Возвращение Шерлока Холмса. Долина Ужаса (сборник)
Артур Конан Дойл

В книгу вошли 13 рассказов и повесть «Долина Ужаса» – о приключениях знаменитого сыщика и его друга доктора Ватсона. Своеобразный склад ума, неиссякаемая энергия, удивительная логика и наблюдательность и здесь не подводят Шерлока Холмса. След велосипедного колеса, одна отсутствующая гантель, обрывок телеграммы, старая царапина на мебели и еще множество абсолютно не подозрительных, казалось бы, наблюдений становятся для героя книги неопровержимыми уликами при раскрытии серьезных преступлений и доказательствами его уникального таланта.

Оглавление

  • Возвращение Шерлока Холмса{1}
Из серии: Миры Конан Дойла (Клуб семейного досуга)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Возвращение Шерлока Холмса. Долина Ужаса (сборник) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Вступительная статья и комментарии кандидата филологических наук, доцента А. П. Краснящих

Перевод с английского:

«The Return of Sherlock Holmes. Tales of Terror and Mystery»

by Arthur Conan Doyle

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», издание на русском языке, 2009

© Книжный Клуб «Клуб Семейного Досуга», перевод и художественное оформление, 2009

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Возвращение Шерлока Холмса{1}

Приключение в пустом доме

{2}

Весной 1894 года весь Лондон был взбудоражен, а весь высший свет потрясен загадочным убийством благородного Рональда Адэра. Полицейское расследование этого необычного преступления довольно подробно освещалось в прессе, однако дело это было настолько серьезным, что некоторые его подробности решено было утаить. Только сейчас, спустя почти десять лет, мне было позволено вынести на суд широкой общественности недостающие звенья сей поистине удивительной цепи событий. Преступление это само по себе было достаточно необычным, однако для меня величайшим потрясением стали те невероятные последствия, к которым оно привело, и я могу смело сказать, что подобного изумления и смятения я не испытывал никогда в жизни, хоть и повидал на своем веку немало. Даже сейчас, когда прошло уже столько лет, я вспоминаю те события с волнением и каждый раз заново переживаю невыразимое счастье, удивление и растерянность, которые охватили меня тогда. Я прошу публику, которая проявила интерес к моим небольшим очеркам о деяниях и помыслах одного замечательного человека, не винить меня за то, что мое молчание было столь длительным, ибо я посчитал бы своим первейшим долгом нарушить его и поделиться радостной вестью, если бы не строжайший запрет, прозвучавший из его собственных уст, запрет, который был снят совсем недавно, третьего числа прошлого месяца.

Разумеется, близкое знакомство с Шерлоком Холмсом не могло не пробудить во мне глубокого интереса к разного рода тайнам и преступлениям, и после его исчезновения я с большим вниманием перечитывал колонки криминальных новостей в лондонских газетах. Иногда я даже пытался интереса ради применять на практике методы своего друга, увы, без особого успеха. Однако трагическая гибель Рональда Адэра взволновала меня сильнее других. Когда из газет я узнал, что следствие по делу о его убийстве так и не установило преступника или преступников, я как никогда раньше осознал, какой невосполнимой потерей для общества стала смерть Шерлока Холмса. В этом деле были определенные особенности, которые, я уверен, безусловно заинтересовали бы его, а раз так, действия полиции наверняка были бы дополнены или, что более вероятно, предвосхищены изощренной наблюдательностью и искушенным разумом лучшего сыщика в Европе. Весь день, разъезжая по пациентам, я обдумывал это дело, но так и не находил объяснения, которое показалось бы мне удовлетворительным. Рискуя повторить общеизвестные факты, я все же напомню суть дела в том виде, в котором оно было представлено публике после окончания следствия.

Благородный Рональд Адэр был вторым сыном графа Мэйнута, в то время бывшего губернатором одной из наших австралийских колоний. Мать Адэра вернулась из Австралии в Англию, где ей должны были сделать операцию по удалению катаракты, и поселилась с сыном Рональдом и дочерью Хильдой в Лондоне на Парклейн{3}, 427. Молодой человек вращался в высшем обществе и, насколько было известно, не имел ни врагов, ни каких-либо пороков. Он был помолвлен с мисс Эдит Вудли из Карстерса, но за несколько месяцев до того их союз распался и помолвка по обоюдному согласию была расторгнута, о чем, судя по всему, не жалела ни одна из сторон. В остальном жизнь его протекала размеренно и спокойно, поскольку дурных привычек он не имел и по характеру был человеком тихим, уравновешенным. Однако странная смерть совершенно неожиданно настигла этого беззаботного юного аристократа, и случилось это вечером 30 марта тысяча восемьсот девяносто четвертого года между десятью и двадцатью минутами двенадцатого.

Рональд Адэр любил карты. Играл он много и азартно, но на риск не шел и никогда не делал крупных ставок. Он был членом трех карточных клубов: «Болдуин», «Ковендиш» и «Бэгетель». В последнем, как позже было установлено, в день своей смерти после ужина он сыграл один роббер в вист. Там же Рональд играл и днем. По показаниям тех, кто в тот день играл с ним — это мистер Меррей, сэр Джон Харди и полковник Моран, — играли они именно в вист и карта шла всем примерно одинаковая. Адэр проиграл не больше пяти фунтов. Человеком он был состоятельным, поэтому подобный проигрыш не мог сильно расстроить его. Он играл в разных клубах почти ежедневно, но был игроком осторожным, благодаря чему обычно выигрывал. Следствие установило, что за несколько недель до своей смерти он, играя в паре с полковником Мораном против Годфри Милнера и лорда Балморала, за одну партию выиграл ни много ни мало четыреста двадцать фунтов. Это все, что было известно о последних неделях его жизни.

В день убийства он вернулся домой из клуба ровно в десять. Матери и сестры дома не оказалось — они были в гостях у родственников. По показаниям служанки, он вошел в большую комнату на втором этаже, которая обычно служила его гостиной. Служанка разожгла там камин и, поскольку он дымил, открыла окно. Ни звука не было слышно из комнаты до двадцати минут двенадцатого, когда вернулась леди Мэйнут с дочерью. Собираясь пожелать сыну спокойной ночи, она попыталась войти в комнату, но оказалось, что дверь заперта изнутри. На зов и стук ответа не последовало. Тогда она решила позвать слуг и взломать дверь. Войдя, они увидели несчастного молодого человека лежащим на полу у стола. Голова его была разнесена вдребезги револьверной пулей, но ни самого револьвера, ни какого-либо другого оружия в комнате обнаружить так и не удалось. На столе лежали две десятифунтовые банкноты и несколько серебряных и золотых монет общей суммой семнадцать фунтов десять шиллингов, которые были сложены в небольшие столбики по достоинству. На том же столе лежал лист бумаги с цифрами, против них — имена некоторых из его клубных знакомых, из чего был сделан вывод, что перед смертью он подсчитывал свои карточные выигрыши или убытки.

Тщательное исследование обстоятельств происшествия только усложнило дело. Во-первых, непонятно было, зачем юноше понадобилось запираться у себя в комнате. Была вероятность того, что дверь запер убийца, который потом выбрался через окно. Однако окно комнаты Рональда Адэра находилось довольно высоко, по меньшей мере в двадцати футах над землей, и к тому же прямо под ним была разбита клумба с цветущими крокусами, но ни на цветах, ни на земле не оказалось ни одного следа, как и на узкой полосе травы, которая отделяет дом от дороги. Все указывало на то, что дверь запер сам хозяин комнаты. Но как же он умер? Лезть к окну по стене дома, не оставив следов, было невозможно. Можно было предположить, что убийца стрелял через окно, но тогда пришлось бы признать, что это поистине выдающийся стрелок, поскольку нанести такую ужасную рану, стреляя из револьвера даже с близкого расстояния, крайне сложно. Парк-лейн — довольно оживленная улица, и примерно в ста ярдах от дома на ней расположена стоянка кебов, но выстрела не слышал никто. Однако труп был, была и мягкая револьверная пуля, которая, расплющившись, прошла через голову несчастного Рональда Адэра, вызвав, очевидно, мгновенную смерть. Таковы были обстоятельства этого загадочного дела, которое осложнялось еще и полным отсутствием мотива, поскольку, повторюсь еще раз, у молодого Адэра не было врагов, а деньги и ценности, находившиеся в комнате, остались нетронутыми.

Весь день я прокручивал в голове все эти факты, пытаясь придумать хоть какую-нибудь версию, которая объединила бы их, и надеясь обнаружить ту точку наименьшего сопротивления, с которой, как часто повторял мой бедный друг, должно начинаться любое расследование. Признаюсь, старания мои не увенчались успехом. Вечером я вышел прогуляться в парк и около шести часов оказался на пересечении Парк-лейн и Оксфорд-стрит. По небольшой толпе зевак, которые, задрав головы, смотрели на окно одного из особняков, я определил нужный мне дом. Посреди толпы стоял высокий худощавый мужчина в темных очках (скорее всего, переодетый в штатское полицейский инспектор, подумал тогда я) и громко излагал свою версию случившегося, остальные молча прислушивались к его словам. Я попытался протиснуться к нему поближе, но то, что я услышал, показалось мне полной ахинеей, поэтому я решил не тратить на него время и с чувством, близким к отвращению, стал пробираться обратно. Сделав первый же шаг, я столкнулся с каким-то сгорбленным стариком, который стоял позади меня. Из рук у него посыпались книжки. Помню, что, когда я стал их собирать, мне в глаза бросилось одно название — «Происхождение культа деревьев», и я тогда подумал, что этот старик, наверное, какой-нибудь бедный библиофил, который собирает старинные книги или приторговывает ими. Я начал было извиняться, но, похоже, книги, которые я имел неосторожность выбить у него из рук, представлялись их владельцу необычайно ценными, потому что он, не став меня слушать, что-то недовольно пробурчал, развернулся, и скоро его сгорбленная спина и седые бакенбарды растворились в толпе.

Проведенный мной внешний осмотр дома номер 427 на Парклейн не привнес ясности в интересующее меня дело. Здание окружала невысокая стена с решеткой общей высотой не более пяти футов, так что кто угодно мог легко пробраться в сад. Но окно тем не менее было совершенно недосягаемо, поскольку рядом с ним не было ни водосточной трубы, ни каких-либо выступов, и даже самый ловкий человек при всем желании не мог бы до него добраться по совершенно гладкой стене. Озадаченный больше прежнего, я пошел обратно в Кенсингтон. Придя домой, я направился к себе в кабинет, но не минуло и пяти минут, как вошла горничная и доложила, что какой-то человек хочет меня видеть. Я очень удивился, увидев перед собой не кого иного, как давешнего старика-библиофила. Густые седые бакенбарды почти скрывали его острое сухое лицо, под мышкой он держал по меньшей мере дюжину своих драгоценных книг.

— Что, не думали увидеть меня еще раз, сэр? — спросил он странным скрипучим голосом.

Я признался, что для меня это действительно несколько неожиданно.

— Понимаете, у меня-то совесть тоже имеется. Я ковылял себе спокойно по улице и случайно увидел, как вы вошли в этот дом. Тут я и подумал, что надо бы зайти к этому доброму джентльмену и сказать, что если я и вел себя чуток грубовато, то не со зла, и большое вам спасибо за то, что подобрали мои книги.

— Не стоило вам утруждаться из-за такого пустяка, — сказал я. — Но позвольте спросить, откуда вы меня знаете?

— Осмелюсь сказать, сэр, я ваш сосед. Мой книжный магазинчик вы найдете на углу Черч-стрит, и я буду счастлив, если вы когда-нибудь решите заглянуть ко мне. А вы сами, часом, не собираете книги? А то у меня с собой есть кое-что, вот «Птицы Британии», Катулл{4}, «Священная война»… Все могу уступить по сходной цене. Пять томов как раз заняли бы вон то пустое место на второй полке, а то у нее какой-то неаккуратный вид, не правда ли, сэр?

Я машинально оглянулся, чтобы посмотреть на книжный шкаф у себя за спиной, а когда повернул голову, перед моим рабочим столом стоял и улыбался Шерлок Холмс. Не сводя с него глаз, я медленно встал, молча постоял несколько секунд в полнейшем изумлении, после чего, должно быть, первый и последний раз в своей жизни лишился чувств. Перед глазами у меня поплыл серый туман, а когда я пришел в себя, воротник мой был расстегнут и на губах чувствовался терпкий вкус бренди. Надо мной с фляжкой в руке склонился Холмс.

— Дорогой мой Ватсон, — произнес такой знакомый голос, — приношу тысячу извинений. Я и представить себе не мог, что мое явление произведет на вас столь сильное впечатление.

Я вцепился ему в руку.

— Холмс! Неужели это вы? — воскликнул я. — Вы живы! Но как? Неужели вам каким-то чудом удалось выбраться из той ужасной бездны?

— Подождите минутку, — сказал он. — Скажите сначала, вы уверены, что вы в силах разговаривать? Мое чересчур эффектное воскрешение сильно взволновало вас.

— Со мной все в порядке, но правда, Холмс, я не верю своим глазам. Боже мой, видеть вас… вас!.. снова в моем кабинете! — Я опять схватил его за рукав и нащупал худую жилистую руку. — По крайней мере вы не призрак, — сказал я. — Дружище, я так рад видеть вас. Садитесь, расскажите, как вам удалось остаться в живых в той адской бездне.

Он уселся напротив меня и с обычным бесстрастным видом закурил сигарету. Потрепанный сюртук пожилого торговца книгами все еще оставался на нем, но седые волосы и старые книги были свалены в кучу на столе. Холмс казался еще более худым, и взгляд его сделался еще более пронзительным, чем раньше, а неестественная мертвенная бледность его орлиного лика указывала на то, что образ жизни, который он вел в последнее время, не был полезен для его здоровья.

— Как приятно выпрямиться, Ватсон, — сказал он. — Высокому человеку не так-то просто зрительно уменьшить свой рост на целый фут, да еще и оставаться в таком виде несколько часов подряд. Но прежде, чем приступать к объяснениям, я, друг мой, хотел бы попросить вашей помощи — этой ночью мне предстоит тяжелая и опасная работа. Может быть, лучше отложить рассказ о том, что со мной произошло, до той минуты, когда эта работа будет завершена.

— Но я сгораю от любопытства. Мне бы очень хотелось услышать ваш рассказ прямо сейчас.

— Так вы пойдете со мной сегодня ночью?

— Куда угодно и когда угодно.

— Прямо как в старые добрые времена. Перед тем как идти, нужно перекусить. Теперь что касается той бездны. Спастись мне было совсем не трудно по той простой причине, что я в нее не падал.

— Не падали?

— Да, Ватсон, не падал. Но мое послание вам было написано совершенно искренне. Увидев зловещую фигуру покойного профессора Мориарти на единственной узкой тропинке, ведущей к спасению, я уже не сомневался, что мне конец. В его серых глазах я видел непоколебимую решимость, поэтому, обменявшись с ним парой слов, получил от него позволение написать ту короткую записку, которую вы в скором времени прочитали. Я положил ее на камень, придавив портсигаром, поставил рядом свой альпеншток и пошел дальше по тропинке. Мориарти не отставал от меня ни на шаг. Дойдя до края пропасти, я остановился. Оружия у профессора не было, но он накинулся на меня и обхватил своими длинными руками. Он понимал, что его игра проиграна, так что в ту секунду у него было одно желание — отомстить мне. Какое-то время мы балансировали на самом краю, но, к счастью для меня, я владею некоторыми приемами японской борьбы «баритсу», что, к слову, не раз помогало мне в самых отчаянных ситуациях. Мне и сейчас удалось выскользнуть из его цепких объятий. Мориарти несколько секунд с истошным криком шатался и размахивал руками, но, как ни старался, равновесия не удержал и полетел вниз. Наклонившись над пропастью, я долго смотрел, как он падает. Внизу со страшной скоростью он налетел на камень, отскочил от него и обрушился в воду, подняв столб брызг.

Я затаив дыхание слушал этот рассказ, который Холмс неторопливо вел между затяжками сигареты.

— Но следы! — воскликнул я. — Я своими глазами видел, что две цепочки следов вели к краю пропасти и там обрывались.

— Дело вот в чем: в ту секунду, когда тело профессора понеслось в пропасть, я вдруг понял, какой необыкновенно счастливый шанс дает мне судьба. Я знал, что Мориарти — не единственный, кто желает моей смерти. Мне были известны имена еще как минимум трех человек, неприязнь которых ко мне и страстное желание отомстить только усилились бы со смертью их главаря. Все они были людьми чрезвычайно опасными. Кто-нибудь из них обязательно добрался бы до меня. Но, посмотрев на это дело с другой стороны, можно было рассчитывать на то, что, если весь мир будет уверен, что я погиб, они станут наглее, потеряют бдительность, и рано или поздно я смогу их уничтожить. После этого я мог бы снова явить себя миру. Человеческий мозг работает так быстро, что я, должно быть, успел все это обдумать еще до того, как профессор Мориарти достиг дна Рейхенбахского водопада.

Я отошел от края и осмотрел каменную стену, которая высилась надо мной. В своем живописном рассказе о том происшествии, который я спустя несколько месяцев с большим интересом прочитал, вы утверждаете, что стена эта была гладкой. Это не совсем так. В ней есть несколько выступов, небольших, но достаточно широких, чтобы на них можно было опереться ногой или ухватиться за них руками. Однако утес слишком высок, и подняться на его вершину было невозможно, да и пройти по влажной тропинке, не оставив следов, я тоже не мог. Да, можно было натянуть ботинки задом наперед, и я не раз прибегал к этому приему в подобных случаях, но, согласитесь, три цепочки следов, ведущих в одном направлении, наверняка вызвали бы подозрение. В общем, я решил, что лучше всего будет рискнуть и попытаться вскарабкаться по скале наверх. Это было крайне неприятное занятие. Подо мной бушевал водопад. Вы знаете, что я человек не впечатлительный, но, клянусь вам, в ту минуту мне казалось, что я слышу крик Мориарти, доносящийся из адской бездны. Любая ошибка стоила бы мне жизни. Не раз, когда я, ухватившись за пучок травы, вырывал ее с корнем или нога моя соскальзывала с мокрой каменной ступеньки, я думал, что это конец. Но я упрямо продолжал подъем и наконец добрался до узкого, всего в несколько футов, поросшего мягким мхом выступа, на котором можно было удобно растянуться, оставаясь при этом невидимым для тех, кто находился внизу. Там я и лежал, когда вы, мой дорогой Ватсон, и те, кто пришел следом за вами, отчаянно и весьма неумело пытались выяснить обстоятельства моей гибели.

Наконец, когда все вы, сделав неизбежные, но совершенно ошибочные выводы, вернулись в гостиницу, я остался один. Мне тогда показалось, что мои приключения окончились, однако потом произошло совершенно неожиданное событие, которое дало мне понять, что меня еще ждут сюрпризы. Огромный камень пролетел мимо моего укрытия, упал на тропинку и скатился в пропасть. Сначала я подумал, что это случайность, но в следующую секунду, посмотрев вверх, я увидел, как на фоне начинающего темнеть неба мелькнула чья-то голова, и вниз полетел второй камень. Он разбился о мое ложе, едва не угодив мне в голову. Разумеется, я все понял. Мориарти пришел не один. Его сообщник (мне хватило одного взгляда на него, чтобы понять, насколько этот человек опасен) стоял на страже, пока Мориарти боролся со мной. Он издалека наблюдал за нашим боем и видел, как профессор полетел в пропасть, а я полез наверх. Потом, выждав какое-то время, обходным путем он поднялся на вершину утеса и попытался сделать то, что не удалось его товарищу.

Размышлял я над этим недолго. Злобное лицо снова показалось над краем утеса, и я понял, что сейчас на меня полетит еще один камень. Тогда я решил, что у меня единственный шанс на спасение — спуститься вниз, на тропинку. Вряд ли я отважился бы на это в спокойном состоянии, Ватсон, поскольку спускаться по той стене было в сто раз труднее, чем подниматься. Но у меня не было времени думать об опасности, потому что, когда я повис на каменной стене, уцепившись пальцами за край выступа, мимо меня со свистом пронеслась очередная глыба. Где-то на полпути я сорвался, но, слава Богу, упал на тропинку, весь в крови и изодранной одежде. Ну, а потом я что было духу бросился бежать, под покровом темноты преодолел десять миль через горы и через неделю уже был во Флоренции. Я был уверен, что теперь никто в мире ничего не знает о моей судьбе.

В свою тайну я посвятил лишь одного человека — своего брата Майкрофта. Извините меня, Ватсон, но мне было крайне важно, чтобы все, абсолютно все считали, что я мертв, к тому же вы бы не написали столь убедительно о моем трагическом конце, если бы сами не считали, что я действительно погиб. Поверьте, за последние три года я несколько раз брался за перо, чтобы дать вам о себе знать, но меня останавливала мысль, что ваша привязанность ко мне толкнет вас на какие-нибудь неосмотрительные поступки, которые выдали бы мой секрет. По той же причине и сегодня вечером я отвернулся от вас, когда вы выбили у меня из рук книжки. Мне в ту минуту угрожала опасность, и любое выражение удивления или радости с вашей стороны могло бы привлечь к моей персоне внимание и привести к самым прискорбным и непоправимым последствиям. Да я и Майкрофту доверился лишь потому, что мне нужны были деньги. Дела в Лондоне пошли не так хорошо, как я рассчитывал, поскольку суд над бандой Мориарти оставил двух ее самых опасных членов, моих главных врагов, на свободе. Эти люди не остановятся ни перед чем, чтобы отомстить мне. Поэтому я покинул Англию и на два года отправился в Тибет, где имел удовольствие посетить Лхасу{5} и провести несколько дней в обществе далай-ламы{6}. Вы, возможно, читали об экспедиции норвежца Сигерсона, но, могу поспорить, вам не приходило в голову, что это была весточка от вашего друга. После Тибета я пересек Персию, заглянул в Мекку{7}, нанес короткий, но интересный визит хартумскому халифу{8}. О результатах этой встречи я сообщил в наше министерство иностранных дел.

Вернувшись во Францию, я несколько месяцев посвятил исследованию производных каменноугольной смолы{9}, которое проводил в одной из химической лабораторий в Монпелье, на юге Франции. Добившись нужных мне результатов и узнав, что в Лондоне к тому времени остался только один из моих врагов, я начал готовиться к возвращению, но новость об этом необычном убийстве на Парк-лейн заставила меня поторопиться с отъездом. Для меня это было не просто интересное преступление, оно давало возможность добиться определенных целей, которые я поставил перед собой. Я не мешкая выехал в Лондон, зашел на Бейкер-стрит, чем вызвал у миссис Хадсон сильнейший приступ истерии, и обнаружил, что благодаря Майкрофту мои комнаты и бумаги сохранились в том виде, в каком я их оставил, когда был здесь в последний раз. Так и вышло, милый Ватсон, что сегодня в два часа я оказался в своем старом кресле в своей старой комнате, и единственное, чего мне не хватало, это — чтобы в соседнем кресле, как всегда, сидел мой старый друг доктор Ватсон.

Вот какую удивительную историю услышал я в тот апрельский вечер… Историю, в которую я бы ни за что не поверил, если бы прямо передо мной не сидел этот высокий худощавый человек с энергичным лицом и пронзительным взглядом, человек, которого я и не думал когда-нибудь увидеть снова. Каким-то образом он догадался о том, что творилось у меня на душе, и сочувствие его проявилось скорее в интонациях, чем в словах.

— Работа — лучшее лекарство от хандры, мой дорогой Ватсон, — сказал он. — И на сегодняшнюю ночь у меня есть для нас с вами работа, причем работа такая, выполнив которую можно будет смело сказать, что мы не зря жили на этой планете.

Напрасно я старался выведать у него, что за работа предстоит нам.

— До утра вы все будете знать, — говорил он. — Мы с вами не виделись три года, и нам есть о чем поговорить. Пусть работа подождет до половины десятого, когда мы примемся за это удивительное дело, которое я назвал «Пустой дом».

Все действительно было как в старые времена. Я сидел рядом с Холмсом в кебе, в кармане у меня лежал револьвер, а в груди в предвкушении приключений возбужденно трепетало сердце. Когда свет проплывающих мимо уличных фонарей озарял строгий лик моего друга, мне становилось видно, что брови его задумчиво сведены к переносице, а тонкие губы плотно сжаты. Мне не было известно, на какого зверя нам предстоит охотиться в темных джунглях преступного Лондона, но по виду этого искусного егеря было понятно, что испытание нам предстоит серьезное, хотя зловещая улыбка, время от времени появлявшаяся на его устах, не сулила ничего хорошего той дичи, которую мы собирались выследить.

Поначалу я решил, что мы направляемся на Бейкер-стрит, но Холмс велел кучеру остановиться на углу Кавендиш-сквер. Я заметил, что, прежде чем выйти из кеба, мой друг посмотрел по сторонам, а потом, когда мы пошли по улицам, он на каждом углу внимательно проверял, нет ли за нами слежки. Никогда раньше мне не приходилось совершать такой прогулки по Лондону. Холмс обладал просто феноменальным знанием лондонских трущоб, и в ту ночь он уверенно и быстро шел такими закоулками, о существовании которых я никогда и не слышал. Наконец мы вышли на какую-то неширокую дорогу, зажатую между старых мрачных домов, которая вывела нас сперва на Манчестер-стрит, а затем на Блэндфорд-стрит. Здесь Холмс нырнул в какой-то узкий переулок, прошел через деревянные ворота на запущенный двор и отпер ключом заднюю дверь одного из домов. Когда мы вошли, он снова ее закрыл. Внутри было темно, хоть глаз выколи, но я все же понял, что это был пустой дом, в котором никто не живет. Под ногами поскрипывали и потрескивали голые половицы; вытянув руку, я нащупал старые обои, длинными лоскутами свисающие со стены. Неожиданно холодные тонкие пальцы Холмса сомкнулись у меня на запястье, и он повел меня по длинному коридору, потом резко повернул направо, прошел через дверь, над которой едва светлело полукруглое окошко, и мы оказались в большом пустом квадратном зале, углы которого терялись в густой тени. Свет фонарей, горящих внизу на улице, проникая в середину этого сумрачного помещения, лишь слегка развеивал царящую здесь тьму. Лампы под рукой не было, окна заросли грязью и пылью, поэтому я различал лишь темный контур силуэта моего друга. Рука Холмса переместилась мне на плечо, и над самым ухом раздался его шепот:

— Вы знаете, где мы? — тихо спросил он.

— Бейкер-стрит, — уверенно произнес я, посмотрев через мутное окно на улицу.

— Совершенно верно. Мы в Камден-хауз, прямо напротив нашей с вами старой штаб-квартиры.

— И зачем мы здесь?

— Затем, что отсюда открывается отличный вид на это живописное здание. Могу я попросить вас, Ватсон, стать немного ближе к окну — только осторожно, чтобы вас никто не заметил снаружи — и взглянуть на нашу старую квартиру… Сколько приключений начиналось в ней! Посмотрим, не потерял ли я за эти три года способность удивлять вас.

Я сделал пару осторожных шагов вперед и выглянул на улицу. И как только взгляд мой упал на знакомое окно, я изумленно вскрикнул. В комнате горел яркий свет, и черный силуэт сидящего в кресле человека четко вырисовывался на освещенной изнутри опущенной шторе. Лицо было повернуто боком, поэтому светлая штора с черной тенью очень напоминала те силуэты, которые наши деды так любили вставлять в рамку и вешать на стену. Посадка головы, очертания плеч, точеный контур лица узнавались безошибочно. Это был профиль Холмса. Я так этому удивился, что протянул руку, чтобы убедиться, что он стоит рядом. Нащупав его плечо, я почувствовал, что оно сотрясается от беззвучного смеха.

— Ну что? — спросил он.

— Боже правый! — воскликнул я. — Это просто поразительно.

— Я надеюсь, что прошедшие годы не притупили моих разнообразных талантов, — сказал он, и в его голосе я услышал счастливые и гордые нотки художника, довольного своей последней картиной. — По-моему, очень похоже, не правда ли?

— Я бы мог поклясться, что это вы.

— Сие произведение искусства выполнено месье Оскаром Менье из Гренобля{10}, который несколько дней потратил на лепку. Это восковой бюст. Все остальное я подготовил сам, когда сегодня днем заходил на Бейкер-стрит.

— Но зачем все это понадобилось?

— Затем, мой дорогой Ватсон, что у меня были очень веские причины желать, чтобы определенные люди считали, что я нахожусь там, в то время как на самом деле я буду совсем в другом месте.

— Вы предполагаете, что за домом следят?

— Я знаю, что за домом следят.

— Кто?

— Старые враги, Ватсон. Те чудесные люди, чей предводитель покоится в Рейхенбахском водопаде. Вы же помните, им — и только им — было известно, что я все еще жив. Они наверняка рассчитывали, что рано или поздно я вернусь домой, поэтому постоянно следили за моим домом, и сегодня утром они дождались своего: я вернулся.

— А как вы это узнали?

— Заметил их агента, когда выглянул из своего окна. Это безобидный малый, фамилия его Паркер, он промышляет удавкой и прекрасно играет на варгане{11}. Однако меня волнует не он, а гораздо более грозная фигура, которая стоит за ним. Близкий друг Мориарти, тот самый человек, который бросал камни со скалы. Это самый коварный и опасный преступник в Лондоне, Ватсон, и сегодня он придет охотиться за мной, хотя не догадывается, что сам станет добычей.

Постепенно я начал понимать, что было на уме у моего друга. Эта темная комната позволяла наблюдать за теми, кто наблюдал за окнами нашей старой квартиры на Бейкер-стрит. Та нескладная тень в окне была приманкой, а мы были охотниками. Притаившись, мы стояли в темноте и наблюдали за снующими по улице людьми. Холмс молча замер. Я не мог его рассмотреть, но не сомневался, что внимание его в те минуты было напряжено до предела и что он внимательно наблюдал за потоком пешеходов. Ночь была темной и неспокойной, на длинной улице жутко завывал ветер, многие прохожие поднимали воротники пальто и кутались в шарфы. Раз или два мне показалось, что некоторых людей я видел уже не в первый раз, мое особое внимание привлекли двое мужчин, которые как будто прятались от ветра на крыльце одного из соседних домов. Я попробовал указать на них Холмсу, но в ответ он, не отрывая глаз от улицы, лишь что-то недовольно буркнул и продолжал неотрывно всматриваться в улицу. Он то и дело нетерпеливо постукивал ногой по полу или барабанил пальцами по стене, и я начал понимать, что все идет не совсем так, как он рассчитывал. В конце концов, когда наступила полночь и на улице почти никого не осталось, он отошел от окна и стал ходить по погруженной во мрак комнате, охваченный сильнейшим волнением. Я хотел ему что-то сказать, но тут мой взгляд снова упал на освещенное окно, и я испытал почти такое же удивление, как раньше. Схватив своего друга за руку, я указал на окно.

— Тень пошевелилась! — чуть не сорвался на крик я.

И в самом деле, силуэт в окне теперь был повернут к нам не профилем, а затылком.

Три прошедших года никак не сказались на характере Холмса, его все так же раздражало, когда кто-то не понимал, с его точки зрения, элементарных вещей.

— Разумеется, она пошевелилась, — зашипел он. — Ватсон, неужели вы меня принимаете за идиота, который, выставив в окне обычную куклу, может надеяться провести одного из умнейших людей в Европе? Мы с вами провели в этой комнате два часа, и за это время миссис Хадсон восемь раз меняла положение фигуры, другими словами, каждые четверть часа. Она это делает, подходя спереди, поэтому она в окне не видна.

После этих слов он неожиданно и резко вдохнул. В тусклом свете я увидел, как голова его подалась вперед, а сам он напряженно замер. Снаружи, на улице, не было никого. Те двое, может быть, продолжали прятаться у соседнего дома, но я их не видел. Было пустынно и темно, лишь желтое пятно ярко освещенного окна с темным силуэтом посередине горело прямо напротив нас. И снова в полнейшей тишине я услышал этот короткий едва различимый вдох, свидетельствующий о напряженном, едва сдерживаемом волнении. В следующую секунду Холмс оттащил меня в самый темный угол комнаты и закрыл мне рукой рот. Я почувствовал, что его пальцы дрожат. Никогда еще я не видел своего друга таким возбужденным, хотя на улице по-прежнему не было ни души.

Вдруг и я различил то, что уже давно уловили его более чуткие уши. Я услышал тихий, приглушенный звук, только доносился он не со стороны Бейкер-стрит, а из глубины того самого дома, в котором прятались мы. Тихонько открылась и закрылась дверь, и почти сразу послышались осторожные шаги — кто-то крадучись пробирался по коридору. Но даже эти тихие звуки мгновенно разносились по всему пустому дому. Мой друг вжался в стену, и я, держа руку на рукоятке револьвера, последовал его примеру. Напряженно вглядываясь в сумрак, я увидел, как в черном провале открытой двери появился еще более темный силуэт человека. На мгновение он замер, потом, ступая по-кошачьи, двинулся в комнату. Эта зловещая фигура находилась всего в трех ярдах от нас. Я собрался, готовясь отразить его нападение, если вдруг он решит броситься на меня, но потом до меня дошло, что этот человек не догадывается, что в комнате он не один. Не замечая нас, он подкрался к окну и мягко, бесшумно приоткрыл раму на полфута. Когда он встал на колени, лицо его оказалось на уровне образовавшегося проема, и свет улицы, уже не приглушенный грязным стеклом, позволил нам рассмотреть его.

Незнакомец был необыкновенно взволнован, глаза его блестели не хуже звезд на небе, а всё лицо мелко подергивалось. Это был уже немолодой мужчина с тонким ястребиным носом, очень высоким лбом и пышными седыми усами. Складной цилиндр его сдвинулся на затылок, под расстегнутым пальто сияла белоснежная манишка. Смуглое худое лицо мужчины было изрезано глубокими морщинами, в руке он держал какой-то предмет, похожий на палку; правда, когда он положил его на пол, эта штука издала металлический лязг. Из внутреннего кармана пальто он достал какой-то увесистый предмет и принялся что-то с ним делать, пока не послышался громкий резкий щелчок, как будто встала на свое место пружина или защелкнулся затвор. По-прежнему стоя на коленях, он подался вперед и всем весом налег на какой-то рычаг, отчего мертвую тишину нарушил длинный скрежещущий звук, который закончился очередным громким щелчком. После этого он выпрямился, и я увидел, что в руках он держит что-то наподобие ружья с прикладом непривычной формы. Он открыл патронник, сунул в него что-то и передернул затвор, после чего пригнулся, положил конец ствола на край подоконника, и я увидел, как его усы коснулись ружейной ложи, а глаза хищно блеснули, когда он стал всматриваться в прицел. Я даже услышал, как он довольно крякнул, когда удобно устроил на плече приклад и навел мушку на изумительную мишень — темный силуэт в ярко освещенном окне прямо напротив. На какой-то миг он замер, словно окаменел. Потом плавным движением пальца нажал на спусковой крючок. Раздался странный жужжащий звук, громкий звон разбитого стекла, и в ту же секунду Холмс, словно тигр, набросился на стрелка и повалил его на пол лицом вниз. Но его противник оказался не так-то прост, он тут же извернулся, резко вырвался из рук Холмса и вцепился ему в горло. Но в это мгновение я подоспел на помощь другу и ударил незнакомца рукояткой револьвера по голове, отчего тот повалился на пол. Я кинулся на него сверху, и пока я его сдерживал, Холмс громко свистнул в свисток. Тут же с улицы донесся топот бегущих ног, и сначала в дом через парадную дверь, а потом и в комнату ворвались двое полицейских в форме и инспектор в штатском.

— Вы, Лестрейд? — спросил Холмс.

— Да, мистер Холмс. Решил сам взяться за это дело. Рад, что вы вернулись в Лондон, сэр.

— Думаю, вы не откажетесь от небольшой неофициальной помощи. Три нераскрытых убийства за один год — многовато, Лестрейд. Да и загадку Молси вы раскрыли, прямо скажем… Я хотел сказать, действовали вы весьма расторопно.

Мы все поднялись. Пленник наш стоял между двумя дюжими констеблями и тяжело дышал. К этому времени на улице уже начали собираться люди. Холмс подошел к окну, опустил раму и закрыл внутренние ставни. Лестрейд достал из кармана и зажег две свечи, а констебли открыли свои потайные фонари. Наконец я смог хорошенько рассмотреть задержанного.

На нас смотрело мужественное, но в то же время удивительно мрачное и злое лицо. Высокий выпуклый лоб мыслителя и нижняя челюсть любителя чувственных наслаждений указывали на то, что человеку этому от природы суждено было стать либо выдающимся философом, либо великим злодеем. Но одного взгляда на его холодные как лед голубые глаза с цинично полуопущенными веками или на агрессивно выдающийся нос и густые брови, хищно сросшиеся над переносицей, было достаточно, чтобы стало понятно, какая чаша весов перевесила в этом характере. Не обращая ни малейшего внимания ни на кого из нас, он буравил глазами Холмса. Но помимо лютой ненависти в его взгляде было заметно и не меньшее восхищение.

— Хитрый дьявол! — пробормотал он. — Ну и хитрый!

— Ну что вы, полковник, — легкомысленным тоном сказал Холмс, поправляя съехавший на бок воротничок. — «Все пути ведут к свиданью», как говорится в одной старой пьесе{12}. В последний раз я имел удовольствие встречаться с вами, когда вы забрасывали меня камнями у Рейхенбахского водопада.

Полковник продолжал как завороженный смотреть на моего друга.

— Хитрый дьявол. Ну и хитрый, — только и мог повторять он.

— Но я все еще не представил вас, — сказал Холмс. — Джентльмены, полковник Себастиан Моран, бывший офицер Индийской армии Ее Величества и лучший в нашей восточной империи охотник на крупную дичь. Полагаю, я не ошибся, полковник, ваш рекорд по убитым тиграм еще не превзойден?

Мужчина ничего не ответил, лишь продолжал из-под свирепо сведенных бровей смотреть на моего друга. Жестокие глаза и топорщащиеся усы делали его самого похожим на тигра.

— Удивительное дело! Столь опытный охотник угодил в такую простую ловушку, — продолжил Холмс. — Вам ведь такой прием должен быть очень хорошо знаком. Неужели вы никогда не прятались на дереве с ружьем, привязав внизу молодого козленка и дожидаясь, когда на приманку выйдет тигр? Этот пустой дом для меня и есть то самое дерево, а вы — мой тигр. Вы наверняка брали с собой запасные ружья на тот случай, если появятся несколько тигров или если случится чудо и ваш первый выстрел не попадет в цель. Вот это, — он обвел нас широким жестом, — мои запасные ружья. Как видите, аналогия полная.

Яростно взревев, полковник бросился на Холмса, но констебли успели схватить его и оттащить обратно. На взбешенное лицо полковника было страшно смотреть.

— Должен признаться, вам все-таки удалось меня несколько удивить, — невозмутимо продолжил мой друг. — Я не мог предположить, что для своих целей вы выберете именно этот дом и это удобно расположенное окно. Мне казалось, что вы будете действовать с улицы, где вас поджидали Лестрейд со своими людьми. За исключением этого, все прошло в точности так, как я рассчитал.

Полковник Моран повернулся к инспектору.

— Есть у вас причины для моего ареста или нет, — сказал он, — но я имею право не выслушивать насмешки этого человека. Раз уж я попал в руки властей, пусть все будет по закону.

— Что ж, это справедливо, — кивнул головой Лестрейд. — Мистер Холмс, вы что-нибудь еще хотите сказать, прежде чем мы уйдем?

Холмс поднял с пола необычное духовое ружье и внимательно осмотрел его механизм.

— Превосходное и уникальное оружие, — сказал он. — Стреляет бесшумно и с поразительной силой. Я был знаком с фон Хердером, слепым немецким механиком, который создал его для покойного профессора Мориарти. О его существовании я знал несколько лет, но до сих пор не имел возможности держать его в руках. Лестрейд, я хочу обратить ваше особое внимание на него и на патроны, которые для него используются.

— Можете быть уверены, мы изучим его самым тщательным образом, — бросил Лестрейд, делая знак констеблям уводить задержанного. — Что-нибудь еще, мистер Холмс?

— Только одно: какое обвинение вы собираетесь ему предъявить?

— Как это какое, сэр? Покушение на мистера Шерлока Холмса, разумеется.

— Нет, Лестрейд. Я вовсе не хочу фигурировать в этом деле. Вам, исключительно вам принадлежит честь этого блестяще проведенного ареста. Да, Лестрейд, я вас поздравляю! Со свойственной вам хитростью и отвагой вы взяли его.

— Взяли его? Кого взяли, мистер Холмс?

— Человека, которого безуспешно пытается найти вся лондонская полиция… Полковника Себастиана Морана, застрелившего благородного Рональда Адэра. Разрывная пуля из духового ружья, влетевшая тридцатого мая прошлого месяца в открытое окно второго этажа дома номер 427 на Парк-лейн, была выпущена им. Вот обвинение, которое ему нужно предъявить, Лестрейд. А теперь, Ватсон, если вы согласны терпеть сквозняк из разбитого окна, полагаю, полчаса с сигарами в моем кабинете смогут немного развлечь вас.

Благодаря стараниям Майкрофта Холмса и заботам миссис Хадсон наша старая квартира за это время ничуть не изменилась. Правда, когда я туда вошел, мне показалось, там как-то уж слишком чисто, но обстановка была в точности такой, как в прежние времена. Сохранился химический уголок и столик для опытов с покрытой кислотными пятнами деревянной крышкой. На полке стояли многочисленные пухлые альбомы с вырезками из газет и тетради с записями, которые многие из наших соотечественников были бы счастливы сжечь. Схемы, футляр для скрипки, подставка для трубок, даже персидская туфля, в которой хранился табак, — все было на месте. В комнате нас встретили двое: миссис Хадсон, радостно всплеснувшая руками при нашем появлении, и странная кукла, сыгравшая такую важную роль в сегодняшнем ночном приключении. Просто поразительно, как умело мастер сумел повторить в воске внешний вид моего друга. Она стояла на небольшом столике, и старый халат Холмса был накинут на ее плечи так, что с улицы отличить портрет от оригинала было совершенно невозможно.

— Надеюсь, вы соблюдали все меры предосторожности, о которых я говорил, миссис Хадсон? — спросил Холмс.

— Приближалась к нему только на коленках, как вы и велели.

— Прекрасно. Вы справились со своей задачей изумительно. Не заметили, куда попала пуля?

— Конечно, заметила, сэр. Боюсь, она испортила ваш замечательный бюст, потому что прошла прямиком через голову и расплющилась об стену. Я подняла ее с ковра. Вот.

Холмс взял пулю, осмотрел и протянул мне.

— Как видите, Ватсон, мягкая револьверная пуля. Вот оно, проявление гениальности. Кто бы мог подумать, что такой пулей можно выстрелить из помпового ружья?{13} Спасибо, миссис Хадсон, я вам очень обязан за вашу помощь. Ну, а теперь, Ватсон, садитесь в свое старое кресло, я хочу с вами кое-что обсудить.

Он сбросил ношеный сюртук, облачился в светло-серый халат, который снял со своего чучела, и превратился в того Холмса, каким я его всегда помнил.

— Старый шикари{14} не утратил ни былой выдержки, ни зоркости, — рассмеялся он, рассматривая развороченный пулей лоб скульптуры. — Прямое попадание в затылок. Пуля прошла через мозг и вышла через лоб. В Индии он считался лучшим стрелком, думаю, что и в Лондоне мало кто с ним сравнится в меткости. Вы раньше о нем слышали, Ватсон?

— Нет, не приходилось.

— Так-так. Вот она, слава! Но ведь, если я не ошибаюсь, вам имя профессора Джеймса Мориарти тоже не было знакомо, хотя это был один из величайших умов столетия. На полке стоит мой биографический справочник, подайте, пожалуйста.

Откинувшись на спинку кресла и пуская огромные клубы сигарного дыма, он стал лениво перелистывать страницы.

— Неплохая подобралась компания на «М», — сказал он. — Конечно, Мориарти и сам мог бы украсить любую букву, но кроме него тут имеются и отравитель Морган, и Мерридью, оставивший о себе такую ужасную память, и Мэтьюз, который в зале ожидания на Чаринг-кросс{15} выбил мне левый клык, и, наконец, наш сегодняшний знакомый. Взгляните.

Он вручил мне книгу, и я прочитал:

«МОРАН, СЕБАСТИАН, ПОЛКОВНИК. В отставке. Служил в первом бангалорском{16} пионерском полку{17}. Родился в Лондоне в 1840 году. Сын сэра Огастеса Морана, главного барристера{18}, бывшего британского посланника в Персии. Учился в Итоне и Оксфорде. Участвовал в Афганской кампании{19}, усмирении вождей афридиев{20}. Служил в Чарасиабе{21} (дипломатический курьер), Шерпуре{22} и Кабуле. Автор книг: “Крупная дичь Западных Гималаев” (1881) и “Три месяца в джунглях” (1884). Адрес: Кондуит-стрит. Клубы: Англо-индийский, “Тэнкервилль”, карточный клуб “Бэгетель”».

На полях четким почерком Холмса было приписано: «Второй среди самых опасных людей Лондона».

— Просто поразительно, — воскликнул я, возвращая книгу. — Карьера достойного уважения солдата.

— Это верно, — сказал Холмс. — До определенного времени он им и был. Этот человек всегда отличался стальными нервами. В Индии до сих пор ходят легенды о том, как он однажды ползком по каналу высохшего ручья преследовал раненого тигра-людоеда. Есть такие деревья, Ватсон, которые вырастают до определенной высоты, после чего у них неожиданно начинает проявляться какое-либо уродство. Такое часто случается и с людьми. У меня есть теория, согласно которой в развитии каждого человека отображается история всего его рода, и подобная внезапная перемена, независимо от того, в сторону добра или в сторону зла, обусловлена влиянием кого-то из его предков. Таким образом, каждый индивид является концентрированной историей своей семьи.

— Довольно фантастическая теория.

— Да я на ней и не настаиваю. Каковы бы ни были причины, полковник Моран обратился в сторону зла. До открытого скандала дело не дошло ни разу, но в Индийской армии терпеть его не стали. Он вышел в отставку, приехал в Лондон, и здесь его преступная карьера пошла в гору. Примерно в этот период на него обратил внимание профессор Мориарти и на какое-то время сделал своим главным помощником. Мориарти платил ему более чем щедро, но использовал его лишь раз или два для работы, которая требовала высочайшего уровня мастерства и с которой никто из обычных преступников не справился бы. Вы, возможно, помните смерть миссис Стюард из Лаудера в 1887 году. Нет? Ладно, я считаю, что за этим стоял Моран, хоть доказать это невозможно. Преступная деятельность полковника была так искусно скрыта, что, даже когда банда Мориарти была обезврежена, никому так и не удалось доказать его причастность ни к одному преступлению. Помните тот день, когда я пришел к вам и стал закрывать ставни, опасаясь духового ружья? Наверняка вы тогда посчитали, что у меня слишком сильно разыгралось воображение, но я делал это совершенно осознанно, потому что мне было известно о существовании этого замечательного оружия, и я знал, что целиться из него будет один из лучших стрелков в мире. Когда мы с вами отправились в Швейцарию, он вместе с Мориарти последовал за нами, и, несомненно, именно ему я обязан теми пятью жуткими минутами на каменном карнизе над Рейхенбахским водопадом.

Можете себе представить, с каким вниманием я читал газеты, когда жил во Франции. В них я искал хоть что-нибудь, что могло бы помочь мне упрятать его за решетку, потому что до тех пор, пока он свободно разгуливал по Лондону, чувствовать себя в безопасности я не мог. И днем и ночью я чувствовал угрозу. Он мог нанести удар в любую секунду. А что мог сделать я? Застрелить его? Но тогда я сам сел бы в тюрьму. Просить защиты у властей тоже было бесполезно. Они бы не стали ничего делать на основании того, что в их глазах было лишь ничем не обоснованными подозрениями. Я был бессилен что-либо изменить, но продолжал просматривать криминальную хронику в газетах, зная, что рано или поздно мне все-таки удастся до него добраться. И тут я узнал об убийстве этого Рональда Адэра. Это был мой шанс! Я прекрасно понимал, что это дело рук полковника Морана. Он играл с этим молодым человеком в карты, проводил его домой из клуба, а потом застрелил через открытое окно. Это не вызывало сомнений. Одних револьверных пуль было достаточно, чтобы отправить его на виселицу. Я сразу вернулся в Лондон и позволил обнаружить себя их наблюдателю, который, я в этом не сомневался, тут же доложил обо мне полковнику, а тот наверняка связал мой приезд с убийством. Это не могло не взволновать его. Я был совершенно уверен, что он захочет убрать меня с дороги как можно быстрее, для чего наверняка использует свое смертоносное оружие. Специально для него я выставил в окне замечательную мишень в виде своего изваяния и, известив полицию о том, что их помощь может понадобиться (между прочим, Ватсон, те двое мужчин в дверях соседнего дома, которые привлекли к себе ваше внимание, были полицейскими), занял, со своей точки зрения, идеальную позицию для наблюдения, не подозревая о том, что и он для нанесения удара выберет то же самое место. Вот и все, дорогой Ватсон, что-нибудь еще объяснять нужно?

— Да, — сказал я. — Вы так и не объяснили, почему полковник Моран убил благородного Рональда Адэра.

— Ах, Ватсон, здесь мы вступаем в область предположений и догадок, где даже самый трезвый расчет может дать сбой. На основании имеющихся улик любой может составить свое представление о случившемся, и ваша версия будет иметь не меньше прав на существование, чем моя.

— И у вас уже есть версия?

— Мне кажется, объяснить, что произошло, не так уж трудно. Следствие установило, что полковник Моран и молодой Адэр вдвоем выиграли довольно крупную сумму денег. Моран наверняка играл нечестно — о том, что он мошенничает, мне давно известно. Я думаю, что в день убийства это заметил Адэр. После этого, скорее всего, у них состоялся приватный разговор, во время которого Адэр пригрозил Морану раскрыть его, если он добровольно не выйдет из клуба и не пообещает никогда больше не играть в карты. Вряд ли такой молодой человек, как Адэр, решился бы сразу устроить громкий скандал с изобличением столь уважаемого человека, который к тому же был намного старше его, поэтому моя версия кажется мне наиболее вероятной. Ясно одно: исключение из клуба для Морана означало полный крах, поскольку карточные выигрыши были его основным источником доходов. Поэтому он и убил Адэра как раз в ту минуту, когда тот подсчитывал, сколько ему самому нужно вернуть денег, поскольку не мог оставить себе выигрыш, полученный нечестным путем. Дверь в свою комнату он запер для того, чтобы никто к нему случайно не вошел и не стал спрашивать, что означают все эти имена и монеты. Такая версия вас устроит?

— Я не сомневаюсь, что все происходило именно так.

— Так это или нет, выяснится на суде. Так или иначе, полковник Моран больше нас не потревожит, знаменитое духовое ружье фон Хердера украсит собой музей Скотленд-Ярда, а Шерлок Холмс снова может взяться за те многочисленные интересные задачки, которые подбрасывает нам вечно кипящий Лондон.

Приключение норвудского подрядчика

{23}

— С точки зрения криминалиста, — сказал мистер Шерлок Холмс, — после смерти незабвенного профессора Мориарти Лондон превратился в очень скучное место.

— Думаю, не многие добропорядочные лондонцы согласятся с вами, — возразил я.

— Да-да, разумеется, нельзя думать только о себе, — улыбнулся он, отодвигаясь на стуле от обеденного стола. — Конечно, общество в выигрыше, все довольны, страдает только старый, оставшийся без работы сыщик-консультант. Во времена этого гения преступного мира достаточно было открыть утреннюю газету, и перед тобой открывались безграничные возможности. Часто это был всего лишь намек, Ватсон, едва заметный след, но и этого мне было достаточно, чтобы ощутить присутствие великого злодейского мозга; так мельчайшее подрагивание края паутины указывает на то, что в ее центре притаился мерзкий паук. Бессмысленные кражи, беспричинное насилие, никому не выгодные убийства — для человека, знающего подоплеку, все это сливалось в единую целостную картину. Криминалисту, изучающему высшие слои преступного мира, ни одна из европейских столиц не предоставляла таких возможностей, как Лондон. Но сейчас… — Он тяжко вздохнул и с комичным видом покачал головой, словно осуждая такое положение вещей, хотя сам же положил столько сил, чтобы добиться этого.

В то время, о котором я пишу, Холмс уже несколько месяцев как вернулся, а я по его просьбе переехал в нашу старую штаб-квартиру на Бейкер-стрит, продав свою небольшую кенсингтонскую практику молодому врачу по фамилии Вернер, который, почти не торгуясь, заплатил самую высокую назначенную мной цену, чем несказанно меня удивил. Объяснение этому я получил лишь спустя несколько лет, когда узнал, что Вернер был дальним родственником Холмса и деньги на покупку в действительности предоставил мой друг.

Впрочем, те несколько месяцев, которые мы прожили рядом, не были такими уж бессодержательными, поскольку, просматривая свои записи за тот период, я нахожу отчеты о нескольких делах. Среди них дело о бумагах бывшего президента Мурильо{24} и ужасное происшествие с голландским пароходом «Фрисланд», которое чуть не стоило нам обоим жизни. Но холодная, гордая натура Холмса всегда противилась любым формам славы, поэтому он строжайше запретил мне писать о себе, о своих методах или успехах. Запрет этот, как я уже упоминал, был снят только недавно.

Подняв себе настроение притворным возмущением, Шерлок Холмс удобно расположился в кресле, собираясь почитать утреннюю газету, как вдруг дом огласился громогласным звонком и частой дробью глухих ударов, как будто кто-то изо всех сил начал колотить во входную дверь кулаками. После того как дверь открыли, кто-то ворвался в прихожую, с лестницы донеслись торопливые шаги, и в следующий миг в нашу комнату ворвался бледный, всклокоченный молодой человек с безумным взглядом и трясущимися руками. Он посмотрел сначала на меня, потом на Холмса, но, видя наше удивление, должно быть, понял, что за столь бесцеремонное вторжение не мешало бы и извиниться.

— Прошу прощения, мистер Холмс, — воскликнул он. — Не осуждайте меня! Я на грани безумия. Мистер Холмс, я — несчастный Джон Гектор Макфарлейн.

Он произнес это с таким видом, словно одного имени его было достаточно, чтобы мы сразу поняли, что его привело к нам и почему он в таком возбужденном состоянии, однако по оставшемуся непроницаемым лицу своего друга я понял, что ему это имя сказало не больше, чем мне.

— Возьмите сигарету, мистер Макфарлейн, — сказал он, подталкивая к нему портсигар. — С вашими симптомами мой друг доктор Ватсон наверняка прописал бы вам сильнодействующее успокоительное. Последние несколько дней стоит необычайно теплая погода, вы не находите? Итак, если вы немного успокоились, я буду рад, если вы сядете вон в то кресло и медленно и связно расскажете нам, кто вы и что вам нужно. Имя свое вы произнесли так, словно мне оно должно быть знакомо, но, уверяю вас, кроме тех очевидных фактов, что вы холостяк, адвокат, масон и страдаете астмой, мне ровным счетом ничего о вас неизвестно.

Я хорошо знал метод своего друга, поэтому мне было несложно понять, как он пришел к своим выводам. Некоторая неряшливость в одежде, пачка юридических документов, торчащая из кармана, брелок на часах и сиплое дыхание — все было очевидно. Однако наш клиент от неожиданности окаменел.

— Да, все, что вы сказали, — правда, — заговорил он, когда к нему вернулся дар речи. — К тому же сейчас я самый несчастный человек в Лондоне. Ради всего святого, не оставьте меня в беде, мистер Холмс! Если меня придут арестовывать до того, как я закончу рассказ, сделайте так, чтобы они дали мне время дорассказать вам всю правду. В тюрьме мне будет легче, если я буду знать, что вы занимаетесь моим делом.

— Вас должны арестовать? — изумился Холмс. — О, это просто замеча… Весьма интересно. И по какому же обвинению?

— По обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

На выразительном лице моего друга отразилось сочувствие, боюсь, не лишенное некоторого удовлетворения.

— Надо же! — воскликнул он. — А я буквально только что за завтраком жаловался своему другу доктору Ватсону, что из газет пропали сообщения о громких делах.

Наш посетитель протянул дрожащую руку и взял «Дейли телеграф», которая все еще лежала на коленях Холмса.

— Если бы вы заглянули сюда, сэр, вы бы сразу поняли, почему я к вам пришел. Я чувствую себя так, словно все вокруг говорят только обо мне и о моей беде. — Он развернул газету и показал нам первую страницу. — Видите? С вашего позволения, мистер Холмс, я прочту: «Загадочное происшествие в Лоуэр-Норвуде», «Исчезновение известного подрядчика», «Не исключается убийство и требование выкупа», «Улики, которые выведут следователей на след преступника». И, как назло, все эти улики указывают на меня, мистер Холмс! За мной следят с Лондон-бриджа, я не сомневаюсь, они только ждут ордера, чтобы арестовать меня. Моя мать этого не переживет… не переживет! — При этих словах он закрыл лицо руками и стал раскачиваться вперед-назад.

Я с любопытством рассматривал этого человека, которого подозревали в совершении такого страшного преступления, как убийство. Он был светловолос, испуганные голубые глаза, чисто выбритое усталое лицо с безвольным чувственным ртом делали его по-особенному привлекательным. Лет ему, пожалуй, было около двадцати семи, одет он был вполне прилично и держался с определенным достоинством. Из кармана легкого летнего пальто торчала пачка подписанных документов, которые свидетельствовали о его профессии.

— Нужно с умом распорядиться временем, которое у нас осталось, — сказал Холмс. — Ватсон, не могли бы вы прочитать вслух эту статью?

Под броским заголовком, который огласил наш клиент, шла следующая примечательная статья:

«Вчера около полуночи в Лоуэр-Норвуде случилось происшествие, за которым, как полагают, может скрываться серьезное преступление. Мистер Джонас Олдейкр уже много лет занимается строительством в этом пригороде Лондона, поэтому хорошо известен его обитателям. Ему пятьдесят два года, он холостяк и живет на вилле Дип-Дин-хаус в районе Сайденхема на улице с тем же названием. Мистера Олдейкра знают как человека неординарного, имеющего странные привычки, нелюдимого и ведущего уединенный образ жизни. Вот уже несколько лет он практически не занимается делом, которое, по утверждению его соседей, принесло ему немалое состояние. Однако на заднем дворе его дома еще сохранился склад древесины. Той ночью, примерно в двенадцать часов, в районную пожарную часть поступил сигнал о возгорании одного из штабелей с досками и был назван адрес мистера Олдейкра. Пожарные прибыли на место незамедлительно, но к этому времени сухая древесина полыхала уже с такой силой, что потушить пожар было невозможно, и штабель сгорел дотла. Поначалу казалось, что происшествие это носило случайный характер, но вновь открывшиеся обстоятельства указали на то, что здесь, возможно, произошло серьезное преступление. Первым, что вызвало недоумение занятых тушением пожара, было отсутствие хозяина склада. Было решено обследовать дом. Оказалось, что мистер Олдейкр исчез. Обследовавшие его комнату увидели не расстеленную с вечера кровать, распахнутый настежь сейф и разбросанные по полу важные бумаги. Следы крови по всей комнате и на рукоятке тяжелой дубовой трости дали основание полагать, что здесь произошла драка, имевшая самые трагические последствия для хозяина дома. Известно, что вчера поздно вечером к мистеру Джонасу Олдейкру приходил посетитель. Трость, найденная в спальне, помогла установить личность этого господина: им оказался некто Джон Гектор Макфарлейн, молодой лондонский адвокат, младший компаньон “Грэм-энд-Макфарлейн”, юридической конторы, находящейся в Восточно-центральном районе Лондона по адресу Грешембилдингз, 426. Полиция утверждает, что располагает уликами, убедительно доказывающими то, что у этого человека был повод для подобного преступления. Можно не сомневаться, что в скором времени нас ждет громкое продолжение этого дела.

ДОПОЛНЕНИЕ: Буквально только что нам стало известно, что мистер Джон Гектор Макфарлейн, похоже, уже арестован по обвинению в убийстве мистера Джонаса Олдейкра. По крайней мере, мы точно знаем, что ордер на его арест уже выписан. Кроме того, становятся известны все новые ужасающие подробности ночного происшествия в Норвуде. Помимо следов борьбы в комнате несчастного подрядчика обнаружилось, что стеклянная дверь его спальни (которая расположена на первом этаже) была открыта и от нее к складу древесины ведет след, указывающий на то, что туда оттащили какой-то тяжелый предмет. Наконец, в золе были обнаружены обгоревшие останки тела. Полиция предполагает, что имеет дело с беспрецедентным по своей жестокости преступлением. Убийца сначала тростью забил свою жертву насмерть в ее же спальне, потом, перерыв бумаги, оттащил тело на склад древесины и поджог штабель, чтобы замести следы. Расследование преступления отдано в опытные руки инспектора Лестрейда из Скотленд-Ярда, который взялся за дело со всей свойственной ему энергией и проницательностью».

Пока я читал этот жуткий рассказ, Шерлок Холмс сидел с закрытыми глазами, соединив перед собой кончики пальцев.

— Это дело не лишено интереса, — в своей обычной неторопливой манере сказал он. — Позвольте сначала узнать, мистер Макфарлейн, почему вы все еще находитесь на свободе, если у полиции достаточно улик, чтобы вас арестовать?

— Я живу в Торрингтон-лодж, это в Блэкхите{25}, с родителями, мистер Холмс. Но вчера, поскольку у меня была запланирована поздняя деловая встреча с мистером Джонасом Олдейкром, я остановился в гостинице в Норвуде. Туда я и вернулся после того, как повидался с ним. О том, что случилось, я узнал только тогда, когда сел в поезд, чтобы вернуться домой, и случайно наткнулся на статью, которую вам только что прочитали. Я сразу понял опасность своего положения и решил сразу же обратиться к вам. Понятно, что, куда бы я ни поехал, хоть в свою контору в Сити, хоть домой, меня все равно арестуют. От самого вокзала Лондон-бридж за мной шел какой-то человек, и я не сомневаюсь, что… Боже мой, что это?

Громко звякнул звонок, и почти сразу на лестнице раздались тяжелые шаги. В следующую секунду в дверях возник наш старый знакомый Лестрейд. За его спиной маячили двое полицейских в форме.

— Мистер Джон Гектор Макфарлейн? — обратился Лестрейд к молодому человеку.

Лицо нашего невезучего клиента сделалось бледным как полотно. Он медленно встал.

— Вы арестованы за убийство мистера Джонаса Олдейкра из Лоуэр-Норвуда.

Макфарлейн посмотрел на нас глазами, полными отчаяния, и, совершенно сраженный, рухнул на стул.

— Одну минуту, Лестрейд, — сказал Холмс. — Полчаса для вас роли не сыграют, а этот джентльмен как раз собирался рассказать о том, что произошло этой ночью. Это могло бы помочь нам разобраться, что к чему.

— Что тут разбираться, и так все ясно, — решительно произнес Лестрейд.

— И тем не менее, если позволите, я все же хотел бы выслушать его.

— Что ж, мистер Холмс, мне, конечно, трудно вам отказать, — смилостивился инспектор, — вы ведь нам пару раз помогали, так что Скотленд-Ярд, так сказать, перед вами в долгу. Но оставить арестованного с вами наедине я не имею права, поэтому должен сразу предупредить, что все, что он скажет, может быть использовано против него.

— А большего мне и не надо, — очнулся наш клиент. — Все, чего я прошу, — выслушайте меня и поверьте, что все это истинная правда.

Лестрейд посмотрел на часы.

— Даю вам тридцать минут, — сказал он.

— Сначала я должен объяснить, — торопливо заговорил Макфарлейн, — что мистера Джонаса Олдейкра я не знал. Лишь имя его было мне знакомо, и то потому, что когда-то, много лет назад, мои родители его знали, хотя с тех пор их дороги давно разошлись. Когда вчера около трех часов он появился у меня в кабинете в Сохо{26}, я сильно удивился. И удивление мое возросло еще больше, когда он объяснил причину своего визита. В руках он держал несколько исписанных листков, вырванных из записной книжки — вот они — их он и положил передо мной на стол.

«Это мое завещание, — сказал он. — Я бы хотел, чтобы вы, мистер Макфарлейн, оформили его как полагается. Пока вы будете это делать, я посижу у вас».

Я взялся его переписывать, и вообразите себе мое удивление, когда я увидел, что с определенными оговорками он завещал все свое имущество мне. Это был невысокий странноватый человек, энергичный, с треугольным лицом и совершенно белыми ресницами. Когда я посмотрел на него, я увидел, что он не сводит с меня своих внимательных серых глаз. У меня, честно говоря, голова пошла кругом, когда я прочитал условия завещания, но мистер Олдейкр объяснил мне, что он холостяк, что родственников у него, похоже, нет, а в юности он был знаком с моими родителями, а также слышал, что я весьма достойный молодой человек, и поэтому решил, что его деньги попадут в достойные руки. Конечно же, в ответ я смог только пролепетать какие-то слова благодарности, после чего завещание было подписано и заверено моим клерком. Вот оно, на голубой бумаге, эти листки, как я уже объяснял, — черновик. После того как все было закончено, мистер Джонас Олдейкр сказал, что дома у него имеется множество документов (договоры аренды, документы о передаче прав собственности, закладные, ценные бумаги и так далее), с которыми мне обязательно нужно ознакомиться. Он сказал, что не сможет успокоиться, пока все это дело не будет доведено до конца, и попросил меня приехать к нему в Норвуд в тот же вечер с завещанием, чтобы все закончить. «И запомните, мой мальчик: ни слова родителям, — добавил он в конце. — Пусть это будет для них небольшим сюрпризом». Для него, видимо, это было очень важно, потому что он заставил меня дать слово, что я не проболтаюсь. Вы, наверное, понимаете, мистер Холмс, что я в ту минуту готов был сделать все, что бы он ни попросил. Ведь в моих глазах он был благодетелем и единственным моим желанием было угодить ему. Поэтому я послал домой телеграмму, в которой сообщил родителям, что меня задерживают на работе дела и я не знаю, как поздно вернусь. Мистер Олдейкр к тому же пригласил меня к себе на ужин, но сказал, что лучше приехать в девять, потому что сам будет дома не раньше. Правда, я не сразу нашел его дом, поэтому добрался туда на полчаса позже назначенного времени. Когда я вошел…

— Одну минуту! — перебил его Холмс. — Кто открыл вам дверь?

— Женщина средних лет. Наверное, его экономка.

— Надо полагать, она спросила, кто вы?

— Разумеется, — сказал Макфарлейн.

— Продолжайте.

Молодой человек вытер вспотевший лоб и продолжил рассказ:

— Эта женщина провела меня в гостиную, на столе там уже стоял скромный ужин. Когда мы поужинали, мистер Джонас Олдейкр повел меня в свою спальню, где у него был сейф, он его открыл и вытащил целый ворох разных документов, которые мы вместе стали просматривать. Закончили мы где-то между одиннадцатью и двенадцатью. Он сказал, что не хочет беспокоить экономку, поэтому вывел меня через стеклянную дверь в спальне, которая, кстати, все это время была открыта.

— Скажите, а штора в комнате не была опущена? — спросил Холмс.

— Точно не помню, по-моему, была опущена наполовину. Да, вспомнил, он поднял ее, когда раскрывал передо мной дверь. Я тогда еще не мог найти свою трость, но он сказал: «Не переживайте, надеюсь, мы теперь будем с вами часто видеться, так что трость вашу я найду и вы заберете ее, когда приедете в следующий раз». Когда я уходил, сейф оставался открытым, а бумаги были разложены по стопкам на столе. Ехать домой в Блэкхит было уже слишком поздно, поэтому на ночь я снял номер в «Анерли Армз», и о мистере Олдейкре больше ничего не слышал до тех пор, пока сегодня утром не прочитал в газете о том, что случилось ночью.

— Что-нибудь еще хотите спросить, мистер Холмс? — поинтересовался Лестрейд, брови которого за время рассказа пару раз удивленно взлетали вверх.

— Пока я не побываю в Блэкхите, вопросов у меня нет.

— Вы хотели сказать, в Норвуде, — поправил его Лестрейд.

— Ах да, именно это я и хотел сказать, — загадочно улыбнулся Холмс, но инспектор хорошо знал, хотя ни за что бы в этом не признался, что острый как бритва ум моего друга мог проникать в глубины, ему, Лестрейду, недоступные, поэтому, внимательно посмотрев на него, сказал:

— Я бы хотел переброситься с вами парой слов, мистер Холмс. Мистер Макфарлейн, за дверью стоят два моих констебля, внизу ждет экипаж.

Молодой человек с жалким видом поднялся и, бросив на нас последний, умоляющий взгляд, вышел из комнаты. Полицейские увели его вниз, но Лестрейд остался.

Холмс тем временем взял черновики завещания и принялся внимательно их рассматривать.

— Довольно любопытный документ, вы не находите, Лестрейд? — Он бросил их на стол перед инспектором.

Сыщик просмотрел бумаги и удивленно сказал:

— Я тут могу прочитать только несколько первых строчек, вот эти предложения на середине второй страницы и еще парочку в самом конце. Тут почерк почти идеальный. Все остальное написано так, что почти ничего не понятно. В трех местах я вообще ничего разобрать не могу.

— И как вы это объясните? — спросил Холмс.

— А вы?

— Это было написано в поезде. На остановках почерк обычный, во время движения — плохой, а когда вагон переезжает стрелки — вовсе неразборчивый. Опытный эксперт сразу бы указал, что тот, кто писал завещание, ехал в пригородном поезде, поскольку стрелки на железной дороге располагаются так часто только вблизи больших городов. Если предположить, что составление завещания заняло всю дорогу, можно сделать вывод, что это был экспресс, который останавливался только один раз, между Норвудом и Лондон-бриджем.

Лестрейд рассмеялся.

— Извините, Холмс, но, хоть убейте меня, я не понимаю, какое все эти ваши премудрости могут иметь отношение к делу?

— Это подтверждает рассказ молодого человека хотя бы в той степени, что Джонас Олдейкр вчера приезжал к нему с завещанием. Довольно странно, что человек готовит такой важный документ кое-как, в спешке, вы не находите? Это наводит на одну мысль: он не думал, что завещание будет иметь большое значение, поскольку был уверен, что оно не вступит в силу.

— И в то же время тем самым он подписал себе смертный приговор, — заметил Лестрейд.

— Вы так считаете?

— А вы нет?

— Такую возможность нельзя исключать, но мне еще невсе ясно.

— Не все ясно? Да что же тут может быть не ясно? Один юноша вдруг узнает, что, если определенный человек умрет, к нему перейдет состояние. Что же он делает? Он никому ничего не рассказывает, под каким-то предлогом в тот же вечер приезжает к своему клиенту, дожидается, пока единственный посторонний человек в доме ляжет спать, и убивает своего благодетеля в его же спальне. После этого он сжигает его тело и отправляется в ближайшую гостиницу. Пятна крови в комнате и на трости очень мелкие, поэтому вполне вероятно, что он, не заметив их, решил, что никаких следов совершенного им преступления не останется, если избавиться от тела. Следов, которые каким-то образом могли навести полицию на него. Разве это не очевидно?

— Дорогой Лестрейд, мне это кажется чересчур очевидным, — сказал Холмс. — При всех ваших достоинствах вам не хватает лишь воображения. Попробуйте представить себя на месте этого молодого человека. Вы стали бы в тот же день, когда узнали о завещании, совершать подобное преступление? Вам бы не показалось, что связь между этими двумя событиями будет очевидной? Кроме того, неужели вы бы решились убить своего клиента у него же дома, зная, что вас там видела его экономка? И наконец, стали бы вы тратить столько сил, чтобы избавиться от тела, если оставили в комнате жертвы собственную трость, которая неминуемо приведет к вам следователей?

— Что касается трости, мистер Холмс, вам лучше меня известно, что преступники, совершая свои гнусные дела, часто очень волнуются и делают такие ошибки, которых спокойный человек никогда бы не допустил. Да он мог, в конце концов, просто побояться вернуться в ту комнату. У вас есть другая версия, которая объяснила бы все эти факты?

— У меня есть как минимум шесть таких версий, — сказал Холмс. — Вот, например, очень простая и даже вероятная версия. Это вам от меня бесплатный подарок. Старший из мужчин достает из сейфа и показывает юноше важные документы. Какой-нибудь проходящий мимо бродяга случайно видит это (вспомните, штора на открытой стеклянной двери была опущена лишь наполовину). Потом адвокат уходит, и появляется бродяга. Он хватает первый попавшийся под руку подходящий предмет, которым оказывается трость, убивает Олдейкра, сжигает тело и уходит.

— Зачем бродяге нужно сжигать труп?

— А зачем это нужно было делать Макфарлейну?

— Чтобы скрыть какие-нибудь улики.

— Может быть, бродяга рассчитывал скрыть сам факт убийства.

— А почему тогда этот бродяга ничего не взял?

— Потому что понял, что бумаги эти продать не удастся.

Лестрейд покачал головой, но, как мне показалось, уже не так уверенно, как раньше.

— Что ж, мистер Шерлок Холмс, можете искать своего бродягу. А мы тем временем займемся нашим подозреваемым. Время покажет, кто из нас прав. Но заметьте, мистер Холмс, насколько нам известно, ни одна бумажка из сейфа не пропала, и задержанный — единственный, кому не имело смысла их брать, поскольку он является законным наследником и получил бы их в любом случае.

Эти слова, похоже, поразили моего друга.

— Я вовсе не отрицаю, что улики говорят в пользу вашей версии, — сказал он. — Я лишь хочу сказать, что возможны и другие объяснения. Вы правильно сказали, будущее рассудит нас. До свидания, Лестрейд. Думаю, в течение дня я заеду в Норвуд, посмотрю, как у вас продвигаются дела.

Когда детектив ушел, мой друг встал и принялся собираться с видом человека, которого ожидает приятная работа.

— Сначала, как я уже говорил, съезжу в Блэкхит, — сказал он, натягивая сюртук.

— А почему не в Норвуд?

— Потому что в этом деле соединились два последовательных и весьма интересных события. Полиция совершает ошибку, уделяя основное внимание второму из них на том основании, что именно оно является уголовным преступлением. Мне же кажется очевидным, что логично начинать расследование с первого пункта, а именно, с поспешного написания странного завещания, которое стало полной неожиданностью для наследника. Разберемся с этим — понять, что случилось потом, будет намного проще. Нет-нет, дружище, я не думаю, что вы можете мне чем-то помочь. Опасности никакой нет, иначе я бы без вас и шагу из дому не сделал. Думаю, к тому времени, когда мы с вами вечером снова увидимся, я уже смогу чем-то помочь этому бедному юноше, который обратился ко мне за защитой.

Вернулся Холмс поздно, и с первого взгляда на его изможденное и озабоченное лицо я понял, что надежды, с которыми он уходил утром, не оправдались. Примерно час он водил смычком по струнам скрипки, успокаивая нервы, потом отложил инструмент и приступил к подробному рассказу о том, что произошло.

— Все очень плохо, Ватсон… Хуже быть просто не может. Перед Лестрейдом я хорохорился, но теперь в глубине души начинаю подозревать, что он был прав, а мы ошибаемся. Чутье подсказывает мне одно, а все факты указывают на другое, и я боюсь, что британские судьи еще не настолько умны, чтобы поставить мои теории выше Лестрейдовых фактов.

— Вы ездили в Блэкхит?

— Да, Ватсон, я съездил туда и в результате очень быстро узнал, что незабвенной памяти Олдейкр был настоящим мерзавцем. Отца нашего клиента я не застал, он уехал разыскивать сына, но дома была мать, маленькая голубоглазая старушка с копной седых волос. Она не находит себе места от страха и возмущения. Конечно же, она не допускает и мысли, что ее сын виновен, но и известие о смерти Олдейкра ее не удивило и не расстроило. Напротив, она говорит о нем с такой злостью, что невольно усиливает позицию полиции, поскольку, если бы сын услышал, как мать отзывается об этом человеке, это невольно предрасположило бы его к ненависти и насилию. «Это была злобная и хитрая обезьяна, а не человек, — сказала она, — и он всегда таким был, даже в юности».

«Вы уже тогда были с ним знакомы?» — спросил у нее я.

«Да, я хорошо его знала. Он даже одно время ухаживал за мной. Слава Богу, что у меня хватило ума бросить его и выйти замуж за другого, лучшего, хоть и не такого богатого, человека. Я была помолвлена с ним, мистер Холмс, когда мне рассказали ужасную историю о том, как он однажды запустил кошку в птичник. Эта жестокость меня так поразила, что я больше не захотела иметь с ним дела. — Она порылась в бюро и вытащила оттуда изрезанную ножом фотографию молодой женщины. — На фотографии — я, — сказала она. — В день моей свадьбы он прислал ее мне с проклятиями. Можете представить, в каком он был состоянии, когда это делал».

«Что ж, — сказал я, — по крайней мере, он вас простил, раз оставил вашему сыну все свое имущество».

«Ни моему сыну, ни мне не нужно ничего от Джонаса Олдейкра, ни от живого, ни от мертвого! — вскричала она. — Есть Бог на небесах, мистер Холмс! Покарав этого злодея, он не допустит, чтобы теперь мой мальчик пострадал за грех, которого не совершал».

Я попытался выудить из нее еще что-нибудь, но то, что я услышал, только подтверждает версию Лестрейда. Ни одной зацепки, которая могла бы хоть как-то помочь мне, наш разговор не дал. После этого я отправился в Норвуд.

Дип-Дин-хаус, дом Олдейкра, — это большая современная вилла из красного кирпича. Она стоит в глубине сада, перед фасадом — газон с кустами лавра. Сзади с правой стороны расположен тот самый склад древесины, на котором ночью был пожар. У себя в записной книжке я набросал план. Взгляните. Вот здесь слева — стеклянная дверь в комнату Олдейкра. С дороги в нее можно заглянуть, и это пока единственное, что подтверждает мою теорию. Лестрейда, между прочим, там не было, работой полиции руководил его старший констебль. Они весь день копались в золе, оставшейся от сгоревшего штабеля, и, помимо обуглившихся костей, нашли еще кое-что весьма ценное: несколько обгоревших железных кружочков. Изучив их, я выяснил, что это пуговицы от брюк. На одной из них мне даже удалось прочитать фамилию Хаймс, так звали портного Олдейкра. После этого я очень внимательно осмотрел газон, надеясь найти какие-нибудь следы, но сейчас сушь стоит такая, что земля стала твердой как камень. Я увидел только то, что какое-то тело или большой мешок волоком оттащили за дом через невысокие кусты, которые служат живой изгородью и идут вдоль склада. Все это, естественно, подтверждает официальную версию. Целый час я по такой жаре ползал по тому газону, а результата никакого.

Потерпев неудачу во дворе, я пошел в дом и стал осматривать спальню. Следов крови заметно почти не было, я обнаружил лишь крошечные пятнышки, но они, несомненно, появились там недавно. Трость к тому времени уже увезли, но на ней пятна крови тоже были небольшие. В том, что трость принадлежала нашему клиенту, сомневаться не приходится, потому что он этого не отрицает. На ковре в комнате я увидел следы обоих мужчин, посторонних там не было, что опять-таки доказывало правоту Лестрейда. Как видите, он зарабатывал все новые и новые очки, а мой счет оставался неизменным.

Лишь один раз у меня появился проблеск надежды, да и тот погас. Я изучил документы из сейфа, большая часть которых лежала на столе. Бумаги были запечатаны в конверты, два или три из них были вскрыты полицией. Насколько я мог судить, ничего особо ценного там не было, да и банковская книжка мистера Олдейкра указывала на то, что он был не таким уж богатым, каким его считали соседи. Однако у меня сложилось такое впечатление, что чего-то не хватает. В бумагах я несколько раз наткнулся на упоминание других документов, возможно, более ценных, которых так и не нашел. Их отсутствие, разумеется, если мы сможем это доказать, обернет главный аргумент Лестрейда против него же. Зачем кому-то красть бумаги, которые все равно в скором времени должны перейти в его руки?

Наконец, обшарив там все до последнего закоулочка, но так и не напав на след, я решил попытать счастья с экономкой. Ее зовут миссис Лексингтон, она невысокого роста, темноволосая, молчаливая и никогда не смотрит прямо в глаза, все время косится в сторону, только иногда бросает на собеседника быстрый подозрительный взгляд. Я убежден, ей есть что рассказать, но она закрылась в себе, как устрица в раковине, и мне так и не удалось ничего у нее выпытать. Да, она впустила в дом мистера Макфарлейна в девять тридцать. Да, она жалеет, что рука у нее не отсохла, перед тем как она это сделала. В половине одиннадцатого она легла спать. Комната ее находится в другом конце дома, и того, что происходило в спальне мистера Олдейкра, она не слышала. Мистер Макфарлейн оставил шляпу и, насколько она помнит, трость в передней. Разбудили ее крики о пожаре. Ее бедного хозяина наверняка убили. Были ли у него враги? У каждого человека есть враги, но мистер Олдейкр мало с кем виделся, и если и встречался с посторонними людьми, то только по делу. Я показал ей пуговицы, и она подтвердила, что это пуговицы с той одежды, которая была на нем прошлым вечером. Сложенные доски были очень сухими, потому что дождя нет уже целый месяц. Они вспыхнули, как порох, и когда она увидела огонь, в нем уже ничего нельзя было различить. Она, как и пожарные, почувствовала запах горелого мяса. О бумагах мистера Олдейкра ей ничего не известно, равно как и о его личной жизни.

Вот так, дорогой Ватсон, я потерпел неудачу. И все же… И все же! — Он упрямо сжал кулаки. — Я точно знаю, что на самом деле все было не так. Я это нутром чую. Экономке что-то известно, только я пока не понимаю что. По ее глазам видно, что она знает что-то важное, но хочет это скрыть. Впрочем, что толку говорить об этом? Если какой-нибудь счастливый случай не поможет нам, я боюсь, что дело о норвудском исчезновении не войдет в хронику наших успехов, которая рано или поздно, я в этом не сомневаюсь, будет явлена вами терпеливой публике.

— Мне кажется, что по лицу этого молодого человека видно, что он просто не мог совершить такое ужасное преступление!

— Не скажите, дорогой Ватсон. Помните того ужасного убийцу, Берта Стивенса, который в восемьдесят седьмом обращался к нам за помощью? По виду это был милейший выпускник воскресной школы.

— Что правда, то правда.

— Если мы не сможем придумать другой версии, наш клиент обречен. Все в этом деле указывает на него, и чем дальше, тем сильнее. Да, кстати, изучая те документы, я обнаружил кое-что интересное. Думаю, начать новое расследование нужно будет именно с этого пункта. Просматривая банковскую книжку, я обратил внимание, что в течение последнего года Олдейкр выписал несколько крупных чеков на имя некоего мистера Корнелиуса, в результате чего лишился большей части своего состояния. Признаться, мне очень интересно узнать, кто такой этот мистер Корнелиус, с которым удалившийся от дел подрядчик заключал столь серьезные сделки. Может ли он иметь какое-либо отношение к делу? Возможно, это брокер, но расписок, соответствующих тем суммам, мы не нашли. Не имея других зацепок, мне теперь придется обратиться в банк, чтобы выяснить, кто обналичивал эти чеки. Увы, мой дорогой друг, я боюсь, что это ничего не даст, расследование наше бесславно закончится тем, что Лестрейд повесит нашего клиента, что для Скотленд-Ярда, несомненно, будет триумфом.

Не знаю, спал ли в ту ночь Шерлок Холмс, но, спустившись утром к завтраку, я застал его бледным и измученным, с темными кругами вокруг глаз, которые, впрочем, только подчеркивали их блеск. Ковер вокруг кресла, в котором он сидел, был усыпан сигаретными окурками и ранними выпусками утренних газет, на столе лежала вскрытая телеграмма.

— Что вы на это скажете, Ватсон? — Он взял конверт и бросил его мне.

Телеграмма была из Норвуда, вот что в ней говорилось:

«НАЙДЕНА НОВАЯ ВАЖНАЯ УЛИКА. ВИНА МАКФАРЛЕЙНА ПОЛНОСТЬЮ ДОКАЗАНА. СОВЕТУЮ ОТКАЗАТЬСЯ ОТ ДЕЛА. ЛЕСТРЕЙД».

— Звучит серьезно, — сказал я.

— Лестрейд уже трубит победу, — невесело улыбнулся Холмс. — Но отказываться от дела еще рано. В конце концов, новая важная улика — палка о двух концах, и вполне может оказаться, что она будет иметь вовсе не то значение, на которое он рассчитывает. Завтракайте, Ватсон, потом мы с вами съездим на место, посмотрим что к чему. Я чувствую, что сегодня мне может понадобиться ваша моральная поддержка.

Сам мой друг не ел ничего: в минуты наивысшего напряжения он отказывал себе в еде. Я даже был свидетелем случаев, когда железная сила воли доводила его до голодных обмороков. «Я сейчас не могу позволить себе тратить энергию и нервную силу на пищеварение», — говорил он, когда я как врач пытался доказать ему, что это крайне вредно для организма. Поэтому я вовсе не удивился, когда тем утром он не притронулся к еде. Прибыв в Норвуд, мы увидели толпу зевак, окруживших Дип-Дин-хаус, который оказался самой обычной пригородной виллой, какой я себе ее и представлял. За калиткой нас встретил Лестрейд, который прямо-таки светился от удовольствия, предвкушая разгром Шерлока Холмса.

— Ну что, мистер Холмс, доказали, что мы ошибаемся? Нашли своего бродягу? — весело воскликнул он.

— Я еще не пришел к окончательному выводу, — невозмутимо ответил мой друг.

— А мы уже пришли и теперь имеем основания утверждать, что не ошиблись. Так что придется вам согласиться, что на этот раз мы вас обошли, мистер Холмс.

— Судя по вашему виду, произошло что-то необычное, — сказал Холмс.

Лестрейд громко рассмеялся.

— Вам, я вижу, тоже не нравится признавать поражение. Но что делать, все люди рано или поздно ошибаются, правда, доктор Ватсон? Прошу за мной, джентльмены. Думаю, сейчас я окончательно докажу вам, что это преступление совершил Джон Макфарлейн.

Он провел нас по коридору к темной прихожей.

— Сюда юный Макфарлейн должен был вернуться за шляпой после того, как расправился с Олдейкром, — объяснил инспектор и, многозначительно понизив голос, добавил: — А теперь взгляните сюда.

Он театральным жестом зажег спичку и поднес ее к стене. На белой штукатурке красовалось пятно крови. Присмотревшись, я увидел, что это было не просто пятно, это был отчетливый отпечаток большого пальца.

— Рассмотрите его хорошенько, мистер Холмс. Посмотрите в лупу.

— Я это и делаю.

— Вы ведь знаете, что в природе не существует двух одинаковых пальцев?

— Да, что-то такое я слышал.

— Тогда сравните этот отпечаток с восковым слепком с большого пальца правой руки Макфарлейна, который был изготовлен сегодня по моему указанию.

Когда он приложил восковый квадратик к стене рядом с пятном крови, безо всякой лупы стало понятно, что оба отпечатка были оставлены одним и тем же пальцем. Я понял, что теперь-то судьба нашего несчастного клиента решена.

— Уже все ясно, — сказал Лестрейд.

— Да, все ясно, — непроизвольно отозвался я.

— Действительно, теперь ясно все, — повторил Холмс.

Что-то в его голосе меня насторожило, и я повернулся к нему. Удивительная перемена произошла с его лицом. Теперь оно буквально сияло от радости, глаза сверкали, как звезды, и мне показалось, что он с трудом сдерживался, чтобы не рассмеяться.

— Вот так так! Вот так так! — наконец сказал он и покачал головой. — Кто бы мог подумать! Надо же, какой обманчивой бывает внешность. С виду ведь такой приятный молодой человек. Это хороший урок нам всем: не полагаться только на свое суждение, не так ли, Лестрейд?

— Да, кое у кого из нас есть склонность к излишней самоуверенности, — согласно закивал Лестрейд. Подобная дерзость с его стороны, разумеется, не могла не вызвать негодования, но мы были не в том положении, чтобы возмущаться.

— Просто поразительно, что молодого человека угораздило приложить к стене палец, когда он снимал с крючка шляпу! Хотя, с другой стороны, это ведь вполне естественное движение. — Внешне Холмс оставался совершенно спокоен, но нельзя было не заметить, что все тело его от волнения напряглось, как пружина. — Да, Лестрейд, а кто сделал это замечательное открытие?

— Экономка, миссис Лексингтон. Она указала на него дежурившему ночью констеблю.

— А где находился констебль?

— Охранял комнату, в которой было совершено преступление. Следил, чтобы все оставалось на своих местах.

— Почему же полиция не заметила этого отпечатка вчера?

— Ну, у нас не было причин обращать особое внимание на прихожую. К тому же, как видите, отпечаток этот расположен не на самом видном месте.

— Да-да, конечно. Я полагаю, у вас нет сомнений, что этот след был здесь и вчера?

Лестрейд посмотрел на Холмса, как на сумасшедшего. Признаться, я сам недоумевал, что могло так развеселить Холмса, а его последний вопрос удивил меня особенно.

— А вы что же, думаете, что Макфарлейн посреди ночи выбрался из кутузки и съездил сюда, чтобы добавить лишнюю улику против самого себя? — промолвил Лестрейд. — Я готов держать пари, что любой эксперт подтвердит, что это его палец.

— Конечно, это его палец, я в этом не сомневаюсь.

— Ну вот что. С меня довольно, — вспылил инспектор. — Я человек практический, мистер Холмс, и делаю выводы на основании улик. Если вам больше нечего добавить, я иду в гостиную писать отчет.

К Холмсу вернулось его обычное самообладание, хотя я все еще замечал веселые искорки у него в глазах.

— Действительно, для нас это настоящий удар, правда, Ватсон? — сказал он. — И все же благодаря этому отпечатку у нашего клиента появилась надежда на спасение.

— О, как я рад это слышать! — искренне обрадовался я. — Я уж думал, что все кончено.

— Нет, я в этом далеко не уверен, дорогой мой Ватсон. Дело в том, что эта улика, которой наш друг придает такое большое значение, имеет серьезный изъян.

— В самом деле? Что же это?

— Всего лишь то, что я знаю, что этого отпечатка там не было, когда я вчера осматривал прихожую. А теперь, Ватсон, давайте выйдем на солнце и немного прогуляемся.

С проблеском надежды в сердце и полным сумбуром в голове я вышел следом за Холмсом в сад. Холмс по очереди очень внимательно обследовал все стороны здания, потом вернулся в дом и обошел все комнаты, от подвала до чердака. В большинстве из них мы увидели лишь голые стены без мебели, и, тем не менее, Холмс тщательно осмотрел их все. Наконец, в коридоре на верхнем этаже, в который выходили двери трех нежилых спален, его снова охватил приступ веселья.

— Кое в чем это дело действительно уникально, Ватсон, — сказал он. — По-моему, настало время раскрыть свои карты нашему другу Лестрейду. Он над нами посмеивался, так что теперь пришла наша очередь, если, конечно, я правильно себе представляю суть этого дела. Да, да, по-моему, я уже вижу, как это можно будет сделать.

Инспектор Скотленд-Ярда все еще писал в гостиной, когда Холмс прервал его.

— Отчет составляете? — спросил он.

— Как видите.

— Не кажется ли вам, что делать окончательные выводы рановато? Меня не покидает чувство, что мы еще не все знаем.

Лестрейд слишком хорошо знал моего друга, чтобы не придать значения его словам. Он отложил перо и внимательно на него посмотрел.

— Что вы имеете в виду, мистер Холмс?

— Всего лишь то, что есть один важный свидетель, с которым вы еще не встречались.

— И вы можете его предъявить?

— Думаю, да.

— Так сделайте это.

— Постараюсь. Сколько у вас констеблей?

— Под рукой трое.

— Превосходно! — потер руки Холмс. — Скажите, они все рослые крепкие мужчины с сильными голосами?

— Разумеется, но я не понимаю, какое отношение к этому могут иметь их голоса.

— Я думаю, что смогу помочь вам понять это и еще кое-что, — сказал Холмс. — Будьте добры, позовите своих людей, и мы приступим к делу.

Через пять минут трое полицейских собрались в передней.

— В сарае во дворе большая копна соломы, — сказал им Холмс. — Я попрошу вас принести две охапки, думаю, это очень поможет вызвать свидетеля, который нам так нужен. Большое спасибо. Ватсон, у вас ведь, если не ошибаюсь, в кармане спички? Итак, мистер Лестрейд, прошу всех следовать за мной наверх.

Как я уже говорил, на верхнем этаже был широкий коридор, который шел вдоль трех пустых спален. Шерлок Холмс провел нас в его конец, где расставил улыбающихся констеблей и недоумевающего Лестрейда в определенном порядке. Инспектор неотрывно смотрел на моего друга, и на лице его появлялось то выражение затаенной надежды, то саркастическая улыбка. Сам Холмс больше всего был похож на фокусника во время представления.

— Попросите одного из констеблей принести ведро воды. Положите солому на пол, вот сюда, подальше от стен. Ну вот, по-моему, теперь все готово.

Лицо Лестрейда начало понемногу багроветь.

— Не знаю, что за игру вы затеяли, мистер Шерлок Холмс, — раздраженно произнес он, — но, если уж вам что-то известно, почему бы не сказать об этом прямо? К чему весь этот балаган?

— Уверяю вас, дорогой Лестрейд, для всего, что я делаю, у меня имеются веские причины. Если помните, вы сами несколько часов назад над нами подшучивали, так что теперь позвольте мне отплатить вам той же монетой. Ватсон, будьте добры, откройте вон то окно. А теперь подожгите кучу соломы с краю.

Сухая солома вмиг вспыхнула, и сквозняк потянул в глубь коридора серое клубящееся облако дыма.

— А теперь проверим, сможем ли мы вызвать нашего свидетеля. Давайте все вместе закричим «Пожар!». На счет три. Итак, раз, два, три…

— Пожар! — закричали мы все.

— Спасибо. Давайте еще раз.

— Пожар!

— И еще разок, джентльмены, все вместе.

— Пожар! — наш крик, наверное, было слышно по всему Норвуду.

Не успел он смолкнуть, как произошло нечто удивительное. На казавшейся совершенно гладкой стене в конце коридора вдруг раскрылась дверь, и из нее, как кролик из норы, выскочил маленький сухонький человечек.

— Превосходно, — спокойно произнес Холмс. — Ватсон, в ведре вода, заливайте огонь. Достаточно. Лестрейд, позвольте представить вам главного свидетеля, мистера Джонаса Олдейкра.

Детектив изумленно глядел на неожиданно появившегося человека, который, моргая от яркого света, льющегося в коридор через окна, переводил взгляд с нас на тлеющую кучу соломы. У него было отталкивающее лицо: хитрое и злое, из-под очень светлых, почти белых ресниц смотрели светло-серые водянистые глаза.

— Как это понимать? — наконец обрел дар речи Лестрейд. — Что вы там все это время делали?

Олдейкр, взглянув на пунцовое от гнева лицо инспектора, невольно поежился и нервно хохотнул.

— Я ничего плохого не сделал.

— Ничего плохого?! Да вы чуть не отправили на виселицу невинного человека. И его бы повесили, если бы не вот этот джентльмен. — Он кивнул на Холмса.

Презренное создание начало жалобно хныкать.

— Поверьте, сэр, это была просто шутка.

— Ах, шутка! Ну, уж теперь вам не скоро захочется смеяться, это я вам обещаю. Отведите его в гостиную и ждите, пока я спущусь. Мистер Холмс, — продолжил он, когда констебли увели хозяина дома, — при своих людях я не мог говорить, но в присутствии доктора Ватсона скажу, что это самая удивительная вещь из всего, что вы когда-либо делали, хотя как вам это удалось — для меня настоящая загадка. Ведь вы не только спасли жизнь невинного человека, вы еще и предотвратили страшный скандал, который навсегда разрушил бы мою репутацию в полиции.

Холмс улыбнулся и хлопнул Лестрейда по плечу.

— Но теперь вместо скандала ваша репутация взлетит вверх. Просто внесите кое-какие изменения в тот отчет, который вы писали, и все поймут, что инспектор Лестрейд — птица стреляная и провести его не так-то просто.

— И вы не хотите, чтобы упоминалось ваше имя?

— Не хочу. Работа сама по себе лучшая награда для меня. И, кроме того, может быть, когда-нибудь и я получу свою долю славы, когда разрешу своему верному биографу взяться за перо. Что скажете, Ватсон? Ну ладно, давайте теперь посмотрим, где эта крыса пряталась.

Оштукатуренная фанерная доска с искусно замаскированной дверкой отгораживала от конца коридора каморку длиной в шесть футов, в которую свет проникал сквозь длинные узкие щели под самым потолком. Внутри мы увидели кое-какую мебель, запас еды и воды, книги и бумаги.

— Вот что значит быть строителем, — сказал Холмс, когда мы вошли в комнатку. — Он смог сам устроить себе убежище, не прибегая к помощи посторонних… Кроме, конечно, своей дорогой экономки, с которой я вам тоже советую незамедлительно поговорить, Лестрейд.

— Непременно. Но как вы узнали о тайнике, мистер Холмс?

— Я был уверен, что Олдейкр прячется где-то в доме. Когда я прошел по этому коридору и заметил, что он на шесть футов короче такого же коридора на нижнем этаже, мне все стало ясно. Конечно же, мы могли сами вломиться сюда и взять его, но я решил, что, услышав о пожаре, он не сможет сохранять спокойствие, и мне захотелось, чтобы он сам выдал себя, кроме того, мне нужно было как-то поквитаться с вами, Лестрейд, за то, что утром вы нас подняли на смех.

— Что ж, сэр, теперь мы квиты. Но как вы, черт возьми, вообще догадались, что он в доме?

— Отпечаток пальца на стене, Лестрейд. Вы сказали, что он решает все, и он действительно решил все, однако совсем в другом смысле. Я знал, что вчера его там не было. Я очень большое внимание уделяю мелочам, что, конечно, вам известно. Прихожую я тоже осматривал и был совершенно уверен, что отпечатка на стене не было. Следовательно, он появился там ночью.

— Но как?

— Очень просто. Когда запечатывались конверты, Джонас Олдейкр попросил Макфарлейна заверить одну из печатей оттиском пальца на мягком воске. Это было сделано так быстро и выглядело настолько естественно, что, думаю, сам Макфарлейн об этом даже не вспомнит. Вполне может быть, что молодой человек просто случайно приложил свой палец к еще не застывшему воску, а Олдейкр только потом догадался, как это можно использовать. Когда он коротал время в своей клетке, его вдруг осенило, что отпечаток пальца Макфарлейна станет окончательным доказательством его вины. Ему не составило труда сделать слепок с восковой печати, ткнуть себя булавкой и выдавить на него каплю крови, после чего под покровом ночи нанести отпечаток на стену в передней. Он либо сам это сделал, либо попросил экономку. Готов поспорить, что среди документов, которые он забрал с собой, вы обнаружите конверт с отпечатком большого пальца на восковой печати.

— Просто поразительно! — сказал Лестрейд. — Поразительно и на удивление просто… Теперь, когда вы все объяснили. Но зачем ему понадобилась эта мистификация, мистер Холмс?

Забавно было наблюдать, как детектив, вначале такой заносчивый, вдруг стал походить на ребенка, который задает вопросы учителю.

— Ну, я думаю, это не так уж сложно объяснить. Джентльмен, который сейчас ждет нас внизу, — весьма коварная, злобная и злопамятная личность. Вы знаете, что он когда-то ухаживал за матерью Макфарлейна и был отвергнут? Не знаете. А я вам говорил, что сначала нужно было ехать в Блэкхит, а уж потом в Норвуд. Он посчитал себя обиженным, и с тех эта душевная рана терзала его злобное сердце. Всю жизнь он мечтал о том, чтобы отомстить, но подходящего случая не представлялось. В последние год или два дела у него не заладились (я подозреваю, из-за тайных спекуляций), у него появились долги. Решив обмануть кредиторов, он стал выписывать чеки на большие суммы некоему мистеру Корнелиусу. Я почти уверен, что за этим именем скрывается он сам. С чеками этими я еще не разбирался, но, думаю, они были обналичены в каком-нибудь маленьком городке, куда Олдейкр время от времени наведывался под этим именем. Он планировал исчезнуть и с этими деньгами начать новую жизнь под вымышленным именем там, где его никто не знает.

— Надо признать, звучит вполне правдоподобно.

Своим исчезновением он рассчитывал избавиться от кредиторов и в то же время отомстить своей бывшей возлюбленной, для чего и понадобилось обставить все так, чтобы сложилось впечатление, будто его убил ее единственный сын. Коварная и удивительно жестокая месть! Все было задумано и исполнено идеально. Завещание как очевидный мотив для преступления; тайная встреча, о которой не было сказано даже родителям; похищение трости; кровь; обгоревшие останки какого-нибудь животного и пуговицы в золе. Он сплел такую сеть, из которой, как мне казалось всего пару часов назад, Макфарлейну было не выбраться. Но ему не хватило качества, отличающего настоящего гения, — понимания того, когда следует поставить точку. Он захотел улучшить то, что уже было идеально, потуже затянуть петлю на шее своей несчастной жертвы и тем самым испортил все. Давайте спустимся вниз, Лестрейд. Я бы хотел задать ему пару вопросов.

Он сидел в своей гостиной, между двумя возвышающимися над ним полицейскими.

— Это была просто шутка, сэр, обычная шутка, ничего более, — беспрерывно повторял он. — Поверьте, сэр, я спрятался только для того, чтобы узнать, что случится, если я вдруг исчезну. Вы же не думаете, что я допустил бы, чтобы с этим молодым человеком, мистером Макфарлейном, случилось что-то плохое.

— Это решит суд, — строго сказал Лестрейд. — Но если мы не сумеем доказать попытку преднамеренного убийства, мы все равно задержим вас по обвинению в заговоре.

— А ваши кредиторы наложат арест на банковский счет мистера Корнелиуса, — добавил Холмс.

Человечек вздрогнул и обратил на моего друга пылающий ненавистью взгляд.

— Ну что ж, спасибо за доброту, — прошипел он. — Надеюсь, у меня еще будет возможность вас отблагодарить.

Холмс снисходительно улыбнулся.

— Я думаю, что ближайшие несколько лет у вас на это не будет времени, — сказал он. — Да, кстати, а что вы положили в штабель рядом со своими старыми штанами? Мертвую собаку? Кролика? Что? Ах, не хотите говорить! Ну что же вы, это так некрасиво! Ну-ну Все же мне кажется, что пары кроликов вполне должно было хватить и на кровь, и на обгоревшие останки в золе. Если когда-нибудь решите написать об этом деле, Ватсон, можете назвать кроликов.

Приключение с пляшущими человечками

{27}

Вот уже несколько часов Холмс сидел, скрючившись над химическим сосудом, в котором бурлила какая-то исключительно зловонная жидкость. Голова его была низко опущена, и с моего места он казался похожим на странную худую птицу со светло-серым оперением и черным хохолком.

— Стало быть, Ватсон, — вдруг заговорил он, — вы не намерены вкладывать сбережения в южноафриканские ценные бумаги?

От неожиданности я вздрогнул. Хоть я давно уже привык к необычным способностям Холмса, это внезапное вторжение в мои самые сокровенные мысли было для меня совершенно необъяснимым.

— Черт возьми, как вы догадались? — изумленно воскликнул я.

Он повернулся на стуле с дымящейся пробиркой в руке и устремил на меня свои лукавые глубоко посаженные глаза.

— Признайтесь, Ватсон, вы очень удивлены, — усмехнулся он.

— Я просто поражен!

— Надо бы взять у вас расписку в этом.

— Это еще зачем?

— Затем, что уже через пять минут вы будете удивляться тому насколько это просто.

— Я отказываюсь в это верить.

— Видите ли, дорогой Ватсон, — он поставил пробирку на стойку и с видом профессора перед аудиторией принялся поучать меня, — построить последовательность выводов, каждый из которых в отдельности достаточно прост и опирается на предыдущий, не так уж сложно. Если после этого отбросить все промежуточные звенья и преподнести собеседнику лишь отправную точку и конечный результат, можно произвести порой необоснованно сильное впечатление. В вашем случае было достаточно просто, взглянув на складку между указательным и большим пальцами вашей левой руки, понять, что вы не намерены вкладывать свои скромные сбережения в золотые прииски.

— Что-то я не вижу связи.

— И это неудивительно, но я сейчас покажу вам, что связь есть, и очень тесная. Вот недостающие звенья простейшей цепочки. Первое: когда вы вчера вернулись из клуба, между указательным и большим пальцами вашей левой руки были следы мела. Второе: это место вы натираете мелом, когда играете в бильярд, чтобы придать устойчивость кию. Третье: в бильярд вы играете только с Терстоуном. Четвертое: четыре недели назад вы рассказывали мне, что Терстоун собирается приобрести кое-какие южноафриканские ценные бумаги, которые поступят в продажу через месяц, и предложил вам вступить в долю. Пятое: ваша чековая книжка заперта в выдвижном ящике моего письменного стола, и ключа вы у меня не просили. И шестое: вы не намерены вкладывать свои деньги в это предприятие.

— Поразительно, до чего просто!

— Вот именно! — Он, похоже, слегка обиделся. — Любая задача кажется до смешного простой, когда тебе объясняют ее решение. А вот вам задачка без объяснений. Посмотрим, друг мой, что вы на это скажете.

Он бросил на стол лист бумаги и снова повернулся к своим колбам и пробиркам.

Я с удивлением воззрился на нелепые иероглифы, изображенные на бумаге.

— Холмс, но это же явно детские рисунки, — воскликнул я.

— Это вы так считаете.

— Что же еще это может быть?

— Как раз это мистер Хилтон Кьюбитт из Ридлинг-Торп-Мэнор в Норфолке очень хотел бы узнать. Эта головоломка пришла с первой почтой, сам он собирался приехать следующим поездом. Я слышу, в дверь звонят. Думаю, это как раз он.

На лестнице послышались тяжелые шаги, и в следующий миг в комнату вошел высокий чисто выбритый мужчина, ясные глаза и здоровый румянец которого указывали на то, что на туманной Бейкер-стрит он лишь гость. Вместе с его появлением в нашей гостиной как будто повеяло чистым и бодрящим восточным ветром. Пожав руки нам обоим, он уже хотел сесть, но тут его взгляд натолкнулся на лежащую на столе бумагу со странными значками, которую я только что рассматривал.

— Ну что, мистер Холмс, вы что-нибудь поняли? — воскликнул он. — Я слышал, что вы любите всякие необычные задачки, и, сдается мне, это как раз одна из таких. Я специально послал эту бумажку заранее, чтобы у вас было время изучить ее.

— Действительно, весьма любопытный документ, — кивнул Холмс. — С первого взгляда кажется, что это обычный детский рисунок. Нарисованные в ряд танцующие фигурки. Почему вы ему придаете такое значение?

— Это не я, мистер Холмс, это Илси, моя жена, придает. Бумажка эта напугала ее до полусмерти. Сама она ничего не говорит, но я же вижу, как она боится. Поэтому-то я и решил выяснить, что все это значит.

Холмс взял бумажку и поднял так, чтобы на нее падал солнечный свет. Это была вырванная из тетради страничка. На ней карандашом были нарисованы вот такие значки:

Какое-то время Холмс рассматривал эти фигурки, потом, аккуратно сложив листок, спрятал его в свою карманную записную книжку.

— Похоже, это очень интересное и необычное дело, — сказал он. — В письме вы сообщили кое-какие подробности, но я был бы вам очень признателен, если бы вы повторили все для моего друга доктора Ватсона.

— Ну, вообще-то рассказчик я так себе, — смущенно проговорил наш посетитель, то сжимая, то разжимая большие сильные руки. — Если вам что-нибудь будет непонятно, спрашивайте. Начать нужно с того, что в прошлом году я женился, но мне бы хотелось, чтобы вы знали, что, хоть я человек небогатый, мои предки прожили в Ридлинг-Торпе пять веков, и в графстве Норфолк мой род самый известный. В прошлом году я приехал в Лондон на праздники и решил остановиться в гостинице на Рассел-сквер, в которой жил Паркер, викарий нашего прихода. Там я повстречался с молодой американкой… Ее фамилия была Патрик… Илси Патрик. Мы подружились и, когда через месяц я должен был уезжать, понял, что влюбился в нее по уши. Надо сказать, она отвечала мне взаимностью, поэтому мы сыграли небольшую свадьбу, и в Норфолк я вернулся уже не один, а с женой. Вам, мистер Холмс, наверное, покажется странным, что представитель старинного рода может просто так взять и жениться на женщине, ничего не зная ни о ее прошлом, ни о ее семье, но, поверьте, если бы вы ее хоть раз увидели, вы бы меня поняли.

Она очень хотела этой свадьбы, моя Илси, но не настаивала на ней. «Я за свою жизнь была знакома с разными людьми, — говорила она. — Но я хочу забыть их всех. Мне не хочется вспоминать прошлое, потому что мне это больно. Нет-нет, Хилтон, я не из тех женщин, которым есть чего стыдиться, но, если вы возьмете меня в жены, вам придется довериться мне и позволить держать в тайне все, что было со мной до того, как я стану принадлежать вам. Если это условие кажется вам неприемлемым, что ж, тогда возвращайтесь в Норфолк, а я останусь здесь и буду дальше жить в одиночестве». Это было сказано за день до свадьбы. Я ответил, что готов взять ее на этих условиях, пообещал никогда не расспрашивать ее о прошлом и с тех пор ни разу не нарушил своего слова.

Вот уже год как мы женаты и все это время были счастливы. Но около месяца назад я заметил первые признаки надвигающейся беды. В один прекрасный день моя жена получила письмо из Америки. Я понял, что оно из Америки, потому что увидел на конверте американскую марку. Так вот, взяв в руки письмо, она страшно побледнела, а прочитав его, бросила в камин. После этого она ни разу не вспоминала его, и я тоже, ведь слово есть слово, да только с тех пор она утратила покой. Я постоянно вижу в ее глазах страх, как будто каждую секунду она ждет чего-то нехорошего. Ей было бы намного легче, если бы она доверилась мне, ведь я самый близкий ей человек… Но, пока она сама не заговорит об этом, мне остается молчать и ждать. Мистер Холмс, она очень хороший человек, я ей безгранично доверяю и уверен, что, если какая-то беда и случилась с ней в прошлом, то не по ее вине. Я всего лишь простой норфолкский сквайр, но во всей Англии не найти другого человека, который так бы дорожил честью своего рода, как я. Она это прекрасно знает и знала еще до того, как вышла за меня замуж. Она бы ни за что не бросила на нее тень… В этом я уверен.

Теперь я перейду к самой удивительной части моего рассказа. Где-то неделю назад… в прошлый вторник это было… на одном из подоконников я обнаружил нарисованных мелом пляшущих человечков, таких же, как на этой бумажке. Я подумал, что это дело рук мальчишки, который помогает нашему конюху, но он клянется, что не делал этого. Как бы то ни было, они появились там ночью. Я этих человечков стер и жене о них рассказал только потом. К мое му удивлению, она очень серьезно отнеслась к этому и попросила, если я еще увижу где-нибудь такие картинки, показать их ей. Неделю все было тихо, но вчера утром на солнечных часах в саду я обнаружил вот эту вот бумажку. Я показал ее Илси, но лучше бы я этого не делал, потому что, увидев эти каракули, она лишилась чувств и с тех пор ходит точно в воду опущенная. В ее глазах я все время вижу страх. Тогда-то я и послал вам, мистер Холмс, письмо с этими картинками. В полицию ведь с таким не сунешься, засмеют, но я надеюсь, что вы мне поможете. Я человек небогатый, но, если моей любимой жене грозит беда, я все отдам, лишь бы уберечь ее.

Хороший он был человек, этот истинный представитель старой доброй Англии, простой, открытый и благородный, с честными голубыми глазами и широким приветливым лицом. Любовь и преданность жене словно озаряли его черты внутренним светом. Очень внимательно выслушав его рассказ, Холмс на какое-то время задумался.

— Не кажется ли вам, мистер Кьюбитт, — наконец заговорил он, — что лучше всего вам было бы напрямик обратиться к своей супруге и все же попросить ее поделиться с вами своей тайной.

Хилтон Кьюбитт покачал своей большой головой.

— Нет, мистер Холмс. Как говорится, дал слово — держи. Если Илси захочет мне что-нибудь рассказать, расскажет сама, и я не стану у нее ничего выпытывать. Но я имею право попытаться самостоятельно во всем разобраться… И я это сделаю.

— Что ж, в таком случае я буду рад помочь вам. Во-первых, вы не слышали, чтобы где-нибудь в вашей округе появились незнакомые люди?

— Нет.

— Насколько я понимаю, вы живете в очень небольшой деревне, и любое новое лицо вызвало бы разговоры, верно?

— Конечно, если бы где-то рядом появился кто-то незнакомый, я бы об этом узнал, но неподалеку от нас есть пляжи и тамошние фермеры сдают жилье приезжим.

— В этих рисунках явно заключен какой-то смысл. Если это послание составлено на основе случайного подбора, может оказаться, что расшифровать его нам не удастся, если же они систематизированы, я не сомневаюсь, что мы доберемся до сути. Однако по такой короткой надписи я ничего не могу определить, и то, что вы нам рассказали, не дает никаких зацепок. Я считаю, вам лучше всего вернуться в Норфолк, быть настороже и, если появятся новые пляшущие человечки, скопировать их как можно более точно и прислать мне. Эх, как жаль, что мы не имеем репродукции того первого послания, которое было написано мелом на подоконнике! Осторожно расспросите соседей, не встречались ли им в ваших краях незнакомцы. Когда появятся новости, снова приезжайте ко мне. Вот и все, что я могу вам посоветовать, мистер Хилтон Кьюбитт. Если произойдет что-нибудь непредвиденное, я сразу же сам приеду к вам в Норфолк.

Этот разговор произвел на Шерлока Холмса сильное впечатление. В течение нескольких последующих дней я не раз замечал, как он доставал из своей записной книжки этот листок и подолгу в задумчивости рассматривал изображенные на ней странные человеческие фигурки. Однако впервые он заговорил об этой истории лишь недели через две или около того. Я собирался уходить по каким-то своим делам, когда он остановил меня.

— Ватсон, не могли бы вы задержаться?

— Зачем?

— Сегодня утром я получил сообщение от Хилтона Кьюбитта… Вы помните Хилтона Кьюбитта с пляшущими человечками? Сегодня в час двадцать он должен прибыть на Ливерпуль-стрит{28}. С минуты на минуту он будет здесь. По его телеграмме я понял, что произошло что-то важное, о чем он хочет сообщить.

Долго нам ждать не пришлось, потому что наш норфолкский сквайр времени не тратил и прямо с вокзала на кебе приехал к нам. Выглядел он подавленным и взволнованным, под глазами были круги, лоб избороздили морщины.

— Меня эта история очень беспокоит, мистер Холмс, — сказал он, устало опускаясь в кресло. — Знать, что вокруг тебя крутятся какие-то непонятные люди, которые явно что-то замышляют, — чувство само по себе неприятное, но видеть, как это постепенно убивает жену и не иметь возможности вмешаться, — это просто невыносимо. Она просто тает… просто тает на глазах.

— Она по-прежнему молчит?

— Да, мистер Холмс. Хотя были минуты, когда она очень хотела мне все рассказать, я готов в этом поклясться, но бедная девочка так и не смогла решиться. Я пытался помочь ей, но, наверное, что-то не то сделал и только сбил ее. Она заводила разговор о моих предках, о том, как нас уважают в графстве, и о том, как мы должны гордиться, что ничем не запятнали свою честь. Я-то чувствовал, что все это неспроста, но как-то так получалось, что разговоры обрывались на середине.

— Но вы сами что-нибудь выяснили?

— Много чего, мистер Холмс. Во-первых, я привез вам несколько порций новых пляшущих человечков, но главное — я видел этого парня.

— Что, вы видели человека, который их рисует?

— Да, я видел, как он это делает. Но я расскажу все по порядку. Когда я вернулся домой после встречи с вами, первое, что я увидел на следующее утро, — это новых человечков. Они были нарисованы мелом на черной деревянной двери сарая, где я храню разные инструменты. Он стоит у газона прямехонько перед окнами на фасаде. Я тщательно перерисовал все. Вот, пожалуйста.

Он достал лист бумаги, развернул его и положил на стол. Вот что на нем было изображено:

— Превосходно! — воскликнул Холмс. — Превосходно! Продолжайте, прошу вас.

— Перерисовав все это на бумагу я значки стер, но через два дня утром снова увидел человечков. Вот копия.

Холмс довольно потер руки и усмехнулся.

— Материал накапливается, — сказал он.

— Через три дня на солнечных часах в саду я нашел записку, придавленную камнем. Вот она. Как видите, фигурки точно такие же, как на последней надписи мелом. После этого я решил устроить засаду. Достал свой револьвер и засел у себя в кабинете, окно которого выходит на газон и сад. Часа в два ночи, когда я сидел у окна в полной темноте, только луна светила за окном, я услышал у себя за спиной шаги. Я обернулся и увидел жену в накинутом халате. Она пришла спросить, почему я не ложусь. Ну, я ей честно признался, что хочу выяснить, кому это вздумалось так шутить с нами. Илси сказала, что это просто глупости, на которые мне не стоит обращать внимания.

«Если это тебя так раздражает, Хилтон, мы можем уехать куда-нибудь вдвоем. Забудем про все», — предложила она мне.

«Что ж, это значит, из-за чьих-то дурацких шуток убегать из дому? — сказал тогда я. — Да над нами же все графство смеяться будет».

«Ну хорошо, ложись спать, утром все обсудим», — ответила она.

И когда она произносила эти слова, я заметил, что ее лицо, казавшееся в лунном свете совсем белым, побледнело еще сильнее, а пальцы сжались у меня на плече. В тени сарая что-то двигалось. Я разглядел темную скрюченную фигуру, человек прокрался из-за угла к двери и присел на корточки. Схватив револьвер, я ринулся к выходу, но жена вдруг обхватила меня обеими руками, да так сильно, что я остановился. Я попытался ее от себя отцепить, но она только сильнее сжимала объятия. Когда мне наконец удалось освободиться и я вышел на двор, там уже никого не было. Но этот человек оставил очередное послание: на двери красовался точно такой же набор человечков, который я до этого видел уже два раза. Вот они, на этой бумажке. Больше никаких его следов я не нашел, хоть и облазил весь двор. Но самое удивительное то, что он наверняка все это время был где-то рядом, потому что, когда я утром снова осмотрел дверь, оказалось, что внизу под последней надписью он пририсовал еще один ряд.

— Вы его скопировали?

— Да. Он очень короткий, но я все срисовал на бумажку, вот она.

Он достал очередной лист, и вот какой танец был изображен на ней:

— Скажите, — по глазам Холмса было видно, что он очень взволнован, — эта надпись была больше похожа на приписку к предыдущей или выглядела как отдельная строка?

— Первый рисунок был на одной панели двери, а этот — на другой.

— Превосходно! Для нас этот рисунок самый важный. Это вселяет в меня надежду. Мистер Хилтон Кьюбитт, что же было дальше?

— Да в общем-то ничего, мистер Холмс. Я сильно рассердился на жену за то, что она не дала мне поймать этого трусливого негодяя. Она сказала, что испугалась за меня, но, знаете, мне на секунду подумалось, что на самом деле это она за него испугалась. Я не сомневаюсь, что Илси знает, кто этот человек и что означают эти странные рисунки. Но, мистер Холмс, у жены был такой взгляд и такой голос, что я все же решил, будто она и впрямь боялась, как бы чего не случилось со мной. Вот и все, теперь я очень жду от вас совета, что же мне делать дальше. Мне бы, честно говоря, больше всего хотелось взять с полдюжины своих парней, рассадить их в кустах и, когда этот малый опять к нам сунется, так его приветить, чтобы он навсегда забыл дорогу к моему дому.

— Боюсь, что не такое простое это дело, чтобы можно было решить его подобными действиями, — сказал Холмс. — Как долго вы можете пробыть в Лондоне?

— Я сегодня же должен вернуться домой. Ни за что не оставлю жену одну на ночь. Видите ли, когда я уезжал, она очень волновалась и умоляла меня вернуться.

— Да, конечно. Если бы вы могли задержаться на день-два, я, возможно, поехал бы вместе с вами. А так — оставьте мне эти бумаги, и я думаю, что в скором времени я вас навещу и мы сможем уладить ваше дело.

Пока наш посетитель не ушел, Шерлок Холмс сохранял профессиональное спокойствие, хотя я, прекрасно зная его, конечно же, видел, как сильно он взволнован, но, как только за широкой спиной Хилтона Кьюбитта закрылась дверь, Холмс тут же бросился к столу, разложил перед собой листы с пляшущими человечками и погрузился в сложнейшие вычисления. Работа продолжалась два часа, он исписывал страницу за страницей цифрами и буквами, рисовал человечков и был так поглощен этой кропотливой работой, что о моем присутствии даже не вспоминал. Иногда он, довольный результатом, начинал что-то напевать или насвистывать, иногда надолго погружался в тяжелые раздумья и в такие минуты сидел, уставившись невидящим взглядом в одну точку, сосредоточенно сдвинув брови. Наконец он, довольный результатом, вскочил со стула и принялся взволнованно расхаживать по комнате, потирая руки. Потом на телеграфном бланке написал длинную телеграмму.

— Если ответ на это будет таким, как я ожидаю, — сказал он, — у вас, Ватсон, появится возможность добавить в свою коллекцию преинтересный случай. Надеюсь, завтра же мы сможем отправиться в Норфолк и раскрыть нашему другу глаза на причину его мучений.

Признаться, я сгорал от любопытства, но мне было хорошо известно, что Холмс любил сам решать, когда и как давать пояснения, поэтому решил не задавать вопросов, пока он сам не посчитает нужным все рассказать.

Однако ответ на его телеграмму задерживался, и два последующих дня прошли в нетерпеливом ожидании. Холмс настороженно прислушивался к каждому звонку в дверь. Вечером второго дня пришло письмо от Хилтона Кьюбитта. В Ридлинг-Торпе все было спокойно, за исключением того, что утром на подставке солнечных часов появилась новая длинная надпись. Копию ее он вложил в конверт. Вот ее репродукция:

На несколько минут Холмс склонился над этим причудливым рисунком и вдруг с удивленно-взволнованным возгласом поднял голову. В глазах его читалась тревога.

— Мы позволили этому делу зайти слишком далеко! — сказал он. — Мы еще успеваем на поезд в Норт-Уолшем{29}?

Я заглянул в расписание. Последний поезд только что ушел.

— Значит, мы позавтракаем пораньше и поедем первым утренним поездом, — объявил Холмс. — Наше присутствие там необходимо. А! Вот наконец и каблограмма{30}, которой я ждал. Одну секунду, миссис Хадсон, может быть, понадобится дать ответ… Нет, все так, как я и предполагал. Это послание доказывает, что нам нужно как можно скорее объяснить Хилтону Кьюбитту, что происходит. Наш простодушный норфолкский сквайр угодил в сложную и опасную паутину.

Будущее подтвердило слова Холмса. Подходя к страшному концу этой истории, которая вначале показалась мне забавной и несерьезной, я снова ощущаю то смятение и ужас, которые мне тогда довелось пережить. Как бы мне ни хотелось сообщить читателям, что все закончилось благополучно, но я, являясь лишь хроникером, обязан придерживаться истины и не имею права ни приукрасить, ни обойти вниманием трагическую развязку событий, которые на несколько дней всколыхнули всю Англию и заставили ее говорить о Ридлинг-Торп-Мэноре.

Едва мы сошли с поезда в Норт-Уолшеме и упомянули название поместья, как к нам поспешил начальник станции.

— Вы, наверное, следователи из Лондона? — взволнованно спросил он.

По лицу Холмса скользнула тень.

— Я спрашиваю, потому что инспектор Мартин из Норвича{31} только что приехал. Или вы врачи? Она еще жива… Пока, по крайней мере. Может быть, вы еще успеете спасти ее… для виселицы.

Холмс побледнел.

— Да, мы направляемся в Ридлинг-Торп-Мэнор, — сказал он, — но о том, что там произошло, нам ничего не известно.

— Такой ужас! — запричитал начальник станции. — Они оба застрелены, и мистер Хилтон Кьюбитт, и его жена. Сначала она выстрелила в него, потом в себя… Так слуги говорят. Он мертв, она при смерти. Боже, Боже! Один из старейших родов Норфолка! Все их так уважали.

Не теряя ни секунды, Холмс бросился к экипажу и все долгие семь миль пути не проронил ни слова. Не часто мне приходилось видеть его в таком подавленном состоянии. В поезде, пока мы ехали из Лондона, он не находил себе места и с тревогой просматривал утренние газеты, но теперь, поняв, что его самые худшие опасения оправдались, погрузился в задумчивую печаль. В экипаже он откинулся на спинку сиденья и смотрел перед собой в одну точку, не замечая ничего вокруг. А тут было на что посмотреть, потому что мы проезжали места не менее живописные, чем в любом другом уголке нашей родины. По редким коттеджам можно было судить о жизни современного населения этого края, но густо рассыпанные по зеленым равнинам величественные старинные церкви с огромными квадратными башнями указывали на славную историю и былое процветание некогда великого королевства Восточная Англия. Наконец, когда за зеленью полей норфолкских прибрежных равнин лиловой лентой блеснула гладь Немецкого моря{32}, извозчик указал хлыстом на два старинных кирпичных, переложенных деревянными балками фронтона, которые возвышались над небольшой рощицей.

— Ридлинг-Торп-Мэнор, — сказал он.

Когда мы подъехали к зданию, я увидел портик, газон, приспособленный для игры в теннис, черный сарай чуть в стороне и солнечные часы на каменной ножке, с которыми была связана эта странная история. Ненамного опередив нас, у дома остановился высокий двухместный экипаж, из которого выпрыгнул юркий человечек с блестящими усами. Он представился инспектором Мартином из Норфолкского отделения полиции и был немало удивлен, услышав имя моего спутника.

— Мистер Холмс? Но позвольте, преступление было совершено только сегодня утром в три часа. Как же вы могли узнать о нем в Лондоне и добраться сюда одновременно со мной?

— Я предвидел это преступление и ехал, чтобы предотвратить его.

— Значит, в вашем распоряжении должны иметься важные улики, о которых нам пока не известно, ведь соседи в один голос говорят, что эта пара жила очень дружно.

— Из улик у меня есть только пляшущие человечки, — сказал Холмс. — Я все объясню позже. Ну а пока, раз уж трагедии избежать не удалось, мне бы очень хотелось пустить все свои знания на то, чтобы свершилось правосудие. Мы можем провести расследование вместе или вы предпочитаете, чтобы я действовал независимо?

— Для меня большая честь работать с вами, мистер Холмс, — прочувствованно воскликнул инспектор.

— В таком случае я бы хотел без дальнейших проволочек приступить к изучению улик и осмотреть место преступления.

Инспектор Мартин благоразумно предоставил моему другу полную свободу действий, сам же решил ограничиться внимательным наблюдением за его работой. Из комнаты миссис Хилтон Кьюбитт только что спустился местный врач, старик с совершенно седыми волосами, и сообщил, что рана ее очень серьезная, но не смертельная, пуля прошла через лобную долю мозга, поэтому она, скорее всего, придет в сознание не скоро. На вопрос, стреляла ли миссис Кьюбитт сама в себя или выстрел был произведен кем-то другим, доктор не мог дать однозначного ответа, лишь одно мог сказать с уверенностью: пуля была выпущена с очень близкого расстояния. В комнате найден один револьвер с двумя пустыми гнездами в барабане. Мистер Хилтон Кьюбитт получил ранение в сердце и скончался мгновенно. В равной степени можно было предположить, что либо он сначала выстрелил в жену, а потом в себя, либо убийцей была она, поскольку револьвер лежал на полу между ними на равном расстоянии от обоих.

— Тело мистера Кьюбитта уже унесли? — спросил Холмс.

— Мы все оставили как есть, только леди отнесли в ее комнату. Нельзя же было оставлять ее умирать на полу.

— Вы давно здесь находитесь, доктор?

— С четырех часов.

— Здесь кто-нибудь еще есть?

— Да, констебль.

— Так вы ничего не трогали?

— Ничего.

— Вы поступили весьма осмотрительно. А кто вас вызвал?

— Горничная Сондерс.

— Это она подняла тревогу?

— Она и миссис Кинг, кухарка.

— Где они сейчас?

— В кухне, наверное.

— Тогда лучше немедленно поговорить с ними.

Старый зал с облицованными дубом стенами и высокими окнами был превращен в следственное помещение. Холмс сидел в большом старинном кресле, и на его осунувшемся лице из-под решительно сведенных бровей холодно сверкали глаза. В них я увидел неумолимую готовность посвятить свою жизнь решению этой загадки, с тем чтобы клиент, которого он не сумел спасти, был отмщен. В этом же зале собралась и вся колоритная компания: щеголеватый инспектор Мартин, старый седовласый сельский врач, ваш покорный слуга и невозмутимый деревенский полицейский.

Обе женщины дали четкие и ясные показания. Разбудил их звук выстрела, через минуту после которого последовал еще один. Спальни женщин находятся по соседству, и миссис Кинг, вскочив с кровати, побежала к миссис Сондерс. Вместе они спустились по лестнице и увидели, что дверь в кабинет открыта и внутри на столе горит свеча. Хозяин их лежал на полу лицом вниз в середине комнаты. Он был мертв. У окна корчилась его жена, она полулежала, прислонясь головой к стене. Из страшной раны на голове хлестала кровь. Она тяжело дышала, но сказать ничего не могла. В коридоре, как и в кабинете, было полно дыма и стоял резкий запах пороха. Окно совершенно точно было закрыто и заперто изнутри. Обе женщины в этом не сомневались. Они сразу же послали за врачом и констеблем. Потом с помощью конюха и его помощника они перенесли хозяйку в ее комнату. Вечером хозяйка и хозяин собирались ложиться спать. Когда их нашли, она была в платье, он — в халате, накинутом поверх ночной сорочки. В кабинете ничего не трогали. Между мужем и женой ссор никогда не замечалось, наоборот, все знали, что они очень преданы друг другу.

Таковы были основные пункты показаний служанок. Отвечая инспектору Мартину, они сообщили, что все двери были заперты изнутри и из дома выйти не мог никто. Отвечая Холмсу, они обе вспомнили, что почувствовали запах пороха сразу, как только вышли из своих спален.

— На это обстоятельство я обращаю ваше особое внимание, — сказал Холмс своему коллеге. — А теперь, я думаю, мы можем приступить к тщательному осмотру помещения.

Кабинет оказался небольшой комнатой, три стены которого были заняты книжными полками, рядом с выходящим в сад окном со скользящей рамой стоял письменный стол. Первым, на что мы обратили внимание, было могучее тело несчастного сквайра, распростертое на полу. Судя по тому, как сидела на нем одежда, он примчался в свой кабинет прямо из постели. Стреляли в него спереди. Пуля прошла через сердце, но осталась внутри. Наверняка смерть наступила мгновенно и была безболезненной. Ни на одежде, ни на руках убитого следов пороха не было. По словам сельского врача, у леди следы пороха имелись на голове, но не на руках.

— Отсутствие следов пороха не говорит ни о чем, но их наличие может сказать очень многое, — пояснил Холмс. — Если только порох из плохо вставленного патрона случайно не высыплется, можно стрелять много раз и на руке не останется никаких следов. Думаю, теперь тело мистера Кьюбитта можно унести. Доктор, вы, я полагаю, не нашли пулю, которой была ранена леди?

— Для этого потребуется серьезная операция. Но в револьвере осталось четыре патрона, значит, сделано было два выстрела. Раз ранено два человека, нам, стало быть, известна судьба каждой из пуль.

— Так кажется на первый взгляд, — сказал Холмс. — Но, может быть, вам известна и судьба пули, которая пробила окно?

Он резко развернулся и длинным худым пальцем указал на небольшое круглое отверстие в раме нижней створки окна примерно в дюйме над подоконником.

— Господи! — удивился инспектор. — Как вы это заметили?

— Я знал, что искать.

— Удивительно! — воскликнул сельский врач. — Конечно же, вы правы, сэр. Значит, произведено три выстрела, а раз так, в комнате должен был присутствовать кто-то третий. Но кто это мог быть и как ему удалось уйти?

— Вот этим вопросом мы сейчас и займемся, — сказал Холмс. — Инспектор Мартин, вы помните, когда служанки сказали, что почувствовали запах пороха, как только вышли из своих комнат, я отметил это как чрезвычайно важное обстоятельство?

— Да, сэр, но, признаюсь, я не совсем понял почему.

— Это говорит о том, что в то время, когда стреляли, окно и дверь кабинета были открыты. Только благодаря сквозняку дым мог так быстро распространиться по дому. Однако и дверь, и окно были открыты очень недолго.

— Почему вы так решили?

— Потому что края свечки остались почти ровными. Пламя колыхалось совсем недолго.

— Поразительно! — искренне изумился инспектор. — Просто поразительно!

— Убедившись, что во время трагедии окно было открыто, я предположил, что в деле участвовал и третий персонаж, который стоял за открытым окном и стрелял в комнату. Любой выстрел в его сторону мог попасть в раму. Я ее осмотрел и, разумеется, увидел пулевое отверстие.

— Но как объяснить то, что окно было закрыто и даже заперто?

— Его инстинктивно закрыла женщина. Постойте-ка, а это что такое?

Внимание Холмса привлекла к себе дамская сумочка, которая стояла на столе, небольшая аккуратная сумочка из крокодиловой кожи с серебряной застежкой. Холмс раскрыл ее и перевернул, чтобы высыпать содержимое. На стол выпали двадцать пятидесятифунтовых банкнот, стянутых каучуковой нитью. Больше в сумочке не было ничего.

— Это надо сохранить до суда, — сказал Холмс, передавая деньги инспектору. — Теперь крайне важно найти третью пулю, которая, судя по тому, как она расщепила древесину, прошла через раму со стороны комнаты. Я бы хотел еще задать пару вопросов миссис Кинг, кухарке. Миссис Кинг, вы сказали, что проснулись от громкого выстрела. Этим вы хотите сказать, что он был громче, чем последующий?

— Не знаю, сэр, я же, когда услышала его, спала. Но он действительно показался мне очень громким.

— А может быть, это два выстрела прозвучали почти одновременно?

— Не могу сказать, сэр.

— Я думаю, что так и было. Инспектор Мартин, мне кажется, в этой комнате ничего нового мы уже не найдем. Давайте проверим, не порадует ли нас свежими уликами сад.

Под самым окном кабинета располагалась цветочная клумба. Мы направились к ней, и удивлению нашему не было предела, когда оказалось, что все цветы на ней вытоптаны, а земля усеяна многочисленными следами ног. Это были большие, явно мужские отпечатки, причем подошвы обуви, которые оставили их, были странной вытянутой формы, с очень длинными носками. Холмс азартно бросился в траву и принялся рыскать по клумбе, как охотничья собака в поисках раненой птицы. Наконец, удовлетворенно вскрикнув, он поднял с земли небольшой медный цилиндр.

— Я так и думал, — сказал он. — Его револьвер оснащен выбрасывателем. Вот вам и третья гильза. Инспектор Мартин, мне кажется, наше дело близится к завершению.

На лице провинциального инспектора отразилось истинное восхищение тем, как быстро и мастерски мой друг проводит расследование. Если поначалу он и старался вести себя с Холмсом на равных, то теперь, преисполнившись уважения, готов был беспрекословно выполнять любые его указания.

— У вас уже есть подозреваемый? — спросил он.

— Об этом я скажу позже. В этом деле кое-что мне еще не понятно. Если не возражаете, я бы хотел сначала закончить работу, а уж потом предоставить вам полный и окончательный результат.

— Как пожелаете, мистер Холмс. Только бы это помогло найти преступника.

— Я не собираюсь ничего скрывать, просто сейчас нет времени на сложные и пространные объяснения. У меня в руках все нити. Даже если леди так и не придет в сознание, мы сможем восстановить события прошлой ночи и добиться торжества правосудия. Во-первых, мне нужно знать, есть ли где-нибудь гостиница или постоялый двор с названием «Элридж».

Слуг опросили, но никто из них о таком заведении не слышал. Лишь помощник конюха вспомнил, что в нескольких милях в сторону Ист-Ростона живет фермер по фамилии Элридж.

— Его ферма находится в стороне от других?

— Да, сэр, очень далеко.

— Возможно, там еще не слышали о том, что произошло здесь ночью?

— Может быть, сэр.

Ненадолго задумавшись, Холмс улыбнулся.

— Седлай коня, мой мальчик, — сказал он. — Я хочу, чтобы ты отвез записку на ферму Элриджа.

Он достал из кармана бумажки с пляшущими человечками, разложил их перед собой на столе, какое-то время над ними поколдовал и наконец передал помощнику конюха записку с указанием передать ее лично в руки адресату и ни в коем случае не отвечать ни на какие вопросы, если его о чем-то будут спрашивать. Я случайно заметил краешек записки, на которой странным, неровным, очень не похожим на обычную четкую руку Холмса почерком было написано: «Мистеру Абу Слени, ферма Элридж, Ист-Рэстон, Норфолк».

— Мне кажется, инспектор, — заметил Холмс, — вам лучше вызвать телеграммой подкрепление, потому что, если я не ошибся в расчетах, сегодня вам придется везти в тюрьму чрезвычайно опасного преступника. Мальчик, который повезет мою записку, может по дороге отправить и вашу телеграмму. Ватсон, если днем есть поезд на Лондон, вернемся сегодня же — у меня остался незаконченным интереснейший химический анализ, а это дело идет к завершению.

Когда мальчик с запиской отправился исполнять поручение, Шерлок Холмс дал указания слугам: если в дом явится кто-нибудь посторонний и будет просить о встрече с миссис Хилтон Кьюбитт, о ее состоянии ничего гостю не рассказывать, а сразу вести его в гостиную. Он был очень серьезен и потребовал, чтобы его указания были исполнены в точности. Наконец он отправился в гостиную, объявив, что дальнейшее развитие событий от нас теперь не зависит, все могут заниматься своими делами, потому что нам остается лишь ждать. Престарелый врач отправился к своим пациентам, с Холмсом остались я и инспектор.

— Я думаю, что могу помочь вам провести свободное время интересно и с пользой для дела, — сказал Холмс, пододвигая к письменному столу стул и раскладывая перед нами разнообразные бумажки, на которых были запечатлены танцы странных человечков. — Но вначале, Ватсон, я бы хотел извиниться перед вами за то, что позволил вашему врожденному любопытству терзать вас так долго. Для вас же, инспектор, все это дело будет хорошей наукой на будущее. Во-первых, я должен рассказать вам о тех любопытных обстоятельствах, которые мы обсуждали с мистером Хилтоном Кьюбиттом на Бейкер-стрит, — и он вкратце поведал инспектору факты, уже известные читателю. — И вот передо мной лежат эти удивительные рисунки, которые могли бы показаться забавными, если бы они не стали предвестниками такой ужасной трагедии. Я довольно хорошо разбираюсь в шифрах и даже написал небольшую монографию на эту тему, в которой проанализировал сто шестьдесят различных видов тайнописи, но, должен признаться, этот шифр был для меня совершенно новым. Автор этой системы наверняка ставил перед собой цель создать такой шифр, чтобы человек непосвященный, увидев эти якобы детские рисунки, даже не подумал, что перед ним тайное послание.

Однако, поняв, что эти значки передают буквы, и применив к ним обычные для всех видов шифров правила, разгадать шифр оказалось довольно просто. Правда, первое послание, которое попало мне в руки, было настолько коротким, что мне сразу стало понятно, что каких-то однозначных выводов на его основании сделать не удастся. Но тут мне в голову пришла удачная догадка. Приняв за рабочую версию, что каждый значок передает отдельную букву, я предположил, что имею дело с письмом, а письма обычно начинают с обращения. Зная, что имя той, кому, очевидно, предназначалось послание, Илси, я сопоставил эти четыре буквы с первыми четырьмя человечками и увидел, что действительно, как и буквы в имени, первые три фигурки разные, а четвертая совпадает с первой. Правда, четвертый человечек держал в руке флажок, но по тому, как располагались флажки в зашифрованном тексте, можно было предположить, что этот знак служит для того, чтобы разбивать предложения на слова.

Обратив внимание, что последнее в этом послании слово большей частью состоит из тех же значков, что и первое, я подставил соответствующие буквы и вот что получил: «СЛ??И». Что бы это могло быть? Что угодно. Если для того, чтобы попытаться расшифровать весь текст, пробовать подставлять наугад остальные буквы алфавита в разных комбинациях, это занятие может оказаться бесконечным. Поэтому мне оставалось только ждать нового материала. На следующую встречу со мной мистер Хилтон Кьюбитт привез три новых коротких предложения, последнее из которых, поскольку в нем не было флажков, состояло из одного слова. Из рассказа мистера Кьюбитта мне было известно, что предпоследняя надпись появлялась в разных местах трижды. Напрашивается мысль, что это либо вопрос, либо какая-то настойчивая просьба, это подтверждалось еще и тем, что самое последнее и самое короткое послание было написано самой леди, то есть, скорее всего, это был ее ответ. Итак, рассматривая третье послание, я увидел, что во втором после обращения «ИЛСИ» слове третий и последний, седьмой значок соответствуют букве «И». Может быть, неизвестный составитель шифровок так настойчиво приглашал миссис Кьюбит на встречу? Если это так, то за комбинацией «??И???И» вполне могло скрываться слово «ПРИХОДИ». Эту мысль нужно было проверить, и, подставив предположительно известные мне буквы в однословный ответ леди, я получил следующую комбинацию: «?И?О?Д?». И тут меня осенило. Конечно же, это был решительный ответ: «НИКОГДА». Я понял, что нахожусь на правильном пути.

Теперь в моем распоряжении было уже столько букв, что я вернулся к первому посланию. Расшифровать третье слово было очень просто. Я увидел сочетание «?Д?С?», и ничего другого, кроме как «ЗДЕСЬ», мне в голову не пришло. Получив букву «Е», я смог окончательно прочитать последнее слово первой надписи — «СЛЕНИ». Очевидно, это фамилия. Перед ней стояло слово из двух букв, оба значка мне пока еще известны не были. Перепробовав различные комбинации из оставшихся еще не раскрытыми букв, сложить предлог или какое-нибудь уместное по смыслу существительное я не смог. Оставались местоимения «ТЫ» и «ВЫ», но я был больше склонен думать, что перед фамилией стоит имя. Опять же, методом перебора еще не раскрытых букв я вышел на имя «АБ». Это очень распространенная в Америке краткая форма имени Абрахам, так что все сошлось. Итак, в первом послании осталось под вопросом лишь второе слово, состоящее из одной буквы. Разумеется, это могло быть только слово «Я». Таким образом, первый танец человечков превратился в предложение: «Илси, я здесь. Аб Слени».

Первое предложение дало мне важные буквы «Я» и «Д». Подставив их к уже известному мне началу третьего послания, я получил: «ИЛСИ ПРИХОДИ Я?Д?». Последнее слово здесь, конечно же, «ЖДУ», других вариантов нет.

Став счастливым обладателем букв «Ж» и «У», я без труда смог расправиться и со вторым посланием. Имея «Я ЖИ?У У ЭЛРИДЖА», я, разумеется, прочитал: «Я живу у Элриджа», посчитав, что «У Элриджа» — это название какой-нибудь гостиницы или постоялого двора.

Мы с инспектором Мартином, затаив дыхание, слушали рассказ моего друга о том, как он справился со столь сложной задачей.

— И что же вы сделали потом, сэр? — спросил инспектор.

— То, что Аб Слени — американец, подтверждает не только его имя, но и письмо из Америки, которое стало началом всех бед. К тому же у меня были основания подозревать, что это дело имеет криминальную подоплеку. И намеки леди на свое прошлое, и ее нежелание довериться мужу указывали на это. Поэтому я телеграфировал своему другу мистеру Вилсону Хагриву из Нью-Йоркского бюро полиции, который не раз обращался ко мне за помощью как к знатоку лондонского преступного мира. Я спросил, известно ли ему имя Аб Слени. Вот что он мне ответил: «Самый опасный бандит в Чикаго». В тот же вечер, когда я получил его ответ, Хилтон Кьюбитт прислал мне последнее послание от Слени. Подстановка известных мне букв дала следующий результат: «ИЛСИ ГО?ОВЬСЯ К С?ЕР?И». Добавление «Т» и «М» завершило текст, который не оставлял сомнения в том, что этот негодяй решил перейти от уговоров к угрозам, а, насколько я знаю чикагских бандитов, слов на ветер они не бросают. Я сразу же отправился со своим другом и коллегой доктором Ватсоном в Норфолк, но, к сожалению, худшее уже произошло.

— Для меня огромная честь работать рядом с вами, — от всей души признался инспектор, — но позвольте мне говорить прямо. Вы действуете самостоятельно и не отвечаете ни перед кем. Я же отвечаю перед своим начальством. Если этот Аб Слени с фермы Элриджа действительно убийца и если он сбежит, пока я сижу здесь, у меня будут большие неприятности.

— Не волнуйтесь, он не сбежит.

— Откуда вы знаете?

— Сбежать — значит признать вину.

— Тогда давайте поедем туда и арестуем его.

— Я жду его здесь с минуты на минуту.

— С чего вы взяли, что он приедет?

— Потому что я его пригласил.

— Как! Это невероятно, мистер Холмс! Неужели вы думаете, что ваше приглашение заставит его приехать? Да ведь это, наоборот, вызовет у него подозрение. Теперь он точно сбежит.

— Это зависит от того, как составить приглашение, — ответил Холмс. — Если я не ошибаюсь, вот и он.

На дороге показался человек, который широким шагом приближался к дому. Это был высокий складный мужчина, облаченный в серый фланелевый костюм. Из-под широкополой шляпы хищно выглядывал большой крючковатый нос, смуглое лицо поросло черной щетиной. Американец шел уверенно, нагловато помахивая тростью, словно он был здесь хозяином, и очень скоро мы услышали громкий требовательный звонок.

— Думаю, джентльмены, — понизив голос, сказал Холмс, — нам лучше занять места у двери. Когда имеешь дело с таким человеком, нужно быть готовым ко всему. Приготовьте наручники, инспектор. Разговаривать с ним буду я.

Следующая минута напряженного ожидания показалась нам очень долгой, это была одна из тех минут, которые не забываются до конца жизни. Потом дверь распахнулась и в гостиную вошел тот, кого мы ждали. В тот же миг Холмс приставил к его голове пистолет, а инспектор Мартин защелкнул на его запястьях наручники. Сделано это было так молниеносно и умело, что мужчина опомниться не успел, как оказался в неволе. Но потом, обведя нас горящими темными глазами, горько усмехнулся.

— Что ж, господа, на этот раз ваша взяла. Признаю, ловко сработали. Однако я пришел сюда по приглашению миссис Хилтон Кьюбитт. Только не говорите, что она в этом участвует! Не говорите, что она специально заманила меня в ловушку.

— Миссис Хилтон Кьюбитт тяжело ранена и находится между жизнью и смертью.

Мужчина горестно вскрикнул. Этот хриплый крик, наверное, был слышен по всему дому.

— Вы с ума сошли! — взъярился он. — Это он ранен, а не она. Разве мог я поднять руку на малышку Илси? Да, я угрожал ей — Господи, прости меня грешного, — но я бы не позволил и волосу упасть с ее прекрасной головки. Возьмите свои слова обратно… Слышите? Я не верю вам!

— Ее обнаружили раненой рядом с убитым мужем.

Застонав, он опустился на диван и уткнул лицо в ладони, сведенные наручниками. Пять минут он просидел молча, потом поднял голову и заговорил ровным голосом человека, смирившегося со страшной действительностью.

— Мне от вас нечего скрывать, господа, — сказал он. — Если я и застрелил того человека, то лишь потому, что он стрелял в меня первым, стало быть, это не убийство. Но если вы думаете, что это я ранил Илси, то вы не знаете ни меня, ни ее. Поверьте, я любил ее так, как не любил еще никто и никогда. И я имел на нее право, потому что несколько лет назад мы с ней обручились. Почему этот англичанин встал между нами? Кто он такой? Поверьте, я говорю правду, я имел право требовать, чтобы она вернулась ко мне.

— Она порвала с вами отношения, как только узнала, что вы за человек, — сурово сказал Холмс. — Она сбежала из Америки, чтобы никогда больше не видеть вас, и в Англии вышла замуж за достойного мужчину. Вы же ее выследили и начали преследовать, сделав ее жизнь невыносимой, намереваясь таким образом заставить женщину бросить мужа и сбежать с вами, хотя знали, как она вас ненавидит и боится. В результате погиб благородный человек, а его жена пыталась покончить с собой. Таково ваше участие в этом деле, мистер Аб Слени, и за это вам придется отвечать перед законом.

— Если Илси умрет, мне все равно, что будет со мной, — горько произнес американец. Потом раскрыл одну из ладоней, посмотрел на скомканную записку, которую сжимал все это время, и к нему как будто снова вернулись силы. — Послушайте-ка, мистер, а вы часом не пытаетесь меня запугать? — засомневался он. — Если леди так сильно ранена, как вы говорите, кто же тогда написал это?

Он бросил на стол смятый листочек.

— Это написал я, для того чтобы заманить вас сюда.

— Вы? Вы не могли этого написать, потому что никто в мире, кроме членов нашей шайки, не знает тайны пляшущих человечков.

— То, что было придумано одним человеком, всегда может быть постигнуто другим, — веско произнес Холмс. — Мистер Слени, вот приближается кеб, на котором вас отвезут в Норвич, но у вас еще есть время попытаться хоть как-то смягчить беду, которую вы натворили. Знаете ли вы, что миссис Хилтон Кьюбитт навлекла на себя подозрение в убийстве мужа и что только мое присутствие и известные мне сведения спасли ее от предъявления обвинения? Самое меньшее, что вы теперь можете для нее сделать, это заявить во всеуслышание, что она никоим образом, ни напрямую, ни косвенно, не виновна в этой трагедии.

— Ну, разумеется! — воскликнул американец. — И вообще, я думаю, что в моем положении самое лучшее теперь — говорить только правду.

— Я обязан предупредить, что это будет использовано против вас, — вскинулся инспектор, вспомнив о том, что удивительное британское уголовное право велит заботиться о соблюдении прав даже самых отъявленных преступников.

— И все-таки я рискну, — пожал плечами Слени. — Господа, во-первых, я хочу поставить вас в известность, что я знал эту леди еще по Чикаго, еще с тех пор, как она была ребенком. Нас в шайке было семеро, и отец Илси был у нас главным. Светлая голова был этот Патрик. Это он придумал шифр, который любой, кто не знал ключа, принял бы за обычные детские рисунки. Потом Илси как-то проведала о том, чем мы занимаемся. У нее были кое-какие собственные честные доходы, поэтому она собрала вещички и, даже не попрощавшись ни с кем из нас, уехала в Лондон. Она была обручена со мной, и я уверен, вышла бы за меня, если бы я занимался чем-то другим, да, видно, не захотела иметь ничего общего с человеком моей профессии. Узнать, где она, я смог только после ее свадьбы с этим англичанином. Я написал ей, но ответа так и не получил. Тогда я приехал сюда и, поскольку понял, что писать письма без толку, решил оставлять свои послания там, где она их наверняка увидит.

В общем прожил я здесь месяц. Обитал на ферме, где у меня была отдельная комната. По ночам я мог выходить и возвращаться, когда мне вздумается, и все было шито-крыто. Я, как мог, старался убедить Илси вернуться. Послания мои она читала, я это знал, потому что однажды написала ответ, но потом на меня нашло. Я не мог больше терпеть и стал угрожать ей. Тогда она прислала мне письмо, в котором умоляла меня уехать, и написала, что, если имя ее мужа окажется втянутым в какой-нибудь скандал, она этого не перенесет. Еще она написала, что ночью, в три часа, когда муж ее будет спать, она спустится вниз и поговорит со мной через раскрытое окно, если я пообещаю после этого уехать и навсегда оставить ее в покое. Она сдержала слово, пришла и даже принесла с собой деньги, откупиться от меня хотела. Но это так разозлило меня, что я схватил ее за руку и попытался вытащить через окно на улицу. И тут прибежал ее муж с револьвером в руке. Я выпустил Илси, она опустилась на пол, и мы оказались с ним лицом к лицу. Но я тоже пришел не с пустыми карманами, я достал свой револьвер, только стрелять я не собирался, хотел пугнуть его, чтобы он убрался. Но тут он пальнул в меня, слава Богу, промазал, ну и я почти сразу выстрелил в ответ. Он упал, я бросился бежать через сад и по дороге услышал, как у меня за спиной закрылось окно. Все это истинная правда, господа, каждое слово. Больше мне ничего не было известно до тех пор, пока на ферму не прискакал этот паренек с запиской, из-за которой я и явился сюда и, как последний фраер, угодил прямо вам в руки.

Пока американец излагал свою историю, полицейский кеб подъехал к дому. Из него вышли двое полицейских в форме. Инспектор Мартин встал и положил руку на плечо арестованного.

— Нам пора.

— А могу я сначала с ней увидеться?

— Нет, она без сознания. Мистер Шерлок Холмс, я бы очень хотел надеяться, что, если когда-нибудь мне снова попадется серьезное дело, вы не откажетесь мне помочь.

Стоя у окна, мы провожали взглядом удаляющийся кеб. Когда он исчез вдали, я повернулся, и мое внимание привлек скомканный листок бумаги на столе, записка, с помощью которой Холмс заманил в ловушку опасного преступника.

— Ну что, Ватсон, — улыбнулся мой друг, — возьметесь ее прочитать?

В послании не было слов, оно состояло из единственного ряда пляшущих человечков:

— Воспользовавшись кодом, — сказал Холмс, — вы узнаете, что здесь написано всего лишь «Приходи немедленно». Я не сомневался, что от этого приглашения он не сможет отказаться, поскольку ему не могло прийти в голову, что оно могло быть написано не леди, а кем-то другим. Что ж, дорогой Ватсон, мы наконец заставили пляшущих человечков потрудиться во имя добра, после того как они так долго служили злу. И я думаю, что выполнил свое обещание порадовать вас необычным делом. Наш поезд отходит в три сорок, и я думаю, что на Бейкер-стрит мы вернемся как раз к обеду.

И последнее. Американец Аб Слени на зимней выездной сессии суда в Норфолке был приговорен к смерти, но суд, приняв во внимание смягчающие обстоятельства и тот факт, что первый выстрел был произведен Хилтоном Кьюбиттом, изменил приговор на каторжные работы. О судьбе миссис Хилтон Кьюбитт мне известно лишь то, что она полностью выздоровела и до сих пор остается вдовой, посвятив свою жизнь заботам о нуждающихся и управлению поместьем своего покойного мужа.

Приключение одинокой велосипедистки

{33}

С тысяча восемьсот девяносто четвертого по тысяча девятьсот первый год включительно мистер Шерлок Холмс был очень занят. Можно даже сказать, что за этот срок ни одно достаточно серьезное дело, получившее огласку, не обошлось без его участия; кроме того, через его руки прошли сотни дел частного характера, среди которых встречались и в высшей степени запутанные и необычные случаи. Много блестящих удач и несколько неизбежных поражений стали итогом этих восьми лет безостановочной работы. Поскольку я сохранил подробнейшие отчеты обо всех этих делах, а в некоторых из них и сам был непосредственным участником, можно представить, как непросто мне выбирать, какие из них представить на суд публики. Однако я буду придерживаться своего старого правила отдавать предпочтение тем случаям, которые интересны не жестокостью преступления, а изяществом и драматической неожиданностью его раскрытия, почему и предлагаю читателям историю мисс Вайолет Смит, одинокой велосипедистки из Чарлингтона, а также факты, связанные с неожиданной и трагической развязкой проведенного нами расследования. Не спорю, это дело не ознаменовалось какими-либо яркими проявлениями таланта, которым славен мой друг, однако некоторые обстоятельства выделяют его из тех долгих хроник преступлений, откуда я черпаю материал для этих записок.

Обращаясь к своей записной книжке за 1895 год, я вижу, что впервые мы услышали о мисс Вайолет Смит в субботу двадцать третьего апреля. Помню, ее первый приход к нам вызвал крайнее неудовольствие Холмса, поскольку в то время он был всецело занят расследованием очень сложного и запутанного случая, связанного с преследованием, которому подвергся Джон Винсент Хартен, известный табачный фабрикант и миллионер. Мой друг, которой дороже всего ценил четкость мысли и сосредоточенность, всегда с негодованием относился к тому, что отвлекало его внимание от дела, которым он был занят. И все же нужно было проявить исключительную грубость и нетактичность, совершенно чуждые его характеру, чтобы не выслушать рассказ молодой очаровательной женщины, высокой, стройной и гордой, как королева, которая пришла поздно вечером к нам на Бейкер-стрит за помощью и советом. Бесполезно было пытаться убедить ее, что мой друг очень занят и не может уделить ей время, — невероятная решимость леди изложить свое дело не позволила бы нам заставить ее покинуть нашу комнату до того, как она это сделает. С видом человека, смирившегося с непреодолимыми обстоятельствами, Холмс выдавил из себя улыбку и предложил прекрасной, но нежеланной гостье сесть и рассказать, что ее к нам привело.

— По крайней мере, дело не в здоровье, — сказал он, окинув ее цепким взглядом. — Такой заядлой велосипедистке грех жаловаться на нехватку сил.

Она удивленно посмотрела на свои туфли, и на одной из подошв я заметил шероховатость в том месте, где ее трет край педали.

— Да, я много езжу на велосипеде, мистер Холмс, и это некоторым образом связано с моим визитом к вам.

Мой друг взял прелестную ручку девушки и очень внимательно осмотрел ее, лучше сказать, подверг изучению, поскольку взгляд его оставался холодным и сосредоточенным, как у биолога, исследующего любопытный образец.

— Прошу меня простить. Такая уж у меня профессия, — сказал он, отпуская ее. — Я чуть было не принял вас за машинистку. Конечно же, сейчас для меня очевидно, что вы занимаетесь музыкой. Ватсон, вы обратили внимание на утолщения кончиков пальцев, которые характерны для обеих профессий? Однако лицо отражает одухотворенность, — он аккуратно повернул лицо гостьи к свету, чтобы получше рассмотреть, — которую печатанье на машинке не порождает. Эта леди — музыкант.

— Да, мистер Холмс, я даю уроки музыки.

— Судя по цвету лица, я полагаю, в деревне.

— Да, сэр, недалеко от Фарнема, на границе Суррея.

— Чудесное место. С ним у меня связано множество воспоминаний. Помните, Ватсон, как раз там мы взяли Арчи Стенфорда, фальшивомонетчика? Итак, мисс Вайолет, что же произошло с вами недалеко от Фарнема на границе Суррея?

И леди удивительно ясно и четко изложила нам свою интересную историю.

— Моего покойного отца, мистер Холмс, звали Джеймс Смит, он был дирижером оркестра в старом театре «Империал». После его смерти мы с матерью остались совсем одни. Из родственников у нас был только дядя, Ральф Смит, который уехал в Африку двадцать пять лет назад, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Жили мы на то, что зарабатывал отец, поэтому, когда его не стало, для нас начались тяжелые времена. Однажды нам сказали, что в «Таймсе» появилось объявление о том, что нас кто-то разыскивает. Можете себе представить, как мы обрадовались, когда подумали, вдруг нам кто-нибудь оставил завещание. Мы сразу же нашли юриста, адрес которого был указан в объявлении, и у него встретились с двумя господами, мистером Каррутерсом и мистером Вудли, вернувшимися после поездки в Южную Африку. Они сказали, что дядя был их другом, но несколько месяцев назад он умер в Йоганнесбурге{34} в ужасной нищете. Перед смертью он очень просил их разыскать нас и помочь нам, если мы нуждаемся. Нам показалось странным, что дядя Ральф, который ни разу не вспомнил о нас при жизни, умирая, проявил такую заботу, но мистер Каррутерс объяснил, что мой дядя узнал о смерти брата незадолго до кончины и почувствовал себя ответственным за нашу судьбу.

— Простите, — прервал рассказ Холмс. — А когда состоялся этот разговор?

— В декабре… Четыре месяца назад.

— Прошу вас, продолжайте.

— Мистер Вудли показался мне очень неприятным человеком. Пока мы разговаривали, он не сводил с меня глаз. Представьте себе: рыхлое лицо, рыжие усы, грубый и противный молодой человек, еще эти прилизанные волосы на прямой пробор. В общем, я подумала, что такого мерзкого типа я еще не встречала… Наверняка Сирил не захотел бы, чтобы я водила знакомство с таким человеком.

— О, так его зовут Сирил! — улыбнулся Холмс.

Девушка зарделась и смущенно рассмеялась.

— Да, мистер Холмс, Сирил Мортон, он электротехник, и мы собираемся пожениться в конце лета. Не пойму, почему это он мне вспомнился? Я просто хотела сказать, что мистер Вудли мне очень не понравился, а вот мистер Каррутерс, который был намного старше, производил приятное впечатление. Темноволосый, чисто выбритый, цвет лица желтоватый; говорил он не много, но вежливо и с приятной улыбкой. Сперва он поинтересовался, как нам живется, и, когда узнал, что плохо, спросил, не хочу ли я переехать к нему, чтобы обучать музыке его единственную дочь десяти лет. Я ответила, что не хотела бы оставлять мать одну, но он тогда сказал, что на выходные я могла бы уезжать домой, и предложил мне сотню фунтов в год, а это, согласитесь, вовсе не плохо. Закончилось тем, что я приняла его предложение и поехала к нему в Чилтерн-Грэйндж, это в шести милях от Фарнема. Мистер Каррутерс вдовец, у него работает экономка миссис Диксон, почтенная пожилая женщина. Дочка его умница, и все складывалось прекрасно. Сам мистер Каррутерс оказался замечательным человеком, к тому же он тоже хорошо разбирается в музыке. Мы с ним проводим чудесные вечера вместе. На выходные я езжу домой к маме.

Первое, что нарушило мою идиллию, был приезд этого рыжеусого мистера Вудли. Приехал он на неделю, но, поверите, мне показалось, что пробыл он там три месяца! Это просто ужасный человек. Он задирался ко всем слугам, а со мной вел себя и того хуже. Можно сказать, откровенно приставал, кичился своим богатством, говорил, если я выйду за него замуж, смогу носить лучшие бриллианты в Лондоне. Наконец, когда я дала понять, что не желаю иметь с ним ничего общего, дошло до того, что однажды после обеда он схватил меня за плечи (он силен как черт) и сказал, что не отпустит меня, пока я не поцелую его. К счастью, вошел мистер Каррутерс, он оторвал его от меня, и тогда этот Вудли набросился на него. На человека, в чьем доме гостил! Сбил его с ног и разбил лицо. Ну, вы понимаете, что после этого ему пришлось убраться. Мистер Каррутерс на следующий день извинился передо мной и пообещал, что больше такое не повторится. С того дня мистера Вудли я не видела.

А теперь, мистер Холмс, я наконец добралась до того, что и заставило меня сегодня обратиться к вам за советом. Во-первых, вы должны знать, что по субботам в полдень я выезжаю из дому на велосипеде, чтобы успеть на станции в Фарнеме сесть на лондонский поезд, который отправляется в двенадцать двадцать две. Дорога от Чилтерн-Грэйндж до Фарнема пустынная, а в одном месте — особенно, потому что там есть участок, длиной с милю, с одной стороны которого расположена Чарлингтонская пустошь, а с другой — парк, окружающий Чарлингтон-холл. Наверное, другого такого глухого места не сыщешь во всей Англии. Пока не выедешь на главную дорогу у Круксбери-хилл, там даже пролетку или крестьянина редко когда встретишь. Две недели назад, проезжая этот участок, я случайно обернулась и заметила, что за мной едет мужчина, тоже на велосипеде. До него было ярдов двести, поэтому я смогла рассмотреть лишь, что это мужчина средних лет с короткой черной бородой. Подъезжая к Фарнему, я снова обернулась, но его уже не было, поэтому я не стала больше о нем думать. Но представьте, как я изумилась, мистер Холмс, когда, возвращаясь в понедельник, снова увидела этого человека на том же самом участке дороги. Удивление мое возросло еще больше, когда все в точности повторилось в следующие субботу и понедельник. Он все время держался от меня на расстоянии и приставать не пытался, но все-таки это было довольно странно. Я рассказала обо всем мистеру Каррутерсу Его это, похоже, заинтересовало, и он сказал, что закажет лошадь и пролетку, чтобы в будущем я не ездила одна по таким глухим местам.

Лошадь и пролетка должны были прибыть на этой неделе, но по какой-то причине задержались, и мне опять пришлось ехать до станции на велосипеде. Это было сегодня утром. Конечно же, вы понимаете, что я, выехав на пустошь, не могла не обернуться. И что бы вы думали? Я снова увидела этого мужчину, точно как и две недели назад. Он всегда держался на расстоянии, поэтому хорошо разглядеть его лица я не могла, но все же я уверена, что раньше с ним не встречалась. Одет он был в темный костюм с матерчатой кепкой. Единственное, что я хорошо рассмотрела, — это черная борода. Знаете, сегодня я не испугалась, но меня охватило любопытство. Я решила все-таки узнать, кто он и что ему нужно, поэтому сбавила ход, но он тоже сбавил ход. Тогда я совсем остановилась, и он сделал то же самое. После этого я решила устроить ему ловушку. Там на дороге есть один резкий поворот за холм, и я нажала на педали, на всей скорости заехала за него и резко остановилась, думая, что сейчас он вылетит и проскочит мимо меня, не успев затормозить. Но я ждала, а его все не было. Тогда я немного вернулась и выглянула за поворот. Мне было видно целую милю дороги, но мужчины там не было. Что самое удивительное, на этом участке нет ни перекрестков, ни развилок, куда бы он мог свернуть.

Холмс довольно потер руки.

— Действительно, своеобразный случай, — сказал он. — Сколько времени прошло между тем, как вы свернули за поворот и увидели, что мужчина исчез?

— Две-три минуты.

— Стало быть, повернуть и скрыться в обратном направлении он бы не успел, и свернуть ему было некуда.

— Совершенно верно.

— Получается, что он остановился и пошел в сторону от дороги пешком.

— Если бы он пошел через пустошь, я бы его увидела.

— Значит, методом исключения мы приходим к выводу, что он направился в Чарлингтон-холл, который, насколько я понимаю, расположен в стороне от дороги. Что-нибудь еще?

— Ничего, мистер Холмс, кроме того, что все это меня очень удивило, и я поняла, что не успокоюсь, пока не увижусь и не посоветуюсь с вами.

Холмс ненадолго задумался.

— Где сейчас находится ваш жених? — наконец спросил он.

— В Ковентри, он там работает в компании «Мидленд Электрикал».

— Он не мог захотеть приехать к вам в гости без предупреждения?

— Что вы, мистер Холмс! Он на такое не способен, уж я-то его знаю.

— Другие поклонники у вас есть?

— До того, как я познакомилась с Сирилом, было несколько.

— А сейчас?

— Ну, этот противный тип, Вудли, если, конечно, такого можно назвать поклонником.

— Больше никого?

Наша симпатичная клиентка, похоже, несколько смутилась.

— Кто он? — прямо спросил Холмс.

— О, может быть, это просто мои фантазии, но мне показалось, будто мой хозяин, мистер Каррутерс, смотрит на меня как-то по-особенному. Мы с ним проводим вместе много времени, я по вечерам аккомпанирую ему. Но он никогда ни о чем таком и словом не обмолвился. Это настоящий джентльмен. Просто женщины такое чувствуют…

— Гм, — Холмс посерьезнел. — Скажите, а чем он зарабатывает?

— Он и так богат.

— И не имеет ни пролетки, ни лошадей?

— Ну, по крайней мере, живет он не бедно. Пару раз в неделю он уезжает в Сити. Его интересуют южноафриканские золотые акции.

— Мисс Смит, сообщите мне, как будут развиваться события. Сейчас я очень занят, но обещаю, что найду время взяться за ваше дело. Пока же ничего не предпринимайте, не посоветовавшись со мной. До свидания, и, надеюсь, в следующий раз вы придете ко мне только с хорошими новостями.

— Так уж устроена природа, что такая девушка привлекает к себе воздыхателей. — Холмс потянулся за той трубкой, которую всегда курил, когда требовалось хорошенько подумать. — Правда, это редко случается во время велосипедных прогулок по глухим проселочным дорогам. Я не сомневаюсь, что это тайный поклонник, однако в этом деле, Ватсон, есть необычные и наводящие на размышление особенности.

— Вы имеете в виду то, что он всегда появляется в одном и том же месте?

— Совершенно верно. В первую очередь мы должны выяснить все об обитателях Чарлингтон-холла. Потом нужно будет выяснить, что связывает столь разных людей, как Каррутерс и Вудли. Почему они оба так озаботились судьбой родственников Ральфа Смита? И еще одно. Что это за странный хозяин, который платит гувернантке в два раза больше обычной рыночной ставки, но даже не держит лошадей, и это несмотря на то, что до ближайшей станции шесть миль пути? Все это странно, Ватсон… Очень странно.

— Вы поедете туда?

— Нет, друг мой, туда поедете вы. Это может оказаться какой-нибудь обычной интрижкой, а я не могу оставлять другие важные дела, чтобы это выяснить. В понедельник рано утром поедете в Фарнем. Спрячетесь рядом с пустошью, посмотрите, что к чему и что делать, решите сами на месте. Потом разузнаете, кто живет в Холле, вернетесь и доложите обо всем мне. На этом все, Ватсон, ни слова больше об этом деле до тех пор, пока не раздобудете фактов, без которых ломать голову бессмысленно.

От нашей посетительницы мы узнали, что в понедельник она собиралась возвращаться поездом, который отходит от Ватерлоо в девять пятьдесят, поэтому в тот день я встал пораньше и успел на поезд в девять тринадцать. В Фарнеме на станции трудностей с тем, чтобы выяснить, как найти Чарлингтонскую пустошь, не возникло. Не узнать то место, о котором говорила юная леди, было невозможно. С одной стороны дороги широко раскинулось поросшее вереском пустынное место, с другой — заросли тиса{35} отгораживали живописный старый парк. На дорогу выходили поросшие лишайником каменные ворота с полустертыми гербами на пилонах. Кроме главных ворот я увидел несколько прогалин в кустах и тропинки, уходящие в них. Самого Чарлингтон-холла с дороги видно не было, но все вокруг выглядело довольно мрачно и наводило на мысли о запустении.

Пустошь была густо усеяна желтыми островками цветущего утесника, которые красиво поблескивали на ярком весеннем солнце. За одним из них я и занял позицию, с которой мог обозревать и ворота Холла, и всю дорогу по обеим сторонам. Как только я залег, на дороге, до того пустынной, со стороны, противоположной той, с которой пришел я, показался велосипедист. На нем был темный костюм, и я рассмотрел черную бороду. Подъехав к тому месту, где начинался парк поместья Чарлингтон, он спрыгнул с велосипеда, свернул на одну из тропинок и скрылся из виду за тисами.

Прошло пятнадцать минут, и на дороге с противоположной стороны показался еще один велосипед: это юная леди ехала со станции. Я заметил, что, доехав до Чарлингтонского парка, она обернулась. Сразу после этого из своего укрытия показался бородач, он вскочил на велосипед и поехал следом за ней. На всей широкой округе эти двое были единственными движущимися фигурами: девушка, грациозно выпрямившая спину в седле велосипеда, и преследующий ее мужчина, воровато припадающий к рулю. Она обернулась и стала сбавлять скорость. Он тоже притормозил, оставаясь в двух сотнях ярдов от нее. Она остановилась, он тут же сделал то же самое. Следующее ее действие было неожиданным и стремительным. Она одним движением развернула велосипед и изо всех сил ринулась в обратную сторону! Но мужчина оказался таким же проворным, он в точности повторил ее маневр и помчался назад с не меньшей скоростью. Тогда девушка остановилась, развернулась и с гордо поднятой головой продолжила путь, не желая больше обращать внимание на своего назойливого преследователя. Он тоже повернул и продолжил преследование, держась на том же расстоянии. Скоро они оба скрылись за поворотом.

Я решил еще немного подождать в своем укрытии и правильно сделал, потому что скоро на дороге снова появился мужчина в сером костюме. Он медленно выехал из-за поворота, свернул к каменным воротам Холла, остановился и слез с велосипеда. Пару минут он был виден между деревьями. Велосипедист стоял ко мне спиной и что-то делал согнутыми руками, похоже, поправлял галстук, потом снова сел на велосипед и направился к Холлу. Я перебежал через дорогу и попытался рассмотреть, что находится в глубине парка. Вдали между деревьями серели стены старинного здания в тюдоровском стиле{36} с многочисленными трубами, но тропинка к нему шла через плотные заросли, поэтому мужчины видно не было.

Тем не менее я, посчитав, что неплохо справился с основной задачей, в приподнятом настроении пошел в Фарнем. Однако местный агент по недвижимости ничего не смог рассказать мне о Чарлингтон-холле и посоветовал обратиться за информацией в известную фирму на Пэлл-Мэлл. Туда я и заехал по пути домой, где был встречен учтивым администратором. Нет, к сожалению, я не мог снять на лето Чарлингтон-холл. Я немного опоздал. Всего месяц назад его уже сняли. Съемщика зовут мистер Вильямсон. Высокий солидный пожилой господин. Вежливый служащий был бы счастлив помочь мне еще чем-нибудь, но, увы, обсуждать дела клиентов своей фирмы права не имел.

Вечером Шерлок Холмс внимательно выслушал мой подробный отчет, но ожидаемой похвалы я от него не услышал, хотя искренне считал, что заслужил ее. Наоборот, строгое лицо его сделалось еще более суровым, когда он стал комментировать то, что я сделал и что должен был сделать.

— Место для наблюдения, мой дорогой Ватсон, вы выбрали крайне неудачно. Вам нужно было спрятаться за кустами со стороны парка, откуда вы смогли бы с близкого расстояния рассмотреть этого любопытного субъекта. А так вы находились от него в нескольких сотнях ярдов и можете рассказать мне о нем даже меньше, чем сама мисс Смит. Она считает, что не знает этого человека, я же уверен, что знает. Чем еще объяснить то, что он не подпускает ее к себе настолько близко, чтобы она могла рассмотреть его лицо? Вы говорите, что он ехал, низко наклонившись к рулю. Опять же, обычная маскировка. Плохо вы справились с задачей, очень плохо. Этот человек возвращается в дом, а вы для того, чтобы узнать, кто он, едете в Лондон!

— А что мне нужно было делать? — вскипел я.

— Пойти в ближайший паб, где знают все местные сплетни. Там об обитателях Холла вы узнали бы все, вплоть до имени судомойки. Вильямсон! Мне эта фамилия ни о чем не говорит. Если он действительно пожилой господин, он не может быть атлетичным велосипедистом, который успешно уходит от преследующей его молодой спортивной девушки. Что дала нам ваша поездка? То, что наша клиентка говорила правду? Так в этом я и так не сомневался. То, что велосипедист как-то связан с Холлом? Это тоже было понятно. То, что в Холле живет некий Вильямсон? Это ничего не значит. Ну, ничего, ничего, не вешайте нос, дружище. До следующего воскресенья мы ничего не сможем сделать, так что у меня еще будет время самому навести кое-какие справки.

На следующее утро мы получили письмо от мисс Смит с коротким и точным описанием происшествия, свидетелем которого я был, но самое интересное содержалось в постскриптуме:

«Мистер Холмс, рассчитывая на то, что Вы с уважением отнесетесь к моему доверию, я хочу сообщить, что пребывание в этом доме становится для меня затруднительным, поскольку мой хозяин сделал мне предложение. Я уверена, что его чувства глубоки и искренни, но я помолвлена с другим. Отказ мой его взволновал, но он вел себя вполне деликатно. Однако, как Вы понимаете, теперь обстановка в доме стала несколько напряженной».

— Похоже, наша юная знакомая попала в затруднительное положение, — задумчиво произнес Холмс, прочитав письмо. — Это дело оказалось более интересным и непредсказуемым, чем я думал. Что ж, есть повод провести тихий и спокойный денек в деревне. Сегодня туда съезжу, проверю одну-две версии.

Спокойный денек в деревне окончился для Холмса весьма своеобразно. На Бейкер-стрит он вернулся с разбитой губой и шишкой на лбу, не говоря уже об изодранной одежде. Вид у него был такой, что странно, как его самого не упекли в Скотленд-Ярд для выяснения личности. Однако Холмса его приключение изрядно развеселило: рассказывая, что с ним стряслось, он от души хохотал.

— Я так мало занимаюсь физическими упражнениями, что всегда радуюсь, когда мне выпадает такая возможность, — сказал он. — Вам известно, что я довольно неплохо боксирую. Мне вообще этот старый добрый английский вид спорта по душе, и иногда он мне помогает. Как вот сегодня, например. Если бы не бокс, моя поездка закончилась бы весьма плачевно.

Я стал просить, чтобы он рассказал, что с ним случилось.

— Я нашел паб, куда направлял вас, зашел, расположился у стойки и осторожно попытался добыть нужные мне сведения у трактирщика. Он оказался чрезвычайно радушным и разговорчивым человеком. Я узнал, что Вильямсон — пожилой мужчина, седобородый, в Холле живет один с небольшим штатом слуг. Ходят слухи, что он либо священник, либо раньше был им. Правда, за то короткое время, что этот старик живет в Холле, он уже успел совершить пару-тройку поступков, которые никак не сочетаются со Священным Писанием. Я навел справки в церковном управлении и выяснил, что, действительно, человек с такой фамилией числился в их списках, но с ним связана какая-то темная история. Далее трактирщик поведал мне, что каждую неделю на выходные в Холл наведываются гости, «теплая компания», как он выразился. Чаще всех там бывает человек с рыжими усами, которого зовут мистер Вудли. Но на этом наш разговор с трактирщиком прервался, и знаете почему? Потому что ко мне подошел не кто иной, как сам рыжеусый мистер Вудли, который, как оказалось, пил пиво за одним из соседних столиков и слышал каждое наше слово. Ну, и сразу же пошли вопросы. Кто я такой? Что мне нужно? Зачем это я все выпытываю? Речь этого субъекта была довольно экспрессивной, эпитеты он употреблял очень выразительные, а закончил резким хуком, от которого я не успел полностью увернуться. Следующие несколько минут были просто захватывающими. На его беспорядочные удары я ответил прямым левым. Чем это закончилось для меня, вы видите, мистера Вудли увезли домой на телеге. Так что, должен признаться, каким бы приятным ни был мой день в суррейской глубинке, пользы от него оказалось не больше, чем от вашей поездки.

Четверг принес нам очередное письмо от нашей клиентки.

«Думаю, Вас, мистер Холмс, не удивит, — говорилось в нем, — что я ухожу от мистера Каррутерса. Даже высокий оклад не может заставить меня смириться с неловкостью ситуации. В субботу я поеду в город и возвращаться не собираюсь. Мистер Каррутерс получил пролетку, так что, если на той одинокой дороге какая-то опасность мне и угрожала, теперь ее можно не бояться.

Впрочем, причина моего ухода заключается не только в мистере Каррутерсе, но и в возвращении мистера Вудли. Он и раньше казался мне неприятным человеком, а теперь выглядит и вовсе ужасно, поскольку, похоже, ввязался в какую-то драку и сильно пострадал. К счастью, я с ним не встретилась, только видела его из окна. Он о чем-то долго говорил с мистером Каррутерсом, и после этого разговора мой хозяин был очень возбужден. Очевидно, Вудли живет где-то неподалеку, потому что на ночь он у нас не остался, но сегодня утром я его снова видела, он возился в кустах аллеи, и мне показалось, что он там прятался. Если бы по двору бегал какой-нибудь дикий хищный зверь, я бы и то меньше боялась. Он у меня вызывает просто непередаваемое отвращение и страх. Почему мистер Каррутерс терпит у себя это существо? Хорошо, что в субботу мои мучения закончатся».

— Будем надеяться, Ватсон. Будем надеяться, — неуверенно произнес Холмс. — Вокруг этой девушки плетется какая-то паутина. Ватсон, мы с вами обязаны сделать так, чтобы до ее возвращения с ней ничего не случилось. Придется в субботу утром выкроить время и еще раз съездить в Фарнем, чтобы это интересное расследование все-таки закончилось благополучно.

Честно говоря, к тому времени я уже не так серьезно относился к этой истории, которая стала казаться мне скорее странной и причудливой, чем опасной. Что тут такого? Да, мужчина прячется у дороги, чтобы понаблюдать за хорошенькой девушкой, да, ездит за ней, но не такое уж это неслыханное дело, и, если он настолько робок, что не решается даже заговорить с ней, более того, бежит от нее, когда она сама направляется к нему, это говорит лишь о том, что такого преследователя можно не бояться. Но вот негодяй Вудли — другого поля ягода. Хотя он, за исключением одного случая, угрозы для нашей клиентки не представлял, а в этот свой приезд к Каррутерсу вообще, похоже, не интересовался ею. Неизвестный бородач на велосипеде — наверняка один из той компании, что собирается на выходных в Холле, о чем рассказал трактирщик. Но кто это и чего этот человек добивается, оставалось по-прежнему неясным. Однако я насторожился, когда заметил напряженное лицо Холмса и то, что, собираясь в поездку, он сунул в карман револьвер. Сердце мое наполнилось ощущением того, что эта странная цепь событий может таить в себе настоящую угрозу.

Дождливая ночь сменилась ясным утром, и сверкающие мокрые кустики цветущего утесника на заросшей вереском пустоши радовали наши привычные к тусклым краскам угрюмых лондонских улиц глаза. Мы с Холмсом шли по широкой песчаной дороге, наслаждаясь чистым утренним воздухом, пением птиц и свежим дыханием весны. С одного из холмов, куда завела нас дорога, мы заметили остроконечные крыши Чарлингтон-холла. Они возвышались над верхушками вековых дубов, и все же деревья эти были моложе, чем здание, которое они окружали. Холмс указал на длинную дорогу, желтой лентой змеящуюся между багрянцем пустоши с одной стороны и сочной зеленью парка — с другой. Вдали показалась черная точка, кто-то ехал на пролетке в нашу сторону. Холмс нетерпеливо вскрикнул.

— Я рассчитывал, что в запасе у нас будет полчаса, — сказал он. — Если это ее пролетка, значит, она хочет успеть на первый поезд. Боюсь, Ватсон, она будет у Чарлингтона раньше, чем мы.

Как только мы стали спускаться вниз, пролетка скрылась из виду. Мы шли очень быстро, но вскоре начал сказываться мой малоподвижный образ жизни, и я стал отставать. Холмс же, как всегда, был в прекрасной форме — ему помогал его неисчерпаемый запас нервной энергии. Он буквально летел вперед, не сбавляя шаг, пока, уйдя вперед ярдов на сто, вдруг не остановился и не вскинул руки жестом отчаяния. И в тот же миг из-за поворота с грохотом выехала пустая пролетка. Лошадь легким галопом быстро приближалась к нам, брошенные вожжи волочились по земле.

— Мы опоздали, Ватсон! Опоздали! — вскричал Холмс, когда я, задыхаясь, подбежал к нему. — Какой же я тупица! Как я мог не подумать о первом поезде? Это похищение, Ватсон! Похищение… Или убийство! Что угодно! Перекройте дорогу! Остановите лошадь! Так, теперь садитесь в пролетку, скорее, я должен исправить свою ошибку!

Мы оба запрыгнули в пролетку, Холмс развернул лошадь, хлестнул ее кнутом, и мы понеслись обратно по дороге. Когда мы заехали за поворот, нашим глазам открылся весь участок дороги между Холлом и пустошью. Я схватил Холмса за руку.

— Это он! — крикнул я.

Нам навстречу ехал одинокий велосипедист. Он низко наклонил голову и округлил плечи, изо всех сил крутя педали. Скорость, которую он развил, сделала бы честь и гонщику. Внезапно он поднял бородатое лицо, увидел нас, резко остановился и спрыгнул с велосипеда. Черная как уголь борода подчеркивала бледность незнакомца, глаза его горели, как в лихорадке. При виде нас брови его удивленно взлетели вверх.

— Эй, ну-ка остановитесь! — закричал он, перекрывая велосипедом дорогу. — Откуда у вас эта пролетка? Остановитесь, я говорю, или, Богом клянусь, я застрелю лошадь. — В подтверждение своих слов он выхватил из кармана револьвер.

Холмс бросил вожжи мне на колени и выпрыгнул из пролетки.

— Вы-то нам и нужны. Где мисс Вайолет Смит? — с напором выкрикнул он.

— Это я хочу узнать у вас. Вы едете в ее пролетке. Это вы скажите мне, где она.

— Мы встретили эту пролетку на дороге, и в ней никого не было. Мы развернули лошадь и поехали в обратном направлении, чтобы помочь леди.

— Боже! Боже! Что же теперь делать? — в отчаянии воскликнул незнакомец. — Теперь она в их руках! Это Вудли и мерзавец священник. Давайте, господа, если вы действительно ее друзья, поторопитесь, вместе мы спасем ее. Даже если для этого мне придется умереть в Чарлингтонском лесу.

Не помня себя от волнения, он, размахивая револьвером, побежал к одной из прогалин в кустах. Холмс метнулся за ним. Я, оставив лошадь пастись у дороги, кинулся за Холмсом.

— Здесь они прошли, — на ходу крикнул он, указывая на отпечатки нескольких ног на раскисшей тропинке. — Стойте, стойте! А что это?

В кустах лежал молодой парень лет семнадцати, судя по кожаным шнурам и крагам, конюх. Он лежал на спине, согнув в коленях ноги, на голове у него зияла страшная рана, но он дышал, хоть и был без сознания. Осмотрев рану, я сразу понял, что кость осталась целой.

— Это Питер, конюх, — воскликнул незнакомец. — Он ехал с ней. Эти звери стянули его с пролетки и ударили палкой. Пусть лежит, мы ему ничем не поможем, но мы еще можем спасти ее! Ей угрожает самое страшное, что может произойти с женщиной.

Мы бросились по петляющей между деревьев тропинке. Когда подбежали к кустам вокруг здания, Холмс остановился.

— Они не пошли в дом. Вот их следы, слева… Видите? Рядом с лавровым кустом. Ага! Я же говорил.

В эту секунду раздался истошный женский крик. Крик ужаса, пробирающий до самой души. Он донесся из-за густых зеленых зарослей прямо перед нами. Внезапно на самой высокой ноте крик захлебнулся.

— Сюда! Сюда! Они на аллее для игры в кегли, — вскричал незнакомец и стал продираться через кусты. — Трусливые собаки! За мной, господа! Поздно, слишком поздно! Боже мой, мы опоздали…

Неожиданно мы выскочили на красивую зеленую поляну, окруженную древними деревьями. В дальнем конце в тени могучего дуба мы увидели удивительную компанию. Девушка, наша клиентка, едва стояла на ногах и готова была вот-вот лишиться чувств, рот ее был завязан платком. Напротив нее, широко расставив ноги в крагах, упершись левой рукой в бок, стоял рыжеусый молодой человек с бульдожьим лицом. В правой руке его поигрывал стек{37}, и весь вид этого молодца выражал наглое самодовольство. Между ними стоял пожилой мужчина с седой бородой в светлом твидовом костюме, поверх которого был надет короткий стихарь{38}. Он, несомненно, только что закончил обряд бракосочетания, поскольку, когда мы оказались на поляне, он прятал в карман требник и поздравлял злодея жениха, с улыбкой похлопывал его по плечу.

— Их поженили! — вырвалось у меня.

Наш проводник, издав отчаянный крик, бросился через поляну, мы с Холмсом — за ним. Пока мы приближались, леди пошатнулась и оперлась спиной о ствол дерева. Вильямсон, бывший священник, деланно вежливо поклонился нам, а Вудли бешено захохотал.

— Можешь снять бороду, Боб, — выкрикнул он. — Все равно я тебя узнал. Ты пришел со своими друзьями как раз вовремя. Разрешите представить вам миссис Вудли.

Наш проводник сорвал и швырнул на землю фальшивую черную бороду обнажив вытянутое бледное, гладко выбритое лицо. После этого поднял револьвер и наставил его на Вудли, который медленно приближался, похлопывая себя по голени стеком.

— Да, — горячо заговорил он, — я — Боб Каррутерс, и я защищу честь этой женщины, если за это мне даже придется пойти на виселицу. Я тебя предупреждал, что я сделаю, если ты хоть пальцем ее тронешь, и, клянусь Богом, слово свое сдержу.

— Ты опоздал. Теперь она моя жена.

— Нет, она — твоя вдова.

Револьвер с грохотом дернулся, и жилет на груди Вудли разорвало черным пятном, из которого полетели брызги крови. Усача крутануло, он вскрикнул и полетел на землю. Красное лицо его вдруг покрылось белыми пятнами. Священник, все еще облаченный в стихарь, разразился такими страшными ругательствами, которых я никогда и не слышал. Он выхватил из кармана свой револьвер, но, прежде чем успел его поднять, на него уже смотрело дуло револьвера Холмса.

— Спокойно! — холодно процедил мой друг. — Бросьте оружие! Ватсон, поднимите. Приставьте к его голове. Вот так, спасибо. Вы, Каррутерс, отдайте мне свой револьвер. Стрелять мы больше не будем. Ну же, отдайте!

— А вы кто такой?

— Меня зовут Шерлок Холмс.

— Шерлок Холмс?

— Вижу, вы обо мне слышали. Пока не появится полиция, я буду действовать от ее имени. Эй, вы! — крикнул он боязливо выглянувшему из-за кустов конюху. — Идите сюда. Возьмите эту записку и как можно скорее скачите в Фарнем. — Он нацарапал несколько слов в записной книжке, вырвал листок и вручил его с трудом держащемуся на ногах молодому человеку. — Отдадите ее начальнику полицейского отделения. До его появления я вас всех задерживаю.

Уверенный и властный голос Холмса заставил всех участников трагического происшествия подчиниться. Вильямсону и Каррутерсу было приказано нести раненого Вудли в дом. Я повел трясущуюся от страха девушку. Раненого положили на кровать в спальне. По просьбе Холмса я его осмотрел, после чего вернулся в столовую, стены которой были увешаны старинными гобеленами. Холмс сидел перед двумя арестованными.

— Будет жить, — доложил я.

— Что? — Каррутерс вскочил со стула. — Ну нет, я пойду наверх и прикончу этого мерзавца. Я не допущу, чтобы эта девушка, этот ангел, до конца дней своих была связана с Джеком Вудли.

— Об этом не беспокойтесь, — сказал Холмс. — Она не может быть его женой по двум причинам. Во-первых, у нас есть основания полагать, что мистер Уильямсон не имеет права проводить церемонию бракосочетания.

— Я — священник! — вскричал старый негодяй.

— Лишенный сана.

— Тот, кто принял сан однажды, остается священником навсегда.

— Сомневаюсь. А разрешение на заключение брака?

— Есть у нас разрешение, не сомневайтесь. В кармане у меня лежит.

— Значит, вы получили его нечестным путем. Но в любом случае брак, заключенный без добровольного согласия сторон, не считается действительным. Напротив, это очень серьезное уголовное преступление. Скоро вы в этом убедитесь. Ближайшие лет десять вы сможете посвятить изучению этого вопроса. Что касается вас, Каррутерс… Лучше было вам не доставать оружие из кармана.

— Я сам так начинаю думать, мистер Холмс. Но когда я вспоминаю, как хотел уберечь эту девушку, защитить… Ведь я люблю ее, мистер Холмс. Впервые в жизни я узнал, что такое настоящая любовь! Я просто потерял рассудок, когда подумал, что она оказалась во власти самого отъявленного негодяя и подлеца во всей Южной Африке, одно имя которого наводит ужас от Кимберли{39} до Йоганнесбурга. Мистер Холмс, вы не поверите, но с тех пор, как эта девушка начала у меня работать, я ни разу не позволил ей одной проехать мимо дома, где устроили себе логово эти злодеи, я преследовал ее на велосипеде, чтобы видеть, что с ней ничего не случилось. Но я все время держался на расстоянии, да еще и бороду наклеил, чтобы она не узнала меня. Она ведь такая открытая, веселая… Она бы ни за что не осталась у меня, если бы узнала, что это я слежу за ней на дороге.

— Почему вы не рассказали мисс Смит, какая ей грозит опасность?

— Да потому же! Она бы уехала отсюда, а я бы этого не вынес. Даже если она не испытывала ко мне ответного чувства, для меня было так важно видеть ее улыбку, слышать ее голос…

— Знаете, мистер Каррутерс, — возмутился я, — по-вашему, это любовь, но я считаю это чистой воды эгоизмом.

— Может быть, одно без другого не бывает. Но, как бы то ни было, я не мог отпустить ее. К тому же с такими соседями ей необходим был человек, который мог бы ее защитить. Потом, когда пришла телеграмма, я понял, что они начнут действовать с минуты на минуту.

— Какая телеграмма?

Каррутерс достал из кармана листок.

— Вот.

Телеграмма была короткой и ясной: «Старик умер».

— Гм, — протянул Холмс. — Кажется, я понимаю, что произошло и как это послание могло, как вы говорите, заставить их действовать. Но, пока мы ждем, вы можете рассказать, что вам известно.

Старый сквернослов в стихаре огласил комнату серией отборных ругательств.

— Клянусь Богом, — зашипел он, — если ты, Боб Каррутерс, нас сдашь, я продырявлю тебя так же, как ты продырявил Джека Вудли. Про девчонку рассказывай что хочешь, это твое дело, но, если хоть слово скажешь этой ищейке в штатском про нас, это будет худший день в твоей жизни.

— Вашему преподобию незачем так волноваться, — сказал Холмс, закуривая сигарету. — Дело и так ясно, мне просто из любопытства хочется узнать кое-какие подробности. Впрочем, если хотите, я и сам могу рассказать, и тогда вы увидите, нужно ли вам что-то держать в тайне. Во-первых, все вы трое прибыли из Южной Африки, вы, Вильямсон, вы, Каррутерс, и Вудли.

— Черта с два! — воскликнул старик. — Я с ними познакомился всего два месяца назад и в Африке не был никогда в жизни! Понятно это вам, мистер Длинный Нос?

— Он говорит правду, — сказал Каррутерс.

— Ну, хорошо, вы приехали вдвоем. Его преподобие — продукт местного изготовления. В Южной Африке вы познакомились с Ральфом Смитом. Вам стало известно, что долго он не проживет и богатство его перейдет к его племяннице. Что на это скажете, а?

Каррутерс молча кивнул, а Вильямсон выругался.

— Она, несомненно, была его ближайшей родственницей, а вы знали, что умирающий старик завещания не оставит.

— Он не умел ни читать, ни писать, — добавил Каррутерс.

— Поэтому вы вдвоем приехали в Англию и нашли девушку. Ваш замысел заключался в том, чтобы один из вас женился на ней, а потом отдал часть добычи второму. По какой-то причине на роль мужа был выбран Вудли. Почему?

— Мы, когда сюда плыли, разыграли ее в карты. Он выиграл.

— Понятно. Вы заманили девушку к себе, а Вудли должен был ухаживать. Но она поняла, что этот человек — настоящий мерзавец, и отказалась иметь с ним дело. К тому же ваш план нарушило и то, что вы сами полюбили юную леди. Теперь мысль о том, что она будет принадлежать вашему сообщнику, стала для вас невыносима.

— Да! Черт возьми, я чуть с ума не сошел!

— Произошла ссора. Вудли покинул ваш дом и начал строить собственные планы.

— По-моему, Вильямсон, этот джентльмен и так все знает, — невесело усмехнулся Каррутерс. — Да, мы повздорили, он ударил меня. Но теперь-то мы с ним квиты. Потом он на какое-то время пропал и, наверное, тогда и познакомился с этим бывшим святым отцом. Я узнал, что они вдвоем сняли этот дом, как раз рядом с дорогой, по которой она ездила на станцию в Фарнем, и стал присматривать за ней, так как понимал, что они что-то задумали. Пару раз я встречался с ними, но лишь затем, чтобы разведать, что у них на уме. Два дня назад Вудли явился ко мне с этой телеграммой, так я узнал, что Ральф Смит умер. Вудли спросил, собираюсь ли я соблюсти условия договора. Я ответил, что нет. Тогда он спросил, не хочу ли я сам жениться на девушке и отдать ему его долю. Я сказал, что был бы рад, да только она не согласится выходить за меня. Он сказал: «Ничего, давай сначала выдадим ее замуж, а через недельку она, глядишь, и по-другому на нас посмотрит». Но на это я ответил, что не допущу насилия. Тогда этот подлец пришел в ярость. Он поклялся, что все равно сделает ее своей, и ушел. В эту субботу она должна была уезжать. Я специально заказал пролетку чтобы она могла в безопасности добраться до станции, но на душе у меня было так неспокойно, что я все равно поехал за ней на велосипеде. Увы, она выехала чуть раньше, чем я думал, поэтому, прежде чем я успел ее настичь, худшее произошло. Это я понял в ту секунду, когда увидел вас, джентльмены, в ее пролетке.

Холмс встал и швырнул окурок за каминную решетку.

— Ватсон, я тоже показал себя не с лучшей стороны, — сказал он. — Я должен был обо всем догадаться еще тогда, когда вы упомянули, что велосипедист, как вам показалось, поправлял галстук в придорожных кустах. Впрочем, можно себя поздравить с завершением весьма интересного и в некоторой степени уникального дела. Я вижу, к дому направляются трое местных полицейских. Ага, и юный конюх с ними, значит, к счастью, ни он, ни наша юная клиентка сильно не пострадали в результате этого приключения. Я думаю, Ватсон, вам следует осмотреть мисс Смит. Если она уже достаточно пришла в себя, скажите ей, что мы будем рады проводить ее домой к матери. Если вы решите, что она еще не вполне поправилась, пожалуй, можно намекнуть ей, что мы дадим телеграмму одному молодому электротехнику в Ковентри, и, думаю, это ускорит выздоровление. Что касается вас, мистер Каррутерс, мне кажется, вы искренне пытались предотвратить зло и спасти девушку. Вот моя карточка, сэр. Если на суде мои показания смогут как-то помочь вам, обращайтесь.

Читатель уже, вероятно, заметил, что беспрестанная круговерть событий, в которой мы с Холмсом жили в то время, часто не оставляла мне времени заканчивать свои очерки должным образом и сообщать те подробности, которые могут его интересовать. За каждым делом сразу же следовало новое, и после развязки люди, с которыми нас сводила судьба, навсегда уходили из нашей суматошной жизни. Однако в самом конце своих рукописей, касающихся дела одинокой велосипедистки, я обнаружил короткую приписку, в которой сообщалось, что мисс Вайолет Смит действительно унаследовала большое состояние и вышла замуж за Сирила Мортона, совладельца известной в Вестминстере электротехнической компании «Мортон энд Кеннеди». Вильямсон и Вудли были осуждены за насильственное похищение и нападение с нанесением телесных повреждений. Первый получил семь лет, второй — десять. О судьбе Каррутерса записей у меня нет, но я уверен, что к его выстрелу из револьвера суд отнесся снисходительно, поскольку Вудли считался опаснейшим преступником, и, думаю, несколько месяцев заключения должны были вполне удовлетворить правосудие.

Происшествие в школе Прайери

{40}

Наша небольшая квартира на Бейкер-стрит видела немало эффектных появлений и драматических уходов, но я не могу вспомнить ничего более неожиданного и удивительного, чем первое явление Торникрофта Хакстейбла, магистра гуманитарных наук, доктора философии и т. д. и т. п. Его визитная карточка, которая казалась слишком маленькой для столь внушительного списка ученых степеней и званий, опередила своего хозяина лишь на несколько секунд. А потом появился он сам: огромный, важный и преисполненный чувства собственного достоинства — воплощенная солидность. Однако первое, что он сделал, как только за ним закрылась дверь, это, пошатываясь, подошел к столу и, не проронив ни звука, рухнул на пол. Могучее тело распростерлось ничком на медвежьей шкуре перед камином и замерло, не подавая признаков жизни.

Мы вскочили на ноги и несколько секунд, онемев от удивления, смотрели на этого кита, выброшенного на наш берег одним из штормов, бушующих в безбрежном океане человеческих жизней. Очнувшись, Холмс схватил с дивана подушку и подсунул ему под голову, а я бросился за бренди. Сеть морщин на полном бледном лице, свинцовые мешки под глазами, печально опущенные уголки вялых губ, щетина на скулах — все говорило о том, что последнее время жизнь его была наполнена тревогой и волнением. Несвежие воротничок и рубашка свидетельствовали о долгой поездке. Волосы на большой красиво очерченной голове были всклокочены. Перед нами лежал человек, сраженный каким-то несчастьем.

— Что с ним, Ватсон? — спросил Холмс.

— Полное истощение сил… Возможно, от голода или переутомления, — сказал я, нащупывая нитевидный пульс{41}, там, где жизнь еще билась слабым тоненьким ручейком.

— Обратный билет до Мэклтона. Это север Англии, — Холмс достал билет из кармашка для часов на его жилете. — Сейчас еще нет двенадцати. Видно, он выехал очень рано.

Морщинистые веки нашего гостя задрожали и приоткрылись. На нас уставилась пара бессмысленных серых глаз. В следующую секунду мужчина стал неуклюже подниматься, весь красный от стыда.

— Простите меня за эту слабость, мистер Холмс. Я в последнее время вымотался. Благодарю вас. Если у вас найдется стакан молока и печенье, мне наверняка станет лучше. Я лично приехал к вам специально, чтобы быть уверенным, что вы поедете вместе со мной. Я побоялся, что никакая телеграмма не сможет убедить вас в исключительной неотложности дела.

— Как только вы полностью придете в себя…

— Я уже снова прекрасно себя чувствую. Даже не понимаю, почему это я так расклеился. Мистер Холмс, мне очень нужно, чтобы вы поехали со мной в Мэклтон ближайшим поездом.

Мой друг покачал головой.

— Мой коллега доктор Ватсон подтвердит, что сейчас мы крайне заняты. Я веду дело о документах Ферьера, потом будет суд по убийству Абергавенни, так что в настоящее время только очень важное дело может заставить меня уехать из Лондона.

— Важное? — всплеснул руками наш посетитель. — Вы что, ничего не слышали о похищении единственного сына герцога Холдернесса?

— Как! Вы имеете в виду бывшего члена кабинета министров?

— Да, да! Мы сделали все, чтобы это не попало в газеты, но во вчерашней вечерней «Глоуб»{42} появились слухи. Я думал, вы об этом уже знаете.

Холмс вытянул длинную худую руку и снял с полки том энциклопедического справочника на букву «Х».

— «Холдернесс, шестой герцог, кавалер Ордена Подвязки{43}, член Тайного совета{44}…» Ого, впечатляет! «Барон Беверли, граф Карлтонский…» Ничего себе список! «С 1900 г. лорд-наместник{45} в Хэллемшире{46}. Супруга (с 1888) — Эдит, дочь сэра Чарльза Эпплдора. Единственный ребенок и наследник — лорд Солтайр. Владеет почти 250 000 акрами земли, рудниками в Ланкашире и Уэльсе. Адрес: Карлтон-хаус-террас, Холдернесс-холл, Хэллемшир; Карстон-касл, Бангор, Уэльс. Лорд адмиралтейства{47} (1872); министр…» М-да, как видно, один из самых больших людей в нашем королевстве!

— Один из самых больших и самых богатых. Мистер Холмс, я знаю, что вы величайший профессионал и готовы работать не ради денег, однако позвольте мне сказать, что его сиятельство уже заявил, что чек на пять тысяч фунтов ожидает того, кто сообщит ему, где находится его сын, и еще тысячу он обещает тому, кто назовет имя человека, который его похитил.

— Поистине королевская щедрость, — сказал Холмс. — Ватсон, я думаю, мы все же съездим с доктором Хакстейблом на север Англии. Что ж, доктор Хакстейбл, допивайте молоко и расскажите, что произошло, когда это произошло, как это произошло и, наконец, какое отношение к этому имеет доктор Торникрофт Хакстейбл из школы «Прайери» под Мэклтоном и почему он обратился ко мне за помощью — судя по состоянию вашего подбородка — через три дня после самого события.

Наш посетитель жадно проглотил печенье и молоко, глаза его вновь наполнились светом, бледность ушла, и он с жаром приступил к подробному рассказу.

— Сначала я должен сообщить вам, джентльмены, что «Прайери» — это закрытая подготовительная школа для мальчиков. Я являюсь ее основателем и директором. Возможно, вы слышали о моей книге «Очерки о Горации». «Прайери» — несомненно, лучшая частная школа в Англии. В ней учатся отпрыски самых знатных фамилий. Лорд Леверстоук, граф Блэквотер, сэр Кэткарт Сомс — все они доверили мне своих сыновей. Однако я почувствовал, что моя карьера достигла зенита, когда три недели назад герцог Холдернесс прислал ко мне мистера Джеймса Вайлдера, своего секретаря, с известием о том, что десятилетний лорд Солтайр, его единственный сын и наследник, будет отправлен в мою школу. Разве мог я тогда предположить, что это радостное событие было предвестником величайшего несчастья в моей жизни?

Мальчика привезли первого мая, в первый день летнего семестра. Он оказался очень хорошим ребенком и довольно быстро приспособился к нашим условиям. Могу сказать вам (конечно же, подобного рода сведения не должны исходить из моих уст, но в таком деле недомолвки неуместны), что в кругу семьи он не был полностью счастлив. Ни для кого не тайна, что брак герцога не был счастливым и супруги разошлись. Герцогиня уехала на юг Франции, сына оставили в Холдернесс-холле. Случилось это совсем недавно, но мальчик был очень привязан к матери и сильно скучал по ней. Именно поэтому герцог и решил определить его в мое заведение. За две недели ребенок полностью освоился. Уверяю вас, у нас он чувствовал себя как дома и был совершенно счастлив.

Последний раз его видели вечером тринадцатого мая, то есть в этот понедельник. Его комната находится на третьем этаже, к ней примыкает большая комната, в которой живут еще двое мальчиков. Эти двое утверждают, что ничего не видели и не слышали, значит, через их комнату Солтайр уйти не мог. Окно в его комнате было открыто, и стена, на которую оно выходит, до самой земли увита плющом. Мы там все внизу осмотрели и никаких следов не нашли, но это, несомненно, единственный путь, которым он мог уйти.

Отсутствие его заметили во вторник утром, в семь часов. Кровать его была расстелена. Перед уходом он надел форму — короткий черный пиджак до пояса и серые брюки. Следов того, что кто-то посторонний побывал в его комнате, не обнаружили. Ни криков, ни звуков борьбы, ни чего-либо подобного не было. Мы это знаем, потому что Каунтер, старший из мальчиков, живущих в соседней комнате, ничего не слышал, а спит он очень чутко.

Как только выяснилось, что лорд Солтайр исчез, я сразу же созвал общешкольное собрание — мальчиков, учителей, слуг. Оказалось, что лорд Солтайр был не единственным, кто пропал той ночью. Отсутствовал также Хайдеггер — преподаватель немецкого языка. Его комната тоже находится на третьем этаже и выходит окнами в ту же сторону, что и окно лорда Солтайра, но расположена она в дальнем крыле. Его постель тоже оказалась неубранной, но у него времени одеться, похоже, не было, поскольку его рубашка и носки лежали прямо на полу. Вот он точно спустился по плющу, потому что под окном на газоне мы увидели следы его ног. Свой велосипед он держал в небольшом сарае за этим газоном, и его тоже не оказалось на месте.

В моей школе он проработал два года. Ко мне он пришел с лучшими рекомендациями, но был довольно замкнутым и нелюдимым человеком, и ни учителя, ни дети его особенно не любили. Больше никаких следов беглецов обнаружить не удалось, и сейчас, в четверг, мы знаем не больше, чем во вторник. Разумеется, сразу же был послан запрос в Холдернесс-холл, который находится недалеко, всего в нескольких милях. Понимаете, мы подумали, вдруг мальчика потянуло домой и он решил вернуться к отцу, но там он не появлялся. Герцог, узнав о случившемся, пришел в крайнее волнение. Да я и сам… Вы видите, до какой степени нервного истощения довело меня чувство ответственности и напряжение последних дней. Мистер Холмс, я взываю к вашему знаменитому таланту. Заклинаю, помогите! Не жалейте сил, ибо это дело заслуживает того, как ни одно другое.

Шерлок Холмс выслушал рассказ горемычного директора школы с величайшим вниманием. Сведенные брови и глубокая складка между ними указывали на то, что призывы излишни, его уже всецело поглотило дело, которое не только сулило огромнейшую выгоду, но и не могло оставить его равнодушным своей сложностью и необычностью. Он достал записную книжку и сделал в ней пару заметок.

— Не обратившись ко мне сразу же, вы поступили крайне опрометчиво, — строго сказал он. — Это значительно усложняет дело. Например, я уверен, что и плющ, и газон могли бы подсказать намного больше, если бы их осмотрел опытный эксперт.

— Я в этом не виноват, мистер Холмс. Его сиятельство хотел любой ценой избежать огласки. Он очень боялся, что его семейное горе станет достоянием общественности. Он вообще к таким вопросам относится очень щепетильно.

— Официальное расследование проводилось?

— Да, сэр, но оно принесло самые неутешительные результаты. След наметился сразу же: в то утро на ближайшей станции видели какого-то молодого человека с мальчиком — они вместе садились на поезд. Но лишь вчера вечером мне стало известно, что догнали их только в Ливерпуле и никакого отношения к нашему делу они не имеют. После этого я уже не мог заснуть. Проведя ночь в муках и метаниях, я первым же поездом отправился к вам.

— Я полагаю, пока полиция шла по ложному следу, расследование было приостановлено?

— Да, не делалось ничего.

— Значит, три дня потрачены впустую. Надо признать, дело ведется из рук вон плохо.

— Я полностью с вами согласен.

— И все же этот клубок можно распутать. Я с удовольствием этим займусь. Скажите, а пропавший мальчик и учитель немецкого могут быть как-то связаны?

— Нет, однозначно.

— Учитель преподавал в его классе?

— Нет. Насколько мне известно, они даже никогда не разговаривали.

— Очень интересно. У мальчика был велосипед?

— Нет.

— Кроме велосипеда учителя других велосипедов не пропало?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Совершенно.

— Но, согласитесь, нельзя же представить себе, что этот немец посреди ночи уехал на своем велосипеде с мальчиком в руках.

— Конечно, это невозможно.

— А вы сами как-то можете это объяснить?

— Может быть, велосипед был нужен для отвода глаз. Они его где-то спрятали, а сами ушли пешком.

— Возможно, но не кажется ли вам, что это довольно странно? В том сарае были другие велосипеды?

— Да, несколько.

— Неужели он не додумался бы спрятать два велосипеда, если ему было так нужно, чтобы все решили, будто они уехали, а не ушли?

— Считаю, додумался бы.

— Конечно же, додумался бы. Эта версия не годится. Но я думаю, что расследование дела нужно начинать именно с этого — с пропажи велосипеда. В конце концов, велосипед — не та вещь, которую можно легко спрятать или уничтожить. Еще один вопрос: кто-нибудь приходил к мальчику за день до того, как он исчез?

— Нет.

— Может быть, он получал письма?

— Да, ему пришло одно письмо.

— От кого?

— От отца.

— Вы вскрываете письма, которые приходят детям?

— Нет.

— Откуда вы знаете, что это письмо было от его отца?

— На конверте стоял герб, а адрес был написан строгим почерком герцога. К тому же герцог сам упоминал, что писал сыну в тот день.

— А когда он последний раз получал письмо до этого?

— Несколько дней назад.

— Среди его почты были письма из Франции?

— Нет, никогда.

— Вы, конечно, понимаете, почему я об этом спрашиваю. Ребенка либо похитили силой, либо он ушел по своей воле. На побег этого десятилетнего мальчика могло подтолкнуть только какое-то влияние извне. Если ни с кем посторонним он не общался, значит, заставить совершить побег его могли только письма. Поэтому я и пытаюсь выяснить, кто ему писал.

— Боюсь, что тут я не смогу вам помочь. Насколько я знаю, ему никто не писал, кроме отца.

— Последнее письмо от которого пришло именно в день его исчезновения. Отец с сыном были дружны?

— Его сиятельство ни с кем особенно не дружен. Он полностью поглощен решением серьезных общественных вопросов, и обычные человеческие чувства ему чужды. Однако он всегда был по-своему добр к сыну.

— Но мальчик больше любил мать.

— Да.

— Он сам об этом говорил?

— Нет.

— Значит, вы узнали об этом от герцога?

— Господь с вами! Конечно, нет.

— Откуда же вам это известно?

— Я несколько раз разговаривал с мистером Джеймсом Вайлдером, секретарем его сиятельства. Это он рассказал мне о чувствах лорда Солтайра.

— Понятно. Кстати, последнее письмо герцога… Его нашли в комнате мальчика после того, как он исчез?

— Нет, он взял его с собой. Мистер Холмс, по-моему, нам пора выходить. Нам же еще нужно до Юстона{48} добираться.

— Я закажу кеб. Через четверть часа мы будем в вашем распоряжении. Мистер Хакстейбл, если вы будете телеграфировать домой, то лучше пусть там считают, что расследование в Ливерпуле еще не закончено. В Ливерпуле или где-либо еще, главное — сделать так, чтобы нам никто не мешал. А тем временем я смогу спокойно поработать на месте. Возможно, след еще не так остыл, как кажется, и две таких старых ищейки, как мы с Ватсоном, смогут его разнюхать.

Вечер того дня застал нас в Дербишире, когда мы, наслаждаясь прохладным, бодрящим воздухом, подъезжали к знаменитой школе доктора Хакстейбла. Было уже почти темно, когда мы прибыли на место. На столике в передней лежала визитная карточка, и как только мы вошли, к директору бросился дворецкий и что-то зашептал на ухо. Выслушав его, наш клиент взволнованно повернулся к нам.

— Герцог здесь, — доверительным тоном произнес он. — Герцог и мистер Вайлдер. Пойдемте, джентльмены, я вас представлю.

Конечно же, я видел портреты этого видного государственного деятеля, да только в жизни он оказался совсем другим. Это был высокий, полный достоинства господин в безупречном костюме, на вытянутом, худом лице его сильно выделялся длинный, удивительно горбатый нос. Герцог был поразительно бледен, что подчеркивала длинная редкая ярко-рыжая борода, из-под которой на белоснежном жилете поблескивала цепочка часов. Стоя напротив камина посередине ковра в кабинете доктора Хакстейбла, он встретил нас холодным как лед взглядом. Я понял, что очень молодой человек рядом с ним — Вайлдер, его личный секретарь. Небольшого роста, со светло-голубыми глазами, подвижным лицом, несколько напряженный, он как будто в любую секунду готов был броситься исполнять приказания своего хозяина. Он заговорил первым.

— Доктор Хакстейбл, — решительно начал он, — я приехал сегодня утром специально для того, чтобы воспрепятствовать вашей поездке в Лондон, но опоздал. Мне стало известно, что целью вашей поездки было пригласить мистера Шерлока Холмса принять участие в расследовании этого дела. Его сиятельство удивлен, что вы пошли на такой шаг, не обсудив его предварительно с ним.

— Когда я узнал, что полиция не справилась…

— Его сиятельство никоим образом не считает, что полиция не справляется с возложенной на нее задачей.

— Но как же? Мистер Вайлдер, я уверен, что…

— Вам прекрасно известно, доктор Хакстейбл, что его сиятельство стремится всеми силами избежать огласки и публичного скандала и желает, чтобы о происшедшем было известно как можно меньшему количеству людей.

— Это легко исправить, — упавшим голосом пролепетал доктор. — Мистер Шерлок Холмс может вернуться в Лондон утренним поездом.

— Нет, доктор, я так не думаю, — благодушно произнес Холмс. — Северный воздух освежает и придает сил, так что я, пожалуй, задержусь на несколько дней в ваших краях и полностью посвящу себя вашему делу. Но, разумеется, только от вас зависит, воспользуюсь ли я вашим гостеприимством или сниму номер в деревенской гостинице.

Несчастный доктор до того растерялся, что не мог произнести ни слова. Из затруднительного положения его спас сам бывший министр. Густой звучный голос рыжебородого герцога разнесся по кабинету, как звук гонга.

— Я согласен с мистером Вайлдером, вам действительно стоило со мной посоветоваться. Но раз уж мистер Холмс все равно теперь в курсе наших дел, было бы бессмысленно отказываться от его помощи. О сельской гостинице не может быть и речи, мистер Холмс. Я буду счастлив принять вас у себя в Холдернесс-холле.

— Благодарю вас, ваше сиятельство, но в интересах следствия, я думаю, мне лучше будет остаться здесь, поближе к месту происшествия.

— Как пожелаете, мистер Холмс. Мы с мистером Вайлдером, разумеется, всегда готовы ответить на любые ваши вопросы относительно дела.

— Возможно, мне и придется встретиться с вами в Холдернесс-холле, — задумчиво сказал Холмс. — Пока же я хотел бы спросить: вы сами как-то можете объяснить загадочное исчезновение сына? Может быть, у вас есть своя версия того, что произошло?

— Нет, сэр.

— Прошу меня простить, если я затрагиваю неприятную для вас тему, но у меня нет выбора. Не считаете ли вы, что к тому, что произошло, может иметь отношение герцогиня?

Большой человек заметно смутился.

— Я так не думаю, — поколебавшись, ответил он.

— Другое самое очевидное объяснение — ребенка выкрали для того, чтобы потребовать выкуп. Вам не поступало соответствующих требований?

— Нет, сэр.

— И еще вопрос, ваше сиятельство. Насколько мне известно, вы написали письмо сыну в день его исчезновения.

— Нет, я написал за день до того.

— Верно, но получил он его в тот день?

— Да.

— Могло ли ваше письмо как-то взволновать его или подтолкнуть на такой поступок?

— Нет, сэр, разумеется, нет.

— Вы сами отправили письмо?

Ответа герцога мы так и не услышали, потому что в разговор вмешался его секретарь.

— Его сиятельство не имеет привычки лично отправлять письма, — несколько раздраженным тоном произнес он. — Письмо лежало с остальными на столе в кабинете, и я собственноручно положил их все в сумку для почты.

— Вы точно уверены, что это письмо было среди них?

— Да, я его видел.

— Ваше сиятельство, а сколько всего писем вы написали в тот день?

— Двадцать или тридцать. У меня обширная переписка. Но, по-моему, это не имеет отношения к делу.

— Не совсем так, — вставил Холмс.

— Я сам посоветовал полиции обратить внимание на юг Франции, — продолжил герцог. — Как я уже сказал, я не считаю, что герцогиня могла устроить похищение, но мальчик все воспринимает по-своему, у него сложилось совершенно неверное представление о своей матери, так что вполне вероятно, что он мог сбежать к ней при поддержке и подстрекательстве этого немца. Доктор Хакстейбл, нам пора возвращаться в Холл.

Я видел, что Холмс хотел задать еще несколько вопросов, но резкий тон герцога дал понять, что разговор закончен. Было заметно, что этому высокородному аристократу обсуждение глубоко личных семейных вопросов с посторонним человеком крайне неприятно и что ему не хотелось, чтобы дальнейшие расспросы пролили еще больше света на те уголки его сиятельной жизни, которые он предпочитал держать в тени.

После того как вельможа и секретарь удалились, мой друг сразу же принялся за работу.

Внимательнейший осмотр комнаты мальчика лишь подтвердил, что покинуть ее он мог только через окно. Изучение комнаты и личных вещей преподавателя немецкого тоже ничего не дало. Плющ под его окном не выдержал веса взрослого человека и оборвался. В свете фонаря мы разглядели вмятину на земле в том месте, где он приземлился на каблуки. Эта отметина на коротко стриженной траве была единственным фактическим свидетельством необъяснимого ночного побега.

Оставив нас в здании, Шерлок Холмс ушел и вернулся только в начале двенадцатого. Он зашел ко мне с большой подробной картой округи. Разложив ее на моей кровати и установив посередине лампу, он сунул в рот трубку и принялся внимательно изучать карту, время от времени водя по ней дымящимся янтарным чубуком{49}.

— Это дело вызывает у меня все больший интерес, Ватсон, — сказал он. — В нем определенно есть весьма любопытные особенности. Мне бы хотелось, чтобы и вы с самого начала представляли себе географические особенности этого места, которые могут оказаться немаловажными для дальнейшего расследования.

Взгляните на эту карту. Вот этот темный прямоугольник — школа «Прайери». Отметим ее булавкой. Вот эта линия — основная дорога. Как видите, она отходит от школы на восток и на запад, и в пределах мили других дорог нет. Если беглецы ушли по дороге, они должны были пройти именно по ней.

— Это верно.

— По счастливому стечению обстоятельств мы до некоторой степени можем выяснить, что происходило на этой интересующей нас дороге ночью. В этом месте, куда сейчас указывает моя трубка, с полуночи до шести часов утра дежурил констебль. Это, как вы можете видеть, первый перекресток с восточной стороны. Констебль утверждает, что не отлучался со своего поста ни на секунду, и уверен, что ни мальчик, ни мужчина не могли пройти это место незамеченными. Я сегодня разговаривал с этим полицейским, и он производит впечатление вполне надежного человека, показаниям которого можно верить. Следовательно, восточное направление отпадает. Обратимся к западному. Здесь расположена местная гостиница «Рыжий бык». Ее владелица поздно вечером почувствовала недомогание и послала в Мэклтон за врачом, но он приехал только утром, так как был занят другим пациентом. Люди в гостинице, дожидаясь его, не спали, и, судя по всему, всю ночь на дорогу была устремлена по меньшей мере одна пара глаз. Они уверяют, что мимо гостиницы не проходил никто. Если верить их показаниям, отпадает и западное направление, поэтому мы с уверенностью можем сказать, что беглецы решили вообще не идти по дороге.

— Но как же велосипед? — усомнился я.

— Вот именно. Сейчас мы доберемся и до велосипеда. Но сначала продолжим делать выводы: если эти люди не пошли по дороге, следовательно, они должны были углубиться в деревенскую местность к северу или югу от здания школы, в этом сомнения нет. Давайте рассмотрим оба варианта. В южном направлении от школы расположен, как видите, большой участок пахотной земли, поделенный на небольшие поля, размежеванные каменными стенами. На велосипеде тут не проедешь, это направление можно отбросить. Посмотрим на север. Здесь расположена небольшая рощица, на карте отмеченная как «Редкая роща», за ней простирается большое заболоченное пространство, «Нижняя лощина», которая растянулась на десять миль и постепенно повышается. В этом месте, на границе болотистого участка, расположен Холдернесс-холл, до которого, если ехать от школы по дороге, десять миль пути, а если напрямик через болото — всего шесть. Вся эта равнина совершенно безлюдна, только несколько местных фермеров держат здесь хлева для овец и коров. Кроме них здесь до самого Честерфилдского тракта обитают лишь чибисы да кроншнепы. Вот здесь — церковь, видите? Несколько коттеджей и гостиница. Дальше начинаются крутые холмы. Наверняка наши поиски следует продолжить в этом направлении, к северу.

— Но велосипед? — напомнил я.

— Да-да! — нетерпеливо отмахнулся Холмс. — Опытный велосипедист проедет и по бездорожью. К тому же на болоте полно тропинок и в ту ночь было полнолуние. Кто бы это мог быть?

Последние слова относились к нетерпеливому стуку в дверь. В следующую секунду перед нами возник доктор Хакстейбл. В руке он держал синюю крикетную кепку с белой нашивкой на козырьке.

— Наконец-то хоть что-то! — взволнованно воскликнул он. — Слава Богу, теперь мы можем выйти на след бедного мальчика. Это его кепка!

— Где ее нашли?

— В фургоне цыган, которые останавливались на болоте. Они уехали во вторник, и только сегодня полиции удалось найти их. Она обыскала весь их табор и нашла вот это.

— А что говорят сами цыгане?

— О, они пытаются отвертеться, придумывают всякие небылицы… Говорят, что нашли ее на болоте во вторник утром. Но я уверен, что эти негодяи знают, где он! Слава Богу, теперь они все сидят под замком в участке. Ничего, либо страх перед наказанием, либо кошелек герцога развяжет им языки.

— Пока все идет хорошо, — сказал Холмс, когда доктор ушел. — По крайней мере, это подтверждает наше предположение о том, что искать нужно на стороне Нижней лощины. Местная полиция действительно не сделала ничего, кроме того, что задержала цыган. Посмотрите, Ватсон, в этом месте равнину пересекает ручей. Видите, вот он отмечен на карте. Кое-где он заболочен, особенно сильно как раз между Холдернесс-холлом и школой. По такой сухой погоде, которая стоит несколько последних дней, это единственное место, где могли остаться какие-то следы. Завтра утром я вас разбужу пораньше, мы сходим туда и посмотрим, удастся ли нам пролить свет на эту загадку.

На следующий день, как только забрезжил рассвет, я открыл глаза и увидел рядом со своей кроватью высокую худощавую фигуру Холмса. Он был одет и явно уже успел совершить прогулку.

— Я проверил газон и сарай, в котором стоят велосипеды, — сказал он. — К тому же сходил в Редкую рощу. Ватсон, в соседней комнате вас ждет какао, пожалуйста, поторопитесь, потому что сегодня у нас с вами много работы.

Глаза его сверкали, щеки раскраснелись, он был похож на художника, которому не терпится взять в руки краски. Как не похож был этот Холмс, энергичный, увлеченный, на погруженного в себя бледного меланхолика с Бейкер-стрит! Наблюдая за его порывистыми, выверенными движениями, я не мог не почувствовать, что сегодня нам действительно скучать не придется.

Увы, день начался с жестокого разочарования. Преисполненные надежд, мы двинулись в путь через красновато-коричневую торфянистую равнину, испещренную бесчисленными овечьими следами, и дошли до широкого светло-зеленого пояса болотистой почвы, который тянулся до самого Холдернесс-холла. Если мальчик хотел попасть домой, этого места ему было не миновать, следовательно, здесь должны были остаться отпечатки его ног. Однако ни его следов, ни следов немца мы так и не нашли. Хмурясь все больше и больше, мой друг шел вдоль зеленой границы, внимательно присматриваясь к каждому темному пятну на сырой, поросшей травой и мхом земле. Следы овец встречались в изобилии; в одном месте, несколькими милями ниже, земля была перепахана стадом коров. Более ничего.

— Первый прокол, — сказал Холмс, окидывая мрачным взглядом окрестности. — Вот там еще болота, между ними неширокий перешеек. Ну-ка, ну-ка! А это что такое?

Мы вышли на узкую вьющуюся тропинку, прямо посреди которой шел отчетливо видимый на сырой земле след колес велосипеда.

— Ура! — возликовал я. — Наконец-то.

Но Холмс лишь покачал головой, на лице его отразилось скорее удивление и любопытство, чем радость.

— Да, это след велосипеда, — задумчиво произнес он. — Но не того, который нужен нам. Я могу различить сорок два различных вида отпечатков шин. Это, как видите, данлоповские шины с выступом. Эйвлинг, преподаватель математики, уверил меня, что у Хайдеггера были палмеровские шины, а они оставляют след с продольной линией. Так что Хайдеггер здесь не проезжал.

— Может быть, это мальчик?

— Возможно, если удастся доказать, что у него был велосипед. Пока что нам этого не удалось сделать. Видите, этот след оставил велосипедист, который ехал по направлению от школы.

— Или к ней?

— Нет-нет, дорогой Ватсон. Более глубокий отпечаток, разумеется, оставило заднее колесо, на которое приходится больше тяжести{50}. Присмотритесь, кое-где он идет поверх не такого глубокого следа от переднего колеса. Я уверен, он ехал от школы. Не знаю, связан этот след с нашим расследованием или нет, однако, прежде чем идти дальше, нужно проследить его до отправной точки.

Мы так и сделали, но через несколько сотен ярдов, когда вышли на более сухую землю, след потерялся. Пройдя чуть дальше по тропинке, мы дошли до того места, где ее пересекает ручеек, и там снова увидели отпечатки шин, хотя их почти уничтожило прошедшее здесь стадо коров. После этого следы снова терялись, но тропинка уходила прямиком в Редкую рощу, лесок, который уже непосредственно примыкал к территории школы. Холмс уселся на камень и, подперев подбородок кулаком, задумался. Я успел выкурить две сигареты, прежде чем он заговорил.

— Ну что же, — наконец произнес он, — конечно, можно предположить, будто он настолько хитер, что заменил шины на велосипеде для того, чтобы никто не распознал его следы. Если это так, то для меня большая честь иметь дело с преступником, который в состоянии додуматься до такого. Придется оставить пока этот вопрос открытым и вернуться к болоту, мы там еще далеко не все осмотрели.

Итак, мы продолжили осмотр края заболоченного участка, и вскоре наше упорство было достойно вознаграждено. В самом низком месте лощины проходила покрытая грязью тропа. Подойдя к ней, Холмс радостно вскрикнул. По тропинке, прямо посередине, тянулся след, похожий на связку телеграфных проводов. Это были палмеровские шины.

— Вот где проехал герр Хайдеггер! — Глаза Холмса снова заблестели. — Похоже, мои выводы все же оказались верными.

— Поздравляю вас!

— Нам еще предстоит долгий путь. Пожалуйста, сойдите с тропинки. Теперь давайте пойдем по следу но, боюсь, далеко он нас не уведет.

Двинувшись по следу, мы обнаружили, что болото во многих местах покрыто участками сухой почвы, из-за чего отпечаток шин часто исчезал, но каждый раз мы снова его находили.

— Вы не замечаете, — сказал Холмс, — что здесь велосипедист увеличил скорость? В этом не может быть сомнения. Посмотрите вот сюда, здесь четко видно следы обеих шин, и оба они одинаковой глубины. Это может означать только одно: велосипедист перенес вес на руль, так делают, когда нужно быстрее крутить педали. О, смотрите-ка! Он упал.

На размокшей тропинке явно было видно большое неправильной формы пятно, рядом с которым виднелись несколько отпечатков обуви.

— Наверное, колеса скользнули, — предположил я.

Холмс поднял смятую веточку цветущего утесника. Лепестки маленьких желтых цветочков были покрыты красными пятнышками. Присмотревшись, я, к своему ужасу, разглядел темные пятна свернувшейся крови и на самой тропинке, и на вереске кругом.

— Плохо! — мрачно произнес Холмс. — Это очень плохо. Ватсон, стойте на месте, никаких лишних движений. Посмотрим, что можно выяснить. Он был ранен и упал, потом поднялся, снова сел на велосипед и поехал дальше. Других следов как будто нет. Вот здесь прошла корова. Не боднул же его бык, в самом деле? Нет, невозможно! Но больше ничьих следов я не вижу. Нужно идти дальше, Ватсон. Теперь у нас есть не только следы шин, но и пятна крови, так что он от нас точно не уйдет.

Поиски наши оказались не слишком долгими. Следы колес на влажной, блестящей от влаги тропинке начали петлять. Внезапно мое внимание привлек металлический блеск чуть впереди, в зарослях утесника. Подойдя к этому месту, мы вытащили из густых кустов велосипед с палмеровскими шинами. Одна педаль его была погнута, а вся передняя часть просто-таки залита кровью. С другой стороны куста торчал ботинок. Мы обежали куст и увидели несчастного велосипедиста. Это был высокий мужчина, бородатый, в очках, в которых одно стекло было выбито. Причиной его смерти был страшной силы удар по голове, который проломил черепную коробку. То, что он, получив такую рану, смог продолжить путь, свидетельствовало об удивительной силе и мужестве этого человека. Он был в ботинках, но без носков, не застегнутый плащ был надет прямо на ночную сорочку. Сомнений быть не могло: перед нами лежал преподаватель немецкого языка.

Холмс бережно перевернул тело и внимательно осмотрел труп. Затем на какое-то время задумался, и по напряженным складкам на его лбу я понял, что эта страшная находка не очень-то приблизила нас к окончанию расследования.

— Трудно решить, как теперь поступить, Ватсон, — наконец заговорил он. — Я склоняюсь к тому, чтобы идти дальше. Мы и так уже потеряли непростительно много времени. Но, с другой стороны, мы обязаны сообщить о своей находке полиции. Нельзя же этого беднягу оставлять здесь.

— Я могу отнести записку.

— Но мне нужна ваша помощь. Постойте, вон же какой-то парень режет торф. Приведите его сюда. Пошлем его за полицией.

Я сходил за крестьянином, Холмс вручил ему записку и отправил к доктору Хакстейблу.

— Итак, Ватсон, — сказал мой друг, когда посыльный скрылся из виду, — сегодня утром мы напали на два следа. Первый — велосипед с палмеровскими шинами, и мы видим, чем он закончился. Второй — велосипед с данлоповскими шинами с продольным выступом. Прежде чем потянуть за эту ниточку, чтобы не потратить время попусту, давайте попытаемся понять, что нам вообще известно, и отделим существенное от случайного. Во-первых, я совершенно уверен, что мальчик покинул школу по своей собственной воле. Он вылез из окна, спустился по плющу и ушел либо сам, либо с кем-то. В этом сомнений нет.

Я согласно кивнул.

— Так, теперь этот несчастный учитель немецкого. Мальчик перед побегом оделся, то есть понимал, что ему предстоит. Немец же вышел на улицу без носков. Он явно очень торопился.

— Несомненно.

— Что заставило его выйти? То, что из окна своей спальни он увидел, как убегал мальчик. Он решил догнать его и вернуть в школу. Для этого он садится на велосипед, бросается в погоню и в результате погибает.

— Судя по всему, так и было.

— Я подхожу к важному пункту. Взрослый человек, решивший догнать мальчика, скорее всего просто побежит за ним, зная, что и так его догонит. Но немец действует по-другому, сначала идет за своим велосипедом. Мне рассказывали, что он был прекрасным велосипедистом. Он бы не стал этого делать, если бы не увидел, что у мальчика было какое-то средство для быстрого передвижения.

— Другой велосипед?

— Давайте продолжим восстанавливать ход событий. Немец встречает свою смерть в пяти милях от школы, причем не от пули, которую в общем-то мог бы выпустить и ребенок, а от страшного удара, для которого требуется очень большая сила. Отсюда вывод: мальчик действительно был не один. Причем обратите внимание, опытный велосипедист сумел догнать беглецов только через пять миль. Но! Мы с вами осмотрели место, где произошла эта трагедия. И что мы нашли? Ничего, кроме коровьих следов. К тому же я прошелся вокруг и выяснил, что в радиусе пятидесяти ярдов нет ни других тропинок, ни каких-либо следов. Второй велосипедист не имеет отношения к убийству.

— Холмс, — с сомнением в голосе произнес я, — но это же невозможно.

— В точку! — воскликнул он. — Ваше замечание совершенно верно передает суть вещей. Действительно, это невозможно, значит, я вынужден признать, что эта версия ошибочна. И все же! Вы сами все видели. В чем наша ошибка?

— А мог он разбить череп во время падения?

— На болоте, Ватсон?

— Что ж, тогда я не знаю, что и думать.

— Ну ничего-ничего, мы с вами и не такие клубки распутывали. По крайней мере, у нас достаточно улик. Вопрос в том, сможем ли мы ими воспользоваться. С «Палмером» мы разобрались, давайте теперь возьмемся за шины производства фабрики «Данлоп».

Мы вернулись к тому месту, где видели след данлоповских шин, и какое-то время шли по нему. Но скоро мы вышли к пологим холмам, где мягкая болотистая почва сменилась твердой землей, здесь след обрывался. С этого места велосипедист мог направиться как в Холдернесс-холл, величественные башни которого возвышались слева от нас, так и в деревню у Честерфилдского тракта, приземистые домики которой серели прямо по курсу.

Когда мы подходили к запущенной убогой гостинице с изображением бойцового петуха над дверью, Холмс вдруг вскрикнул и ухватился за мою руку, чтобы не упасть. Это было растяжение лодыжки, травма, которая начисто лишает человека возможности передвигаться. Цепляясь за меня и преодолевая боль, он кое-как доковылял до двери, рядом с которой стоял коренастый смуглый немолодой мужчина с черной глиняной трубкой в зубах.

— Здравствуйте, мистер Рюбен Хейз, — сцепив зубы, произнес Холмс.

— А вы кто такой и откуда знаете мое имя? — недоверчиво прищурился сельчанин.

— Так ведь оно написано на дощечке прямо у вас над головой. Хозяина дома сразу видно. У вас в хозяйстве повозки случайно не найдется?

— Не найдется.

— Понимаете, я не могу на ногу ступить.

— Так не ступайте.

— Но я же ходить не могу.

— Ну так прыгайте.

Манеры мистера Рюбена Хейза были далеки от совершенства, но Холмса это нисколько не смутило.

— Послушайте, друг мой, — сказал он, — мне правда очень неудобно, но я не знаю, как мне идти дальше.

— Я тоже, — бросил неприветливый человек.

— У меня очень важное дело. Я заплачу соверен, если вы разрешите мне взять у вас велосипед.

Мужчина насторожился.

— А вы куда путь держите?

— В Холдернесс-холл.

— Так вы герцогские дружки, стало быть? — насмешливо сказал он, глядя на наши заляпанные грязью ноги.

Холмс весело рассмеялся.

— Скажем так, он будет рад нас видеть.

— Это почему же?

— У нас есть новости о его пропавшем сыне.

Хозяин гостиницы встрепенулся.

— Вы что, напали на его след?

— Говорят, его видели в Ливерпуле. С минуты на минуту его должны найти.

И снова с грубым небритым лицом произошла быстрая перемена. Неожиданно он заговорил совсем другим, доброжелательным тоном.

— Чтоб вы знали, джентльмены, я сам на этого герцога зуб имею, — сказал он. — Я когда-то у него старшим кучером работал, служил верой и правдой, а он взял и уволил меня, поверив тому, что болтает обо мне этот брехливый торговец зерном. Даже рекомендации не дал. Но все ж таки я рад, что мальчонка его сыскался в Ливерпуле. Ладно, помогу вам до Холла добраться.

— Спасибо, — сказал Холмс. — Мы сначала немного поедим, потом возьмем велосипед.

— У меня нет велосипеда.

Холмс достал из кармана соверен.

— Говорю же вам, нету у меня велосипеда! До Холла я вам дам двух лошадей.

— Хорошо, — вздохнул Холмс. — Поговорим об этом после ужина.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Возвращение Шерлока Холмса{1}
Из серии: Миры Конан Дойла (Клуб семейного досуга)

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Возвращение Шерлока Холмса. Долина Ужаса (сборник) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

(The Return of Sherlock Holmes)

«Возвращение Шерлока Холмса» — третий цикл рассказов о приключениях лондонского сыщика и его друга доктора Ватсона.

«После публикации в “Стрэнде” “Собака Баскервилей” вышла отдельной книжкой и стала бестселлером из бестселлеров. Вследствие ее успеха автору вновь пришлось испытать давление со стороны тех, кто жаждал новых приключений Холмса. Вскоре писатель получил предложение, от которого нелегко было отказаться. Когда-то король Богемии, желая вернуть свою фотографию с Ирен Адлер, предоставил Шерлоку Холмсу полную свободу действий. Теперь (весной 1903 г. — А. К.) американский журнал “Кольерс уикли” предлагал Конан Дойлу такую же свободу. Редакция обещала 25 000 долларов за шесть новых рассказов о Шерлоке Холмсе, 30 000 — если их будет восемь, и 45 000 — если тринадцать (но с обязательным условием: это должны быть новые, т. е. после-, а не дорейхенбахские истории, и, следовательно, полюбившегося публике героя необходимо воскресить, каким-то образом объяснив, как он спасся и не погиб в ущелье Рейхенбахского водопада — А. К.). Гринхоф Смит (главный редактор лондонского журнала “Стрэнд” — А. К.) тоже позолотил пилюлю: вновь предлагал 100 фунтов за 1000 слов. Даже по сегодняшним меркам это значительная сумма, тогда же она была баснословной. Смирившись с неизбежным, Конан Дойл послал лаконичный ответ: “Согласен. А. К. Д.” Мать писателя, когда-то умолявшая сохранить сыщику жизнь, теперь очень сдержанно отнеслась к мысли о его возвращении, опасаясь, что Холмс может уронить свою репутацию. “Не думаю, что у тебя есть основания беспокоиться за него, — заверил ее Конан Дойл. — Пока не замечал, чтобы меня подводили способности, и я работаю так же тщательно, как и раньше. Я уже семь или восемь лет (на самом деле — почти десять — А. К.) не писал рассказов о Холмсе — почему бы не сделать еще один заход?” По крайней мере поначалу несчастье, случившееся с Шерлоком Холмсом в Швейцарии, никак на писателе не отразилось. Хотя Конан Дойл по-прежнему жаловался на то, как трудно придумывать сюжеты, длительный перерыв пошел на пользу его авторской изобретательности. Он нередко обсуждал рассказы со своим шурином Уильямом Хорнунгом, а иногда и заимствовал для них сюжеты, которые тот выдумывал для своей популярной серии о Раффлзе» (Сташауэр Д. Рассказчик: Жизнь Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Иностранная литература. — 2008. — № 1. — С. 48–49).

«Первые четыре рассказа — “Пустой дом”, “Подрядчик из Норвуда”, “Пляшущие человечки” и “Одинокая велосипедистка” — он считал решающими. Они должны были рассеять его сомнения; не утратил ли он навыка. <…> Но первые четыре рассказа о Холмсе в новой, как он это называл, манере его удовлетворили. “У меня три попадания в самое яблочко и одно — в молоко, — решил он, не слишком довольный “Одинокой велосипедисткой”. — Мне не нужна помощь в писании. Писать легко. Вот сюжеты меня убивают. Мне нужно с кем-нибудь обсуждать сюжеты. Подойдут ли они Холмсу?”» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла: Пер. с англ. // Карр Дж. Д.; Пирсон Х. Артур Конан Дойл. — М.: Книга, 1989. — С. 147–148).

«Живость стиля (та самая “новая манера”, по определению А. Конан Дойла — А. К.) свидетельствует о том, что писатель вновь стал получать удовольствие от общения со своим знаменитым героем. “Кольерс” и “Стрэнд” с нескрываемой радостью рекламировали “Пустой дом”. “Шерлок Холмс возвращается! — гласили рекламные листки в Америке. — История о его чудесном спасении будет опубликована в октябрьском номере ‘Кольерс уикли’”. “Стрэнд” высказывался в том же духе: “Известие о его смерти вызвало печаль, как если бы скончался близкий друг. По счастью, оно оказалось ложным, хоть и было основано на свидетельствах, в то время представлявшихся неопровержимыми”» (Сташауэр Д. Рассказчик… — С. 50).

Тринадцать рассказов «Возвращения Шерлока Холмса» публиковались с сентября 1903 по январь 1905 года: первые восемь — сначала в «Кольерс уикли», а потом, через месяц — в «Стрэнд мэгэзин» (кроме третьего, «Пляшущих человечков», который вышел в декабрьских номерах этих журналов одновременно); начиная с девятого рассказа первым каждую новую историю «Возвращения» публиковал «Стрэнд», опережая «Кольерс» на три месяца, а последний рассказ цикла, «Второе пятно», был напечатан в декабрьском за 1904 г. выпуске «Стрэнда» и через месяц — в январском «Кольерс». По окончании журнальной публикации, в феврале 1905 г. новый цикл вышел отдельной книгой в издательстве владельца «Стрэнд мэгэзин» Джорджа Ньюнеса.

2

(The Adventure of the Empty House)

Как можно узнать из письма писателя к матери (отрывок из него приводит Джон Диксон Карр в своей биографической книге об А. Конан Дойле), сюжет рассказа был показан ему Джин Леки — в то время возлюбленной А. Конан Дойла, через четыре года ставшей его женой.

О том, как отреагировала публика на возвращение к жизни любимого героя, узнаем тоже из книги Дж. Д. Карра: «“Таких сцен, как у железнодорожных книжных киосков, — писала одна дама, живо их запомнившая, — мне не приходилось видеть ни на одной распродаже. Мой муж, выпив, любил читать мне куски из “Дуэта” (“Дуэт со вступлением хора”, роман А. Конан Дойла, вышедший в 1899 г. — А. К.), но здесь — ничего подобного. Холмс был другим”. “Как мы и предвидели, — бушевала ‘Вестминстер-газетт’, — падение со скалы не убило Холмса. На самом деле он вовсе ниоткуда не падал. Он вскарабкался по другому склону скалы, чтобы убежать от своих врагов, и неблагодарно оставил бедного Уотсона в полном неведении. Нам это показалось натянутым. Но все равно, стоит ли жаловаться?” “Ба! — иронизировала ‘Академия и литература’ по поводу выходящего почти в то же самое время Собрания сочинений Конан Дойла, — ведь его любят вовсе не за то, что он создал этого сверхплута, этого иллюзиониста из ‘Иджипшен-холла’! Дети наших детей будут обсуждать вопрос, был ли Холмс героем солярного мифа. Дайте нам ‘Белый отряд’, дайте нам ‘Родни Стоуна’ (исторические романы А. Конан Дойла, вышедшие в 1891 и 1896 гг. соответственно — А. К.)! Он слишком крупен для иных вещей». (“Сэр! — писал создатель Холмса, — могу ли я высказать сердечную благодарность за Ваше замечание?”) Но эти двое — критик и автор — были в меньшинстве. Издательство Ньюнеса не успевало выпускать требуемое количество экземпляров. На Саутгемптон-стрит выстраивались очереди, каких и по сей день не увидишь ни в хлебных, ни в зрелищных местах» (Карр Дж. Д. Жизнь сэра Артура Конан Дойла… — С. 148–149).

Первая публикация — в «Кольерс уикли», сентябрь 1903 г.; затем — в «Стрэнд мэгэзин», октябрь 1903 г.

3

…Парк-лейн… — Улица в центре Лондона, неподалеку от Бейкер-стрит.

4

…Катулл… — Гай Валерий Катулл (ок. 87 — ок. 54 до н. э.) — римский поэт-лирик.

5

…Лхасу… — Лхаса — город в Китае, на Тибетском нагорье; религиозный центр ламаизма.

6

…далай-ламы. — Далай-лáма (от монг. далай — море [мудрости] — и тибет. лама, буквально — высший) — титул первосвященника ламаистской церкви в Тибете.

7

…в Мекку… — Мекка — город в Саудовской Аравии, главный религиозный центр ислама (родина пророка Мухаммеда).

8

…хартумскому халифу. — Хартум — в описываемое время важнейший административный и торговый центр Судана — тогда британской колонии; с 1956 г. — столица Республики Судан. Халиф — в ряде мусульманских стран титул верховного правителя, соединявшего духовную и светскую власть.

«Обстоятельства данного периода, именуемого в холмсоведении “the Great Hiatus” (“Великий Пробел”), ставятся под сомнение многими исследователями: “Позвольте, — восклицает, например, покойный Э. Карсон Симпсон, — в пересказе Уотсона фигурирует не Lama, а Llama (то бишь парнокопытное)! И хотя в высшей степени маловероятно, что Холмс спутал Тибет с Перу и провел несколько дней в обществе высокопоставленного вьючного животного, однако Далай-лама был в те годы безусым юнцом, отчего всем заправлял Таши-лама (он же Панчен-Римпонче, — Эрдени или — Богдо), не говоря уж о том, что в Персии шла война, да и калифа в Хартуме не было!..”» (Шабуров А. Будда-тур. Необычайное путешествие уральского художника // Уральская парадигма. Журнал для новых умных. — 2001. — № 9).

9

…производных каменноугольной смолы… — Каменноугольная смола — черный жидкий продукт коксования каменных углей, сырье для получения фенолов, нафталина, различных технических масел и т. п.

10

… из Гренобля… — Гренобль — город во Франции, в Альпах.

11

…на варгане… — Варган — самозвучащий щипковый музыкальный инструмент в виде подковы (или пластинки) с прикрепленным к ней металлическим язычком; при игре варган прижимают к зубам.

12

«Все пути ведут к свиданью», как говорится в одной старой пьесе. — Строка из песенки шута в комедии В. Шекспира «Двенадцатая ночь» (1600).

13

…из помпового ружья? — Помповое ружье — гладкоствольное ружье (дробовик), с ручной перезарядкой при помощи подвижного (перемещающегося назад-вперед) механизма.

14

…шикари… — В Индии — охотник-туземец (часто работающий проводником). От перс. «хозяин охоты».

15

…в зале ожидания на Чаринг-Кросс… — Чаринг-Кросс-Стейшн — крупный лондонский вокзал, был построен в 1864 г., находится между Стрэндом и Набережной.

16

…бангалорском… — Бангалор (Бенгалуру) — город в Южной Индии.

17

…пионерском полку. — Пионер (от фр. pionnier — первопроходец) — в армиях некоторых стран Европы в XVIII–XIX вв. — то же, что сапер.

18

…барристера… — Барристер (англ.) — в Великобритании адвокат высшей категории, имеющий право выступать во всех судах.

19

…в Афганской кампании… — Имеется в виду Вторая англо-афганская война 1878–1880 гг.

20

…усмирении вождей афридиев. — Афридии — одно из афганских племен, оказавших сопротивление вторгшейся в ноябре 1878 г. в Афганистан англо-индийской армии. Есть известная гравюра, сделанная по рисунку английского художника Р. Вудвилла «Собрание афганского племени афридиев на Хайворском перевале» (1878), — вероятно, она в данном случае и послужила А. Конан Дойлу источником информации.

21

Служил в Чарасиабе… — Чарасиаб (Чар Асиаб) — город к югу от Кабула, место Чарасиабского сражения (1879) и второго Чарасиабского сражения (1880) в ходе Второй англо-афганской войны.

22

…Шерпуре… — Шерпур — английский военный лагерь к северу от Кабула, подвергшийся осаде в ходе Второй англо-афганской войны.

23

(The Adventure of the Norwood Builder)

Первая публикация — в «Кольерс уикли», октябрь 1903 г.; затем — в «Стрэнд мэгэзин», ноябрь 1903 г.

24

…бывшего президента Мурильо… — Мануэль Мурильо Торо (1816–1880) — колумбийский политик и государственный деятель, президент Колумбии в 1864–1866 и 1872–1874 гг.

25

…это в Блэкхите… — Блэкхит — район на юго-востоке Лондоне (а также города в графствах Суррей и Вест-Мидленс).

26

…Сохо… — Район в центральной части Лондона; средоточие ресторанов, ночных клубов, казино, стриптизов и увеселительных заведений. Название появилось в XVII в. — вероятно, от старинного охотничьего восклицания «Soho!» — «Видел [дичь]!».

27

(The Adventure of the Dancing Men)

Критика неоднократно указывала, что идея шрифта-криптограммы в виде пляшущих человечков заимствована А. Конан Дойлом из рассказа Эдгара По «Золотой жук» (1843).

Первая публикация — в «Кольерс уикли» и в «Стрэнд мэгэзин», декабрь 1903 г.

28

Сегодня в час двадцать он должен был прибыть на Ливерпуль-стрит. — На Ливерпуль-стрит, в северо-восточной части лондонского Сити, находится железнодорожный вокзал, соединенный с одноименной станцией метро.

29

…Норт-Уолшем… — Город в английском графстве Норфолк.

30

…каблограмма… — Телеграмма, переданная по подводному кабелю связи. Фр. câblogramme из cable — кабель — и греч. gramma — письменный знак.

31

…из Норвича… — Норвич — город на юго-востоке Англии, административный центр графства Норфолк.

32

…Немецкого моря… — Немецкое море — устаревшее название Северного моря.

33

(The Adventure of the Solitary Cyclist)

Первая публикация — в «Кольерс уикли», декабрь 1903 г.; затем — в «Стрэнд мэгэзин», январь 1904 г.

34

…в Йоганнесбурге… — Йоганнесбург — главный промышленный и финансовый центр ЮАР.

35

…заросли тиса… — Тис (тисс) — род вечнозеленых хвойных деревьев и кустарников; используется в том числе и как декоративное растение.

36

…старинного здания в тюдоровском стиле… — Тюдоровский стиль (стиль поздней английской готики, деревянно-кирпичный стиль) — стиль архитектуры, характерный для эпохи правления английской королевской династии Тюдоров (1485–1603).

37

…стек… — Тонкая палочка с ременной петлей на конце, применяемая как хлыст при верховой езде. Англ. stick, буквально — палка.

38

…стихарь. — Длинное платье с широкими рукавами, обычно парчовое, церковное облачение дьяконов и дьячков, нижнее облачение священников и архиереев. От ср. — греч. stichárion.

39

…Кимберли… — Город в ЮАР, центр добычи и обработки алмазов.

40

(The Adventure of the Priory School)

Первая публикация — в «Кольерс уикли», январь 1904 г.; затем — в «Стрэнд мэгэзин», февраль 1904 г.

41

…нитевидный пульс… — Слабый, с трудом определяющийся пульс, наблюдается при шоке, обмороке, острой сердечной недостаточности, больших кровопотерях и т. п.

42

…«Глоуб»… — Лондонская газета. Основана в 1803 г.; в 1921-м слилась с «Пэлл-Мэлл Гэзетт».

43

…кавалер Ордена Подвязки… — Наиблагороднейший Орден Подвязки — высший рыцарский орден Англии; является старейшим на сегодняшний день орденом в мире. Учрежден королем Эдуардом III в 1348 г. с целью «соединить некоторое число достойных людей для совершений добрых дел и оживления военного духа». Количество членов Ордена ограничено — ими являются Суверен ордена (монарх) и не более двадцати пяти компаньонов. Происхождение названия Ордена связано с легендой о графине Солсбери: во время танца с королем она уронила подвязку, и окружающие засмеялись, король же поднял подвязку и повязал ее на собственную ногу со словами «Пусть стыдится подумавший плохо об этом», ставшими девизом ордена.

44

…член Тайного Совета… — Ее Величества Почтеннейший Тайный Совет — орган советников британской королевы; в викторианскую эпоху — могущественное учреждение, ныне — во многом только церемониальное.

45

…лорд-наместник… — Управляющий церемониальным (географическим) графством (графства — основные административно-территориальные единицы Англии — делятся на исторические, церемониальные, метропольные и неметропольные).

46

…в Хэллемшире. — Хэллемшир — историческое название территории в английском графстве Южный Йоркшир, прилегающей к современному городу Шеффилд.

47

Лорд адмиралтейства… — Королевский военно-морской флот Великобритании управляется Адмиралтейством. Высший орган адмиралтейства — совет, председателем которого является первый лорд адмиралтейства (военно-морской министр). В совет адмиралтейства входит от девяти до пятнадцати членов, называемых лордами адмиралтейства.

48

…до Юстона… — Юстон — один из больших лондонских вокзалов.

49

…чубуком… — Чубук — полый стержень (обычно деревянный), на который насаживается курительная трубка.

50

Видите, этот след оставил велосипедист, который ехал по направлению от школы. <…> Более глубокий отпечаток, разумеется, оставило заднее колесо, на которое приходится больше тяжести. — «В “Случае в интернате” Холмс, как обычно, небрежно замечает, что, глядя на след велосипедиста на влажной болотистой почве, можно определить направление его движения. Я получил по этому поводу так много упреков, начиная от выражений сожаления и кончая словами ярости, что взял велосипед и решил проверить. Мне казалось, что, если тщательно рассмотреть, как след заднего колеса накладывается на след переднего, когда велосипед не едет совершенно прямо, можно определить направление движения. Я обнаружил, что мои корреспонденты оказались правы, а я ошибался, поскольку, как бы ни двигался велосипед, отпечатки получаются одинаковыми. Кроме того, истинное решение гораздо проще, потому что на кочковатой болотистой почве колеса оставляют гораздо более глубокий след, когда едут вверх, и более слабый — когда вниз, так что в конце концов проницательность Холмса была оправдана» (Конан Дойл А. Воспоминания и приключения: Пер. с англ. // Конан Дойл А. Жизнь, полная приключений. — М.: Вагриус, 2003. — С. 113).

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я