Сага о Рорке (Андрей Астахов, 2006)

Пророчества говорили о нем задолго до его рождения. Сын славянской княжны и варяжского воина, он был объявлен проклятым. Боги Севера наделили его таинственной силой. Ему предопределено стать великим правителем своего народа. Но прежде ему предстоит встретиться с жестоким Королем-Зверем и его зачарованными рыцарями, одолеть необоримую мощь черной магии и человеческого коварства. И кто знает, будет ли дописана сага о его подвигах до конца?

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сага о Рорке (Андрей Астахов, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Часть II

Готеландский зверь

Любого противника, с которым ты сразишься, считай настолько сильным, что с ним не управятся и десятки людей.

Наосигэ Набэсима

I

Удар большого колокола на башне Луэндалля прозвучал над холмами, над Винвальдским лесом, прокатился над вечерней равниной, покрытой рваным белым покровом первого ноябрьского снега, затих где-то вдалеке над черными верхушками сосен. Тучи ворон поднялись в покрасневшее закатное небо, с граем сбились в огромную стаю и закружили над землей, словно полчища духов зимы и смерти.

Путник, услышав колокол, понял, что спасение близко. Обрадованный, он упал на колени прямо в ледяную грязь, зашептал «Отче наш», потом «Кирие элейсон». Силы его были на исходе, но надежда впервые за много дней снизошла на него.

Путника звали Гербертом. Еще недавно он в тишине и тепле монастырского скриптория наслаждался мудростью веков, сам переписывал книги, с любовью выводя строки на гладкой желтой харатье, а потом с тайной гордостью в сердце перечитывал написанное. Но все кончилось. Пришел зверь, и не стало у Герберта ничего, кроме воспоминания. Книги сгорели в пламени, а монахи во главе с добрейшим аббатом Октавием повисли на шпалерах ими же разбитого виноградника, и пламя пожара отражалось в их страшно выкаченных глазах. Герберт укрылся и потом спасся – не нашли его наемники.

Он шел в Луэндалль третью неделю. В другой раз ему недостало бы сил совершить такой переход, но теперь ужас, отчаяние и жажда жизни гнали его вперед. И еще Герберт запоминал все, что Господь явил ему на этой земле, некогда текущей молоком и медом, а теперь ставшей добычей смерти.

Знал Герберт, что ни раз и не два становился Готеланд добычей алчных покорителей мира. Четыреста лет тому назад по этой земле шел кровожадный Атли, король гуннов, со своими полчищами, саранче подобными, все предавая огню и мечу. Но гунны прошли по Готеланду, не останавливались, двинулись дальше, на запад, ибо их король был охвачен безумием мирового господства, и римляне рассеяли безбожные орды гуннов в великой битве, равной которой не было во все века. Потом были еще и еще завоеватели – алеманы и венеды в шкурах буйволов и туров, норманны, саксы; доходила сюда и латная конница владыки франков Карлуса Магнуса. Все они искали в земле готов золота, земли, пищи, власти. Но приходили чужеземцы и уходили, а народ готов восстанавливал порушенное и жил лучше прежнего, потому что сияла над Готеландом звезда святого Теодульфа, первокрестителя народа готов. С его именем на устах строили люди города, прокладывали дороги, возводили мосты, закладывали церкви и монастыри. И потому даже самые алчные захватчики замирали в восторге перед богатством и красотой этой земли, перед ухоженностью пашен и садов, великолепием замков и церквей. Таяли, опускали мечи, ограничивались выкупом, данью, или же роднились с готскими владыками, как породнился король саксов Хильдебранд, взяв в жены готскую принцессу, или же сами готские владыки женились на дочерях вчерашних врагов, как то сталось с королем Эрманарихом, взявшим в свой дом нормандку Ингеборг. Сам Бог, казалось, хранит эту землю, и не будет конца милостям Его.

Ошиблись монахи, и в ужасе великом забылись все прежние пророчества, кроме пророчества безумной Адельгейды, которая еще в правление короля Ортвара проповедовала по городам и весям, предсказывая великие испытания народу готов. И теперь, проделывая свой скорбный путь по земле, испепеленной войной, мог видеть высокоученый Герберт, что каждое слово из пророчеств Адельгейды исполнилось, и Божья сила навсегда покинула Готеланд. Весь установленный небом порядок рухнул: поля стояли неубранными, осыпая колосья, ибо некому было сжать урожай, разоренные деревни по обочинам дорог смотрели на путника пустыми провалами окон, словно глазницами черепов; люди, будто звери лесные, прятались днем в логовах, а ночью выходили искать пропитания. Не раз и не два встречал Герберт на дороге толпы беженцев – оборванных, голодных, полусумасшедших, видел, как люди ели падаль, словно животные. Голод и «черная железа»[73] косили тех, кто спасся от огня и железа: мертвецы попадались Герберту повсеместно, и никому даже в голову не приходило схоронить их, потому что те, кто еще был жив, казались мертвыми – души будто покинули их. Так и лежали эти бедолаги по канавам и обочинам дорог, почерневшие, оскаленные, расклеванные воронами, объеденные крысами и усыпанные червями. Эти черви преследовали Герберта даже во сне – весь Готеланд, казалось, стал брашном для белесой могильной мерзости. Герберт не удивлялся – он и сам стал похож на мертвеца. Волосы его от всего виденного побелели, кости обтянулись кожей, взгляд стал безумным, от ссадин и ран пахло мертвечиной, сутана превратилась в грязное гунище.[74] Последнее обстоятельство было к лучшему – никто не признавал в жалком оборванце, в какого превратился Герберт, монаха: ватаги наемников не трогали его, даже бросали ему объедки.

В середине ноября ударили морозы, и землю покрыл белый саван снега. Герберт старался держаться вблизи деревень, и дважды ему повезло – он смог переночевать на сеновалах. У самого Луэндалля стало легче: сюда еще не дотянулись кровавые лапы Аргальфа и его головорезов. Но и тут люди жили в страхе. К самому Луэндаллю тянулись процессии пилигримов – босые, полуголые, они истязали себя плетьми и веригами, ели землю, кликушествовали, призывали к покаянию, ибо настал Конец времен. Вполголоса говорили о таких ужасах, что и вымолвить было страшно. Герберт присоединился к одной из групп пилигримов, но вскоре отстал. Ночь он провел в лесу и весь последний день из последних сил тащился по тракту. Звон колокола вернул его к жизни, потому что в конце концов рассудок его стал мутиться от голода и страшного напряжения.

Справа от дороги, ведущей к воротам монастыря, возвышался плоский холм высотой в несколько сот футов. На его вершине стояла большая церковь, осененная золотым крестом. Это была главная святыня Готеланда – в церкви, в крипте под полом, покоились мощи святого Теодульфа и еще пяти мучеников, убитых язычниками. Герберт остановился, пал на колени, прочел молитву. Вокруг церкви собралось немало народу: все они искали здесь защиты от наполнившего Готеланд зла. Герберт не стал подниматься на холм – у него была другая цель.

Вскоре он увидел монастырь. Мощные крепостные стены и четырехугольные башни по тридцать локтей высотой каждая укрепили его дух. Стража на мосту остановила Герберта, но, расспросив, пропустила в монастырь. Здесь бывший библиотекарь в третий раз совершил благодарственную молитву за избавление от смерти.

Двор монастыря был полон народу. По периметру в жаровнях жгли просмоленные тряпки, чтобы прогнать чуму. В густом едком дыме двигались темные фигуры – это были монахи, которые раздавали людям хлеб, лечили раненых. Герберт пробирался меж сидящими и лежащими крестьянами, больными, изможденными, запуганными. Теперь, когда жизни его ничего не угрожало, Герберт вдруг обнаружил в себе сострадание к этим беднягам. Он ловил на себе взгляды голодных глаз, замечал женщин, прижимающих к груди младенцев, похожих на маленькие скелеты, стариков, безучастно лежавших прямо в жидкой грязи и навозе, ибо здесь же, рядом с людьми, сбился крупный и мелкий скот – весь, что удалось спасти. Стоны людей, плач детей, мычание, блеяние, кудахтанье, звон капель смешивались с дымом жаровен и стлались по двору, вызывая в памяти худшие видения ада.

К Герберту подошел коротенький монах, глянул печальными глазами.

– Хлеба больше нет, – сказал он и вздохнул.

– Брат мой, – Герберт сбросил с головы рваный капюшон, показал тонзуру. – Я из монастыря святого Макария на Лофарде. Я пришел к святому Адмонту.

– Ты шел с севера? – удивился монах. – Что там творится?

– Апокалипсис, – отвечал Герберт.

Коротышка взял Герберта за рукав, повел в странноприимные покои. Все помещения здесь были полны больных, обмороженных, умирающих; в воздухе висел такой тяжелый смрад, что Герберт едва не бросился вон. По узкой лестнице монах провел бывшего библиотекаря в обширную трапезную, уставленную длинными столами из мореного дуба. Отсюда через узкий коридор Герберт попал в парлаториум.[75]

Аббат Адмонт исповедовал одного из братьев. Завидев Герберта, он сощурил подслеповатые глаза, пытаясь разглядеть странную фигуру, появившуюся перед ним. Но Герберт не дал ему времени узнать себя – пав на колени у ног Адмонта, он схватил край сутаны аббата и горько зарыдал.

– Сын мой, – Адмонт силился поднять Герберта, но у него недоставало сил. На помощь ему пришел коротенький монах, и только вдвоем они усадили натерпевшегося собрата на лавку. – Сын мой, кто ты?

– Вы не узнаете меня, святой отец? Я – Герберт. Я переписывал для вас евангелиста Луку.

Адмонта пробрал мороз по коже. Трудно узнать в этом покрытом грязью и струпьями от голода бродяге некогда веселого и дородного библиотекаря из Лофардского монастыря.

– Брат Герберт, что сталось с тобой? – воскликнул Адмонт.

– Я видел обличие ада, святой отец. – Герберт вновь заплакал, размазывая грязь и слезы по лицу. – Весь Готеланд в руках отродья тьмы. Гриднэль захвачен, Алеаварис осажден, весь север разорен дотла. Я слышал, что Шоркиан вот-вот падет, потому что там сейчас эти дьяволы, воители из Ансгрима. Воистину, это всадники Апокалипсиса: там, где они появляются, даже камни стонут от ужаса!

– Что сталось с монастырем?

– Сожжен. Отец Октавий и остальные братья были казнены наемниками. Я успел спрятаться в навозной куче, и палачи меня не нашли.

– Верно сказано в Писании: «Ибо пришел великий день гнева Его, и кто может устоять?» – Адмонт перекрестился. – Ты многое пережил, сын мой… Альфред, принесите поесть.

– Хлеба нет, святой отец, мы все раздали беженцам.

– Принесите что-нибудь… Так ты шел через весь Готеланд?

– Да, святой отец, – отвечал Герберт, – и теперь верю, что только великое чудо, неслыханная милость Господня, довела меня до благословенных стен Луэндалля. То, что я видел, невозможно описать, нет таких слов. Только святой Иоанн мог бы передать происходящее.

– Мы сидим здесь взаперти, но кое-что доходит и до нас, – Адмонт положил руку на плечо Герберта. – Знаю я, что тебе пришлось пережить, сын мой. Ты видел, сколько людей собралось в монастыре – они бежали от зла, которое теперь повсюду…

– Что же это, святой отец? – всхлипывал Герберт. – За какие грехи Господь так наказал нас? Ведь они не щадят ни старого, ни малого, убивают всех, кто попадется им на глаза, целые поветы превращают в прах и пепел. Все силы геенны собрались на нашей земле. Я видел саксов, франков, лангобардов, фризов, безобразных карликов с севера в звериных шкурах, которые едят человеческое мясо и воют на луну, как звери; я видел пиктов с татуированными лицами, белгов и гельветов; перед взором моим прошли все выродки и живорезы, каких только могла породить адская утроба. Но хуже всех они, рыцари Ансгрима. О них говорят такое, что волосы встают дыбом.

– За какие грехи, спрашиваешь ты? – Аббат Адмонт выпрямился, глаза его загорелись. – За объедение и пьянство, блуд и лихоимство, ложь и гордыню наказал нас Бог. В пророчестве святой Адельгейды говорится: «Накопится зло в народе, никто не заметит, как бережливость станет жадностью, сытость – чревоугодием, как размножится ревность и зависть, как дети начнут выгонять из дома родителей, а родители бросать детей, как умножится блуд, непотребство и разврат, и мужчина начнет любить мужчину и спать с ним, как с женой, в церквях установится запустение и смрад язычества, и народ пойдет не в храм, а в кабаки, чтобы упиться и уснуть, как пес в блевотине». Разве не так было, брат Герберт? А разве изменилось что-нибудь? Посмотри, ведь немало баронов переметнулось на сторону Аргальфа со своими дружинами. Никогда со времени основания Готеланда не было такого срама на нашей земле, такого попрания святынь. Ибо все, что имели, бросили свиньям и псам на потребу! Бог посылал нам знаки гнева Своего: колокола звонили сами собой, свечи в церквях оплывали длинными натеками, предсказывая многие смерти, зарницы и хвостатые звезды полыхали в небе, а Готеланд не видел того – пел, плясал, наливался пивом и вином и блудодействовал. Ныне пожинаем мы страшный урожай, ибо проросли кости праведников, слезы сирот, сетования наших и неправедно осужденных!

Вошел Альфред с деревянной миской разваренного овса и кружкой сидра, с поклоном поставил на столик у окна и удалился. Герберт дважды заставил аббата повторить предложение поесть – он понял, что Адмонт отдал ему свой ужин. Наконец, он решился, жадно схватил пальцами горячую кашу, поднес ко рту – и рыдания комом опять подступили к горлу, начали душить, будто петля, которой он избежал в Лофарде.

– Плачь, сын мой, – мягко сказал Адмонт, увидев смятение несчастного Герберта, – плачь, слезы выводят излишек горя. А ты, видит Бог, повидал немало горя за последние дни. Мыслю я, что придется нам пережить еще больше, поэтому следует укреплять свой дух молитвой, ибо для Господа нашего нет ничего невозможного.

– Я молился, и Бог спас меня, – заикаясь, ответил Герберт.

– Нет меры испытаний, недоступной человеку. Все мы способны перенести, если уповаем на Него… Однако тебе надо отдохнуть. Но сперва поешь. Потом братья проводят тебя в свободную келью и дадут новую одежду взамен этих лохмотьев.

Герберт только замотал головой – рот его был набит овсянкой. Адмонт едва заметно улыбнулся, благословил Герберта и, помрачнев, помянул короткой молитвой замученных братьев из Лофардского монастыря.


Деревянные колеса прогрохотали по настилу моста через подернутую тонким льдом речушку. Возница обратил к Герберту круглое рябое лицо, показал в улыбке желтые мелкие зубы.

– Приехали, святой отец! Добро пожаловать в царство живых мертвецов, ха-ха-ха!

Герберта передернуло. Инстинктивно он втянул носом воздух, желая убедиться в справедливости утверждения, что там, где прокаженные, стоит нестерпимое зловоние. Но в воздухе пахло хвоей и утренним морозом.

Мерины еще раз дернули повозку и остановились. Герберт выглянул из-за спины возницы – впереди, шагах в пятидесяти от них, у обочины дороги красовался высокий шест с желтой тряпкой на верхушке. Дальше начинались земли, куда не всякий бы решился заходить. Герберт не мог видеть самого поселка: край соснового бора закрыл от него все, что было за изгибом дороги.

– Все, святой отец, я дальше не поеду! – объявил возница.

Герберт протянул ему монету. Возница попробовал цехин на зуб, остался доволен.

– Прощайте, святой отец! – крикнул он. – Желаю вам благополучно вернуться из Долины проклятых!

Герберт в некоторой растерянности наблюдал, как повозка развернулась, неуклюже переваливаясь, вновь пересекла мост и исчезла в тумане. Только свежие конские катухи на дороге говорили о том, что повозка была, да еще след от колес на заиндевевших досках моста. Мучительно тоскливо стало вдруг Герберту. Захотелось бежать прочь из этого места. Но сам Адмонт прислал его сюда, и миссия Герберта была чрезвычайно важной.

Известие о высадке варягов на побережье Шейхета пришло в Луэндалль на следующий день после того, как в монастырь пришел Герберт. Доставил его один из слуг маркграфа Зайферта, за два месяца до того посланный в Алеаварис – Адмонт волновался, что долгое время нет вестей от отца Бродерика, посланного к норманнам. И вот долгожданная весть пришла: норманны высадились в устье Кольда, в двух поприщах от Алеавариса. Численность норманнского войска была неизвестна, но гонец клялся, что северян очень много, и настроены они очень решительно. Отпустив гонца, Адмонт отправился в часовню, где долго молился в одиночестве, а затем вызвал в свою лабораторию[76] Герберта и поручил ему важную и опасную миссию. Герберт испугался, он предпочел бы оставаться в монастыре, за крепкими стенами, но слово Адмонта было для него законом, и вопрос был решен. Недаром Адмонт славился по всему Готеланду, как святой – одно его слово, один взгляд делали из труса храбреца, бессребреника – из скряги, из прелюбодея – ревнителя чистоты брака. Герберт был готов еще раз повторить переход через Готеланд, если Адмонт о том попросит – так велика была духовная сила настоятеля Луэндалля.

Возницу нашли среди крестьян, нашедших убежище в стенах Луэндалля, а вот повозку Адмонт дал монастырскую. Для отвода глаз ее нагрузили крынками и горшками – товаром, который вряд ли соблазнил бы наемников. Герберта одели купцом и обрили ему голову, чтобы тонзура не выдала. Письмо от Адмонта, написанное рунами по-норманнски, было зашито в воротник камзола. Прочие указания Герберт получил на словах.

Дорога от Луэндалля до Балиарата заняла четыре дня. Чтобы избежать подозрений, поехали не большаком, а узкими проселочными дорогами между деревнями – здесь был меньше риск нарваться на вездесущих наемников или шайки мародеров. Герберт сильно страдал от холода. У него появился лающий кашель и страшно болело плечо. Лежа на охапке сена в повозке, он думал, как поступит, если наемники схватят его. Ему рисовались жуткие картины пыток и казней, которым его подвергнут.

На третий день близ какой-то деревушки они попались на глаза небольшой ватаге головорезов. Их предводитель, дюжий фриз с пропитой рожей, приказал обыскать Герберта и повозку. Если бы не сильный холод, наемники, конечно, сообразили бы, отчего этот худосочный купец так дрожит. Они ничего не нашли (Герберт предусмотрительно засунул кошелек под одну из досок кузова), в ярости разбили несколько горшков и ускакали восвояси.

В эти края еще не докатился тот безумный пароксизм уничтожения, который бушевал по Готеланду, и здешние места еще не познали тех бедствий, которых с избытком хлебнули люди на севере. Но воины Аргальфа уже рыскали по деревням, отбирая скот и все мало-мальски ценное; уже дрожало в ночном небе зловещее зарево, и можно было только гадать, что на этот раз подожгли наемники; уже угрюмы и испуганы были лица крестьян; уже попадались на пути мызы, покинутые хозяевами, бежавшими невесть куда в поисках спасения от приближающейся войны. Предчувствие близкой грозы висело в воздухе, и Герберт хорошо почувствовал это.

Последнюю ночевку на постоялом дворе близ деревни Корс-Абим Герберт провел из рук вон плохо. Его мучили жар и озноб, а боль в плече стала просто нестерпимой. В минуты забытья Гербертом овладевали болезненные кошмары: то его окутывал горячий кровавый туман, то всадники с собачьими головами неслись на него галопом, желая растоптать, то он принимался считать мертвецов, которых становилось все больше и больше, и они начинали говорить с ним на каком-то жутком языке. Просыпаясь, Герберт приступал к молитве, и ему ненадолго становилось легче. Потом все повторялось сначала. Рассвет застал Герберта совершенно измученным. Обеспокоенный возница решил было, что у Герберта чума, но библиотекарь его успокоил – нет, то не чума, у моровой болезни другие признаки. Возница на руках перенес его в повозку. Впрочем, чем ближе становилась цель пути, тем меньше Герберта заботил его недуг. Да и жар его оставил, и плечо болело меньше.

Подул ветер, желтая тряпка на шесте расправилась, и Герберт увидел на ней грубое изображение гусиной лапы. Он знал, что проказа покрывает кожу человека струпьями, похожими на гусиные лапки, а пальцы скрючиваются и отсыхают, как пораженные черной гнилью ветки. Сколько же надо иметь мужества, чтобы жить здоровому среди больных этой жуткой болезнью? Или, напротив, какой нужно испытывать страх, спрятавшись здесь, среди заживо гниющих полумертвецов? Так мужество или страх? Герберт этого не знал.

За поворотом дороги застучали копыта. Три всадника выехали из-за края леса. Они мало походили на прокаженных. Все трое в железных кольчугах, шишаках в переносье, на щитах – черный медведь и три ключа. Кони сытые, ухоженные, на чепраках тот же неведомый Герберту геральдический знак.

Всадники заметили Герберта, один из них направился прямо к нему.

– Кто таков? – крикнул он.

У Герберта отлегло от сердца: всадник был готом.

– Господин, я купец, – со смирением ответил Герберт, – вожу товары, которые могут заинтересовать любого, кто увидит их.

– А где же твой товар? – осведомился воин.

– В моем сердце, которое принадлежит королеве, – сказал Герберт, улыбаясь.

То был тайный пароль, данный ему Адмонтом. Всадник свистом подозвал двух прочих и велел Герберту сесть за спину одного из них.

Поселок открылся взору Герберта, как только они миновали поворот дороги. Около двух десятков хижин из деревенских стволов, крытые соломой и окорьем, лепились одна к другой на тесном пространстве двести на двести футов, обнесенном тыном из заостренных кольев. У ворот красовался точно такой же шест с желтым полотнищем, какой Герберт видел у моста. Всадники въехали внутрь периметра и спугнули двух обитателей городка, которые, несмотря на ранний час, по какой-то нужде вышли из своей хижины. Герберт впервые оказался так близко от прокаженных, но несчастные обратились в бегство и спрятались за кучей хвороста у ближайшего дома.

Воины осадили коней лишь в дальнем конце двора, за хижинами, – здесь стоял огромный сруб с плоской крышей и маленькими окнами, похожими на бойницы. У дома к длинной коновязи было привязано с десяток коней, два или три из них под чепраками с тем же загадочным гербом. А у самого тына Герберт заметил часового в шлеме и с самострелом на плече.

Старший воин молча, без всяких объяснений, втолкнул Герберта сначала в просторные сени, а затем – в большую квадратную комнату с земляным полом, освещенную едва-едва светом, попадавшим в нее через окна-бойницы. Потому Герберт не сразу разглядел людей в дальнем конце комнаты, чем вызвал недовольство того, к кому его привели:

– Что за болвана ты притащил, Ронериус! – воскликнул чей-то громкий и грубый голос. – Этот лысый негодяй еще и слеп, словно крот, если не видит, куда попал!

Герберт повернулся на голос. Кряжистый широколицый мужчина, почти совсем седой, одетый в шелковый камзол, наброшенный на кольчугу и высокие верховые сапоги, сверлил Гельберта маленькими глазками. За его спиной два стриженных в скобку мальчика в одинаковых пелизонах[77] с меховой оторочкой о чем-то шептались друг с другом.

– Господин, я прошу прощения за неучтивость, – отвечал Герберт, несколько сбитый с толку грубостью хозяина, – но мои впечатления сегодня меняются с такой быстротой, что я не успеваю прийти в себя.

– Ты из Луэндалля?

– Истинно так, господин.

– Монах?

– Некогда был им. Сейчас я всего лишь компаньон преподобного Адмонта, который и прислал меня сюда.

– У тебя есть новости для королевы?

Вопрос был поставлен так, что Герберт не находил ответа. Он был почти уверен, что видит перед собой маркграфа Зайферта, одного из немногих баронов, сохранивших верность королеве. Но Адмонт велел отдать письмо только в руки Ингеборг…

– У меня много новостей, господин, – ответил он, слегка помедлив, – но требуется время, чтобы решить, какие из них будут интересны ее величеству, а какие нет.

– Клянусь святой Фридесвитой, вот хитрый пройдоха! Теперь я понял, что ты тот человек, которого мы ждем, не будь я Зайферт!

Низкая дверь справа от Герберта раскрылась, и высокая женщина в подбитом собольим мехом платье в сопровождении двух служанок величественной походкой вошла в комнату. Следом еще одна служанка вела за руку миловидную девочку лет восьми. Герберт поклонился – он понял, что это королева готов Ингеборг и принцесса Аманда.

– Вы прибыли из Луэндалля? – спросила королева. – Что сообщает нам наш добрый пастырь Адмонт?

– Я привез хорошие вести и дурные, ваше величество.

– Начните с дурных.

– Страна гибнет. То, что творится…

– Не трудитесь нам рассказывать, – велела королева. – Теперь поведайте нам о хорошем.

– Ваше величество, – Герберт снял камзол, разорвал зубами шов и достал письмо Адмонта. Одна из служанок приняла харатью, передала госпоже. Ингеборг прочла письмо, глаза ее потемнели.

– Проверенные ли это сведения? – спросила она.

– Их доставил Хендрих, человек господина графа, – Герберт поклонился Зайферту. – Он клялся, что известия верные.

– Почему сам Хендрих не доставил письмо? – спросил граф.

– Он болен, милорд. Святой Адмонт решил, что я лучше справлюсь с этим делом.

– Не волнуйтесь, граф, – сказала королева. – Это рука Адмонта, я ее знаю. Он пишет, что мой брат Браги с войском высадились в устье Кольда. Нашему заточению приходит конец.

– Почерк можно подделать. – Зайферт с подозрением посмотрел на Герберта.

– Подделать можно руку Адмонта, но не его слог, – сказала королева. – Но я, пожалуй, послушаюсь вас, граф. Бригитта и Хельга, – обратилась Ингеборг к своим служанкам, – вы останетесь здесь вместе с ее высочеством Амандой. Мы же отправляемся немедленно. Только прошу вас, граф, оставьте десяток надежных людей для охраны принцессы.

– Я не хочу оставаться! – захныкала принцесса.

– Так надо, доченька, мы идем туда, где ходит много злых и нехороших людей! Бригитта и Хельга позаботятся о тебе. Ты ведь любишь своих нянюшек?

– Я люблю тебя, мамочка, – Аманда обхватила ручонками шею матери.

– Я вернусь, солнышко. – Ингеборг с трудом сдержала слезы, поцеловала дочь и передала ее одной из служанок. – Я обязательно вернусь за тобой, обещаю… Зайферт, готовьте коней!

II

Кончилась осень, и холода, пришедшие в Готеланд, были на редкость суровыми. Борзо пришла зима, с метелями, со снегом, с ветрами. Но рыжий Браги радовался, холода были на руку в той войне, которую он намеревался вести.

Для начала попробовали силы на Алеаварисе. Город находился в осаде второй месяц, припасы кончились: жители ели солому с крыш, умирали сотнями в страшных корчах. Но горстка упрямых готов не сдавала город, отбивая нападения наемников. Викинги Вортганга и юного Хакана Инглинга появились под стенами Алеавариса так внезапно, что наемники Аргальфа приняли их за своих. Расплатиться за ошибку им пришлось немалой кровью – викинги беспощадно изрубили неприятеля. Те, кто спасся от мечей северян, позже перемерли от холода и голода в лесах. Вортганг, командующий вылазкой, захватил семьдесят возов с провиантом, часть из которых отдал жителям Алеавариса, часть привел в лагерь.


Браги был доволен. Весть о высадке норманнов распространилась по стране, как лесной пожар. В уцелевших церквях и монастырях люди с радостью внимали словам священников о скорой гибели Аргальфа – Антихриста и его войска. Ходили слухи о том, что северян сто тысяч, что они уже заняли весь север и скоро пойдут на Шоркиан. Как бы то ни было, но в северном Готеланде наемников не осталось – их отряды спешно отошли к Шоркиану и Лофарду, не рискуя соваться на север.

Железная Башка не спешил. Копил силы, справедливо полагая, что гоняться за отдельными отрядами врага нет смысла. Отец Бродерик попробовал было торопить ярла, но Браги так сверкнул глазами, что монах немедленно умолк. Норманны обустроили лагерь, свозили припасы и сено для лошадей; наиболее опытные воины по приказу Браги обучали союзников-антов.

До прибытия в Готеланд Рорк находился на дракаре своего дяди. Анты узнали об этом лишь через неделю, когда две рати встретились у впадения Дубенца в море – там варяги ждали своих союзников перед отплытием в Готеланд. Браги велел племяннику не показываться словенцам на глаза. И пусть среди соплеменников Рорка не было его злейшего врага Боживоя: остался старший Рогволодич дома, послал вместо себя Ведмежича. Все равно не к месту была бы пря между союзниками в канун большой войны. Все плавание Рорк не выходил из своего убежища, и хоть знали антские княжичи о присутствии проклятого в войске, никакого разговора о Рорке не заводили. Лишь на третий день после прибытия в Готеланд Рорк явился по велению дяди на совет ярлов. Княжичи были испуганы, да и многие из суеверных варягов не одобрили затеи Браги. Горазд даже сказал Браги:

– Напрасно взял с собой проклятого, старый. Горе он нам принесет, невагу![78]

– Он нам победу принесет, вот увидишь, – ответил Браги.

– Проклят он! – не унимался Горазд.

– Подумаешь! Весь клан Вельсунгов был проклят, и все они были оборотни, но дрались славно.

Тем не менее Браги взял с Рорка слово, что на словенскую половину лагеря он ходить не будет. А чтобы Рорк не маялся без дела, приставил к нему Турна, велев последнему обучить племянника обращаться с мечом.

Турн охотно взялся за дело, хотя после первого же урока понял, что учить Рорка ничему не нужно. Рука и глаз у Рорка были отменные, а уж двигался он так, что уследить за ним было просто невозможно.

– Если тебя не убьют в этом походе, – сказал однажды Турн, – не будет в мире равного тебе витязя.

– Пустое, найдутся и получше, – отвечал юноша.

Мечом Рорк владел так, будто всю жизнь был воином. Турн подумал, что искусство владения оружием перешло к молодому человеку от отца, но Рорк признался, что Мирослава учила его владеть рогатиной и кинжалом, а уж из лука он стрелял с четырех лет. Тогда Турн предложил Рорку попробовать боевой топор. Рорк, который считал секиру оружием мужицким, убедился вскоре, что в умелой руке топор будет пострашнее меча. А еще Турн рассказывал своему питомцу о тех народах, с воинами которых пришлось ему переведаться в бою. Рорк слушал, ловил каждое слово, ибо вожделенный мир воинской доблести раскрывался перед ним.

Говорил Турн, что многие народы воинственны и сведущи в ратном ремесле, но нет храбрее норманнов и ирландцев, только излюбленное оружие у них разное – у норманнов меч и топор, а у ирландцев копье. Часами мог Турн рассказывать о великих подвигах фениев,[79] и глаза его при этом увлажнялись от великой гордости за славу своего народа. Среди других племен, говорил Турн, сильны франки: особенно их защищенная железными латами конница на могучих конях. С ней может сравниться разве только конница испанских мавров – быстрая, легкая, на маленьких резвых тонконогих конях, внезапно нападающая и исчезающая прямо на глазах изумленного противника. Кривые мечи арабов с легкостью разрубают самые прочные шлемы и щиты. Вообще каждый народ имеет свои приемы войны и привычное оружие: англы лучше прочих стреляют из лука; юты и саксы искусно рубятся боевыми топорами; горцы Далриады непобедимы в схватке на клейморах – длинных кинжалах, с которыми не расстаются с колыбели и до смерти; дикие пикты не знают себе равных в искусстве устраивать засады и смертоносные ловушки; никто лучше франков и норманнов не освоил искусство боя на длинных и коротких мечах; ромейская армия сильна своей железной дисциплиной, слаженностью и искусством полководцев. Но у каждого из народов есть и свои слабые стороны, которые надлежит знать воину. Безумная храбрость кельтов и норманнов лишает их разумной осторожности и осмотрительности, надменные готы принижают силу противника, гунны не признают воинского строя и нападают беспорядочной толпой, мешая друг другу. Саксы неповоротливы и медлительны, ромеи сильны лишь числом, пикты и Черные гномы с севера не выносят лобового боя.

– А как же анты? – спросил Рорк.

– Смотри сам, – отвечал Турн. – Они у тебя перед глазами.

Устроившись на высокой дюне у края лагеря, Рорк и его учитель наблюдали, как анты устраивают воинские забавы. Недаром Браги говорил, что анты – крепкие воины. В поход отправился весь цвет словенского воинства, пятьсот пеших и конных воинов. Как водится у словен, всей ратью командовал Горазд, старший из княжичей, и он же возглавлял конную дружину в сто человек. Пешими охотниками командовал Ведмежич, а лучниками-лесовиками – Первуд. Ярыцы[80] у словен были всякие, но больше всего рогатины с граненым или плоским орожном[81] в локоть длиной, с какими ходили на медведя, топоры, ножи засапожные и запашные. Лучники словен, о которых с восхищением говорил Браги, были вооружены клееными деревянными и хазарскими роговыми луками, из которых они урму[82] били в глаз за пятьдесят шагов. Железный доспех, мечи и шлемы водились лишь у княжьих гридней, у прочих оборонительного доспеха не было – только щиты из турьих кож, юшманы[83] самодельные, а то и просто сосновые доски, повязанные ремнями на грудь. Браги велел приготовить для антов щиты, свозить в лагерь трофейное оружие, особенно кольчуги и шлемы, а заодно приставил к словенам своих воинов, чтобы подучить антов.

– Крепкие воины анты, сильные и храбрые, но одной силы и отваги мало, – заметил Турн. – Только лучники у словен отменные, не хуже англов, но пехота рыхлая, строй не держит, потопчет ее конница враз. А уж вершники[84] – гридни совсем плохи, мечами машут, будто палками, и с лошадьми плохо управляются. А самое скверное, что они в бой идут каждый сам по себе, не думая, что рядом с тобой другие воины идут на смерть. Так только сам смерть найдешь и других под нее подведешь.

– Как же правильно в бой идти? – спросил Рорк, которого слегка покоробила прямота кузнеца.

– В строю. Князья должны научиться управлять войском, чтобы знал каждый воин, как и когда ему действовать нужно – наступать, назад отходить или ждать терпеливо. Иначе войско собьется в стадо могучих, но бестолковых быков.

Рорк слушал, дивился мудрости Турна и своему неведению. Так и проходили день за днем в беседах и упражнениях с оружием.

Между тем минул Мартынов день, погода совсем испортилась. Со стороны моря ветер приносил свинцовые тучи, сырой ветер и снег. Браги коротал время за пирами и беседами со своими ярлами, княжичами и теми из готов, что приходили в лагерь северян и просились в союзное войско.

Так, в один из дней в норманнский лагерь прибыл маркграф Винифред Леве с двумя своими вассалами – Сватхильдом и Мейдором – и двумя сотнями пехоты и конницы. Отец Бродерик сказал Браги, что маркграф Винифред пытался сопротивляться Аргальфу поначалу, но потом счел разумным уйти в земли, неподвластные банпорскому королю.

Браги равнодушно хмыкнул в ответ на такую аттестацию, но гостей принял с почетом.

Долговязый, костлявый и надменный маркграф оказался словоохотливым собеседником. Свои дары для Браги – посеребреный шлем очень тонкой работы и золотую цепь с иконами святых – Винифред Леве дополнил очень лестной речью, чем вызвал благосклонность ярлов. Всех, кроме Браги. Рыжая Башка лишь выпятил челюсть так, что его огненная борода встала торчком – это был дурной знак.

– Ты воин, а не скальд, – перебил он маркграфа, – к чему пустые славословия? Лучше скажи нам, видел ли ты в бою ансгримских рыцарей.

– Видел, достойный ярл. – Винифред Леве освежил свою память хорошим глотком душистого меда, заговорил. Да, ему приходилось встречаться в бою с этими порождениями ада. Знает ли достойный ярл, что рыцари Ансгрима вызывают слепой ужас у всякого, кто их увидит? Их слава летит впереди них. Они неуязвимы для любого оружия, а их удары неотразимы. Никто не может противостоять им в бою. Самые славные рыцари Готеланда сразились с ними, но пали, даже не успев понять, что их убили. Верно, сам дьявол даровал своим исчадиям такую ловкость и такое умение владеть оружием. Дьявол и послал их служить Аргальфу, ибо всякий знает, что Аргальф – сам Зверь, посланный на землю.

Браги усмехнулся, сделал нетерпеливый жест: мол, знаю я все эти небылицы. Однако прочие ярлы, казалось, были под впечатлением от рассказа маркграфа.

– Ты встречался с ними в бою, не так ли, благородный гость? – спросил Браги. – Почему же ты остался жив?

Маркграф растерялся. Он не ожидал такого вопроса.

– Позорно ли бежать от молнии, от топора, от стаи бешеных волков? – сказал он после неловкого молчания. – Мне удалось бегством спасти свою жизнь, но в этом нет позора. Мои бароны тоже видели их в бою. Мейдор, расскажите, что вы видели!

Сватхильд и Мейдор в нескольких фразах рассказали о том, как им пришлось встретиться с ансгримцами. Отец Бродерик крестился и шептал молитвы, а у Браги губы все шире и шире расплывались в улыбке.

– Сам Один ссорит и мирит воинов, – сказал он. – Если Один хочет, чтобы мы встретили ансгримцев в бою, мы примем вызов, чтобы не прослыть трусами. Каждый из нас умрет только один раз. Не так ли, братья?

– Примем вызов! – воскликнул Ринг. – И пусть сдохнут Аргальф и его рыцари!

– Погибшего ждет Вальгалла, – заметил Вортганг. – Я уже стар и охотно умру в бою. Я не боюсь этих воинов, пусть даже они из дикой охоты самого Одина.

– Сразимся! – сказал Эймунд.

– Я готов! – поддержал Хакан Инглинг.

Словенские княжичи кивками поддержали своих норманнских товарищей.

– Ты готов драться с рыцарями Ансгрима, граф Винифред? – спросил Браги.

– Это все равно, что драться с самим дьяволом, – осторожно ответил маркграф, понимая, что неверный ответ может окончательно погубить в глазах норманнского ярла его репутацию, – но мы готовы идти в бой.

– Вот! – Браги хлопнул себя по бедру. – Отец Бродерик, вот и ответ на твой вопрос, почему я не хочу креститься. Иисус Христос лишил вас воинской отваги. Вы боитесь каких-то семерых воинов только потому, что они служат вашему злому богу Дьяволу. Вы называете Аргальфа зверем и боитесь его. Боязнь перед темными силами лишает вас мужества. Мои ярлы тоже боятся, я знаю. Но мы не боимся умереть. Мы берем мечи и деремся с врагом, будь это люди из плоти и крови, призраки или утбурды.[85] Мы знаем, что смерть в бою принесет нам вечное блаженство, и скальды будут вспоминать наше мужество в своих песнях! Клянусь Одином, вот лучшая участь и лучшая награда!

– Во имя Одина, ты хорошо сказал! – воскликнул Вортганг.

– Мы будем сражаться, – повторил Железная Башка. – В конном поприще отсюда есть городок Целем. Там сейчас собрались наемники, которых мы разбили под Алеаварисом. Вортганг, возьмешь сто пятьдесят человек и отправишься туда. Будешь следить за врагом. Нужно, чтобы норманнский волк все время наседал на это стадо свиней и рвал клочья из их окороков. Если маркграф не боится драться с Аргальфом, я предлагаю ему присоединиться со своими людьми к Вортгангу.

Отец Бродерик перевел слова ярла. Глаза старого маркграфа засверкали от нестерпимого гнева и обиды. Даже привычные ко всему ярлы посмотрели на Браги с удивлением: не так в их разумении следовало бы говорить с союзником. Но старший Ульвассон был спокоен и невозмутим. Он лишь безучастно следил за тем, как маркграф и его бароны спешно покинули его шатер.

– Ты был груб с ними, отец, – заметил Ринг.

– Не терплю трусов, – только и сказал Браги и велел слугам подавать ужин.


Сколь прекрасна была королева Ингеборг, столь и отважна. Зайферту с большим трудом удалось уговорить ее соблюсти меры предосторожности. Все дорогие одежды и драгоценности были оставлены, на смену бархату, дама[86] и виссону пришли дерюга и сыромятная кожа. Юные меченоши Зайферта простились со своими щегольскими пелизонами, служанка Ингеборг, как и сама королева, облачилась в мужское платье. Теперь свита королевы Готеланда по виду ничем не отличалась от любой из наемничьих ватаг, рыскавших по дорогам.

Отряд выехал из Балиарата ночью, когда принцесса Аманда уже спала. Зайферт оставил с девочкой десять лучших своих бойцов, еще четверых во главе с Рогериусом послал вперед разведать дорогу. До Луэндалля было двести лиг, и большая часть пути проходила по местам, где вольготно шастали мародеры и наемники Аргальфа. У Зайферта было пятнадцать человек, все искусные и опытные бойцы, но никакое искусство не поможет, если придется столкнуться с ватагой в сотню головорезов. Зайферт смутно чувствовал, что королева знает об этом, пытался шутить.

– Видите, ваше величество, этих молодцов? – говорил он, показывая Ингеборг на своих людей. – Клянусь омофором святого Патрония, что хранится в Ахенской капелле, таких воинов не сыщешь нигде. Рожи у них разбойничьи, но дело свое они знают. Вон тот смуглый – Коршун, во всем мире не сыскать ему равного в бою на секирах. Толстяк с красным лицом получил христианское имя Матфея, но все зовут его Ханзи – верьте, не верьте, но железные тесаки он завязывает узлом. Вон того крепыша зовут Готтшалк Вырви Глаз: однажды он спас мне жизнь, зарубив притом пятерых саксов… Вы не слушаете меня, ваше величество?

– Слушаю, граф, – отвечала Ингеборг, думая о своем.

Первый день не принес никаких опасных встреч. Дорога была пустынна. Местные жители принимали отряд королевы за наемников и спешили убраться с дороги. Это было хорошо, маскарад удался. Однако заезжать в деревни было опасно. Поэтому, проделав за день двадцать лиг, на ночлег остановились в развалинах старой римской крепости между Морейским лесом и обширными трясинами, примыкавшими к тракту с юга. Место было зловещее, но выбора не было.

Еще до наступления темноты воины разыскали среди руин место, где можно было поставить походный шатер из серого войлока для королевы – когда-то предки жили в таких шатрах всю жизнь, не зная ни каменных, ни деревянных строений. Коней завели в каменную ограду крепости, стреножили и освободили от поклажи. Огонь по приказу Зайферта развели только в жаровнях, чтобы не было заметного пламени. Кольчуг, шлемов и кожаных панцирей его воины снимать не стали на случай внезапного нападения.

После целого дня, проведенного в седле, королева валилась с ног от усталости. Седло сильно натерло ей бедра, все мышцы нестерпимо болели и даже начался жар. Обеспокоенный Зайферт позвал Герберта.

– Ничего страшного, – сказал Герберт, осмотрев королеву и проверив ее пульс. – Ее величество долго сидела взаперти и отвыкла от длительных прогулок на свежем воздухе. Бокал горячего вина с пряностями прогонит недомогание.

– Вы ученый человек, – сказала Ингеборг.

– Увы, ваше величество, война лишила меня удовольствия и дальше наслаждаться познанием.

– Вы монах, а не купец.

– И это правда. Монастырь, в котором я принял постриг, сожгли эти слуги сатаны, и я стал бездомным нищим, чудом избежавшим смерти.

– Если вы монах, то должны знать, почему короля Аргальфа называют Зверем?

– Он язычник и отрицает Спасителя, ваше величество.

– Нет-нет, я тоже была язычница, когда приехала в эту страну.

– Аргальф противостоит Богу, потому что природа его – природа нечеловеческая. Отец Аргальфа, король Эдолф, женился когда-то на женщине, неизвестно откуда появившейся в его землях. Эдолф был молод и горяч, а незнакомка была на заглядение красива. Но после свадьбы счастливый супруг заметил, что его жена ведет себя весьма странно. Королева обожала охоту и целыми днями могла пропадать в лесах, всегда возвращалась с богатой добычей. Однажды ночью король проснулся и не обнаружил своей супруги: после недолгих поисков он нашел ее в конюшне, где королева, прокусив вену на плече одной из лошадей, пила кровь. Увидев мужа, эта женщина бросилась бежать, и Эдолф смог ее догнать. Утром он ничего не мог от нее узнать – королева все отрицала. Эдолф любил ее и не стал передавать в руки суда, который, несомненно, приговорил бы ее к смерти, как ведьму. К тому же королева сообщила мужу, что находится в тягости. Эдолф так обрадовался, что поклялся любить свою жену и ребенка, что бы ни случилось в будущем.

Время шло, и зловещая тень все больше и больше падала на королеву. Ее отлучки из замка совпадали с нападениями на скот и людей, а многие жители королевства клялись, что видели огромную черную волчицу, которая совершенно не боялась людей и порой даже заходила в села. Охотники ничего не могли поделать, ибо Эдолф, окончательно одержимый злой силой, издал закон, запрещающий охоту на волков. Он пригрозил, что будет наказывать смертью за клевету о его жене. Банпорцы жалели своего короля и потому терпели.

Все кончилось в тот день, когда Эдолф неожиданно умер – полагали, что от яда. Узнав об этом, народ вооружился и ворвался в замок. Королеву не убили только потому, что она была на седьмом месяце беременности: ее посадили в башню и кормили отбросами. После рождения ребенка вдову короля Эдолфа судили и именем Христовым приговорили к сожжению. Ребенка взял себе епископ Гато – тот самый, который за свои чудовищные преступления был позже заживо съеден полчищами мышей…

Герберт разговорился. Давно уже ему не приходилось вести лекции, как это случалось в монастыре, и теперь бывший библиотекарь наслаждался собственным рассказов. Ингеборг слушала внимательно: те чувства, которые рождал в ней рассказ Герберта, красноречиво отражали ее глаза.

– Воспитанник Гато вполне усвоил нрав своего воспитателя, – назидательным тоном продолжал Герберт, – к тому же само имя Христа ему было ненавистно. Пока Аргальф правил в Банпоре, только его собственные подданные могли оценить все прелести его правления. Нет, Аргальф не был жестоким выродком, которого радуют мучения других. Просто он поощрял в людях самые низменные страсти. Людям это нравилось – ведь Аргальф освобождал их от заповедей Господа нашего. Изучая запретные книги, Аргальф узнал, что на острове Ансгрим еще во времена кельтов черные колдуны погрузили в сон королей: перед Концом времен они проснутся и захватят все земли на восход солнца. Аргальф отправился на этот остров, отыскал гробницу и пробудил королей-воителей – теперь они служат ему. Несметные сокровища королей Ансгрима также достались Аргальфу: недаром он так щедро платит всем, кто служит ему.

– Все это ужасно! – воскликнула Ингеборг. – Я много не знала об Аргальфе. Отец Бродерик старался не говорить о нем.

– Отец Бродерик знает много больше, чем я.

– Значит ли это, что вы не сможете ответить на вопрос, на который мне не смог ответить отец Бродерик?

– Об исходе войны? Я не знаю его.

– А святой Адмонт?

Герберт задумался.

– Возможно, – ответил он после долгой паузы.

Ингеборг откинулась на подушку. Вот оно, страшное, мучительное незнание! Больше года идет война на земле Готеланда, все уже, кажется, потеряно и нет никакой надежды, кроме упований на остроту и крепость норманнских мечей. И в этом кровавом споре света и тьмы Ингеборг, хочет она того, или не хочет, становится заложницей. И не только она – ее дочка, ее последняя радость, родная душа, за которую она, не колеблясь, отдаст и Готеланд, и всю Скандинавию, и всю жизнь, потому что не может иначе, – ее Аманда стала вместе с матерью единственной надеждой целой страны. Убьют их, уйдут из Готеланда норманны, которым больше некого и нечего будет защищать. А ведь Ингеборг чувствовала, что мало в ней осталось от той юной северянки, которая двадцать лет назад стала женой короля Гензерика, уже немолодого: ей было четырнадцать, ему – сорок восемь. Она была красива, свежа, мечтала о любви; он был обременен годами, болезнями, заботами о государстве и примирении шести своих сыновей от первых двух жен, которые все время враждовали друг с другом. После свадьбы муж не прикасался к ней восемь месяцев. Ингеборг молча страдала, никому не говоря о своем несчастье. Гензерик заставлял ее на супружеском ложе делать вещи, которые она всегда вспоминала с омерзением. Он был слаб, его кровь остыла, мужская сила угасала, и он возбуждал ее отварами, но толку было мало. Чтобы разжечь любовный пламень в своей холодеющей крови, Гензерик приказывал молодым парам соединяться на глазах короля и королевы, но потом он был ничтожен, оставляя свою юную распаленную виденным жену без утоления страсти. Эта чудовищная пытка продолжалась два года.

Потом она стала вдовой. Ее супруг умер глупо и бесславно: напился на пиру и ночью захлебнулся собственной блевотиной. Ингеборг надела траур, но сердце ее ликовало. Теперь она была королевой Готеланда, и ложе ее было свободно. Народ и знать любили ее, а не вечно пьяных и жестоких сыновей Гензерика. Лишь старший из всех родственников покойного короля, его тридцатисемилетний племянник Эрманарих, сильный и хладнокровный, мог защитить Ингеборг в развернувшейся династической борьбе. Она сделала выбор, и Эрманарих стал ее любовником. Впервые она поняла, что такое любовь, и за такое счастье она была готова бороться со всем светом. Но Эрманарих был христианином, а она – язычницей. Предстоял выбор – соединиться с Эрманарихом или остаться верной родительским богам. Она выбрала. В ее воображении христианский Бог имел лицо ее любимого.

Война за престол шла шесть лет. Впрочем, войной это было трудно назвать – просто сыновья Гензерика поочередно ездили то к римскому папе, то к соседям, прося признать их права на престол. Но закон говорил ясно: «Старший из родичей короля да взойдет на престол». Не сыновей – родичей. Эрманарих был старшим. Так Ингеборг осталась королевой. Тогда ее пасынки начали подбивать знать на мятеж. Эрманарих упредил заговорщиков. Один из двоюродных братьев нового короля внезапно умер, отравившись грибами, второй утонул, третьего смерть настигла в тот момент, когда он развлекался в компании шлюх. Просто вошел некто и вонзил кинжал королевскому сыну в то место, где соединяются шея и голова. Убийцу так и не нашли. Испуганные этой чередой смертей, трое уцелевших сыновей Гензерика присягнули новым королю и королеве. Так закончилась борьба за трон Готеланда, в меру подлая. В меру кровавая, в меру отвратительная, как и любая борьба за власть.

И вот уже почти двадцать лет она королева готов. Ей всего тридцать четыре, но сколько уже пережито! Три года она была женой Гензерика, десять лет женой Эрманариха. Норманнское прошлое стало воспоминанием из какой-то невыразительно далекой жизни, в которой она была другой Ингеборг. Цепь разорвана, и соединить звенья больше нельзя. Лишь ее языческое имя и та чистая синева глаз, о которой так льстиво пели ей придворные тулы и которую нечасто встретишь в Готеланде, напоминают о той прошлой жизни. И то главное, что осталось в ее жизни после смерти Эрманариха – маленькая Аманда, – разве она нормандка?

Как тяжело, как больно, как неизбежно врастать корнями в землю, не удобренную священным прахом предков! Но пытаться обрубить уже вросшие корни не менее тяжело…

Ингеборг задремала, Герберт бесшумно выскользнул из шатра, присоединился к воинам у жаровни. Высоко над головой в черноте зимнего неба мчались тяжелые, несущие снег тучи, и волны холодного ветра раздували угли в жаровне.

– Сегодня на дороге никого не встретить, – говорил Рогериус, жаря над углями кусок мяса, насаженный на острие стилета. – Мы проехали несколько деревень – там остались только дряхлые старики. Словно моровая язва здесь прошлась. Все ждут чего-то страшного.

– Его милость граф опасается измены, – заметил другой воин. – Такого озабоченного лица я у него давно не видел.

– Посмотрел бы я на тебя, Готтшалк, будь ты на его месте! Сопровождать саму королеву – это тебе не шутки.

– А я рад, что мы не взяли с собой принцессу, – произнес Рогериус. – Такая дорога не для маленького ребенка. Да еще холод крепчает.

– Клянусь святой Фридесвитой, таких морозов давно не было!

– В этих ледяных ночах есть что-то особенное, – заговорил Герберт словно сам с собой. – Я шел и шел, и вокруг меня были мертвецы. Меня окружало безмолвие. Кроме вороньего карканья и волчьего воя не слышал других звуков. Но когда мороз становился крепче, и воздух мутнел от ледяной пыли, я отчетливо слышал голоса. Я слышал крики душ, которые так и не обрели покоя… – Герберт поднял глаза на помертвевшие от страха лица воинов. – Это окончание жизни. По этим обледенелым пустым равнинам бродит сама Смерть.

– Ах, чтоб тебя! – Рогериус плюнул прямо на угли. – Пугаешь нас, сукин сын!

Но Герберт не слушал его. Лицо его вытянулось, глаза подернулись пленкой ужаса.

– Вот, слышите? – сдавленным голосом прошептал он. – Они идут!

Вскочили на ноги воины, оруженосцы, вслушиваясь в ночь, но тишину нарушали лишь всхлипывания ветра. Рогериус в ярости схватился за плеть, но тут налетел новый порыв ветра, трепля одежду, выдувая искры.

Герберт бросился бежать вниз, по склону холма. Воины похватали оружие. Из глубин ночи пришел какой-то непонятный гул, будто ночной ветер вздумал играть на огромном барабане. То, что услышал Герберт, теперь слышали все.

– Дикая охота! – вдруг с хохотом выкрикнул Рогериус. – Будь я проклят, это дикая охота!

В приближающемся тяжелом гуле уже отчетливо можно было различить топот множества коней и лязг железа.

III

Камень был странный и притягивающий к себе – таких Рорк никогда прежде не видывал. Он был желтый и прозрачный, будто кусок затвердевшего меда и странно теплый – даже в мороз. Его подарило Рорку море: гуляя по берегу, молодой воин нежданно проломил, наступив, тонкую корку льда у берега, и нога до колена ушла в ледяную воду. Загадочный золотистый камень оказался вместе с песком в сапоге Рорка.

– Этот самоцвет мне знаком, – сказал Турн, – говорят, он ценится у ромеев, они зовут его электроном. Этот камень послали тебе боги – оставь его на память.

В тот день Турн особенно долго и тщательно обучал Рорка. Остался доволен, особенно когда определил по следам, что его ученик ни разу не вышел из очерченного на земле круга, парируя хитроумные атаки учителя.

– Ты прирожденный воин, – сказал он. – Говорю так, потому что знаю: в лесу тебя некому было учить искусству боя.

– Отчего же? – улыбнулся Рорк. – Мать учила меня обращаться с рогатиной и луком, а звери учили сражаться.

– Неужто?

– У каждого зверя свой характер, – отвечал Рорк. – Вепрь бросается вперед с отчаянным мужеством, он силен и свиреп, и его клыки наносят страшные раны. Но вепрь глуп, и действия его легко предсказать, а от бросков – легко увернуться. Медведь обладает силой и живучестью и гораздо умнее вепри, но он не любит нападать первым, да к тому же неповоротлив и трусоват. Рысь хитра и коварна, нападает внезапно и молниеносно и в свирепости своей страшно терзает жертву, однако никогда не выбирает себе жертву, равную по силе, и всегда нападает на тех, кто слабее ее. Волк редко атакует один, сила волка в поддержке стаи.

– Ты хорошо заметил все это, и тут с тобой трудно спорить. А теперь представь, что и люди похожи на зверей, о которых ты говорил. Люди-вепри лезут в любую драку очертя голову и не думают о том, что будет потом – это отважные, но недалекие воины. Люди-медведи сражаются, защищаясь: они не любят распри, но в бою ими овладевает бешенство, и горе тогда их врагу! Человек-рысь кровожаден, труслив и подл: такие предпочитают предательские нападения, удары в спину, избегают прямого боя, особенно с теми, кто способен постоять за себя. Ну а волки… У моего народа волк – священное животное. Волка почитают за храбрость, любовь к свободе, самоотверженность в защите потомства.

– Ты всем это говоришь или только мне сказал? – усмехнулся Рорк.

– Я не верю тому, что про тебя болтают твои земляки.

– Однако никто не может им запретить говорить обо мне.

Турн ничего не сказал в ответ. Чем дольше затягивалось ожидание, установившееся в лагере союзников, тем чаще заходил разговор о Рорке. Княжичи боялись и ненавидели своего племянника. На каждом совете вождей разговор заходил о «проклятом». Браги терял терпение. Настырность антов и упрямство старого ярла все время испытывали друг друга на прочность. Пока побеждало упрямство Железной Башки. Но и Горазд, наиболее враждебно настроенный к Рорку, не унимался.

Рорк оказался удобным предлогом. С уходом из лагеря дружины Вортганга и союзных готов остальные ярлы и княжичи почувствовали себя обделенными. Планы Браги становились непонятными, стало раздражать непонятное бездействие. Чего ждал старый Ульвассон? Поддержки всего Готеланда, тайных знаков от богов, чего-то еще? Браги не говорил об этом. Он лишь усилил дозоры на подступах к стану и постоянно говорил о скором выступлении. Однако дни шли вскую, без всяких изменений. Браги и сам чувствовал, что бездействие затянулось – припасы подходили к концу, воины начинали глухо роптать. Почти две недели минуло с момента высадки на готском побережье – и ничего, никаких событий, кроме боя под Алеаварисом, в котором опять-таки участвовала лишь немногочисленная дружина Вортганга. Это не нравилось воинственным ярлам, и все они, кроме Ринга, раздраженно говорили о том, что никогда еще поход не начинался так нелепо.

Браги не пытался их переубедить. Он не открывал своих тайных мыслей, поскольку тревога все больше овладевала Железной Башкой. Он был бесшабашным головорезом на словах, но хитрым и осторожным стратегом в душе – именно потому он обрел свою славу непобедимого Браги. Век норманнских разбойников был короток, мало кто мог похвастать таким количеством походов, как у Браги Ульвассона. Вот и сейчас осторожная душа ярла чувствовала опасность. Это чувство заставляло ждать, укреплять лагерь, обучать лесовиков-антов, не торопиться. Привычная тактика викингов в Готеланде не подходила – слишком необычен был противостоящий им враг. Деятельному и горячему Браги больше других опротивело ожидание, но по-другому было нельзя. Ярлы смутно понимали правоту своего предводителя, потому лишь беззлобно ворчали. Анты вели себя по-иному. Они шли в поход за славой и богатством, а получили только долгие упражнения оружием, высокомерно-снисходительное обращение варягов и тоскливое и нудное течение времени в периметре деревянных стен лагеря. Княжичам еще меньше были понятны мотивы Браги. Воинский опыт был и у Горазда, и у Первуда, и у Ведмежича, но раньше они имели дело с врагом, против которого следовало действовать быстро, без затяжек времени. Помедли хоть немного – и исчезнет свирепая мордва в вековых лесах, как в воду канет, растают призраками в безбрежной степи хазары, оставив лишь конские следы, кострища и трупы пленных. Иного воинского опыта княжичи не имели, и он в их понимании был лучшим, единственно годным на войне. Но перечить воинственному строю княжичи не смели, потому и обрушились на Рорка, тем паче, что к последнему из ярлов только Хакан Инглинг относился с симпатией, кроме, конечно, самого Браги. Железная Башка был вынужден более не приглашать Рорка на совет вождей похода…

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Сага о Рорке (Андрей Астахов, 2006) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я