-лейтенантом Милорадовичем. Строптивый, слишком эмоциональный, заносчивый серб и раньше не ладил с Багратионом. Он ревниво отнесся к его назначению, полагая, что начальствовать над Молдавской армией следовало бы именно ему, Михаилу Милорадовичу. Если исходить из понятий армейской субординации, то такое поведение заслуживало порицания. Однако же и князь Петр не без греха.

Совсем мало места досталось на бумаге главному событию – переходу наших полков с правого берега Дуная на левый для более удобного размещения на зимних квартирах. По наплавному мосту, сооруженному саперами близ Гирсово, солдаты прошли бодро и весело. Они радовались предстоящему длительному отдыху.

Не ожидал Трубецкой, что его обычное конфиденциальное послание произведет столь сильное действие. Правда, впоследствии знающие люди в Санкт-Петербурге уверяли Василия Сергеевича, будто на решение самодержца повлияли и другие обстоятельства. Но тогда, на ужине после военного совета в кругу генералов, при взгляде на побледневшего Багратиона молодому аристократу подумалось иное, и кровь бросилась ему в лицо.

А все из-за юного Павлуши Муханова, прапорщика лейб-гвардии Егерского полка, одного из пяти адъютантов Главнокомандующего. По молодости лет тот еще не утратил восторженного отношения к службе и, подобно многим обер-офицерам, князя Петра за подвиги просто боготворил.

Приняв от посыльного пакет с красными царскими печатями, Муханов немедленно отправился в столовую. Он пребывал в убеждении, что император явил новые милости обожаемому Павлушей генералу от инфантерии.

– Ваше сиятельство! – воскликнул прапорщик. – Вам сейчас доставили рескрипт государя!

Собственно говоря, это было нарушение устава. Не должно так вести себя человеку, имеющему всего первый офицерский чин, в обществе людей, занимающих высокие военные должности. Но генералы, сполна вкусив щедрот хлебосольного хозяина, не рассердились. Они только добродушно посмеялись над выходкой мальчишки.

– Видите, господа, его величество не оставляет Высочайшей своей заботой нашу Молдавскую армию, – сказал Багратион, вскрывая пакет.

– Ну читайте же, Петр Иванович, – поторопил его Платов.

– Одну минуту…

Главнокомандующий осторожно развернул лист плотной бумаги, сложенный втрое, удостоверился в подлинности подписи, поставленной в его конце: «Александръ», – и пробежал глазами первые строки.

Не сразу после этого смог он говорить. Да и голос его звучал глухо, точно со дна колодца. Соратники Багратиона почувствовали, что новость, привезенная фельдъегерем в Бухарест из столицы Российской империи, крайне неприятна. Но вслух рескрипт князь дочитал все же до конца, хотя и медленно:

– «Господин генерал от инфантерии князь Багратион!

Усердие ваше и ревность к славе Отечества, коими вы всегда воодушевляетесь, явили ныне вновь опыты военного искусства при покорении Российскому престолу Дунайских княжеств, под пятою османов доселе находившихся. Это поставляет меня в приятнейшую обязанность изъявить через сие совершенную мою признательность.

По уважению болезни, ныне вас одержавшей, и по изображенной вами невозможности продолжать командование армиею увольняю Вас в отпуск на четыре месяца до поправления сил. Твердо уповая, что, восстановив расстроенное здоровье ваше, посвятите оное паки на службу мне и Отечеству и доставите новые и приятные случаи к изъявлению Вам благоволения моего, с коим и ныне пребываю, благосклонный АЛЕКСАНДР.»

Официально князь Петр ни с какими просьбами об отпуске – тем более на четыре месяца – не обращался. В переписке с военным министром графом Аракчеевым он действительно однажды и вскользь упомянул о старых своих ранах и некоторой усталости от трудной нынешней кампании с турками. Каким образом фраза из частного его письма доброму знакомому Андрею Алексеевичу попала в государев рескрипт? И кто помог ей совершить таковое путешествие?

В просторной комнате как будто все осталось по-прежнему: стол, теперь накрытый к десерту, военачальники в креслах, лакеи, разносящие чай в фарфоровых чашках, адъютант Муханов, застывший возле Главнокомандующего с растерянным и удивленным видом. Но что-то изменилось – необратимо, кардинально, навсегда.

Генерал-майор Трубецкой, будучи не в силах выдержать столь долгое молчание, резко повернулся, и чашка, которую ему протягивал слуга, со звоном упала на пол. Осколки разлетелись в стороны, горячий напиток мгновенно превратился в пятно на ковре. Генералы переглянулись.

Андрей Павлович Засс взял белый обломок, попавший ему на колени, положил его на стол, затем поднялся с места.

– Прошу прощения, ваше превосходительство, – сказал он Багратиону. – Путь в штаб-квартиру моего корпуса неблизкий. Позвольте откланяться…

Главнокомандующий в знак согласия кивнул.

Тут, особо не торопясь, начали собираться и другие. Никто из них не сказал князю Петру о рескрипте ни слова. Благодарили за отменное угощение, хвалили кулебяку с капустой, жаловались на скверную погоду в Бухаресте в феврале. В том заключалась щепетильность, присущая людям в генеральских эполетах: решения монарха в широком кругу не обсуждать, с утешениями к пострадавшему не лезть, чужой отставке не радоваться. Каждый, достигший чина сего, понимал, как переменчива Фортуна, дама очень капризная.

Багратион сохранял внешнее хладнокровие, гостям улыбался. Но чего ему это стоило!

Когда-то, в далекие отроческие годы, матушка учила Петра Ивановича все горести и напасти бросать в огонь. Для того следовало сесть перед очагом на кожаную подушку, скрестить ноги по-турецки, руки положить на колени, сосредоточиться и взгляд устремить на пламя, пляшущее на поленьях. Через несколько минут покажется, будто в желто-алых всплесках возникают демонические фигуры, корчатся, исчезают без следа. Так сгорит обида, злость, ненависть, и сердцу станет легче.

Генерал от инфантерии, проводив последнего гостя, приказал камердинеру Иосифу Гави, итальянцу, давно живущему в России, растопить в кабинете камин.

Слуга полагал, что хозяин после обильного ужина ляжет спать и нужного количества сухих дров не заготовил. Огонь разгорался плохо. Пришлось строить из тонкой щепы шалашик, подносить к нему скрученные вроде фитилей листы бумаги.

Багратион терпеливо ждал, сидя в кресле. Очень многое изменилось с тех пор, как отпрыск древнего рода покинул дом своего отца в Кизляре. Там в маленькой комнате по неровно оштукатуренным стенам тени от огня вырастали, словно великаны, и скользили к низкому потолку.

Здесь, в апартаментах румынского боярина Михая Воде, до стен, покрытых гобеленами, тени не доставали. Сам камин, облицованный розовым мрамором, с кованой фигурной решеткой впереди и позолоченными часами на подставке, напоминал алтарь языческого божества. «Красиво, но бессмысленно, – думал Багратион, понемногу успокаиваясь. – Дух Огня не нуждается в украшениях…»

От мальчика из бедного грузинского семейства, у которого имелись лишь воспоминания о былом царском величии, до Главнокомандующего Молдавской армией пролегала целая жизнь. Князь Петр провел ее в походах и сражениях, получив чины и ордена за ревностную службу. Много он знал подобных служак, со многими дружил, многим покровительствовал. Однако если бы в 1787 году светлейшему князю Григорию Александровичу Потемкину-Таврическому вдруг позарез не понадобился бы верный человек, владеющий персидским языком, то, может быть, все у него сложилось иначе.

Отец генерала, Иван Александрович Багратион, действительно был внуком царя Иессея, правившего в Картлинском царстве в начале XVIII столетия. Жестокие завоеватели, турки и персы, обрушились тогда на Грузию, жгли деревни, разрушали города, угоняя жителей в рабство. Они передавали престол своим ставленникам, принуждая грузинских царей принимать ислам и забирая их детей к себе в качестве заложников. Потому Иван Багратион родился и вырос в персидском городе Исфаган.

К концу XVIII века восточных тиранов стали вытеснять с Кавказа русские. Стеной непобедимых батальонов они прикрыли провинции Грузии: Имеретию, Картли, Менгрелию, Гурию, Кахетию.

Дикие орды мусульман откатились на юг, за горные хребты. Вместе с ними ушел кое-кто из царских детей и внуков, не поверив в торжество северного колосса. Но кое-кто остался и попросил российского подданства. К последним принадлежали Багратионы.

Иван Александрович по указу Екатерины Второй получил чин офицера, служил на Кавказской пограничной линии и вышел в отставку секунд-майором. Из-за недостатка средств он не смог дать детям обычного для того времени дворянского образования. Зато на языке фарси часто говорили дома, и сообразительный сын его усвоил чужую речь легко. Иван Александрович, помня трудное детство в Исфагане, научил мальчика даже персидскому письму, весьма причудливому в сравнении со славянской кириллицей.

Потом началась «фрунтовая наука»: князь Петр поступил рядовым мушкетером в Астраханский пехотный полк и через год стал там сержантом…

Камердинер положил в камин толстое сучковатое полено. Огонь жадно накинулся на него, поднялся выше, заметался между черными стенами.

Князь Петр длинной кочергой подвинул полено в глубь очага. В ярких всполохах ему теперь привиделось породистое лицо благодетеля с высоким лбом, несколько полноватыми щеками, твердо сжатыми губами и черной повязкой на левом глазу. Потемкин ее не любил, но надевал, являясь на службу в Военную коллегию, которая располагалась на Васильевском острове в Санкт-Петербурге.

Совсем непросто было попасть к нему на прием. Но за восемнадцатилетнего сержанта Астраханского полка похлопотала родственница, княгиня Анна Александровна Грузинская. Светлейший князь прислушался к ее рекомендации и назначил аудиенцию выходцу с юга.

У Багратиона, недавно приехавшего в столицу Российской империи, не нашлось даже приличествующей важному случаю одежды. Кафтан уступил ему дворецкий княгини. Он оказался не совсем подходящим по размеру, и правнук царя Иессея ужасно стеснялся поначалу и без конца одергивал короткие рукава.

Но Григорий Александрович, человек прозорливый и государственный муж с огромным опытом, на одежду не обратил внимания. Бросив пристальный взгляд на молодого грузина, он задал несколько вопросов. Ответы его удовлетворили, и президент Военной коллегии перешел к сути дела.

Оно касалось пребывания в России посольства персидского правителя Али Магомет-хана. Здесь мало кто знал его язык. Однако международная обстановка – персы скрытно продолжали противодействовать русским на Кавказе – требовала точных сведений об истинных намерениях Али. Условие имелось одно, предупредил Потемкин. Сержант Астраханского полка, назначенный в свиту посла, не должен показывать свои познания в персидском. Его задача другая: слушать разговоры иностранцев, наблюдать за ними, запоминать их действия, встречи с людьми, разные необычные случаи.

– Это – конфиденциальное поручение, ваше высокопревосходительство? – спросил князь Петр, подумав.

– Конечно, сержант. Никому ни слова о нем.

– А рапорт о проделанной работе?

– Только мне.

– Я согласен.

Страшные, злобные персы с бородами, завитыми в мелкие колечки и окрашенными в рыжий цвет хной, были постоянными персонажами в рассказах его отца. Он мечтал стать воином и отомстить им за несчастия родного края, некогда цветущего, но разоренного варварами. Этот час настал.

Наилучшим образом исполнил секретное задание светлейшего князя Петр Иванович и получил награду – первый офицерский чин прапорщика.

При Потемкине он находился и в следующем, 1788-м году, во время осады и штурма турецкой крепости Очаков. Здесь он проявил не столько ловкость и хитрость, сколько замечательную храбрость. Григорий Александрович пожаловал ему золотой «Очаковский крест».

Далее карьера Багратиона круто пошла вверх. В год смерти своего благодетеля он сумел перешагнуть рубеж, для многих непреодолимый: из обер-офицеров в штаб-офицеры – и стал секунд-майором Киевского конно-егерского полка…

Поленья в камине превратились в черные головешки, подернутые пеплом. Лики прошлого утратили очертания и отступили, затерявшись в темноте, сгустившейся за окном.

Главнокомандующий легко поднялся на ноги. Завтра или послезавтра он напишет верноподданническое письмо императору Александру. Подтвердит, что генералы, офицеры и солдаты Молдавской армии горят желанием победить неприятеля в летней кампании 1810 года. Поблагодарит за отеческую заботу о его, князя Петра, здоровье и попросит Высочайшего соизволения на длительную поездку.

Впрочем, куда ему теперь ехать, генерал от инфантерии пока не решил. Может быть, в Санкт-Петербург? В последние годы он жил там часто и подолгу, но собственного пристанища так и не обрел. Слишком дорога была столичная недвижимость, совсем не по карману военачальнику, водившему в бой полки, дивизии и корпуса. Бывало, он останавливался у родных. Бывало, снимал квартиры.

Жил он и на Дворцовой набережной в роскошном здании с колоннадой, которым владела княгиня Гагарина.

Здесь зимой 1806 года к герою Шенграбена и Аустерлица собирались друзья и знакомые, чтобы за богатым кавказским столом послушать рассказы суворовского ученика о прежних походах и победах. В число гостей входили известные персоны. Тогдашний министр иностранных дел князь Адам Чарторыйский – хитрый поляк, мечтавший о возрождении своей страны. Князь Петр Долгоруков – любимец государя и его генерал-адъютант. Князь Борис Голицын – второй муж Анны Александровны Грузинской. Великий князь Константин Павлович – младший брат царя. Молодой, но уже известный поэт – штабс-ротмистр Денис Давыдов. Князь Борис Четвертинский – полковник лейб-гвардии Гусарского полка. А также его сестра – несравненная красавица Мария Антоновна, в замужестве Нарышкина – фаворитка императора, родившая тому двух дочерей.

Лето же 1806 года Петр Иванович провел в Павловске, неподалеку от Санкт-Петербурга. Там лагерем стоял лейб-гвардии Егерский полк, шефом которого являлся Багратион. Там он купил, взяв деньги в долг, два дачных бревенчатых дома.

Там же в летней резиденции матери царя, вдовствующей императрицы Марии Федоровны, благоволившей к шефу лейб-егерей, он познакомился с любимой младшей сестрой государя – великой княжной Екатериной, девушкой совершенно очаровательной, хорошо образованной, умной, с целеустремленным и решительным характером.

Юная Екатерина первой стала оказывать знаки внимания бравому сорокатрехлетнему генералу и, надо сказать, сумела-таки вскружить ему голову. Ох, уж эти прогулки в Павловском парке, псовые охоты, веселые праздники во дворце Марии Федоровны… Флирт, даже самый невинный, с персоной из царствующего дома грозил большими неприятностями простому смертному. Но Багратион увлекся. Как мило проходили их чаепития в парковой беседке, увитой плющом! Как лихо скакала царская дочь на сером жеребце за зайцами в поле, прилегающем к Павловску! Как грациозно выступала в полонезе на балу, посвященном дню ангела доброй ее матушки!

Нет, не стоит ему сейчас ехать в Санкт-Петербург. Гнев государя, коему нынче он получил очевидное подтверждение, вероятно, первопричиною своею имел сплетни о флирте генерала от инфантерии с великой княжной. Великосветские его знакомые, без сомнения, тут постарались. Делать-то им абсолютно нечего: рвать в клочки чужую репутацию – обычная забава.

Может быть, тогда отправиться ему на Кавказ?

В молодости служа в всевозможных полках кавалерии и пехоты, бывая в разных странах, князь Петр почти не вспоминал свою малую родину. Дом их семьи, сложенный из неотесанных камней, узкие улочки Кизляра, бурные воды Терека, шумевшие у городских стен, горные вершины вдали – все это отступило на задний план перед новыми впечатлениями. Лишь с годами у генерала от инфантерии и многих орденов кавалера появилось желание посетить места, где он вырос. Манило возвращение к истокам, трогательные воспоминания детских лет, намерение увидеть соучеников из гарнизонной школы, если, конечно, кто-то из них доселе жив и здоров. Многое мог бы рассказать им он, проведя жизнь в чужой, далекой стороне.

Однако на Кавказе шла война с теми же турками и персами. В 1807 году персидский хан Фетх-Али подписал с Наполеоном союзный договор и получил от него деньги, оружие, инструкторов для обучения своей армии. Многотысячное войско персов под командованием принца Аббас-Мирзы перешло через реку Аракс, вторглось в Карабахское ханство и двинулось к городу Еревану.

Русские в схватках с мусульманами никогда не имели численного перевеса, но громили их неоднократно. Сказывалось превосходство в военной организации, опыте командиров, стойкости и храбрости. Как ни старались французские офицеры, а все-таки привить азиатам даже зачатки европейской армейской дисциплины они не смогли. Воины Аллаха впадали в панику и обращались в бегство при любом мало-мальски серьезном отпоре.

Но на Кавказе действовали свои герои!

Полковник Павел Михайлович Карягин, с двумя батальонами пехоты при четырех орудиях окруженный в небольшой крепости двадцатитысячным скопищем персов, три недели отражал их атаки, потом молодецким ударом пробился на соединение с прибывшим на помощь отрядом.

Генерал от инфантерии граф Иван Васильевич Гудович в 1807 году нанес сокрушительное поражение Аббас-Мирзе в битве при Арпачае.

Полковник Петр Степанович Котляревский в 1808 году, командуя семнадцатым Егерским полком, штурмом овладел городом Нахичевань, занятым большим гарнизоном, а также участвовал в разгроме персов при деревне Кара-баба.

Появление среди этой славной когорты генерала от инфантерии князя Багратиона, пусть и находящегося в отпуске, едва ли покажется его величеству уместным и политически оправданным… В таком случае, может быть, следует ему просить заграничный паспорт для поездки в Вену?

В столице Австрии по адресу: Риген-штрассе, 22, в особняке весьма изысканной архитектуры проживала его жена Екатерина Павловна, урожденная графиня Скавронская. Они не виделись уже пять лет, с тех пор как княгиня Багратион уехала в Дрезден лечиться, а князь Багратион – в армию, готовившуюся к дальнему походу. Супруги переписывались. Иногда Петр Иванович посылал жене подарки. Он просил ее вернуться в Россию. Екатерина Павловна неизменно отвечала мужу, что климат северной страны очень вреден для ее здоровья.

Их брак сложился при энергичном участии императора Павла Первого. Венчание произошло 2 сентября 1800 года в церкви Гатчинского дворца. На церемонии присутствовали царь и царица, а также важные персоны, приближенные к трону.

Государь симпатизировал генерал-майору Багратиону, который не так давно возвратился из похода в Италию и Швейцарию, где в боях с французами проявил незаурядные способности военачальника. Павел Петрович приблизил к себе героя, назначив его шефом лейб-гвардии Егерского батальона, расквартированного в Гатчине, любимой своей резиденции.

Ученик Суворова, как ни странно, оказался прекрасным строевиком. Он довел вверенную его командованию воинскую часть до высокой степени «фрунтового» совершенства. На парадах и разводах караула лейб-егеря радовали императора отличной выправкой и маршировкой, безукоризненной подгонкой амуниции, опрятным внешним видом.

Одна беда – князь Петр был беден, а служба в гвардии требовала немалых средств. Тогда государь позаботился о нем и подыскал ему невесту, очень молодую, красивую, состоятельную. Царской семье она доводилась дальней родственницей. Ее прадед был братом латышской крестьянки Марты Скавронской, более известной под именем Екатерины, жены царя Петра Великого, после его смерти взошедшей на российский престол. Естественно, Скавронские стали графами, богачами, придворными и скоро позабыли предков, некогда пахавших малоплодородную прибалтийскую землю.

Вступая в брак, Багратион мечтал о дружной, сплоченной, многодетной семье. Согласно грузинским обычаям лишь она может служить усталому воину и поддержкой, и опорой, и прибежищем в трудное время. Никогда не оставлял князь Петр надежды убедить в этом Екатерину Скавронскую – женщину, которую он полюбил больше жизни…

На следующий день он отправил из штаба армии в Бухаресте не одно, а два письма. Первое, написанное им самим, дружелюбное, полное ласковых слов, – супруге в Вену. Его повез отставной ротмистр Дорер, часто выступавший особо доверенным посланником Багратиона. Второе, сугубо официальное, для императора Александра Первого, генерал продиктовал своему любимому адъютанту капитану лейб-гвардии Егерского полка Афросимову. Изъявляя полное согласие с решением монарха, князь Петр просил, однако, Высочайшего соизволения на поездку в Вену и упирал при том на особые свои семейные обстоятельства.

Более двух недель ушло на подготовку к передаче дел новому Главнокомандующему Молдавской армии. В качестве такового выступал граф Николай Михайлович Каменский, год назад произведенный в генералы от инфантерии за успехи в войне со шведами. Сын известного вельможи и генерал-фельдмаршала, он уже в двадцать один год получил чин полковника и должность командира Рязанского мушкетерского полка.

С Багратионом Каменский познакомился во время Итало-швейцарского похода Суворова. Затем они соперничали друг с другом в воинских подвигах на поле Аустерлица, при Прейсиш-Эйлау, на берегах Ботнического залива. Каменский был моложе князя на десять лет.

Теперь выходило, что отпрыск знатной фамилии догнал его в чинах и заменил на высокой должности, исключительных талантов не имея. Оттого Петр Иванович испытывал досаду, но делать нечего: гнев государя непостижим для подданных, грозен и никем неуправляем. Совершенно искренне желал князь Петр молодому генералу удачи в делах против турок. Может быть, тот, не отягощенный излишним опытом, сумеет устранить трудности, к которым сам Багратион только приблизился и намеревался разрешить их в новой своей кампании на Дунае.

Прощаясь с сослуживцами, генерал от инфантерии 15 марта 1810 года, писал в приказе: «…Во все время моего предводительства армиею каждый подвиг, каждое предприятие войск Его Императорского Величества, под моим начальством состоявших, ознаменованы были счастливыми успехами; важные приобретения, победы над неприятелем одержанные принесли и пользу Отечеству нашему, и честь войскам, и славу оружию Его Императорского Величества. Более же сего служит мне утешением то, что все победы над неприятелем в поле, все осады крепостей сопряжены были с весьма малозначущею потерею храбрых воинов российских …»

Теперь перед мысленным взором генерала вставали русские полки и их солдаты, всегда храбрые, терпеливые, вдохновленные верностью государю, радеющие о благе Отечества.

Знал он лично и многих офицеров из этих полков. Для них слова присяги не были пустым звуком. Первыми шли они в атаку, первыми умирали под вражескими пулями. Деля с нижними чинами все трудности похода, верили они, что император позаботится об их семьях в случае смерти или увечья. Недаром его величество всегда называл себя первым среди равных, долгое время служил у отца своего Павла Петровича командиром батальона в лейб-гвардии Семеновском полку.

«…Мудрые предначертания государя Императора, которым я всегда сообразовывался, положили всем тем успехам основание. Но приведение в действо, после всесильной помощи Божией, должен я приписать неутомимому усердию, искусству и попечительности господ корпусных, отрядных, полковых и прочих частных начальников, которые, прилагая труды, тщились исполнять распоряжения и предположения мои…»

Оглавление

Из серии: 1812. Дороги и победы

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тайна генерала Багратиона (А. И. Бегунова, 2012) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я