Тонкая нить (сборник) (Н. И. Арбузова, 2011)

В 2008 году вышла книга Натальи Арбузовой «Город с названьем Ковров-Самолетов». Автор заявил о себе как о создателе своеобычного стиля поэтической прозы, с широким гуманистическим охватом явлений сегодняшней жизни и русской истории. Наталье Арбузовой свойственны гротеск, насыщенность текста аллюзиями и доверие к интеллигентному читателю. Она в равной мере не боится высокого стиля и сленгового, резкого его снижения.

Оглавление

  • Автопортрет на фоне времени. Поэма в прозе

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тонкая нить (сборник) (Н. И. Арбузова, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Автопортрет на фоне времени

Поэма в прозе

1. Пролог

Здесь на переднем плане все время будет моя физиономия, но иной раз лезут в кадр и другие лица, тоже довольно нахрапистые. Я их пропущу вперед, чтоб не толкались. Так вот, у моего второго по счету мужа дед был крестьянин Курской губернии. Его раскулачили, когда всех раскулачивали, и выслали. А допереж того он считался бедняком, и в восемнадцатом годе ходил пешком за много верст на съезд деревенской бедноты. Сохранилась выцветшая групповая фотография с этого съезда, и в то второе царствованье я не раз держала ее в руках. На обороте корявым почерком было написано: «Этот снимок сделан тогда, когда мы пытались построить жизнь братскую и любовную». Так один-единственный разочек, на короткую минуточку улыбнулась мне задумчивой андрей-платоновской улыбкой страшная наша история. Это присказка, а сказка – сказка дальше пойдет.

2. Что я делала во время штурма Белого дома в 91-м году

На работе в тот день толку было не добиться, все бежали вон, и ворота были настежь. На пожарном щитке висела недоворованная лопата. Я взяла ее на плечо и отправилась в Купавну на свою четвертушку дачи корчевать пни. Пока я шла до соседней столовой отоваривать даровые обеденные талоны, убегающие сотрудники наперебой спрашивали меня, не защищать ли Белый дом я собралась. Я отвечала бойко: «Ну конечно, они на нас с саперными, а мы на них со штыковыми».

Тут скоро я заметила, что моя лопата – такая же туфта, как и всё советское. Хорошую давно скрали, а эта была ржавая, надломленная и красной краской крашенная аки гроб повапленный – не лопата, а сущая аллегория советского строя. Я переломила ее сильной рукой, приговаривая: «Так-то вот…» На этом я отвела душу. Обходя старую шуховскую радиобашню, под которой родилась, я еще раз отвела душу, прицепившись к молодому солдату, сидевшему в бэтээре с несчастным лицом: «Сынок, что ж это ты против своих!» Бедняга отворачивался, а я прытко бегала кругом бэтээра и всё заглядывала ему в глаза. Зашла за хлебом – на булочной висела листовка. Вздела очки, прочла ее от доски до доски.

В электричке мест не было, но рядом с единственным в вагоне офицером никто не садился. Вскоре я уже корчевала пни походным топором и лопатою не менее ветхой, чем недавно мною преломленная, вычитывая себе вслух:

Счастлив, кто посетил сей мир

В его минуты роковые —

Его призвали всеблагие,

Как собеседника на пир.

Он их высоких зрелищ зритель,

Он в их совет допущен был

И заживо, как небожитель

Из чаши их бессмертья пил.

3. Что делал в это время мой сын Митька

За полгода или поболе до этого события Митька, похоже, заходил на какие-то инструктажи и заговорил, что вот де будет штурм Белого дома, надо будет его защищать. Я поняла, что противостоянье готовится с обеих сторон, и сказала кратко: «Только не клади за это жизнь – ни на той, ни на другой стороне нет абсолютной правоты». Однако ж вышло так, что применить на практике полученные знанья Митьке не пришлось. Во время «Ч» он был в деревне с женой и четырьмя детьми, да сватья моя гостила у них, как нельзя более кстати. Митька на сеновале слушал голоса и порывался серед ночи пешком уйти за десять верст на станцию Ветлужская, но теща не дремала и, глядишь, обошлось. Когда всё более или менее благополучно закончилось, я перекрестилась широким крестом, что вообще отделались малой кровью и что Митька своих четверых детей не осиротил. А того не знала, что большая кровь еще впереди.

4. Что говорил тогда мой сын Андрей и что я ему отвечала

Он сказал: «Если, конечно, они здорово пугнут, тогда конечно». Я напустилась на него: «Не бывать этому! Бьюсь об заклад головой и при советской власти в любом случае больше не жить не буду». Как скоро всё закончилось, на улицах были сплошные улыбки, а я злорадно цеплялась к Андрею: «Ну что, пугнули они? А теперь их самих пугнут, этих Пуго. Уж министру обороны за танки против толпы точно будет расстрел». Я попала пальцем в небо: ни этому, ни следующим министрам обороны за такие штучки ровным счетом ничего не было. В одном я все-таки была права: танков далеко не все люди боялись.

5. Мое имперское мышление

Не боялись танков десятилетние чеченские дети. Тут мое сердце было раздираемо противоречивыми чувствами. Земли, завоеванные генералом Ермоловым, где Иван Северьяныч под ангельским крылом горную реку переплывал и под пулями переправу наводил, я отдавать не соглашалась ни в какую. Потому и склонялась к мысли, что надо добивать раненого зверя, идущего на нас, охотников, во весь рост. Но восхищенье гордым врагом, вечным врагом, никогда не замиренным, часто брало верх. Пораженье же было непереносимо. Теперь вот злой чечен ползет на берег, точит свой кинжал. Бегите, русские девицы, спешите, красные, домой – чеченец ходит за рекой. И взять нечем. Бомбить больше нельзя – хватит, отбомбились. А непосредственно на пороге его дома мы его на этот раз, в этот вообще скверный для России час не одолели. Ничего, еще одолеем. Митька сразу на меня окрысился: «А жизнь Мишки ты согласна за это положить?» Мишка – его сын, сейчас, когда я это пишу, он поступает в институт. Я тут же спохватилась: «Нет!» Так я была вконец посрамлена вместе со своей семьей и своим народом.

Лет пятнадцать тому назад я, сердясь на эстонцев, говорила: «Советская власть не вечна, а от России вам еще попадет». Во мне есть немецкая дворянская кровь тех мест – я одним боком из «остзейских», и мне под Ревелем генетически уютно. Я всегда думала в простоте, что об этих землях могут спорить с Россией ну Германия, ну Швеция, а эстонцы вроде как ни при чем. Ворчала: «Вас Петр как завоевал, так никто вас еще назад не отвоевывал». Митька, у которого тоже есть свои убежденья, меня корил.

Ну хорошо, читатель, а зачем же насильно заставлять людей учить эстонский язык? Ты сначала создай великую культуру, тогда твой язык будут учить, еще и деньги будут платить. Однажды я слыхала, как эстонец с латышом нехотя объяснялись по-русски. А по-немецки они не знали. Я очень смеялась.

6. Паче чаяния

Насчет того, что советская власть не вечна, это я говорила для красного словца. Я сама в свою болтовню не верила и другой раз убеждала людей, держа за пуговицу, что процесс национализации необратим. Когда она, советская власть, приказала долго жить, я стала спрашивать Митьку, ждал ли он этого, надеялся ли увидеть своими глазами. Он честно отвечал, что не ждал и не надеялся. И я не ждала. Глядела, как привычно шарит по экрану прожектор перестройки, и ворчала: «Перестройка, перестрелка… Перестрелка за холмами, виден лагерь их и наш». Вдруг повеяло воздухом, будто форточку открыли в камере, набитой зэками. Интонация с экрана сменилась. Я сделала стойку.

А кто это у нас пел: «Пе-ре-мен! Пе-ре-мен!». Первым делом на работе мне снизили зарплату. Я сказала: «Пускай! Согласна камень на горе бить, лишь бы она сдохла». Готова была все отдать на сожженье в жертву за нечаянную радость. Однако платить пришлось больше малосмысленным, не взыскующим свободы людям, ничего взамен не получившим.

Она умерла сама в ранней, но отвратительной, маразматической старости, будто наступила уж не биологическая смена руководства, а биологическая смена строя. Смердит ее левиафанья туша, и бьют нас жестокие лихорадки.

Я приступала к любимой невестке Ленке, носящей у меня прозвище «крестненькая», и не без основанья: «Ненавидели мы советскую власть?» – «Ненавидели», – отвечала с присущей ей прямотой. – «Хотели ей гибели?» – «Хотели», – вздыхала она. – «Значит, теперь должны барахтаться и выплыть!» На том и порешили.

7. Плохие шутки с будущим

На работе мы занимались конечно же туфтой. Писали на последние годы пятилеток планы по добыче нефти, якобы посчитанные с помощью сложной математики, а на самом деле спущенные нам сверху. У меня и язык без костей наболтался, и шкодливая рука привыкла писать в пустографках: «1980, 1985, 1990…». Но сколько веревочке ни виться, а конец бывает. И вот он пришел, этот 1990-й. Мой бог, как же он был страшен! Взглянув в его жестокое лицо, я возопила в стыде и отчаянье: «Вот нам наши блудливые игры с будущим! Вот нам наши туфтяные перспективные планы!»

За несколько лет до этого апокалиптического 1990-го я ораторствовала перед пустым магазином сантехники на Кутузовском проспекте, обращаясь к слесарям. Те продавали на улице краденые краны, выданные им для бесплатной установки жильцам их участка. Я кричала: «Мужики! все разворуете, все распродадите, а как нечего станет воровать, ужо меня вспомянете!» И вот час расплаты настал. Все было раскрадено, все съедено, все загажено. Пришло время пустых прилавков и неотоваренных талонов. Спившийся, скурвившийся, избаловавшийся народ бился в очередях за водкой – ее не хватало.

В магазин каждый день завозили какой-нибудь один продукт, чаще всего маргарин или майонез. Люди стояли за ним весь день и брали, сколько дают. Еще было мороженое в киосках. За ним тоже стояли – его растапливали и варили детям кашу. Я испугалась, когда пропала соль, ходила из угла в угол, бормоча:

А соли нет – хоть бы щепоть!

«Посыпь мукой», – шепнул Господь.

А на муку – слеза рекой…

Потом нашлась, повесила в подъезде объявленье: «Отдаю талоны на сигареты за соль». План мой сразу же сработал. Часть талонов я всё же отоварила «Беломором». Потом его курила в дворянском собранье седая красавица – княжна Ирина Владимировна Трубецкая.

8. Что я делала во время штурма Белого дома в 93-м году

Ну, кто там у нас пел:

А с нами ничего не происходит

И вряд ли что-нибудь произойдет?

Вот уж не пророк был. Как начало с нами происходить, так не всегда и обрадуешься. Все же я люблю стрельбу и заварушку – я скорпион, а он марсианский. Дотянули мы и до 93-го года, любимого мною с детства 93-го года Виктора Гюго. Митькина семья тогда жила на задворках Арбата, на улице Рылеева. Первое побоище на Смоленской было рядом с ними. Потом вокруг них началась снайперская стрельба с крыш. Из их школ и детсадов позвонили им, чтоб детей не выпускали. Митька ходил с работы по стеночке со стороны Пречистенки, а я справлялась по вечерам, дошел ли он до дому.

Потом был штурм Останкина. Дальний мой приятель Эдик лежал там полдня на брюхе в стане атакующих и простудился на год вперед. По телевизору было не «Лебединое озеро», как в 91-м году, а страшное дежурство одной телепрограммы всю ночь в эфире. Я заснула, препоручив Богу судьбы России и своей многочисленной по нонешним меркам – аж в семь внуков – семьи. Дед мой расстрелян, отец сидел, и я хорошо понимала, что очередь за мной, моими детьми и внуками. Положи Бог камушком, подыми калачиком. Я проснулась – уже бэтээры вошли в Москву, и скоро как ни в чем не бывало поехала с квитанцией в зубах получать из перемотки мотор от стиральной машины ЗВИ (завод Владимира Ильича). Но не тут-то было.

Ехать надо было за Абельмановскую заставу. Но по Таганке шли войска, а 16-й троллейбус не шел. Я села на ограду из гнутой водопроводной трубы и стала петь себе:

Помню, я еще молодушкой была,

Наша армия в поход куда-то шла.

Мимо промчался с заводской окраины грузовик под красным флагом, битком набитый рабочими. За ним поспешал автобус с людьми в серой форме. Кругом была заварушка. Мне стало весело. Долго ли, коротко ли, пришел троллейбус. Потом мне пришлось идти по длинному загибающемуся проезду, целиком состоящему из заводских заборов и запертых ворот. Мой завод тоже был наглухо заперт, и ни души. Я нашла удобное место, перелезла через забор, отыскала нужный цех. Там куковали две женщины. Они сказали, что их не выпускают ни на обед, ни домой. Мотор мой был готов, они мне его отдали и написали гарантию. Я перекинула через забор сумку с довольно тяжелым мотором, повесив ее на смертоносный кол, долженствующий вонзиться в пытающегося перелезть, перекрестилась и полезла. Тут откуда ни возьмись отыскался охранник в камуфляже и с внутренней заводской стороны ухватил меня, сидящую верхом на заборе, за ногу. Пока кол не распорол мне брюха, пришлось слезать. Я предъявила мотор и данную мне гарантию, оправдывая свое посещенье бытовой надобностью, а отнюдь не политической агитацией. Он отпустил меня, укоривши на прощанье: «В таком-то возрасте…»

9. Что делал в это время мой сын Андрей

Он уже жил тогда с женой и тремя детьми у Триумфальной арки, напротив Бородинской панорамы. Заняв с другом своим Коркиным место на мосту через Москву-реку, он глядел, раскрывши рот, как бухает артиллерия по Белому дому и как тот горит.

10. Что делали в это время купавенские жители

Прими во вниманье, мой снисходительный читатель, что шел октябрь месяц. Кража капусты с совхозного поля освящена обычаем в не меньшей степени, нежели кража стаканов в столовой. Два кочна, уносимые под мышками – это считается совестливой кражей в пределах личной потребности. Безземельные поселковые старухи ходили, бывало, через лес с хозяйственными тележками и квасили ведро капусты на зиму. Наглые люди приезжали на машинах и увозили многими пудами. Но никогда это воровство не было так дружно, беззастенчиво и демонстративно, как во время описываемых мной октябрьских событий. Поселок вышел в поле в полном составе. Это было похоже на соцреалистическую картину «Уборка урожая», висящую в столовой дома отдыха. Весело перекликаясь, купавенские жители сняли капусту подчистую. И я там был, и мед я пил.

11. Пейзаж после битвы

Расчет купавенских капустокрадов был верен: силы правопорядка были задействованы в Москве. Их отличную работу я увидела своими глазами, приехавши в Москву через несколько дней. Народ в транспорте был побитый, в мрачных кровоподтеках, много рук на перевязи. Люди говорят, задержанных били и отпускали без выясненья личности. Бедняги были рады и тому. Убитых теперь не только не хоронили с большим шумом, как в 91-м, но и не считали. А всего неделю назад я видела, как бодро едут по нашей заводской Нижегородской ветке рабочие из Реутова, Железнодорожного (Обираловки) и Электростали, все с железными прутьями в руках. Эта дьявольская Электросталь – страшное место. Однажды я была там по делу и долго ждала электрички. С завода выползло темно-желтое серное облако, село на платформу и меня мало не убило. Еще однажды в Москве я вместо 18-го автобуса оплошно села на 19-й, заехала на Станколит и не в шутку испугалась – там было как в аду. Если бы меня ежедневно так травили, вряд ли у меня был бы кроткий нрав, если он вообще у меня кроткий. Утешимся тем, что в позднесоветский период рабочие в цехах находились эпизодически. Большую часть дня они сидели на чахлых газонах внутризаводской территории и пили, закусывая чем бог послал.

Опять езжу я на ранних поездах по Нижегородской ветке. Рабочие аж из Петушков тащатся на «Серп и молот», занимают друг другу места, бегают курить в тамбур, играют в карты. Опохмеляются водкой, дорого продаваемой бойкими разносчицами, что ходят с утра пораньше по вагонам. На стенах заводов вдоль пути уже замазаны бранные фразы, крупно написанные в октябре: тот-то палач, тот-то предатель.

Как ни избегала я присутствовать при штурме Белого дома, судьба все же насмеялась надо мной. Позднее я ходила в Белый дом по нефтяным делам. Сходила этак раза два, а на третий – о ужас! – подхожу к нему, а с другой стороны на него и на меня прут танки. И за парапетом мечется жидкая толпа. Не скоро разглядела я, что то была массовка киносъемки. Того ради были и танки.

12. Несанкционированные

Где теперь «Макдональдс» на Пушкинской, там в горбачевские времена еще была столовая на углу. Я шла от самой консерватории, и так мои глаза были отведены, или восхищены, или удержаны тем, кто хотел мне нечто показать, что я не увидала пельменной на Герцена, или Никитской, и дошла до этого угла Пушкинской. Поевши, я было собралась выходить, ан глядь – не выпускают.

Прежде всего надо прорваться, а там уж на улице сама обнаружится причина, по которой нас заперли. Под громкие протесты поваров я прошла через кухню и вышла на Горького-Тверскую. Обогнула угол и поняла, что нахожусь внутри серьезного, в несколько рядов омоновского оцепленья. В торце бульвара митинговали восемь-девять человек. Как мне потом объяснили, это был мини-митинг Валерии Новодворской. Против них были выдвинуты силы человек в 120 серых беретов. Стояло каре из автобусов. Я подошла ближе, вспрыгнула на каменный бордюр и побежала по нему – поглядеть вплотную. Но ближайший омоновец сдернул меня вниз за голенастую ногу. Тогда я стала медленно ретироваться, не делая резких движений, лицом к митингующим, спиной к автобусам. Омоновцы частью остались в оцепленье, а иные подошли к митингующим по шесть-семь человек на брата. Окружили каждого и отсекли, как белые кровяные тельца микроб. Стали без примененья рук теснить к автобусам. Возле автобусов уже применили руки, то есть попросту затолкали внутрь. Я той порой беспрепятственно прошла все линии оцепленья и благополучно удалилась. Видно, всех, кого велено было брать, они знали в лицо.

Один немец говорил по телевизору: «О, мне жаль этого человека – Горбачева! Он дал всем свободу, и все его топчут». Мне тоже его немного жалко, хотя жалко у пчелки, как говорили у нас в советской школе.

13. Неуязвимая стратегия

Да будет вам известно, если до сих пор вы этого не знали, что в советское время посещенье политзанятий на работе было обязательным. За один прогул вызывали в дирекцию. Лично я приладилась так. Занятья проходили в пристроенном к зданию актовом зале о двух дверях: одна в зданье, другая, заложенная извне засовом – во внутренний двор. Ее я загодя открывала и подпирала пустым ящиком. Через нее я потом ускользала, отметившись в журнале, и аккуратно задвигала засов. Стратегия моя работала без единого сбоя в течение двенадцати лет, вплоть до перестройки.

14. Бесы

КГБ оприходовал меня в 77-м году. Сотрудница 1-го отдела вызвала меня в свой вертеп и велела идти якобы в райком партии, к которой я никакого касательства не имела, рассказать о работе отдела. Я укрылась в кабинете нашего вполне человекообразного замдиректора Кузьмина и сказала ему, что без его приказа никуда не пойду. Он побежал выяснять, откуда ветер дует. Пришел смурной и говорит – надо. Послали меня на улицу Бахрушина, близко обожаемого мною со школы Бахрушинского музея. Никакого райкома там не было, а был запертой подъезд со звонком. Мелкий бес стал спрашивать, кого я знаю из посетителей Киселевки – позднее сожженной КГБ нелегальной дачи в Коктебеле безногого художника Юрия Иваныча Киселева. Я тут же вспомнила, что в мае туда явилась будто бы паспортная проверка и переписала паспорта – мой и еще двоих его гостей. Я сказала, что знаю только вот этих двоих, и дала в том подписку. Дальнейший полуторачасовой разговор шел по схеме «говорю я ей про птичку, а она мне про пальто». Он мне о политических разговорах на Киселевке, а я ему о том, что продавцы нарочно режут пополам батон колбасы, покупаемой приезжим, чтобы возбудить недовольство в провинции. Так мы и расстались, бесенок с колбасой в зубах, а я с сильным беспокойством за судьбу Киселевки, которое вскоре оправдалось.

Другой мелкий бес пришел ко мне на работу, чтобы я снова не подняла шуму. Он пытал меня, кто бы это из наших однокурсников мог посетить в Вермонте Наталью Дмитриевну Солженицыну, учившуюся со мной в одной группе. Я сказала, что ума не приложу. Больше они не приходили, не к ночи будь помянуты. Однако ж слухом земля полнится, и вскоре молодой сотрудник, получивший вызов на Бахрушина, пришел со мной советоваться. Он был неловок в ответах, и его таскали год. А я его всякий раз приуготовляла, что можно сказать безопасно для других. Через год мы уже советовались вчетвером, сидя на гимнастических брусьях – все, кого таскали из нашего института, – и смеялись: «Карбонарии!». Это были не такие уж страшные времена. Меня зацепило пулей на излете.

15. Москва – Петушки

Когда Веню Ерофеева вызывали в КГБ, ему пришлось доказывать, что мысли его лирического героя и его собственные не обязательно совпадают. Ведь писал же Бунин: «Я простая девка на баштане». Но мы-то знаем, что он не девка и отнюдь не прост. Если же меня начнут когда-нибудь таскать в КГБ, уж как там оно тогда будет называться, за эту мою книгу, то мне так блестяще отвертеться не удастся – она шита белыми нитками.

По своей Нижегородской ветке Курской дороги ездит со мной тень покойного друга Венички, каким лежал он на диване в последний свой год – с больным горлом, разрезанный, завязанный, худой и непривычно ласковый напоследок. Долгие годы он сердился, что я к нему хожу не по чину, без бутылки. Потом уж я махнула рукой его беречь и стала носить что положено. Он на радостях подарил мне книгу стихов Батюшкова, до коего был большой охотник, с надписью: «Наташе в знак окончания многолетних недоразумений». И вот я считаю станции, главы его книги, и вся меня окружающая, его отпустившая жизнь – ходячее недоразуменье. По-прежнему на обеих дверях тамбура нацарапано одно и то же вечное краткое слово. И книжка Батюшкова у меня намертво, а мою «Сагу об Иёсте Берлинге» он когда-то обменял на бутылку пива.

16. С неожиданной стороны услуга

Теперь КГБ называется «федеральная служба безопасности». Я знаю это потому, что она меня пропихнула в дворянское собранье. Смех смехом, а дед мой, бывший предводитель дворянства Орловского уезда, был расстрелян в феврале 38-го после целого года допросов, за несколько дней до своего восьмидесятилетия. Грех истязать и убить кроткого старика. Но вот пять лет тому назад орловский Тургеневский музей мне прислал вырезку из местной газеты – статью «Обреченный» о деятельности и мученичестве деда.

С Тургеневским музеем у меня дружба, они ко мне пишут, ездят и звонят. От них я знаю, что незадолго до ареста, в 36-м году, дед подарил государственному литературному институту подлинные письма Пушкина к Петру Киреевскому, архив которого принадлежал ему, позднему славянофилу, автору книг о братьях Киреевских и Алексее Степаныче Хомякове.

Я, не будь глупа, написала на адрес «Орловской правды» письмо к автору статьи, прося у него копии архивных документов, которыми он руководствовался. Редакция простодушно ответила, что передала мое письмо автору в органы госбезопасности. Копии архивных документов были мне присланы уже с печатью «федеральной службы». Я отнесла эти красноречивые бумаги в герольдию дворянского собрания. Там были несколько шокированы источником моих сведений. Но я предъявила вырезку из газеты и письмо редактора на бланке. Недоуменье улеглось, и после представленья метрических и брачных свидетельств до седьмого колена меня приняли в дворянское собранье.

17. Отдушина

По Веничкиной и моей дороге ходят поезда в Нижний Новгород, он же Горький, он же Сахаров. На них я езжу к детям на Ветлугу.

Свой первый, позднее сгоревший дом там Митька купил «по слову». Его жены Ленки дед преподавал математику в гимназии города Варнавина. Сохранились фотографии: гимназисты с учителями и батюшкой в рясе; гимназисты катаются на лодках по Ветлуге. А вот город не сохранился – теперь это село Варнавино. Слово за слово Ленка подзадорила Митьку. Тот доехал до Нижня Новгорода, дальше до станции Ветлужской по дороге на Вятку. Прошел пешком от Варнавина четыре версты до умирающей деревни Бердничихи, где из сорока дворов осталось четыре. Залюбовался с «угора» – с высокого берега – уходящими до Урала лесами и не сходя с места купил никому не нужную избу. С тех пор как я там побывала, у меня будто другие глаза вставлены. Я всё горевала, что де езжу в Эстонию да на Кавказ, а России-то не вижу. Дети, которые умнее меня, сразу взяли быка за рога.

Места раскольничьи, про них писал Мельников-Печерский. Вот те леса, вот те и горы. Вот те и нестеровская картина – мужик в картузе с высокого берега смотрит за реку, закинув голову, а рядом сидит согбенная женщина в платке. Возле деревни овраг по прозванию «поповский», там живет волк и таскает туда поросят. У меня отец вятский, у Ленки и вовсе варнавинский. У моих внуков «дмитриевичей» тамошние гены с обеих сторон. То-то они там прижились, любо-дорого! Ну, отдохнули – пойдем дальше вдоль по каторге, по страшной нашей истории.

18. Выборы советские и постсоветские

На советские выборы я никогда не ходила, всегда не ленилась взять открепительный. Однажды попробовала не взять – мелкий бес пришел за мной и пригласил. Сидел на лавочке под окном, пока я оделась, и осуществил привод. На постсоветские выборы я ходила через два раза на третий, по настроенью, но никогда не ходила под чьим-либо нажимом. Были одни веселые выборы, второй тур ельцинско-зюгановских. Мы заявились на избирательный участок в деревне Звернихе на Ветлуге – Митька, Ленка, я и двое их друзей. Последние трое проголосовали по открепительным, а Митька с Ленкой – без документов, на правах местных жителей. Итого пять голосов в плюс.

19. Монархизм

Мне думается, что во время этой последней ельцинско-зюгановской схватки многие почувствовали, сколь опасно вверять судьбы отечества мнению большинства. Может быть, где бы и подтасовали, да лих не давали международные наблюдатели. А печальный пример Германии всем известен.

Вице-предводитель дворянского собранья Вадим Олегович Лопухин ездит в Мадрид, держа связь с Марией Владимировной и Георгием Михайловичем Романовыми. Однажды ему случилось спросить испанского рабочего, что он думает о монархии. Тот ответил радостно: «Власть должна быть красивой!» Это чисто испанская мысль – о великолепии власти. Я монархист, я монархист!!!

20. Зайцы

Я, наверное, буду ездить по своей Нижегородской ветке на протяженье всей книги, как Марсель Пруст по неторопливой железной дороге вдоль побережья в Бальбеке. Езда без билета в советском транспорте освящена обычаем в не меньшей степени, нежели кража капусты с поля или стаканов в столовой. Однако когда я однажды увидела в электричке контролеров с резиновыми дубинками, то решила, что смерть моя пришла. Сейчас я освоила следующую стратегию. Можно сидеть, читать, писать, но если образовался направленный поток людей сквозь вагоны, необходимо взять свои меры. Если «они» уже близко, а цель твоего путешествия – еще нет, тебя могут загнать в последний вагон и там настичь. Нейди вместе со всеми, мой почтеннейший читатель, поступи иначе. Стой смело в тамбуре своего вагона, который поближе к надвигающейся опасности. Гляди через стекло навстречу ей. Когда недруги придут в соседний вагон и проверят билеты в ближайшем к тебе тамбуре, они уйдут в вагон, а ты проникнешь в покинутый ими тамбур. Там ты будешь стоять лицом к двери с нацарапанным на стекле ругательством, доколе они не пройдут мимо тебя в вагон, откуда ты явился. Тогда иди, садись и пиши дальше.

Редко когда и где люди так радовались приближенью старости, как в нашем отечестве и в наше времечко. Пока же у меня не было пенсионного удостоверенья, я раздвигала сильными руками заслонки в метро и проходила. Иной раз они били меня по ногам, всегда в одно и то же место. Но время всё лечит, в том числе и мои хронические синяки в буквальном и переносном смысле.

21. Декабрьские вечера

Я могла бы еще взять патент на стратегию безбилетного посещенья рихтеровских декабрьских вечеров. Я была счастливым обладателем двух неразменных билетов на них, один с неоторванным контролем, другой с оторванным. При входе в гардероб я показывала целый билет милиционеру – он контроля не отрывал. Из гардероба я не шла, как все добрые люди, через контролера в зал прямым путем, но окольным в запертой холл, в очередь за программками. Оттуда был другой вход в залы с другим контролером. В очереди же стояло много людей, поздно спохватившихся и вышедших за программками с уже оторванным контролем на билете. С ними я входила в зал, предъявив неразменный билет номер два. За многие годы я ни разу не попалась.

22. Иллюзион

Там был выход из зала с тамбуром. При последних кадрах фильма служительница отодвигала задвижку внешней двери и отходила с дороги толпы. Я в это время проникала в тамбур. Когда люди вставали, а свет еще не зажигался, входила в зал и быстро поднималась по лесенке на сцену, за экран. Из-за него выходила в тот момент, когда гас свет для следующего сеанса. Но эта моя стратегия оказалась ловленой и сработала всего раз десять.

23. Таганка, Митька и Христос

Честный Митька, дабы ходить на спектакли Таганки, помогал им строить новое зданье и даже пробил гвоздем руку. Со следами гвоздей на руках аки Иисус Христос ходил он на «Мастера и Маргариту». Мои сыновья близнецы, оба козероги, стихия же козерога – земля. Но бывают козероги не от мира сего, как Спаситель наш, под этим знаком рожденный. Андрей – более приземленный козерог, Митька же лицом и интонацией смолоду был похож на Иисуса Христа. С возрастом это прошло.

24. Большой, или Из честной юности в плутовскую старость

Летом с восьмого класса на девятый я собирала в сквере у аптеки на Даниловской площади пузырьки от одеколона, выпитого добрыми людьми, сдавала по копейкам в аптеку же и набирала заветные не то 70, не то 80 копеек – минимальная цена билета в Большой театр. Вставала ночью в 4 часа без будильника, шла пешком через спящую Москву – тогда это было безопасно. Занимала очередь в кассу и, ежась, шла подремать на главпочтамт в зал междугороднего телефона. В 11 открывалась касса, я покупала билет на галерку на «Ромео и Джульетту» Прокофьева. Музыку я уже знала наизусть, и каждое движенье Улановой тоже.

Лет в 45 я однажды отвела глаза билетерше и прошла на вагнеровскую «Валькирию» вообще без билета. Один и Брунгильда вылетели на клубящуюся туманом пустую сцену навстречу друг другу с серебряными копьями наперевес и возгласили, как серебряные трубы. Стоило пойти и на большее преступленье ради этого.

25. Поводырь

В жертвенной молодости я была вроде Митьки. Тогда я училась на мехмате университета. После успехов Понтрягина туда приняли несколько человек слепых. Я с ними ежедневно занималась, а геометрию объясняла, стуча в стенку согбенным пальцем. Так себя и помню, мальчиком-поводырем, или же Миньоной, как вам будет угодно.

26. Фестиваль

Московский фестиваль молодежи и студентов открывался в тот год, когда я поступала в университет. В клетчатом платье собственного шитья с кривым воротом, с венком из косы – я прорывалась на открытье фестиваля с рассвета. Ехала под сиденьями какого-то грузовика. Несла кому-то какие-то обручи. Отвечала на все вопросы: «нос компрандос», придумав эти слова на месте. Часов шесть-семь ушло на преодоленье всех заслонов. И вот стою с разноцветными гостями фестиваля на поле, перед трибунами. Кругом летают голуби, я громко пою и очень хочу есть. С трибун бросают хлеб голубям, я его подбираю с газона и ем.

27. Портрет художника в юности

Помню себя все время идущей, поющей и голодной. Вот иду пешком в Пашков дом, на холме и в сирени, и на долгий весенний день зарываюсь носом в книги. Там, мой прилежный к книгам читатель, был читальный зал ленинской библиотеки для школьников. Вот слушаю музыку под чужими окнами – шарманщик наоборот. В нашем доме, к добру или к худу, нет радиотарелки. Мать моей бывшей одноклассницы, поступившей в хоровое училище на Якиманке, где я постоянно ошиваюсь, подкармливает меня и возит с собой в деревню. Как ты увидишь, мой умиленный читатель, не она одна. Моя же бедная мать чувствует себя в советской действительности растерянным зверем в клетке, который то не кормит детенышей, то таскает из угла в угол.

28. И за учителей своих заздравный кубок подымает

Все отрочество и всю юность я пропела в хорах, получая от участия в слиянии человеческих голосов неизъяснимое наслажденье. Будь я немкой, быть бы мне в певческом ферейне. А так я ходила конечно же пешком на Большую Полянку в особняк – дом пионеров. Наш хор таскали через дорогу в райком петь песни Вано Мурадели на открытии партийных конференций. Потом за кулисами кормили бутербродами. Отдав кесарю кесарево, затворясь в своем особняке, мы пели Гречанинова и Чеснокова. У нас был умница руководитель Анатолий Александрович Луканин. Меня он любил за любовь к своему делу. Встретив через годы в консерватории в хоровом концерте, целовал мне руки. Как вообще русская жизнь похожа на русскую литературу, именно так, а не наоборот. «Моей любезной ученице Елизавете Калитиной!» Мне любо, что я Наталья Ильинична. Наташа Ростова была Ильинична – отец ее был граф Илья Андреич. Споем же квартет в ее честь! Давно уж приметила, что всякий русский человек есть один из братьев Карамазовых. Я – Дмитрий Карамазов, мой сын Митька – Алеша Карамазов, сын Андрей – Иван Карамазов.

А на фортепьяно-то я по нашей нищете не училась. Учительница пенья позволяла мне играть одним пальцем. Учительница же литературы Неонила Матвеевна Павленко водила меня в буфет, кормила сметаной и винегретом. Она же доставала мне бесплатные путевки в пионерлагерь завода-шефа. Благодаря ей я впервые выехала из города. Вспомните леонид-андреевского мальчика из парикмахерской! Вот, Господи, мои учителя напитали меня аки ворон Илию пищею духовной и телесной. Дай моей книге жить во времени ради вящей их славы!

29. Антисемитизм

В школе меня били по подозрению в еврействе. Позднее мой второй по счету муж, выгораживая меня перед своими родными, говорил, что вот де и на Белорусском вокзале портреты героев Бородинского сраженья все похожи на меня. Непролетарский тип воспринимался как нерусский. У меня была своя палачка – лютая девочка из барака, с пронзительными глазами в ободочках, вожак волчьей стаи. Спасенье пришло неожиданно. Однажды мы с одноклассницей спортсменкой-юниоркой Лилькой Вахитовой стащили в кабинете юннатов и съели гидропонный огурец, после чего проворно вылезли по водосточной трубе из окна второго этажа. Буйная Лилька меня зауважала и не захотела более терпеть униженья хорошего человека. Она подкараулила один на один мою мучительницу, затащила к нам в класс, избила, не оставив живого места, и примолвила, за что наказует. Мои страданья прекратились. Однако антисемитизм я испытала на собственной шкуре и шкурой же помню. Я не позволяю никому ни малейшей антисемитской ухмылки. На работе к нам в комнату являлась комсомольская секретарша: «Позовите, как его, не выговорю, Ай-зен-штад-та!» Я прицеплялась к ней: «Скажите – мы из Кронштадта», и не отвязывалась, пока та не говорила. «А теперь скажите – позовите Айзенштадта». Комсомольская богиня ретировалась от греха подальше.

Кстати, мать не терпела антисемитизма. Она говорила: «Это неблагородно!» – что в ее устах было самым сильным ругательством. Потом обязательно вспоминала Левитана и Рубинштейна. В самом деле, в прежней России еврей мог креститься и получить равные со всеми права. В советском же государстве – никоим образом. Я видела официальный советский антисемитизм, ограниченья в приеме на работу и все такое прочее. Видела также и то, что при всех ограниченьях еврейская группировка переигрывает русскую пролетарскую в борьбе за место у советских и постсоветских кормушек. Еврейская туфта как примечательная разновидность советской туфты заслуживала бы отдельного описанья. Но старые русские в свалке не участвовали, и я только руками разводила на проделки своих любимцев.

30. Прореженные

Старых-то русских практически не осталось. Их так крепко проредили – колос от колосу не слыхать человечьего голосу. Выжили в основном колаборационисты. Племянник Сережа Скурский недавно взвыл по телефону: «Мне сорок лет, я поседел, и я не видел себе подобных». На что я ему отвечала, что мне пятьдесят семь, и я все их потратила на те же поиски. Я всю жизнь сражалась с одиночеством, как белая козочка господина Сегюра всю ночь дралась с волком. Я швырнула в бой все свои войска, и все они были разбиты. Я искала днем с огнем, я сбила себе ноги и практически ничего не нашла. Но я видела такой плакат. Напечатано без пропусков НЕТВЫХОДАНЕТВЫХОДА без просвета на весь лист. Если же приглядеться, в одном месте напечатано раздельно: НЕТ ВЫХОДА. Это и есть просвет. Выход есть, его надо искать.

31. Как мы выжили

Война, мать стоит в очереди, я падаю в обморок на пороге булочной. Женщины снимают со своих краюх довески величиной с наперсток и отдают мне. Мы весь день набиваем папиросы. Отец, заводской инженер за шестьдесят, по вечерам меняет их на хлеб у Даниловского рынка. Там стоит черный ворон – в моей памяти длинный и худой маленький автобус. Мы дрожим за отца каждый вечер. Работаем при коптилке, моя задача – засыпать табак в машинки. Мать поет ангельским голосом: «В храм я вошла смиренно Богу принесть моленье, и вдруг предстал мне юноша, как чудное виденье». Тени матери и сестер качаются передо мной на стене.

Отец приносит манку – в глубине опилки. Сосед Перегонов дарит нам подстреленную им из охотничьего ружья ворону. Мы ее варим, она горькая. Это не в Ленинграде, это в Москве. Но цела еще в неприкосновенности отцовская коллекция русской живописи. Вопрос об ее продаже обсужденью не подлежит. Репин, Поленов, Нестеров, Коровин – все цело.

Помню аэростаты в Нескучном саду, заклеенные крест накрест окна, затемнение, помню печку-буржуйку с трубой в форточку. Бомбежки, дежурства отца на крыше. Помню шарящие по небу, перекрещивающиеся лучи прожекторов. Помню первые дни войны – мы прячемся в метро, мать сидит на узлах и не подпускает меня к краю, к рельсам. Значит, ясно помню себя с полутора лет.

32. Школа в войну

Сестра пошла в школу в 43-м году, раньше школа была закрыта из-за бомбежек. Каждой явившейся на занятия ученице выдавалась баранка и конфета-подушечка. Как-то учительница задала нерадивой ученице риторический вопрос: «Зачем ты ходишь в школу?» Та отвечала честно: «За баранкой». Отопленья не было, писали в перчатках. Свет гас, находчивая географичка со свечой и глобусом демонстрировала солнечное затменье. Спускались по темной лестнице все вместе, учительница говорила строго: «У меня есть блокнотик, карандашик и фонарик – я всех могу записать».

Учительница должна была водить учениц в баню, на каждую выдавался обмылок. На урок приходила медсестра, проверяла головы и при необходимости уводила кого-то к себе в кабинет стричь под машинку. Остриженная девочка куксилась до конца урока.

33. Похвала сестре

Моя щедрая сестра приносила мне баранку и конфету-подушечку из нетопленой школы 43-го года. Моя добрая трудолюбивая сестра шила мне платья с оборками, производившие на меня неизгладимое впечатленье во времена неизбалованного детства. Моя талантливая сестра в тринадцать лет написала пьесу в стихах о куклоедах, которую я помню наизусть. Моя прилежная сестра прошла со мной в моем отрочестве полный курс филологического факультета педагогического института, где она училась. Моя благородная сестра сумела из дерьма сделать любовь всей жизни, не в пример мне. Вижу, как маячит впереди меня в коридоре времени ее трагикомичная фигура. Будем же любить ее, пока она еще с нами, мы уже довольно пробросались людьми.

34. Руины и сокровища

Подле нашего дома был разбомбленный, коего фундамент уже покрылся землей и зарос травой. Под ними крылись черепки довоенной фарфоровой посуды – осколки мирного быта людей, Бог весть живых ли. Мы выкапывали эти сокровища, пытались сложить рисунок. Потом перезахоранивали в тайном месте – наши клады. Зимой, когда печальные руины покрывались снегом, мы катались с них на санках. Я даже въехала лбом в стену своего дома. Суди сам, мой читатель, сильно ли это отразилось на моих умственных способностях.

35. По главной улице с оркестром

Близко Малой Тульской, улицы моего детства, находился Гознак. Там печатали деньги. На возвышенье под навесом стоял часовой, как зайчик на пенечке. Каждый день из казарм с Большой Тульской на Гознак под оркестр шла рота караульных солдат. При звуках медных труб я теряла рассудок и сопровождала их от дома до самых ворот Гознака. Вечером они возвращались с оркестром же, и я паки бежала с ними – от дома до казарм. Когда же 1-го мая от фабрик с Варшавского шоссе под музыку шла демонстрация, я шествовала впереди оркестра до Каменного моста. Там меня шугали. Звуки труб могут меня увести от всего на свете. В день страшного суда поднять меня из гроба будет нетрудно.

36. Арест отца

Если ты, мой читатель, до се этого не знал, знай теперь, что в советское время облигации государственного займа на службе всучивались насильно, деньги же за них вычитались из жалованья в рассрочку. Люди безденежные продавали их за бесценок с рук у рынка, вот как недавно ваучеры. Но если за продажу ваучеров никто никого не сажал, то за продажу облигаций сажали. Это и погубило бедного моего отца. В один прекрасный день мы его не дождались. Его взяли с улицы, и через пару часов пришли с обыском. Описали сохраненную в голод отцовскую коллекцию. Ни в каких музеях ее потом никто не видал, она канула бесследно и бог весть у какого начальства обреталась. Соседка Евгения Михайловна Танберг, притянутая в качестве понятой, с огромным риском для себя спасла умильную васнецовскую Богоматерь. Меня выгнали на лестницу, и там вашу покорную слугу на протяжении долгого шмона дразнили девочки из воровской семьи Бушиных с пятого этажа – вот де и твой отец вор.

37. Одни

Отец попал в кемеровские лагеря. Мы остались в печальных пустых стенах. Мать пошла делопроизводителем в контору домоуправленья – выдавать справки. Днем я сидела у нее на сейфе, или же мы с ней вместе ходили в милицию с домовыми книгами. Вечером собирались сумерничать, но уже не все – мать, две старшие сестры и я. Читали вслух – «Грабеж» и «Пугало» Лескова, «Сверчка на печи» Диккенса, «Ундину» Жуковского. Мать продала много книг из родительского дома. Альбом шотландских акварелей уцелел благодаря тому, что я во младенчестве обстригла ему поля. Мне он теперь в награду и достался.

38. Евгения Михайловна Танберг

Кто-то клал нам в почтовый ящик небольшие деньги, по три, по пять рублей – думаю, что она. Высокая стройная старуха отличалась смелостью, эмансипированностью, нелюдимостью и умеренным нюдизмом. Меня она облюбовала для передачи всех перечисленных свойств. Даря мне, дитяти, стеклярус от старинных штор, она приговаривала бесстрастным голосом: «Мужчины всегда подавляли мою индивидуальность». Я мотала на ус.

39. Дриада

Ты, мой читатель, должно быть заметил, что хаос мой просветился и устроился. Я кой-как соединила распавшуюся цепь времен, и вместо сбивчивых излияний из-под пера моего полились довольно гладкие мемуары. Так вот, я стала дриадой. Из города пока не выезжала, как Тристрам Шенди до середины книги еще не надел штанов. Пряталась в парках. Однажды мы с классом пошли гулять не куда-нибудь, а на Канатчикову дачу. Я забылась среди деревьев и не заметила, как все подхватились и ушли. Когда меня потом бранили, сказалась задремавшей на траве, чего на самом деле не было. После этого стала убегать из дому. Нашла дорогу в Нескучный сад – пешком по трамвайным рельсам. Вход был платный. Я висла на кольях забора, разрывая полосами сшитое ангелом-сестрицей платье в оборках. Иной раз, когда по реке шел катер, съезжала на всегда готовом экипаже с песчаного обрыва, становилась на парапет и махала ему рукой. Я была счастлива.

40. Фронда

В школе я ушла в глухую оппозицию. Ходила лишь на уроки нравившихся мне учителей, остальное время сидела на школьном чердаке и довольно внятно пела. Частенько меня слышали и за мной приходили. У меня была «оборудованная парта» с прорезью, заложенной вынутым бруском. Я всегда держала под партой раскрытую книгу. Однажды ее отобрали, это оказались «Былое и думы».

41. Марина Скурская

Из вырезанной нашей родни, благодаренье Богу, осталась Марина Скурская, моя великовозрастная кузина. Когда ее мать в гражданку умирала от туберкулеза, Марина ходила кругом ее одра, бубня: «Если ты умрешь, я наемся бузины и тоже умру». К счастью для нас, четырехлетняя сиротка своей угрозы в исполненье не привела. Я помню еще сравнительно молодую веселую Марину, играющую с нами в шарады в одной из семейных квартир в Сверчкове переулке. Снуя взад-вперед, Марина одна изображает целую очередь за батонами и хватает поленья в качестве батонов. На Сверчкове переулке жива аура прежней жизни. Квартира уплотнена многочисленными жильцами, имя им легион, однако почти не разграблена благодаря авторитету покойного физика Сергея Анатольевича Богуславского, материного кузена. Елена Анатольевна Богуславская, пока была жива, приютила опальную Марину по приезде из Сибири. В другом аспекте Марину тогда же приютила Зоя Дмитриевна Шостакович. Под ее началом Марина работала в зоопарке, нося пальто с ее плеча и юбку с ее же условно говоря плеча.

Теперь, когда я это пишу, Марина стара и очень мрачна. Ее сын физик Сережа Скурский работает в институте Курчатова и по вечерам проверяет билеты при входе в метро. Марина воскресает лишь на Пасху, и, христосуясь с ней, я вспоминаю счастливую игру в шарады после войны.

42. Смех и слезы

После войны еще жива была скорбной жизнью тетушка Вера Валерьевна. Она вынесла революцию и 37-й год, а вот во время оккупации Орла впала в душевную болезнь, от которой более не излечилась. А ведь была и война 14-го года. В орловском имении деда Дмитровском и соседнем Киреевском, данном за другой материной сестрой, в замужестве Шермазановой, работали пленные немцы и мадьяры. Тогда насмешливая тетушка Вера писала:

Столпотворенье в Вавилоне,

Ей-богу, было дребедень.

Его я, сидя на балконе,

Могу увидеть каждый день.

Вокруг австрийца девки пляшут,

Их восемь штук, а он один,

И между тем мадьяры пашут

Без лишних слов за клином клин.

Зачем же немец, маму бросив,

На драку с нашими полез?

Про это знает Франц-Иосиф,

Или, верней, сам лысый бес.

Но кто это ползет с косою,

Минуя флигеля крыльцо?

Я вижу, радости не скрою,

Родное русское лицо.

Се Веденей, туземец кровный,

Увы, и кровный же дурак.

Скосил не то, скосил неровно,

Скосил не там, скосил не так.

Смотрю, и думаю, и плачу.

Пойду, чтоб долго не скорбеть,

На шермазановскую дачу

Петрене Иштвана смотреть.

Потом, как сами знаете, была революция, и в голод тетушка Вера писала для всеобщего ободренья сладкие стихи:

У Эйнема куплю шоколада,

В плитках, в бомбах, с начинкой и без.

Всех пирожных по фунту мне надо,

У Каде закажу торт англез.

Для решенья дальнейших вопросов

Ждет меня на углу площадей

Неизменный мой друг Абрикосов

И шестнадцать его сыновей.

Наберу я всего и помногу,

А вернувшись, начну истреблять.

Приходите ко мне на подмогу

К самовару часов этак в пять.

Вспомним молодость светлую нашу.

И какие же мы дураки,

Что не полную выпили чашу

И знавали минуты тоски,

Что мечтали о призрачном счастье

Посреди ощутительных благ,

И когда были дешевы сласти,

Погружались душою во мрак.

Всё мы вспомним, и всеми зубами

Мертвой хваткой вопьемся мы в торт.

То, что наше, мы скушаем сами,

И того не отнимет сам черт.

Смех сквозь слезы завещала мне моя не готовая к столь жестокому миру тетушка.

43. Дедушкино завещанье

Дедушка Валерий Николаич завещал мне любовь к фольклору, коего был страстным собирателем. Крестьяне прозвали его «простой барин». В русской рубахе с подпояской он не ходил, но как только слышал народные песни, с места не сходил, пока не допоют. Я точно так же намедни в мороз стояла посреди дешевого рынка у Киевского вокзала, пока хохлы не допели на голоса свое хохлацкое. Знаю от матери орловские песни, каких больше нигде не сыщешь. Вот:

Уж как по морю на досточке,

Разломило мои косточки.

Пойду к матушке пожалуюсь,

Скажу – матушка, головушка болит,

Государыня, неможется,

На деревне жить не хочется,

Во деревне молодежь не хорош.

Ты отдай-ко меня, матушка,

Отдай меня во Додурово село,

Во Додурове ребяты хороши,

Во всю улицу танок завели.

И помирать буду, буду помнить, откуда я – я из русской песни.

44. Не ждали

А вот и отец пришел, не в тот день, когда мы его не дождались с рынка, а без малого через три года. Немножко не домаялся – амнистия вышла после смерти Сталина. Когда его спросили, тяжко ли было, сурово ответил: «Посильно». Гляжу теперь через Ветлугу в леса, уходящие на Вятку, и лучше понимаю его строгий нрав. Он пришел богатырем, как и уходил, а лет ему уже было предостаточно. Принес альбом своих карандашных зарисовок из лагеря. Услыхал, как я пою за стеной «Ой, да ты, калинушка» и попросил: «Спой сначала».

Не спущай листы во синё море,

По синю морю корабель плывет,

Как на том корабле три полка солдат.

Офицер молодой Богу молится,

А солдатик часовой домой просится.

О картинах своих не спросил и пошел оформляться на тот же завод.

45. Спаси и сохрани

Через много лет на своей четвертинке дачи в Купавне нашла я в корешке «Робинзона Крузо» пожелтевшую бумажку. Неразборчивым взрослым почерком была написана строка из неизвестной мне молитвы. Дальше детской куричьей лапой приписано: «1938 что бы папу не арестовали Юра». От купавенских соседей знаю, что Юрин отец ареста избег, хоть и знался со всякими такими людьми. Я находила оберточную бумагу с карандашной надписью: «Такому-то имярек от наркома промышленности». Стало быть, Юрино прошенье в небесной канцелярии не затеряли, как сказала бы моя вольнодумка мать.

46. Хоть и поспешный, но удачный выбор

В 16 лет мне было Божие внушенье, чтоб не соваться мне в гуманитарные профессии. Я довольно четко увидала, что на таком поприще мне не миновать изолгаться, чтобы не сказать хуже. И, не долго думая, я бросилась в холодные объятья математики. В свое время прадед, декан химического факультета Московского университета, приказал деду моему получить математическое образованье. Тот не смел ослушаться, но в жизни занимался чем угодно, только не математикой. В частности, писал славные русофильские поэмы:

Улеглась метель, спаслись от смерти верные.

И сказал тогда Иван Петрович Гневошев:

«А не нам казнить, когда Бог милует —

Знать, Он сам велит принять нам тебя, сношенька»,

И все подряд такое же уютное.

Милый дедушка, с которым я в этом мире разминулась во времени! Знал бы он, какое спасенье математическое образованье при советском строе! Какое это убежище, какая экологическая ниша! В самом деле, математика сложна, в ней не всякий научится плавать. Следовательно, это отнюдь не проходной двор. А дурные люди обычно не очень умны – Господь так плохо своих даров не положит. И наконец, мой читатель, согласись со мной – дважды два всегда будет четыре, что при Сталине, что при Гитлере. На многие темы тебе, математику, высказываться не придется – целее будешь. Похоже, не я одна все это увидала молодыми ясными глазами. Сейчас я знаю, что наша мехматская профессура была сплошь дворянской. Начать с Андрея Николаича Колмогорова, нашего декана – он дворянин Тамбовской губернии. И так-то все. Стала я недавно смотреть «Высочайше утвержденный перечень дворянских родов Российской империи» и всех наших профессоров, записанных во младенчестве, там нашла.

Сказано – сделано. На всех парусах влетаю на мехмат. Я никогда не разочаровывалась в своем поспешном выборе профессии, чего никак нельзя сказать о других моих поспешных выборах.

47. И вот нашли большое поле

Это не про поле деятельности, открывшееся мне, а непосредственно про Бородинское поле. Сразу по поступлении в университет нас с пылу с жару послали в колхоз грести сено. Оно сохло вокруг Шевардинского редута. Уже зачисленные, мы с легким сердцем ворошили его, такое душистое. Подымая головы от граблей, видели всякий раз памятник павшим русским, редут оборонявшим, и его визави – обелиск с орлом в честь погибших французов, редут штурмовавших. Бородинское поле было в большей своей части засеяно овсом. Вечерами мы бродили в нем, как стреноженные кони, отыскивая многочисленные памятники, читая надписи и грезя о славе отечества.

48. Магистр математики

Вот как Святослав Рихтер, увы, теперь уже – был – магистром музыки, так вот и Андрей Николаич Колмогоров был магистром математики. Сейчас я читаю лекции по теории вероятностей после тридцати пяти лет нефтяной халтуры. Это перестройка потрясла-потрясла, и хотя бы один шарик попал в свою лунку. И стоит надо мной великий магистр, жует беличьими щеками, держит двумя руками мел возле губ, будто собирается его сейчас сгрызть. При этом говорит какие-то общие вещи, после которых всё в голове выстраивается. Надо сначала увидеть, что собственно здесь должно иметь место, прикинуть свою догадку на частном случае, потом приискивать доказательства своей правоты. Если догадка верна, то и доказательства будут. И благоговенье перед истиной охватывает меня через сорок лет столь же сильно, как в юности. В хорошее дело я встряла!

49. Пока еще все хорошо

В своей новой студенческой жизни я делаю все то же, что умею. Вылезаю на крышу из окна аудитории 1408. Пою в университетском хоре, громко разучиваю партии в перерывах между лекциями. Бегаю в аэродинамической трубе на стройке корпуса механики, как кролик внутри удава. Однако скоро мне придется пасть жертвой хрущевского приема в университет вне конкурса взрослых, уже поработавших людей. Тут бедный кролик побегал недолго. В восемнадцать лет мне предстоит выйти замуж и делать то, чего я делать не умею. Но это уж после целины.

50. Еду на целину

По окончанье первого курса меня взяли работать вожатой в пионерлагерь. Тут вдруг слышу, что наших снаряжают на целину. Пока я доработала смену, они уж были таковы. Я испросила в комсомольском бюро персональную путевку и – туда же за ними. Куда конь с копытом, туда и рак с клешней. Уложила весь багаж в школьный портфель, села без билета на поезд с Казанского вокзала, и поминай как звали. Однако ж в дальних поездах я сроду не ездила. Мне бы сесть в общий вагон, коих в медленном нашем поезде было в преизбытке. Я же попала в спальный. Залезла на третью полку, положила под голову старенький портфель и погрузилась в мечты о восточных пределах нашей евразийской страны. Думала о том, кто были те инородцы, без разбора названные татарами, что подщетинили Ивана Северьяныча. Вернее всего, калмыки. А может быть, мои будущие знакомцы – казахи? И пятки мои заранее чесались.

Тут некто сильной рукой стащил меня за ногу вниз, как меня не раз уже стаскивали на протяжении этой хронологически не вполне упорядоченной книги. Я сунула кондуктору, а это он и был, под нос свою путевку. Кондуктор не взял на себя политической ответственности ссадить меня с поезда, но осуществил привод меня к начальнику его. Тот почесал в затылке и дал команду отвесть меня в общий вагон. Там я и ехала четверо суток. Поезд наш стоял на иных станциях по три часа и более того. Я хлебала горячие щи за столиком прямо на перроне. В Канаше сели к нам чуваши – сплошь в розовых ситцевых рубахах, с групповой путевкой на целину и групповым бесплатным билетом. Я приободрилась и ловко подмешалась к ним, будучи черна, как дочь печенега. Вскоре я выучила ихние чувашские песни и пела, дико вращая глазами:

Шур аталта, шур аталта,

Шапчах юр юрлах.

Долго ли, коротко ли, доехала я до Булаева и не без труда нашла своих. А что я увидела на месте, я от тебя, мой любознательный читатель, не скрою.

51. Места, богом забытые

Наконец-то я обняла своих товарищей. Они, сердешные, жили в бараке на сто человек. Спали на нарах. Потеснились, я вселилась. Посреди барака была печка, на ней сушилось нехитрое тряпье. По балкам бегали крысы, тяжело шмякаясь на нас. Воду для мытья брали из котлована, средь которого плавала дохлая лошадь. Питьевую привозили в бочке. В чистом поле стояла железная печка, на которой мы готовили. Вокруг барака никаких хозяйственных построек не было. Кой-где виднелись совершенно прозрачные березовые перелески под названием «колки», непригодные для уединенья. Ближайший населенный пункт назывался аул Комсомол. В нем было восемь низеньких домов, сложенных из дерна и обмазанных глиной. Они глядели грязными слепыми оконцами на глинистое месиво проезжей дороги. Более – ничего, никаких построек, заборов, насаждений. За всякой нуждой казахи садились на проезжей части, впереди домов, потому что позадь домов глина была жиже, а здесь редкие грузовики ее немного утрамбовали. При этом они из вежливости закрывали полою лицо. Они ничего не варили, но пили трижды в день чай с молоком и хлебом, коего сами не пекли. Овцы их дохли от повального бруцеллеза. Мы копали для них могильник, в который могли бы лечь все павшие воины Тамерлана.

Родители, удрученные моим неподготовленным отъездом, выслали мне почтой кой-какие вещи из скудного нашего дома. Я пошла пешком за посылкой в русское село Успенское, шесть верст от дикого нашего стойбища. Достигнув цели своего путешествия, я едва не обратилась в соляной столп от удивленья. На расстоянье пешего перехода от нас существовал иной мир. Чистенькое село было сложено из светлых бревен. Резные наличники, яркие герани, занавески в оборках. Яблони ложились на крепкие заборы, ломясь от яблок. Гуси гоготали посреди подсыпанной песком улицы. Над колодцами скрипели журавли. Рослый народ шел с поля. Я получила на почте свою посылку, купила в лавке жестких пряников товарищам и пошла назад, думая о том, поверят ли они моему рассказу. Решила слаться на Некрасова:

Горсточку русских сослали

В страшную глушь за раскол,

Волю да землю им дали,

Год незаметно прошел,

и так далее —

Воля и труд человека

Дивные дивы творят.

52. Туфта

Конечно же, мы были там не нужны. С тем объемом работ, что имелся в наличии, отлично справились бы жители аула Комсомол, если бы были дееспособны. Но они весь день предавались чисто восточному созерцанью какой-нибудь дохлой собаки посреди улицы. У них было штук пять комбайнов. То есть работал все время только один – немцев Эрика с Эрной. Сменяя друг друга, они караулили по ночам свой комбайн от разворовыванья на запчасти, потому что казахи давно растрясли от своих машин все гайки. Иногда, собравшись с силами, в поле выходил еще один комбайнер – русский. Он-то и давал нам работу на копнителе, а немцы управлялись сами. Надо было торчать весь день на высоком тряском помосте и лишь изредка нажимать на педаль, выплевывая копёшку. Напрашивается мысль, ужели нельзя было сделать в кабине водителя эту педаль и зеркальце – следить за наполненьем копнителя? Так я в школе работала на зловонном заводе плавленых сыров, отгребая сырки от расфасовочного автомата школьной линейкой. Тогда я задавалась мыслью, почему нельзя в автомате сделать такую отбрасывающую сырки гребенку. У меня все-таки отец инженер с немецким образованьем.

Однако ж скоро и целинных землеустроителей посетила дельная мысль. Лампочка Ильича должна загореться в ауле Комсомол – лучше поздно, чем никогда. Из нас, ста человек, отобрали четверых самых ретивых, и меня в том числе. Мы вели линию электропередач вдоль аула. Не вдруг вырыли мы ямы для столбов, но всё равно больше четырех лопат не наскреблось. Ямы были узкие, в них вели нами же прорубленные ступени. Впечатленье было довольно жуткое, когда лишь голова оставалась на поверхности. И спускаться по тесной земляной лестнице было жутко, будто сходишь в собственную могилу. Потом ставили столбы, громко ухая. Дальше я в кошках лазила на них, натягивая провода – кошки были одни. Наконец, мы вчетвером же резали кирпичи из дерна и строили электростанцию, а попросту говоря клали сарай для движка. Получилось, и даже довольно ровно. Если меня посадят в тюрьму, у меня есть профессия.

53. Позабыт-позаброшен

Иссякла какая ни на есть работа, давно лег снег, а нас забыли и всё не вывозили. Молодой университетский преподаватель, возглавлявший пять-шесть разбросанных вдали друг от друга студенческих отрядов, привез к нам местное партийное начальство, чтобы показать наше бедственное положенье. Кивая пальцем, подозвал он меня, представлявшую собой зрелище наиболее вопиющее. На мне было легкомысленно взятое с собой за неимением куртки подростковое пальтишко. Рукава доходили до локтя, карманы же въехали столь высоко, что тщетно пыталась я спрятать в них обветренные руки. Аксессуары были подстать. Партийный казах посмотрел на меня, и жесткий взор его смягчился состраданьем. Он дал команду выдать нам телогрейки. Так товарищам моим был прок от меня.

54. Общежитие

Вот я уже замужем, как грозилась, вселяюсь в общежитье. Дежурная с этажа требует предъявить свидетельство о браке. Это первый этаж «за кордоном». Остальное все поделено на мужскую и женскую зону, и их друг к другу не пускают. Отец, поставь его, Господи, у престола Твоего, носит мне, вечно голодной, огромные оковалки ветчины. Эту ветчину и его, старого и печального, вспоминаю с нежностью.

Кругом шумит нескончаемый фестиваль. Вот Сирия от кого-то отделилась – во дворе весь день колоритный хоровод в бедуинских головных уборах. Вот полетел в космос Гагарин, из открытых окон двадцатиэтажного общежитья несется дружный крик, мимо нас летят смертоубийственные бутылки. А в соседнем блоке живет настоящий Ротшильд, в буквальном, а не в переносном смысле – из семьи Ротшильдов. Я на него глазею исподтишка.

55. Роддом

Когда родились мои дети, мне велели открыть глаза, посмотреть и сказать вслух, кто у меня родился, чтобы я потом не спрашивала того, чего не было. При этом акушерка трясла надо мной моими бедными малютками, держа их за ноги в двух руках, как цыплят. В тот же вечер у меня сделалась жесточайшая горячка, я впала в бред на много дней, а встала лишь через месяц. Живи я несколько раньше, помереть бы мне родами как пить дать. Мне следовало поставить памятник изобретателю пенициллина, как то сделали испанские торерос. В бреду мне все чудилось, что летит нечто низко над землей и всем высоким срезает головы. Бред сей не лишен правдоподобия.

56. Сказки раннего младенчества

После рождения детей меня, как истинного люмпена, или даже провозвестника хиппи, опекают работницы мусоропровода. Они стирают выброшенный иностранцами шерстяной трикотаж, распускают во время своих дежурств, а потом вяжут моим сыновьям носочки и шапочки. У них своя легенда о моем страшном исхуданье во время горячки: «Вот как извелась над детьми. А такая ли была! Любо-дорого!» Я работаю в университетской библиотеке, чтобы купить детям шерстяные костюмы. Наконец, деньги у меня в руках, я еду в детский мир. Стою на автобусной остановке, и вдруг – о радость! – подходит двухэтажный 111-й автобус. Я влезаю на второй этаж и от восторга при выходе оставляю там кошелек.

Вот мать едет ко мне в обыкновенном 111-м автобусе. А надо вам сказать, что на шпиле университета живет сокол, ему там нравится. И вот за 111-м автобусом летит голубь, преследуемый соколом. Водитель быстро открывает дверь, впускает голубя, но никак не сокола. Голубок поехал, а сокол летел позадь автобуса и клювом бил в стекло.

57. Развод по-комсомольски

Вот уж я и развожусь, не окончив еще университета. Мать моя при таком известье всю ночь стоит передо мной на коленях, как вдова перед скупым рыцарем. Она то принимается читать по-английски из Байрона на этот случай, то вспоминает вдруг, как меня во чреве ее бодал бычок в деревне Ржавки. Да и цыгане там стояли в то лето, и беременем она каждый день глядела на их кибитки. Приискивает не то объясненье, не то оправданье варварскому моему свободолюбию. Бедная матушка не видит того, что кругом меня все гнет, все стесненье. Что меня вышибет из колеи – было ясно еще в школе. Под утро она проклинает меня и не велит возвращаться домой из общежитья. А комсомольское бюро меня тягает само собой.

58. Распределение

Никто в жизни, о мой сострадательный читатель, не обижал меня столь сильно, как я сама себя своим махровым неведеньем и упорным нежеланьем руководствоваться чьим бы то ни было опытом, кроме своего собственного. Но все же не бойся, Манон Леско из меня не получится, и никто не вышлет меня в колонии. Мне предстоит пройти свой путь, не менее достойный назидательного описанья. И вот я распределяюсь как иногородняя. Коли ты, мой читатель, не знаешь, что такое распределенье, изволь, я тебе объясню. Это предписанье человеку, получившему бесплатное образованье, в обязательном порядке отработать три года там, где ему укажут. Иначе он может быть лишен диплома. В частности, над математиками вечно висела угроза распределенья в так называемые «почтовые ящики» или, как теперь сказали бы, в оборонку – военные организации, коих они избегали, как могли. Меня чуть было не услали в Минск, но в последнюю минуту подобрала нефтяная шарашка, которой я очень благодарна. Обещали дать какое ни на есть жилье. Однако обещанного три года ждут, а пока меня по суду выселяют из общежитья и вешают мне на дверь гигантских размеров висячий замок. Но у меня не заперто окно, и я влезаю в него, благо первый этаж. Иностранные студенты услужливо подают мне детей.

59. Коммуналка

Поскольку я, мой неосведомленный читатель, пишу не более не менее как энциклопедию русской жизни, знай, что коммуналка – это квартира, в которой живут несколько семей. В их совместном распоряженье находятся места общего пользованья. Под ними подразумевается кухня, туалет и ванная, если она есть. Ну, прикинь еще прихожую или коридор. Вот я и живу в коммуналке. Через двор мой институт, в который я уже умудряюсь не ходить, как потом всю жизнь. Одно время на доске висел даже специальный приказ, что де Арбузовой ходить на работу, как всем. Случай, согласитесь, беспрецедентный. Но я ни ухом ни рылом не веду. Я остервенело учусь работать, учусь находить среди общей халтуры хоть что-то путное. Ничего, выходит. Я боюсь соседей и при появленье их на кухне роняю чашки. Во дворе у меня детсад, там мои дети. Я то и дело выбегаю и устраиваю с ними гонки на четвереньках. Я уже замужем за вторым, неродным мужем, он уже смотрит вон. Но за что боролись, на то и напоролись.

60. Там чудеса

Они кругом. Голубка свила гнездо в байдарке на балконе. Идучи в булочную, я отмахивала сумкой ритм и растрясла все деньги. Но они остались приклеенными к подолу силой моего стремительного шага и осыпались с меня как листья у самого прилавка. Садясь с детьми в электричку, я обронила на платформу клубок шерсти, конец же уехал с нами в моем вязанье. Выйдя, смотала весь клубок – нить стояла над землей на отлете, сильный ветер трепал ее.

61. Солохины

Эти поставщики чудес жили над нами, от них вечно текла вода и падали котята в мусоропровод. Под окном у нас был эркер, на нем маленькая покатая шляпка – крыша. С нее в февральский вечер к нам в окно постучался человек. Я отклеила рамы, осыпая углем ветхий письменный стол. Гость шагнул на него, тот выдержал. Спрыгнул на пол, спросил, где тут выход. Я молча указала, и он исчез.

Вхожу в один прекрасный день в подъезд и вижу, что за дверью жмется к стене человек в исподнем, в руках же большая газовая конфорка, на каких кипятят белье. Я спросила, не нужно ли ему что из одежды. Он кивнул с признательностью, я поспешила. Когда же вернулась, держа в руках невыразимые, висевшее на сцене ружье уже выстрелило. Солохин-старший, а это был он, огрел Солохина-младшего, семнадцатилетнего Ваньку, по голове своим бытовым оружьем, после чего их развезли по разным больницам.

62. Убийца

Летним днем я была одна в своей коммуналке и жарила на кухне отбивную. Позвонили, на пороге стоял человек в телогрейке на голо тело, татуированное весьма затейливо. Я, мой читатель, хотела бы составить два альбома – советских лозунгов и советских татуировок. Так вот, у этого были, как полагается, Ленин и Сталин, и орел, и еще много чего. Он сказал, что идет из заключенья, попросил денег. Я денег не дала, но позвала его поесть. Он съел мою отбивную, утерся и сказал – убил, мол, жену, отсидел двенадцать лет. Теперь, мол, иду спокойно и знаю, что ее нет.

63. Церковь гонимая

Как мила, как желанна была мне, о мой понятливый читатель, православная церковь, пока не стала государственной! Выучив с четырех лет из уст матери Евангелие, робко входила я в студенческие годы в маленькую церковь на Воробьевке, всегда открытую и никогда не служащую. Постояв в нежном полумраке, не смея креститься, я выходила серьезно и тихо, неся в себе прежнюю жизнь России, я, эмигрантка посреди Москвы. Потом ездила на ночь в Загорск на Светлое Христово Воскресенье, научаясь на слух пению церковному. Тонкими рисунками раскрашивала яйца в чистый четверг. Надвинув на глаза посконный платок, прорывалась через комсомольское оцепленье в церковь на Селезневке. Пропускали только старух, и я горбилась, как могла. Молодых отлавливали, держали в милиции и сообщали на работу. Еще позднее водила детей в церковь на Вербное воскресенье —

Мальчики да девочки

Свечечки да вербочки

Понесли домой.

Тогда мы одни такие были в церкви, и даже старухи боялись нам улыбнуться. Припадаю к порогу катакомбной церкви и прощаюсь с ней, ибо она ушла в прошлое.

64. Церковь пробуждающаяся

Помнишь ли ты, истовый мой читатель, как зазвонили московские церкви, как опомнившаяся Москва услыхала и благовест ближнего храма, и говор народа, и стук колеса? Я уже жила возле Серебряного Бора, ходила мимо Всех Святых на Соколе, и от радости при звуках звона у меня ноги подкосились. Тогда еще цело было маленькое кладбище у церкви. Мне казалось, что они там все не улежат и встанут, услыхав звон.

Годуновскую церковь на Хорошевке освятили заново, еще совсем пустую. Женщины по усердию мыли ее несколько раз на день. Развесив на заборе тряпки, садились они рядком на лавочку со счастливыми лицами и читали друг другу вслух священные книги. Первая Пасха в нашей годуновской церкви была такая светлая. Ах, если б навеки так было! Обходить ее крестным ходом и петь ликующим голосом в теплую ночную тьму. А народ со свечами стоит кругом и лепит горящие свечи на фигурные кирпичи церкви, и церковь вся теплится, как большая свеча.

Меня с Ленкой и детьми пустили на Обыденскую колокольню звонить. Мишка с Анютой (Дмитриевичи) по шли петь в церковный хор, и Мишка строго говорил Анюте: «Гляди лучше, тут написано – возрадуемся и возвеселимся в онь!» Вот уж мы возрадовались и возвеселились в оный день, когда реабилитировали репрессированную православную церковь! Это тоже было паче чаяния, но уж такой бесценный подарок преподнесла нам ухабистая наша история.

65. Церковь торжествующая

В следующую Пасху я уже в свою годуновскую церковь не попала. В дверях стояли какие-то в гусарских мундирчиках и капорах, не пуская внутрь – де и так полно. Что комсомольское оцепленье, что такой кордон, все едино. На Рождество вовсе всенощной не служили, я подошла и поцеловала замок. Если во времена гонений действующие церкви были открыты весь день, то теперь они отпирались лишь для службы. Негде стало мне постоять в полутьме, как в юности на Воробьевке.

Дети походили в воскресную школу и стали отнекиваться. Я послушала за дверью – о мой бог! Мели, Емеля, твоя неделя. Мутный поток кликушества принял угрожающие размеры. С каким нажимом вчерашние партийцы стали требовать от других людей соблюденья постов и хожденья к исповеди! Как на тесных нарах по команде, все повернулись с левого бока на правый. Теперь я человек не церковный, и когда спрашивают, какого я прихода – показываю пальцем на небо, как Жильят в «Тружениках моря».

66. Угасание отца

Отец держался долго. Именинник он был не на Ильин день, не на Илью пророка, но на зимнего Илью – Илью Муромца Печерского, его же память празднуем 19 декабря по старому стилю. И сила у него была соответствующая, даже после лагерей. С годами он привязывался ко мне все сильнее и не знал, чем бы еще порадовать. Выстоял ночью билеты на концерт хора Роберта Шоу, подарил английский альбом Рембрандта. Они жили тогда возле меня в коммуналке на Хуторской. Отец приходил каждый день в мою коммуналку на Дмитровский проезд – пешком под мост, в тяжелом пальто и калошах. Садился не раздеваясь в кресло, брал мою руку и долго сидел молча, потом шел назад.

Однажды он не пришел и более не встал. Когда я видела его в живых в последний раз, он рванулся с одра за мной, уходящей. В день его смерти я увидала на рассвете сон, будто он вошел в мою комнату летящим шагом и сказал радостно: «Видишь – я теперь здоров». Тут меня разбудил телефон. Мать сказала, что он сейчас умер. Это душа его, освобождаясь от страданья, рванулась ко мне.

67. Сумнительна в вере

Если ты, мой читатель, ортодокс, чего не дай боже, то давай договоримся сразу. Православие для меня – стержень русской традиции, и для спасения его от поруганья я готова дать себя четвертовать. С радостной легкостью отнесу я к себе слова, читанные еще по складам:

И следуя строго

Печальной отчизны примеру,

В надежде на Бога

Хранит она детскую веру.

Но во что на самом деле я верю, если не хитрить с самой собой, что мне не свойственно? Я скорее надеюсь, нежели верю, и надеюсь очень робко. Чаю воскресения мертвых и жизни будущего века. Полагаюсь, но не очень твердо, на существованье вблизи нас миров более тонких, нежели наш, что, вообще говоря, и не трудно. Тайна сия велика есть. Где он? Он там. Где там? Не знаем. В самом деле, мой читатель, отчего всю жизнь томится наша душа, будто ей здесь не место? Душа грустит о небесах, она не здешних нив жилица. И звуков небес заменить не могли ей скучные песни земли. Сам видишь, это всё о том же.

Если и впрямь эти тонкие миры существуют, я сильно опасаюсь, что жизненная траектория меня туда не вынесет. Но мне уж было ниспослано нечто вроде утешительного приза – два святых сна. Сон первый. Вообрази, мой читатель – я стою в церкви, купол же ее разрушен, как это частенько у нас бывает. Поднявши голову, гляжу на то, что в церкви называется небом – где изображается лик Иисуса. Но здесь надо мной круглая дыра, настоящее голубое небо и живой лик Иисуса, глядящий на меня сверху! Сон второй. Представь себе, мой читатель – я стою на берегу реки. На другом же ее берегу, высоком и отдаленном, толпа народа, и впереди нее человек с золотым нимбом на голове! Я думаю, ты не усомнишься, доверчивый читатель, что я дождусь и третьего святого сна. Русский человек не станет спорить, что Бог любит троицу. А может быть, я умру во время третьего сна, и душа моя отлетит в тонкие миры?

68. Змей

На Селезневке, за церковью, у загадочно глубоких Антроповых ям жил одноногий Всеволод Андреич Дарвойд по прозванию Змей. Подойди сюда, в шестидесятые годы, мой читатель, и познакомься с ним. Читатель, это Змей. Змей, это Читатель, да будет он твой почитатель. Змей – выходец из старинной литовской семьи. Самый молодой инвалид войны, какого только можно себе вообразить. Единственную ногу ему сохраняют ежегодным мучительным леченьем. Высокий, быстроглазый, язвительный, наделенный редкостным инженерным талантом, хоть и не учился – Змей неординарен. Он из тех, кто превозмогает несчастье.

Помню знойный летний день. Величественный Змей сидит, вытянув свой протез, на скамейке у гиблых Антроповых ям аки Воланд на Патриарших Прудах. Гоняет меня по окрестным аптекам за касторкой в качестве тормозной жидкости для своего инвалидного запорожца. Картина, заслуживающая кисти художника советского андеграунда.

Змей обитал в коммуналке на четвертом этаже старинного дешевого доходного дома, наводившего на мысль о петербургских дворах-колодцах, шарманщиках и Достоевском. Музей же Достоевского был рукой подать, так что воспоминанье к месту. Лифта не было, лестницы были круты, а потолки, увы, высоки. Змей приходил с завода аккумуляторов, где работал, забирался к себе наверх единожды в день, а дальше все шло либо через добровольных посыльных, либо посредством автоматики. У Змея был сконструированный им самим пульт, вроде того, что теперь, через тридцать пять лет, существуют для переключенья телепрограмм. Он возлежал на диване, задрав единственную ногу, со своим хитроумным пультом в руках. С его помощью Змей открывал дверь на звонки – в хрущевские времена никто никого не боялся. Так же зажигал и лампы, задергивал занавески. Добровольцы с альпинистским снаряженьем провели Змею по внешней стене провода к его запорожцу. Змей заряжал аккумулятор и прогревал машину не вставая с дивана. Вся маленькая комнатушка была заставлена автоматическими железными дорогами его собственного изготовленья, с семафорчиками, шлагбаумами и стрелками. Дети мои прилипли сразу и надолго.

Змей любил придумывать маршруты чужих путешествий, летя неугомонной мыслью к недоступному ему пространству. А я, как ты скоро узнаешь, мой читатель, стала бродяжкой. Помашем же рукой неунывающему Змею из моей молодости, отправляясь в дальний путь.

69. Федор Николаич

Познакомься, мой читатель, – Федор Николаич Шемякин, родился вместе с веком в Германии. Мать его, журналистка, из семьи Абрикосовых, была дружна с моей двоюродной бабушкой Софьей Сергеевной Щегляевой. В голодном 19-м году дамы вместе мыли посуду в рабочей столовой, кормя пшенной кашей без масла юного Фединьку и мою длинноногую пятнадцатилетнюю мать. Фединька окончил философский факультет московского университета, учился у Лосева – последнего из могикан. Устанавливал, увы, советскую власть в Средней Азии, привез оттуда бухарский халат и деспотические замашки. Воевал против немцев плечом к плечу с сыном, вернулся один. Был блестящим специалистом в области гештальт-психологии. Того самого, чему учил нас магистр математики – психологии творческой находки, озаренья.

В молодости Федор Николаич занимался языками малых северных народов. Нельзя сказать, говорил он, что языки эти вовсе бедны. Просто в них другая расстановка понятий. Они плохо допускают обобщенье. Может не быть понятия «красный», но лишь «красный изнутри» и «красный снаружи». Федору же Николаичу нужно было перевести слова «Красная армия». Он, мой читатель, чувствовал себя в положении буриданова осла. Так вот миссионеры на островах Океании вынуждены были после долгих колебаний перевести слово «Бог» словом «ветер», ибо именно ветру поклонялась новая их паства. Иного же, более отвлеченного понятия в ее языке не нашлось. У чукчей 48 слов для обозначенья состояния снега, у нас же – наст да пороша. Чукча одним словом говорит товарищу, что его сегодня может ожидать на санном пути и как ему снаряжаться. Они живут в снегу.

Федор Николаич запустил меня в свою библиотеку, и там я была, как мышка в закрому. Я могу пересказать тебе, мой терпеливый читатель, любой диалог Сократа, Платоном записанный. Я не спутаю Юнга с Адлером в беседе с тобой, мой образованный читатель. Я дам вежливое объясненье любому сну твоему, мой воспитанный читатель, как бы трудно мне ни пришлось при этом. Я открою тебе, сколь безрассудна была дама Ладыгина-Котс, растившая свое дитя вместе с обезьяной.

Федор Николаич не утрачивал связи с Германией своего детства. В 22-м году оттуда приехала художница-экспрессионистка Кете Кольвиц, вышла замуж за русского рабочего и устроила пролетарскую свадьбу. Свадьба в полном составе завалилась к Федору Николаичу на улицу Станкевича. Жених в косоворотке одним махом взбежал на второй этаж, сел на балкончик под дверью Федора Николаича, свесил ноги в пролет через старую чугунную решетку и орал: «Да здравствует мировая революция!», покуда хозяин не вылил на него ведро воды. Эта улица Станкевича шла по стене дома, некогда принадлежавшего моему деду. Старинные ручки дверей пробуждали во мне чувство обделенности, отверженности и как будто просили моего прикосновенья.

Было дело, Федора Николаича, немецкий язык которого был без акцента, а манеры безупречны, запустили агитировать пленного Паулюса обратиться к немецким солдатам. Федор Николаич вежливо держал ноги перед Паулюсом в военной стойке, делал круглые глаза и говорил: «Этот ефрейтор, присвоивший себе Железный крест…» Носить Железный крест, не проливши кровь в сраженье, было святотатственно, согласно понятиям потомственного военного, и каменное лицо Паулюса невольно кривилось брезгливой гримасой.

Федор Николаич изображал передо мной, как генерал сдается в плен. Он сидит в подвале, пока не стихнет стрельба. Потом посылает адъютанта объяснить занявшим населенный пункт, что здесь генерал и брать его надо бережно. За живого генерала орден будет выше, чем нежели за мертвого.

В дни встречи на Эльбе Федор Николаич был зван на советско-американский банкет. Он шел с намереньем поставить эксперимент для выявленья степени демократизма американской армии. Подошел к нижнему офицерскому чину, похлопал по плечу, сказал: «Выпьем, парень». Выпили. Потом к следующему по старшинству – выпили. Поднимая планку по одному деленью на стакан, дошел до генерала. Поплевал в сторонке на руку, хлопнул по плечу – выпьем, парень. Ничего, выпили. Довести до конца столь блестяще спланированный эксперимент Федору Николаичу помогла его способность выпить столько стаканов виски с содовой, сколько требовала шкала чинов тестируемой армии.

Федор Николаич рассказывал, как искал нужные здания в только что взятых немецких городах по одной только логике градостроительства, никого не спрашивая. Я так искала все необходимое в закавказских и среднеазиатских городах, где женщины ничего не знают, кроме ближайшей булочной.

После войны Федора Николаича задержали в Германии до 49-го года. Едучи домой, он привез четырехстворчатый немецкий шкаф как некий символ бюргерства. Сей уморительный шкаф у него нигде не встал и хранился на даче в разобранном состоянье, пока не попал к нам в пустую ко оперативную квартиру, о которой речь пойдет впереди. Дети мои на нем лежали пятки к пяткам, прилепив к двум краям огарки свечей и читая книги.

70. Айхенвальд

Сын репрессированных родителей, внук известного литературного критика серебряного века, поэт до мозга костей, романтичный и рыцарственный, обожаемый школьный учитель – таков был Айхенвальд. Не человек, а белый лебедь. Естественно, попал в тюрьму и ссылку, потом в психушку как один из первых политических узников ее. О своей единственной и никогда не посрамленной жене Вавке он говорит:

Мы оба за отцов не отвечали,

А встретились, когда нас отмечали.

То есть это они оба были под надзором полиции, мой неосведомленный читатель.

Айхенвальд был вечно окружен людьми. Они жили у него годами где-нибудь за шкафом. То общий друг Асаркан, то просто Тамарка Марголина по прозванью Маргоша, сжегшая за собой все мосты, потерявшая занятую лютыми соседями комнату в коммуналке и пришедшая к нему навеки поселиться в качестве хаузтохтер. Ученики его так допекли на дому, что Айхенвальд ворчал —

Потому что в инженерню инженер идет свою,

В офицерню офицер, и всё в порядке.

А поэт… Я не поэт. Я пишу, а не пою,

Проверяю свои школьные тетрадки.

При всем при том он был довольно недоступен и подружился со мной отнюдь не с первого захода. Потом мы много лет бывали вместе в Эстонии, где образовалась целая айхенвальдовская колония. Давай остановимся и помолчим немножко, благородный читатель, потому что всех троих, с кем я тебя сейчас познакомила – Змея, Федора Николаича и Айхенвальда – уже нет в живых. Не говори с тоской – их нет, но с благодарностию: были.

От Айхенвальда мне осталась его книга о Сумбатове-Южине, подаренная с любовной надписью, и много стихов в памяти. Когда неизменная Маргоша сказала мне по телефону о его смерти, луч солнца пробился через облако и ударил в глаза. Это Айхенвальд, по праву идучи в тонкие миры, обернулся и бросил на меня прощальный взгляд.

71. Дедушка Ленин

Когда я с детьми в детсадовском возрасте ездила по Москве, через пару минут нам встречался памятник Ленину или же его портрет. Дети начинали кричать, захлебываясь: «Ой, дедушка Ленин!». Я одергивала их на весь троллейбус: «Цыц!». Они – в слезы. Но никто не вмешивался. Знай, мой читатель, что существовала специальная инструкция для работников детских садов. Пункт первый: дети должны узнавать Ленина на портрете и в скульптуре.

Я, не ленивая до чтения, в 18 лет прочла полное собранье сочинений дедушки Ленина от доски до доски. Незамутненными молодыми глазами увидела мелочную полемику самоутверждающегося человека параноидального склада ума с себе подобными. Разумное содержанье в ней практически отсутствует. Но Ульянов умеет в пустом споре оставить последнее слово за собой, всегда очень неблагородными приемами. Это видно простым глазом, и нужна отчаянная обработка с младенческих лет, чтобы юное существо не высказало этого по соображениям пиетета сразу же по прочтенье.

Однажды я утащила для детей с международной книжной выставки альбом «Россия в фотографиях» с весьма занятными свидетельствами расстановки фигур Троцкого и Ленина. При выходе альбом был у меня под курткой, но меня остановили наши в штатском и велели отдать.

72. Моя милиция меня бережет

Один раз, когда я переходила дорогу в неуказанном месте, меня поймал милиционер, осуществил привод в милицию и запер с двумя пьяными бабами, кои два часа кряду дрались над моей головой. Зато позднее, когда детям было уже пятнадцать, мы втроем на ВДНХ (выставка достижений народного хозяйства, мой читатель) ползли на животе по снегу промеж двух заборов, прорываясь на американскую фотовыставку. Милиционер прихватил нас, но мы втроем храбро дрались и вырвались.

73. Лиха беда начало

Как ты уже слыхал от меня, мой благосклонный читатель, я стала бродяжкой, или по началу только лягушкой-путешественницей. Я придумала много плутовских способов потворствования новой своей страсти. Прежде всего, научные и околонаучные конференции, или удовлетворение своего любопытства за счет государства. По окончанье университета, пока меня еще помнили в лицо, я выписывала себе командировку и приезжала, скажем, в Тифлис на конференцию по теории вероятностей без приглашенья, равно как и без доклада. Все сходило с рук. В Тифлисе нам устроили праздник с накрытыми столами прямо на винограднике. Нас возили вверх по Арагве в замок князей Эристави. Арагва катилась узким потоком посреди широкого каменистого ложа. В горном селенье бродили худые темные свиньи. Позднее я, мой читатель, дорабатывала эту шулерскую стратегию по мере ужесточенья правил участия в конференциях.

74. Большие прогулки

Чем дальше в лес, тем больше дров. Пошла бродяжничать нагло и неприкрыто. Как только дети с детсадом на дачу, я в бега. Сижу над Белым морем, похожая на «Ждущую» Рериха. На Кижах нахожу деревню Ямку о двух дворах. Меня приютили, брали на рыбалку. Рука у меня дергалась при поклевке сама, и окунь сам шлепался в лодку. Змеи шустро плавали в воде, уходили из-под ног через два шага на третий. Старики говорили, что босиком нельзя, садиться нельзя, а наипаче ложиться. Змея «клюнет» в шею, близко головы, и на моторке до больницы не успеют довезти. Нельзя выбрасывать рыбу вблизи жилья, нельзя без сапог спускаться в погреб. Если змея встанет и клюнет выше сапога, скидавать рубаху, рвать и перетягивать ногу выше ранки, чтоб яд дальше не шел. А там кликать людей, ковылять к ним. Чем дальше от головы клюнет, тем дольше продержишься. От деревни Ямки ходила я по гривке, поросшей Иван-чаем, озеро и по праву и по леву руку, глядеть издали белыми ночами на высокие церкви.

75. И не хошь, а складно заговоришь

Я живу в Ферапонтове, от монастырских стен остались одни ворота, а в церкви все цело. Вдруг озеро выплеснет на валуны те мягкие камешки, те минеральные краски, которыми писаны фрески. Я ими рисую на валунах. Хозяйка на почте работает, дочки ее лет по десять лен теребят. Старуха сказала: «Сюда еще ездили, когда барышни бант под косою носили».

В деревне Пристань три бабки. Все говорят друг про друга, что эта мол знает. Когда же до дела дошло, оказались несведущи все. Тогда из Больших Гоголей, не приявших меня, привели пошептать над козою ту, что действительно знала. Пришла, образуя с клюкою букву диковинного алфавита. Мне велела уйти и сама, исполнивши дело, ушла, а сало в платок завязала. Бабка Стеша сказала: «Мне козу не держать – понавозить картошку нечем. Картошку же мне не садить – так нечем козу и кормить».

76. Большому кораблю – большое и плаванье

Я научилась плавать без билета по северным рекам, прыгая на суденышко в деревянных шлюзах прямо через борт. Освоила я и морские каботажные рейсы. Слушай, мой изумленный читатель. Багажа с собой не бери вовсе, это не с руки. Судно стоит в порту часа четыре. Нейди ни в первый, ни в последний час, но иди в середине этого периода. Иди, грызи яблоко, ни один матрос на тебя не глядит. Сошел пассажир, купил яблок и возвращается в свою каюту. Билеты проверять будут через час-полтора у тех, кто пойдет косяком с багажом. Ночевать будешь на верхней палубе в шезлонге, в крайнем случае в шлюпке под брезентом, на спасжилетах. Днем берега не видно, одно море, даром что каботажное плаванье. Ты же знаешь, мой читатель, я скорпион, и стихия моя вода.

77. Гегард

Это по-армянски алебарда. Армяне верят, что некий их соотечественник, присутствовавший при распятии Христа, прекратил его крестные муки алебардой, которую потом принес на родину. В честь сей святой алебарды высечен в скале храм под тем же именем. Я шла пешком по горной дороге в Гегард. Меня обогнала машина, называемая в просторечии козлом. В ней сидел отец с тремя сыновьями, сзади же блеял связанный баран. Семья ехала в почитаемый храм принести жертву в благодарность за благополучное возвращенье сына из армии. Вот такое там христианство с ветхозаветными пережитками. Барану предстояло быть зарезанным на жертвеннике. Кровью его жертвенник должен быть помазан. Мясо же следует зажарить поблизости и позвать случайного гостя, коим должна была послужить я. Семья подвезла меня до храма, но присутствовать при помазании жертвенника кровью мне не было дозволено – это мужской обряд. Меня послали посмотреть храм. Свою же обязанность есть жертвенную баранину я исполнила с честью, за что мне потом подкинули в сумку бутылку сладкого армянского вина с царевной Ануш на этикетке. То-то сумка моя отяжелела, когда я выходила из машины.

78. Архыз

Представь себе, мой читатель, горную долину на Кавказе, поначалу широкую, покрытую вдоль реки лиственным лесом, где водятся зубры. Выше долина сужается, впереди видны горные пастбища, и летние хижины пастухов стоят кой-где под реликтовыми архызскими соснами. Лыжники самовольно селятся в них зимой. Пастухи прячут от них дверь и чугунную плиту с печки – кладут, уходя, в стороне от дома, и снег скрывает их. Но лыжники находят. Дверь навешивают, плиту вмазывают глиной, щели в стенах конопатят мхом. Теперь нужны дрова. В стороне лежит поваленная сосна, ствол чуть не метр диаметром. К ней ползут по снегу на животе, пилят по очереди первый кругляк, катят к хижине, колют. Горный ручей тоже надо искать – он каждый год меняет русло. Но его, причудника, находят и приносят ледяную воду. Купаются в пушистом снегу – он теплее. И начинается счастливая жизнь. Управляют несложное хозяйство – чистят картошку, моют посуду в ковбойках на проталине – солнце обжигает руки. Уходят на лыжах вверх по долине искать другие группы. Спрашивают в первой заселенной хижине: «Такой-то прошел на Дукку?» Прошел с группой, можно идти в гости. Возвращаются под яркими звездами. Сидят в натопленной хижине при свече и читают наизусть стихи.

79. В басурманах

Я выписываю у нефтяников плутовскую командировку в Баку и живу неделю в Загульбе на Апшероне. Каспий катается по плоскому глинистому ложу, таская длинные, острые, ни на что не похожие ракушки. У него два берега причудливого рисунка. Великий Дизайнер создал так. Первый берег базальтовый, черное кружево. По нему не идешь, а скачешь через гладкие провалы-каверны. Второй, подальше – невысокая стена известняковых утесов, белые скалы, наверху темные рощи инжира. Однако ж басурманы не дают мне спокойно любоваться пейзажем. Я бегаю от них по высокой узкой стене, они за мной двумя стаями с обеих сторон. Добегаю, не упав, до русского дома отдыха, спрыгиваю на его территорию и крещусь. Когда я уезжаю, они стоят заслоном и не дают мне сесть в автобус. Прорываюсь, собрав последние силы и подняв страшный крик.

По приезде в Москву еду в автобусе же в нефтяное министерство и вдруг чувствую страх. Подымаю голову – на меня пристально глядит явно азербайджанское лицо. Я задрожала как осиновый лист. Рядом проснулся пьяный рабочий. Он не оплошал спросонья, верно оценил ситуацию и высказался в единственно подходящих выражениях. Я почувствовала себя дома и в безопасности.

80. Брань на вороту не виснет

Видишь ли, сердешный друг читатель, я люблю сказанное к месту бранное слово и сама неплохо бранюсь, когда ситуация к тому обязывает.

Люблю подсесть подчас к старухам,

Смотреть на их простую ткань.

Люблю я слушать русским ухом

На сходках родственную брань.

Мало тебе? Слушай еще.

Велела наша барыня Гертруда Алексеевна —

Кто скажет слово крепкое, того нещадно драть.

……………………………………

А мужику не лаяться – едино что не жить.

Так вот, когда воля вышла,

Уж так-то мы ругалися, что поп Иван обиделся

За звоны колокольные, гудевшие в тот день.

81. Средь родного народа

Ну а что ж работа? На работе стоит «Урал», черт бы его побрал. Это ламповая вычислительная машина, рассевшаяся на весь зал. Велика Федура, да дура. На протирку контактов выписывается спирт, его потихоньку попивают. Когда у моих детей болят уши, материально ответственный Балясов отливает мне сто грамм, я расписываюсь в книге. Выпили всё – на нет и суда нет. Я иду с рублем в зубах и стаканом на угол к алкашам. Это слово ты, мой читатель, наверняка знаешь. Говорю им – на компресс детям. Мужики серьезно отливают мою законную треть, какой уж там смех. Но вот когда детям уже пятнадцать и они заядлые туристы, я иду на стройку менять две пары резиновых сапог 41-го размера на 43-й. Говорю – сыновья-близнецы растут. Мужики мою правду видят, и меняют, и бутылки не спрашивают. Но до этого еще надо дожить.

82. Давно, усталый раб, замыслил я побег

Я, мой читатель, подумываю оставить поле сраженья неприятелю – мою приданую комнату в коммуналке неродному мужу, и уйти в кооператив. Как видишь, желанный мой собеседник, я продолжаю ездить на своем коньке – свободомании. И кто сидит впереди? Дьявол, милый мой друг, как в той балладе Жуковского. Ради того бегаю весь день по урокам, и мне некогда не то что поесть, но и сделать дел более неотложных. Ты спросишь меня, мой отдаленный во времени и пространстве читатель, что такое кооператив? В 60-х годах началось строительство небольшого числа домов на деньги жаждущих жилья. В общей же государственной очереди люди ждали бесплатных квартир лет по двадцать. Я числилась на работе в жилищной очереди, вроде бы недлинной. Но она подвигалась столь странным образом, что в течение восьми лет я оказывалась все дальше от цели. Так что вот.

83. Кооператив НАМИ-70

Ребята говорили: «Мама ходит рыть новую глубокую нору. Скоро будет нас туда перетаскивать». В квартире, пока без электричества, воды и газа, я ползаю по линолеуму, сбивая стамеской наляпанные слоновьи кучи засохшего цемента. Ни одна рама не закрывается толком, шпингалеты не входят куда нужно. Я подрабатываю все, как могу. Потом узнаю, что из четырехсот семей только я одна не предъявила претензий.

84. Счастливые

И вот въезжаем. Мужики, принанятые возле мебельного магазина, вносят наши скудные пожитки, крякая на всю договоренную сумму. Мы, говорят, только что из консерватории – рояль подымали. Нам весело. Электричества еще нет, мы бегаем друг за дружкой с зажженными свечами. Я поскользнулась на воске и сломала ключицу. Это ничего, ключица так хорошо закреплена, что заживает сама.

85. Обломки кораблекрушений, выброшенные на наш берег

Въезжает знаменитый федорниколаичев шкаф. За ним въезжает английский сундук со звоном, столик с качающимся зеркалом. Наконец, часы Нортон 18-го века, они приплыли еще на паруснике. У них дорогой косой срез красного дерева, называемый пламенем, серебряный циферблат, серебряный звон и три медных шпиля. Верхний даже не влезает под низкий потолок. Это все дедушкино, стояло в Сверчкове переулке. В сундук дети проводят электричество. Едва лишь дают свет, они закрываются там вдвоем, оставив узкую щель на щепочке-распорке, и читают книжки. У нас сразу же селятся сверчки. Они не только сверчат, но и громко шлепаются об линолеум, прыгая. Мы их отлавливаем и дарим в спичечных коробках друзьям на раззавод.

Мы ищем мастера наладить часы. Находим по сказке Федора Анисыча на Маросейке. Когда я вхожу к нему в дальнее помещенье, как раз зазвонили все старинные часы – кареты, яйца, пастухи с пастушками. Привезенные на такси после наладки часы наши нейдут. Федор Анисыч бранится по телефону. Говорит – небось, переводили стрелку через звон, не дали пробить. Мы божимся, де ни сном ни духом. Он приезжает, заехал не туда на Бутырский хутор, шел пешком через мост. Утирает лысину платком. Бросается к часам, видит – все в порядке: «Гребенка заскочила!» Мы втроем болтаем ногами на сундуке, он мигом поправляет гребенку и уходит, отдохнувший, прикоснувшись к любимому делу.

86. Интернат

Я пустилась и в хвост и в гриву зарабатывать, выплачивая кооперативный взнос. Дети пошли пока учиться в интернат на улицу Марины Расковой, якобы немецкий, но какое уж там! Зато в интернате они нашли друга на всю жизнь Сашу Семенова, так что нет худа без добра.

87. Никанорыч и Багирыч

Они живут в добром согласии – учитель рисованья и учитель пенья. Их музы дружат. Никанорыч ездит в интернат на велосипеде и в шлеме по Дмитровскому шоссе мимо наших окон. Ему там выделили студию, он развесил по стенам свои работы, варит за перегородкой на плитке гречневую кашу. Студия весь день отперта. Дети все свободное время работают маслом и пастелью, делают чеканки и батики, режут по дереву. Никанорыч собирает на краски по рублю в месяц, я всегда даю юбилейные. Он пробует их на зуб и с важным видом кладет в глиняный горшочек. «Пантер Багирыч» приходит всегда с пластинками классической музыки. Заводит их, пока дети работают, и удаляется к Никанорычу за перегородку поговорить по душам. То и жить можно в интернате.

88. Филиал интерната

Дети подрастают, и интернат постепенно перемещается к нам домой. Ключ у них есть, если же потеряют – наша дверь открывается толчком ладони. Когда я прихожу с работы, у меня дома обычно пять-шесть мальчиков. Они ночуют кто на сундуке, кто на раскладушке, да еще три походных надувных матраца. Борька Хан знаменит тем, что у него на глазах украли велосипед, пока купался в Тимирязевском пруду. Укладываясь, он поет красивым альтом «Враги сожгли родную хату»:

Не осуждай меня, Прасковья,

Что я пришел к тебе такой.

Хотел я выпить за здоровье,

А надо пить за упокой.

Хмелел солдат, слеза катилась,

Слеза несбывшихся надежд,

И на груди его светилась

Медаль за город Будапешт.

Утром все вместе едут на Марину Раскову. В день рожденья детей под Новый год подарки получают их гости, а они как-нибудь. Из наших окон на втором этаже вывешиваются вниз гирлянды конфет, а елка в зажженных свечах ставится перед незанавешенным окном для всеобщей радости.

89. Просто школа

Вот уж дети в школе возле дома, идея интерната себя изжила. В нашем доме сорок семей летчиков. Их жены красивы, а сыновья удалы. Такие одноклассники нам подходят. Во дворе живет шерстистый ничей пес Мишка. Он провожает всю компанию в школу, ест их завтраки, потом как ни в чем не бывало возвращается сторожить длинный чемодан-дом. Однажды за прекрасной Мишкиной шкурой приезжает собачий ящик. Крючники обходят Мишку с флангов, но тот взлаивает. Изо всех окон дружно высовываются отдыхающие по трое суток дома после дальних концов летчики. Они скандируют хором подходящие к ситуации слова. Видя такую их смычку, злодеи не отваживаются исполнить свой черный замысел. Мишка же по-прежнему ходит с ребятами в школу, как овечка маленькой Мери.

90. Опытное поле

Оно под нашими окнами, дом стоит на его краю. Иду это я по нему на лыжах, и вдруг на меня опускается прилетевшее облако с запахом конфет «раковых шеек», какой стоит на стрелке возле фабрики «Красный Октябрь», а вернее Эйнем. Летом гляжу – на поле лежит кольцом жгут тумана. Потом поднимается в небеса, стройно отлетая. А это, оказывается, там была опытная поливная кольцевая система, и она выпустила с восходящим воздушным потоком такое колечко НЛО (неопознанный летающий объект, мой читатель, в просторечии летающая тарелка). Еще два журавля жили в болотце посреди поливного кольца. Раз прихожу в тень единственного дерева серед поля, а место мое занято. Там привязана гнедая кобыла с гнедым жеребенком, она брыкается и меня в кольцо тени не впускает. Или гляжу однажды – смуглый молодой инородец в одних шароварах вывел коня без седла, пал на него, хлестнул нагайкой, гикнул и носился кругами, доколе не отвел душу.

На опытном поле находилась овощная база, где я мучилась целый день, перебирая гнилой лук. Знай, мой наивный читатель, что нас интеллигентов посылали перебирать гниль на овощные базы. Были мы вдвоем. Я работала, а надзирательница-лимитчица бездействовала, осуществляя надо мной диктатуру пролетариата. Вполне могла бы перебрать она, проще было бы. Лимитчица, мой пытливый читатель, это приезжая, прописанная в Москве по лимиту на черную работу, коей она на самом деле не исполняла. Прописка же – это своего рода вид на жительство, если ты этого не знал. Потом овощная база горела у меня под окнами ясным огнем, а я плясала карманьолу. Но я не поджигала, это так уж, наверное, гром небесный ее разразил.

А то собрались на поле строить еще один дом. Приехали размечать место для котлована. Из конюшни выбежали с дрекольями и отстояли территорию. Еще на поле была засобаченная дорожка вдоль забора плодового сада. Собаки были пунктуально привязаны через каждые десять метров на цепи длиною ровно в половину этого расстоянья.

Прилетел через поле рой пчел и сел шаром на лавочку перед нашими окнами. Пришли со стройки два мужика, молодой и старый. Собрали пчел ложкой в ведро, завязали тряпочкой, и давай бог ноги. Прибегает погодя молодой человек с пасеки в сетке и с дымарем, ан уж поздно. Оставшиеся же пчелы, не попавшие в ведро, кусались почем зря. Мужики-похитители вернулись через малое время. Старший заголил поясницу, тогда как младший брал двумя пальцами за крылышки с лавочки осатаневших пчел и ставил старшему на поясницу.

Какой-то год поле засеяли овсом. Гляжу я, как переливается колеблемый ветром овес, и вижу – некий хозяин выгуливает сразу двух собак на поводках, и они его так тащат в разные стороны, что он аж падает лицом вниз. Я поспешила ему на помощь, смотрю – это молодой цыган кормит неспелым овсом двоих подростков-медвежат на цепи. Кричит мне, чтоб не подходила – как раз смажут когтистой лапой по лицу.

91. Медвежьи истории

Я потом в Иркутске на базаре много видала ободранных баб с ягодами. Полплеча-то нет, кость почти что под кожей. А то еще в иркутском городском парке медведь плыл за лодкой и топил ее лапой. Другой же ходил по пятам за студентом-экологом. Студент шел по медвежьим следам и не заметил, что идет по кругу – медведь зашел ему в тыл. Дело кончилось плохо, однако остались записные книжки задранного медведем студента, полные интереснейших наблюдений.

В походе мои иркутские друзья набили на стоянке чучело медведя и поставили на тропе. Пришли долго отсутствовавшие товарищи, испугались было, но потом всё разъяснилось. Еще через несколько дней отлучки те же товарищи возвращались к стоянке и в том же месте увидали неподвижного медведя. Хотели было погладить, но тот повернулся и ушел. Их стоянка, как полагается, была на речке. На другом берегу медведь ловил рыбу. Поймав, садился на нее, чтобы она не ускакала в воду. Когда мимо плыла следующая, вставал, бил ее лапой, а предыдущая уплывала. Парни стали смеяться. Медведь понял, что оплошал. Сконфузился, рявкнул и ушел.

Я видела на воле троих медведей. Один на Карпатах лунной ночью ходил под лесом. Другой на берегу северной речки, пыхтя, выкапывал свою давно припрятанную зловонную добычу, а мы с детьми плыли мимо на байдарке. Третий на Байкале возле Листвянки уходил вниз по горному склону метров на двадцать подо мной.

92. Цыгане шумною толпою

Теперь слушай про цыган. Вхожу я однажды в большое помещенье кассы цирка на Цветном бульваре разузнать, в какой день мне постоять за билетами для детей. И тут в эту пустую залу вваливается цыганский табор. Высокий красивый цыган лет пятидесяти с гаком, с роскошной седой бородой, обводит картинным жестом человек пятьдесят цыган и заявляет тоном, не допускающим возражений: «Моя семья!!! хочет пойти сегодня в цирк». Наверное, я встретила цыганского барона.

Меня цыгане видят насквозь. Цыганка в Петергофе бежала за мной, выкрикивая на бегу: «Хорошего человека бросила, плохого взяла! Иди, иди, я с тебя такой и денег не возьму». Сама неплохо гадаю по руке. Линии же собственной моей ладони так далеко просматриваются, что едва лишь махну, показывая дорогу, а уж мне цыгане всё расскажут.

Жили мы с детьми на озере Удомля, на полпути от Москвы до Петербурга. Нам открыли ветеринарную аптеку на берегу, а деревня была далёко. Варили мы на костре. На наш огонек приезжали цыгане на двух телегах. Кто сидел с нами и пел, а кто с другого бока вынимал незаметную дощечку и влезал из подпола в дом воровать конские снадобья.

93. Новенькая

Меня вообще хорошо видно. Подхожу это я в магазине к кассе. Кассирша подымает голову и говорит: «Вы родились 11 ноября». Верно. Это, говорит, один такой день, когда мир подновляется. Отработавшие свою карму во многих воплощеньях уходят невесть куда, а приходят новенькие. Вас де не было в предыдущих рожденьях, потому и видите всё как бы впервые. Вот как она сказала. Мои же студенты, коим я читаю математическую логику, говорят, что 1111 есть знак абсолютной истины. Верь мне, читатель.

94. Экстрасенс

Дело было в горнолыжном лагере. На стене висел альпинистский башмак и фотографии всех восьмитысячников. Рядом – Шхельда, под ней плоскогорье с глубокой расщелиной и спинами форелей, виляющими внизу в узком потоке. У меня была травма позвоночника с резкой болью. Пришел такой же лыжник, врач-реаниматор новой волны. Постукал меня по спине, строго сказал, что все в порядке, и велел встать. Через несколько минут боль ушла, я пошла к нему в комнату сказать спасибо. Он сидел скрючившись с выраженьем муки на лице, со лба его капал пот. Понимай как знаешь, мой усомнившийся читатель. За что купила, за то и продаю. Видно, он в своей реанимации нащупал неформальный способ взять болезнь на себя и перебороть ее в себе.

95. Сталкер

А работа, учрежденье, оно-то как же? Я себя в нем чувствовала сталкером. Какая-то нескончаемая дьяволиада. Никогда не знаешь, какова будет реакция враждебной тебе и непознаваемой в своей алогичности системы, на чем ты подорвешься. У нас был директор, коего я уподобляла дурно запаянной схеме, где все провода не к той клемме приляпаны. Разумных реакций не просматривалось. Но, подобно сталкеру, я бесстрашно двигалась в зоне, я была жива, кормила детей, и у меня даже были кой-какие грошовые успехи.

96. От сумы да от тюрьмы

Был у меня начальник по имени Светлан Григорьич. Поехали это мы с ним в командировку в Ухту. Там спускались в клети в единственную в стране нефтяную шахту. Внизу ходили по рельсам. Когда навстречу шла вагонетка, надо было успеть добежать до специальных углублений в стене и стать по одному в нише. Обратные билеты нам достались в общем вагоне, полном отсидевших срок зэков. Я сразу им сказала, что де от сумы да от тюрьмы не зарекайся. И хорошо было после того Светлану Григорьичу ехать за моей спиной. Зэки с беспокойными глазами поили его водкой, меня же кормили шоколадными конфетами.

97. В чужой шкуре

Полетели мы на Самотлор. По времени от Тюмени до Нижневартовска лететь столько же, сколько от Москвы до Тюмени. Вот такая глубина на север у этой по всем статьям удивительной Сибири. Мучимые севером сосны под крылом самолета заваливались с кочек в топь. В аэропорту сидели по нескольку суток измотанные женщины с больными детьми. Пока мы, с полсотни человек, с помпой поехали автобусом на Самотлор, данный нам спецрейсом самолет угнали. Нижневартовский аэропорт самовольно вывез женщин с детьми, а мы теперь сами сидели вместо них, не смея роптать.

98. АСУ

Я сделала одно время бросок в сторону от нефти, и очень некстати. Уверяю тебя, мой читатель, нефть хорошо пахнет, а АСУ, с твоего позволенья, пахнет дерьмом. Знаешь ли ты, мой читатель, что такое АСУ? Нет, ты не знаешь этого. Представь себя в брежневском времени, именуемом застойным, знаменовавшемся словоблудием и очковтирательством. Был такой анекдот, что де наш паровоз вперед летит, а впереди заносы снежные. Все вожди в хронологическом порядке предлагают свои меры сообразно своей природе. Леонид же Ильич говорит – мол, не надо и ехать. Вы только качайте вагон и приговаривайте: «Чух-чух-чух».

Так вот, невесть откуда, возник лозунг АСУ – автоматизированные системы управленья, и никто не знал, о чем речь. Разведка, что ли, донесла о разработке компьютеров нового поколенья и компьютерных сетей? Да, но мы не знали и принципа их. Дали огромные деньги неведомо подо что. Возникла бездна должностей, подразделений, институтов – гигантская Панама. А чем же отчитываться? Слышим звон, да не знаем, где он. Отчитывались описаньем конкретных бюрократических процедур и неопределенными прожектами их компьютерной поддержки. Это на старых-то вычислительных машинах! Зато чиновникам открылось новое поле деятельности. Туфта длилась более двадцати лет и тихо упразднилась, оставив в здравых умах недоумение и отвращенье. Только увидав персональный компьютер с монитором, я поняла, о чем тут собственно могла бы идти речь.

99. Земля горит под ногами

Грешный человек, я пошла в АСУ и через три года с треском вылетела. Поделом, нечего было иронизировать. Я искала работу с энергией отчаянья. У меня обувь на ногах горела. Одни туфли развалились на бегу, и гвоздь вонзился в ногу.

100. Не шуба, а аллегория

Развалилась на мне и синтетическая шуба. Она вдруг стала издавать омерзительную химическую вонь и полезла полосами. Не иначе как на нее выпал химический дождь антагонистического состава. Я засунула эти зловонные клочья в раскопанную канаву у Курского вокзала, вскочила в метро и поехала домой раздевши. Вот так, мой читатель, в брежневские времена произошла некая необратимая реакция, в результате которой всё это полезло уже не по швам, но по целому.

101. Рвение

Вот я на новой работе. Намучившись в поисках, держусь за нее обеими руками. Это снова нефть, вдыхаю ее привычный запах. Он сладок мне, как дым отечества. Набираю подразделенье, будто бы на веки вечные. Пытливо всматриваюсь в молодые лица, ношу им какие-то книги. Страсть к просветительству обуревает меня раз и навсегда.

102. Евгений Романыч, удав и беглый солдат

Мой новый коллега знаменит тем, что привез в авоське удава из Африки. Удав в самолете потел мерзкой слизью и дурно пах. Чтобы он не был агрессивен, ему надо было постоянно раскрывать пасть и разбивать в нее сырые яйца. По приезде удав выполз в коридор коммуналки, за что был даром отдан в зоопарк. Евгений Романыч навестил было его в террариуме, но не узнал в общем клубке. И удав его тоже не признал.

Вот, значит, Евгений Романыч сидел вечером у себя на первом этаже возле кинотеатра «Патриот», горюя об удаве. В окно постучали – под ним стоял солдат с разбитым в кровь лицом. Евгений Романыч впустил его, умыл, аки милосердный самаритянин, накормил и уложил спать. Солдат жалобно просил штатского платья, но Евгений Романыч удержал его до утра, а утро вечера мудреней. Сердешный вернулся в часть, где ему было несладко. Но, на погосте живучи, всех не оплачешь.

103. Елик Евсеич

Казакевич была его фамилия. Учитель военного дела у сыновей, отставной чин охранных войск. Поставил возле школы грибок, натянул колючую проволоку и записал моих детей в военкомате в охранные же войска – в лагерях стоять на вышке с автоматом. Сыновья мои со товарищи под Новый год взяли пилу и кусачки. Грибок спилили, проволоку перерезали. Было дознанье, но никто не выдал.

104. Краснодар

А вот физрук у них был умница. Летом он возил ребят в трудовой лагерь под Краснодар убирать помидоры. Говорил – если де они у вас дома курят, скажите прямо, я не стану копья ломать. Но уж чего они у вас дома не делают, так у меня небось не начнут, я не попущу. Прямо из Краснодара через Керчь паромом забирала я детей в Коктебель на Киселевку. В первый год мы встречались на вокзале в Краснодаре. Ехала я из Москвы с тремя рюкзаками – палатка, надувные матрацы, спальные мешки. Физрук по моей телеграмме прислал ребят к моему поезду с вещичками, и мы тут же отбыли в Феодосию. На второй год любимый физрук уже отпустил их одних по моему письму с вложенной официальной распиской. Мы встречались прямо в Крыму. Физрук выдал моим ребятам заработанные деньги. Там хватало доехать до Коктебеля и еще на неделю жизни. Проверил купленные ими билеты до Феодосии и приказал на кухне зажарить им в дорогу курицу. Отца родного не надо.

Дети прибыли на Киселевку ранее меня, бо краснодарский лагерь уже сворачивался, а мой отпуск еще не начинался. Я с палаткой приехала тремя днями позже. А уж какие приключенья с ними произошли за те три дня, когда ни мой, ни физруков бдительный глаз за ними не следил, даже ты не сможешь себе вообразить, мой уже привычный ко всему читатель. Придется тебе выслушать это от меня, крепись.

105. Киселевка

Итак, моим детям предстояло прожить три дня на обширном чердаке Киселевки, где стояло два десятка утащенных ночью с пляжа лежаков. Кормиться им надлежало на оставшиеся у них в наличии деньги под горой в столовой. Название последней было «Левада». Ехидные же киселевцы присоединили к нему спереди еще одну букву, и без того не очень хорошую. Видит бог, столовая этого не заслуживала. На Киселевке уже стоял целый сервиз посуды с общепитовским клеймом из достославной «Левады». Голодные киселевцы были рады знакомым лицам. В первый же день они проели ребячьи деньги. На другой день они уж послали моих детей воровать пирожки на двадцать душ в столовую дома творчества союза писателей – «Дома Волошина». Совершенно одинаковые ангелоподобные пятнадцатилетние мальчики должны были пройти по накрытым столам и собрать пирожки в сумку. Ты, конечно, догадываешься, мой читатель, что задание было выполнено с блеском, иначе они не были бы моими детьми.

Дальше – больше. На третий день киселевцы послали моих бедных ребят в магазин воровать какие-то паршивые брикеты пшенной каши. Больше в магазине ничего не было, а это было несъедобно, то никто и не караулил. И с этим справились мои талантливые дети. Тут, к счастью, приехала я и конечно же поняла, что трясу бедой. Свои проделки полбеды, детские полторы беды. Киселевцы, когда я вошла, уж наливали им что-то в стакан. Я бросилась, как голкипер, через весь стол. Перехватила стакан, выплеснула, и мы пошли ставить палатку как можно подалей.

106. Слово не воробей

Конечно же, мы вскоре пришли в гости на диссидентскую Киселевку. Обитатели ее сговаривались делать ремонт. Кто-то сказал: «Я люблю красить». Я же бездумно продолжила: «А я люблю красть». Киселевцы хором сказали: «Ага!!!» Слово – не воробей, вылетит – не поймаешь. Один из подвигов Геракла заключался в краже некоей телки. Меня же послали в хозяйственный магазин красть крестообразную отвертку из дорогого комплекта инструментов. За мной шли двое киселевцев следить, чтоб я ее часом не купила. Я шла как на закланье, честя в сильных выраженьях язык мой, он же враг мой, что для красного словца не пожалеет ни матери, ни отца. Мне вспоминалась кража табакерки Евгением Баратынским на пари в пажеском корпусе, положившая конец его еще не начавшейся военной карьере. Мы вошли в магазин. Мучители мои стали поодаль, я же робким голосом спросила посмотреть некий садовый набор на картонке. Под прикрытием этой последней я безошибочно вытащила требуемое из витрины не хуже Соньки Золотой ручки.

Киселевцы встретили меня с почестями, ибо два свидетеля моего подвига бежали гонцами впереди меня. Постановили, что нечаянно вырвавшееся слово я отработала, и меня оставили в покое. Но только меня. Себе же киселевцы роздыха не дали. В честь моего геркулесова подвига они украли целого живого барана. Зажарили его, прикрутив проволокой за ноги к лому, и устроили пир на весь мир. Они были не из тех, кто оставляет последнее слово за другими.

107. На крыше кинобудки

В Коктебеле у нас денег как всегда в обрез. Мы забираемся темными южными вечерами по стволу дерева на крышу кинобудки в летнем кинотеатре, стелим плед. Ложимся на брюхо, подперев головы руками. Однажды чуть было не постелили пледа – ай, ноги прилипли. Будку нашу помазали варом.

108. Поступаем в архитектурный

На это я исподволь науськала ребят. Потом у меня сердце щемило – все гуляют, а они сидят чертят. Первые классические рисунки, которые они принесли с подготовительных курсов, были так дурны, что у меня сердце упало. Я вообще превратилась в одно сплошное сердце, и оно жаждало их успеха. Появились и проблески, и кой-какие успехи. Вот уж я напутствую их перед экзаменом – мол, сорок веков смотрят на вас с пирамид. Они, растерявшись, забыли экзаменационные листы. Я бегу за ними вслед, успеваю вскочить в тот же автобус, и дверь так прищемляет мне локоть, чтоб я сорок лет помнила свою болтовню про сорок веков. Ан глядь – уж мы в институте, только локоть ноет да сердце еще колотится.

109. Ушац

Давным-давно в архитектурном институте учился студент по фамилии Ушац. В институте же была так называемая чертежка – комната с чертежными досками. Однако ж мест в ней не всем хватало, особливо в экзаменационную сессию. Об эту пору студенты с утра спешили занять места в чертежке, прикнопив к доскам свои неоконченные симфонии. Ушац же, милый мой читатель, распорядился на свой счет иначе. Он раз и навсегда прикнопил к одной из досок пустой листок со своей фамилией. Студенты не в шутку рассердились и поначалу прикнопили ко всем доскам в чертежке такие же листки с фамилией Ушац. Потом расшалились и написали ушаца на всех дверцах в туалетных комнатах. Это еще не все. Картонные таблички с курьезной этой фамилией появились на дверях ректорского и проректорских кабинетов. И наконец – боже мой – ушаца нацарапали на статуе раба, разбивающего оковы, при входе в институт. Чего же ждать дольше? На доске появился специальный приказ, чтоб фамилии этой отнюдь нигде не писать, и даже в журнале посещаемости лекций на месте ее сделать прочерк. Но под приказом рядом с ректорской подписью уже стояла вторая – Ушацъ с твердым знаком.

Прошло несколько лет, злополучный Ушац окончил институт, но все же заняться зодчеством не дерзнул, а стал работать в журнале «Крокодил». Его анекдотическую подпись под карикатурами я быстро нашла. Теперь везде, куда только досягала нога питомца архитектурного института, на всех предметах, имеющих касательство к зодчеству или ваянию, ищи имя Ушаца, мой настойчивый читатель, оно там непременно есть. Начни от памятника Карлу Марксу в Москве, оно там сзади на постаменте, и продолжай свои поиски в любом направленье – они обречены на успех.

110. Мастерская

В ванне у нас теперь мок ватман для натяжки на подрамники. На подоконниках терлась китайская тушь. На лыжной палке с моторчиком крутился объемный плакат. В почтовом ящике лежали архитектурные журналы. Я доставала их с веселым чувством причастности к хорошему делу. На сундуке толкались боками несколько человек архитектурных студентов. Они обсуждали идею для завтрашней клаузулы – завершения в присутствии преподавателя начатой накануне работы. Я была допущена в их совет, и мои идеи тоже обсуждались.

111. В плохих руках

Тут я сковырнулась с копыт долой, и советская медицина приняла меня в свои объятья. Врачевало нас тогда поколенье, поступавшее в медицинский институт за взятки, что нам всем было хорошо известно. Чуждые призванью, жестокие и беспринципные. Я повидала в больнице, как врачи припрятывают казенные лекарства и выдают их за деньги. Как пишут ложь в истории болезни, чтобы скрыть свои грубые ошибки. Под конец врач взяла с меня огромные для меня в то время деньги, обещав отдать рентгеновский снимок, на котором было видно, что же на самом деле было у меня при поступленье. Я надеялась потом найти хорошего врача. Однако снимка мне не отдала, сославшись на то, что он горючий и может стать причиной пожара в моем доме. Я догадалась более градусника под мышку не совать. Через пару дней дети забрали меня, слабенькую и тихую. Отвезли на такси домой, положили пластом в гнездо из старых шуб. Больше я к врачам не заходила, за исключеньем зубного. Бог не без милости, все обошлось.

112. Полет над гнездом кукушки

Моя одноклассница работала лечащим врачом в больнице имени Кащенко. Когда диссидентов стали массово сажать в психушку, я пригласила ее в кафе и завела об этом речь. Она сказала так: «Мы госпитализируем только общественно опасных. Вот один мой пациент, старый холостяк. Образовал бытовую коммуну из таких же холостяков, для разделения домашнего труда. На стекле же написал – коммуна. Люди невесть что могут подумать. Если бы написал – бытовая коммуна, мы бы его, конечно, не госпитализировали».

113. Отмазаться надо

Я сидела после долгой болезни на лавочке, отойдя немного от своего дома на солнышко. К открытому телефону-автомату рядом со мной подошел молодой человек. Обращая на меня внимания не больше, чем на дохлую собаку, он так сказал в трубку: «Марья Иванна, дай мне до завтра десять кусков – у меня руки черные, отмазаться надо». Это было двадцать лет назад. Не диссидентам, а криминальной торговой «элите» брежневских времен принадлежит честь упраздненья советского строя. Вот такого благодетеля человечества я, чуть живая, и видела.

114. Сад имени Шредера

Этот сад был заговоренный. Я его поначалу то находила, то теряла. А когда твердо приметила к нему дорогу, никак не могла в него проникнуть – слова не знала. Внутри Тимирязевского леса, старого парка Петровско-Разумовской академии, был высокий сплошной забор. За ним скрывался изящный сад английской планировки, совершенно безлюдный и недоступный. Семидесятыми годами прошлого столетья веяло от его круговых дорожек. Это был пейзажный парк с разными тонами зелени – темными дубами, светлыми лиственницами и еще много чем другим. В нем находилась могила Вильямса, а это, не в обиду никому будь сказано, для Тимирязевской академии вроде мавзолея Ленина. Наверное, оттого сад так намертво закрыли. Его сторожил молодой юрист Валерий Иваныч, переболевший менингитом и отошедший от дел. Он не всегда там пребывал, но только лишь появлялся, сразу же изгонял меня из рая. А рай был совершеннейший. Я безраздельно владела заросшим прудом. В моем персональном распоряженье находилась лодка. Мне принадлежало полдюжины старинных скамеек с перильцами, расположенных с полным пониманьем красоты пейзажа. У меня была собственная береза чуть что не в два обхвата, издали узнававшая о моем приближенье и трепетавшая мне навстречу.

Валерий Иваныч взял свои меры против моего вторженья. Он забил все щели, вымазал поверху забор мазутом, запер в сторожку весла, прикрыл листьями подрастающие белые грибы. Он равнял каждый день мои следы на песчаных дорожках и озабоченно мерил их, обнаружив назавтра снова. Он проверял с пристрастьем, не раздавила ли я улиток, совершающих свое многодневное путешествие по замкнутым кругам дорожек. Он ходил по саду с вилами наперевес, зорко всматриваясь в кусты жимолости. Я же беззвучно смеялась, сидя на ветке дуба и глядя на эти тщетные предосторожности. Слезала я лишь тогда, когда он запирал ворота с другой стороны. Война длилась полгода с переменным успехом и окончилась моей полной победой. Однажды он застал меня и разрешил остаться. Вскоре я переехала в Серебряный бор, не известив его, и стала дриадой другого парка. Долго ли, коротко ли, я вернулась навестить свой потерянный рай. Валерий Иваныч так обрадовался мне, что ему стало плохо, и он пошел в сторожку принять валерьянку.

115. Мальчик-с-пальчик

В олимпиаду детей посылали работать в буфет продуктового магазина. В заднем помещенье стоял ящик хороших конфет, припрятанных от покупателя. Студенты их потихоньку подъедали. Кирилл же Сельвинский набросал в темном коридоре след из конфетных бумажек, как мальчик-с-пальчик. След привел к их буфету, и им была выволочка.

116. Ура директору завода «Водоприбор»!

Вот уж мои дети женаты. Чтобы ты, мой участливый читатель, не беспокоился, сразу скажу тебе, что мои невестки – вознагражденье мне за собственные мои неудачи. Аленушка – моя жаленушка, Наташа – мое имечко, светлые головки! Дела вдаль не отлагая, обе собрались родить. Сыновей же моих той порой послали рушить и перекладывать перегородку в детском саду завода «Водоприбор». Но ты уже этому, читатель, не удивляешься.

Порушили и снова сложили они злополучную перегородку. К тому времени у обоих родилось по сыну, с разницей в 18 дней. На радостях новоиспеченные отцы по собственному почину расписали перегородку, испросив для этого краски. Представь себе, мой чадолюбивый читатель, развесистое дерево, на ветвях коего возлежат в разных позах различной масти коты с разноцветными бантами. Директор завода «Водоприбор» зашел, увидел и умилился. Сыновья же мои сказали, что расписали стену по усердию к детям, кои теперь и у них есть. Директор поманил моих сыновей пальцем в отдел кадров и приказал там выписать им трудовые книжки. Этого студентам никак не полагалось. Действие сие было противозаконное, но благое. Теперь лишь Андрюша с Митей могли сами зарабатывать деньги для Феди с Мишей. А ты-то, мой читатель из будущего, знать не знаешь, что такое трудовая книжка. Это, милый мой, такой трудовой паспорт. В нем за печатью записывается весь послужной список человека. Выговоры, увольненья по статье, то есть принудительные увольненья с указанием причины номер такой-то: прогул и хуже. После школы с аттестатом зрелости на руках человек мог ее получить впервые. Но пока аттестат лежал заарестованный в вузе (высшем учебном заведении, мой друг), человек получить ее не мог, шалишь. Теперь он подлежал принудительному распределенью после окончания института, и нигде в другом месте никто оформить его на работу не имел права. Понял ли? То-то. И трудовая книжка у человека была одна на всю жизнь. А у Андрюши с Митей их было по две – там, куда их распределили, им выписали еще по одной, законной.

117. Заклинатель мышек

Проще всего было устроиться в булочную разгружать по ночам машины с хлебом. Эти места везде были свободны. Оба моих сына сразу же нашли такую работу рядом со своими домами. Митькина булочная была на старом Арбате, в зале стояла большая китайская ваза. Митька брал с собой на дежурство флейту, и мышки выходили слушать.

118. Сатана скрежещет

И пошел у них в обоих домах детский дух. Который дух от детей идет, тот ангелов радует, а сатана – скрежещет. Над Мишкиной младенческой кроваткой висели коврик и кинжал. Малый умудрялся высвободиться из любой пелены и просыпался голышом, за что был прозван Маугли. При этом еще грыз прутья кроватки – свою решетку. Он умел облить как из брандспойта очень далеко отстоящие предметы. Но коврик с кинжалом щадил. Однажды при мне Мишка провалился в щель между диваном и горячей батареей. Он быстро молча подтянулся, вылез и завалил подушкой щель.

Первое его слово было «ав». Собак он чуял носом. Скажет утвердительно свое «ав», и тотчас из кустов выйдет собака. Второе – «папа». Третье – «дать». Это он жестко говорил, видя еду, и ноздри его трепетали. В два года Мишка уже заявлял с элегической интонацией: «Все, ребята, осень наступила». В ту пору у него уже была полугодовалая сестра Анюта. Сатана скрежетал.

119. Руфь с Ноеминью

Однажды мы вдвоем с Ленкой бегали перед домом культуры завода «Серп и молот», ловя лишние билеты на некую пластическую драму современного толка. Было глухо, как в танке. Меня вроде бы взял с собой по пригласительному билету на два лица молодой провинциальный режиссер. Но я свистнула Ленку, и он с большим трудом протащил нас обеих. Очень мило улыбался на наши разновозрастные лица, охваченные одинаковым азартом.

120. Завтра же в собачий ящик

Ты следишь, мой читатель? Загибай пальцы на обеих руках. У Митьки уже двое детей, у Андрея один сын. Надо тебе сказать, что в то время в армию не брали или с тремя детьми, или с ребенком до трех лет. Так что Андрею армия уже светила. Война в Афганистане тянулась ровно с восемнадцатилетнего до двадцатисемилетнего возраста моих сыновей, то есть на протяженье всего их призывного периода. Ихний одноклассник Вирма уже там побывал, но Бог берег. Цинковые же гроба шли сплошным потоком, безрукие и безногие парни появились в Москве. Сейчас стало намного больше – Чечня оказалась пуще Афганистана.

Андрея уже забрали, и обрили, и велели явиться на стадион с вещами к семи утра. Я с ним распрощалась. Но тут сотворилось чудо. Вторая беглая медкомиссия его не пропустила. Направили в больницу снять неправильный ноготь на ноге, который должен был помешать ему проходить в сапогах строевую подготовку. Никогда еще медицинская волокита не была так кстати, как в данном случае. Андрея прооперировали только через месяц. К тому времени и набор кончился. Военкомат послал его пока на курсы получить профессиональные шоферские права. Пока суд да дело, Наташа управилась родить второго сына, Илюшу. Загибай палец, мой веселый читатель, счет два-два. Невестки мои состязались аки Лия и Рахиль, устроившие дом Иакова. Потом расклад рожденья детей в наших двух семьях был таков, что сыновья мои в армию никогда не попали. Илюше же я всегда говорила, что он сын молёный – он отца от рекрутчины избавил.

121. Российское могущество прирастать будет Сибирью

Я повадилась в Иркутск. Свела дружбу с энергетическим институтом в иркутском академгородке. И пошла счастливая жизнь. Вот мы с ними живем в палатках на острове Ольхон посреди Байкала. Байкал, мой читатель – это разлом в кристаллическом щите Восточной Сибири. Посреди этого разлома осталась узкая пластинка, гривка-остров Ольхон. Наверху каменистое плоскогорье. Ветер колышет невысокие желтые маки. Буряты пасут овец. Ниже благоуханная лиственничная тайга. Опавшая хвоя не гниет, но лежит мягким слоем за много лет. Ложись на душистое ложе, мой усталый от цивилизации читатель. Цветут дикие золотые лилии – те, что не ткут и не прядут, но и Соломон во всей славе своей не одевался так, как они. Я нашла в лесу лисий хвост, а уж что было с лисой, можно только догадываться.

У института свой пароходик под названьем «Спасский». Мы плывем на нем к северу. Байкальские мысы выдвигаются, как кулисы. Ребята знают их по порядку не хуже, чем нежели мы платформы электрички. Котельники, Покойники… Почему Покойники? Там деревня полностью вымерла в суровую зиму. Только летом приехали, похоронили. На Котельническом мысу горячие серные источники. Буряты в теплом нижнем белье сидят мокнут в каменных углубленьях, леча застуженные спины. Рядом в июле цветет черемуха. А вот мы идем по тропе с натянутой проволокой в ущелье Сарма, на рубиновые россыпи. На Байкале ветры носят имена ущелий, из которых они вырываются – баргузин, сарма.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Автопортрет на фоне времени. Поэма в прозе

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Тонкая нить (сборник) (Н. И. Арбузова, 2011) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я