Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности следователей (И. А. Антонов, 2003)

В предлагаемом читателю издании рассматриваются теоретико-методологические и прикладные аспекты нравственного совершенствования уголовно-процессуальной деятельности следователей. В работе исследуются нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности, дается классификация, а также описываются вопросы их применения в практической деятельности лиц, осуществляющих производство по уголовным делам (при применении мер уголовно-процессуального принуждения и при производстве отдельных следственных действий). Особое внимание автор уделяет исследованию значения нравственно-правовых критериев в уголовном судопроизводстве и определению перспектив нравственного совершенствования уголовно-процессуальной деятельности в Российской Федерации. Для научных работников, преподавателей, аспирантов и студентов юридических вузов, для лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, а также всех, кто интересуется современными проблемами уголовного судопроизводства.

Оглавление

Из серии: Теория и практика уголовного права и уголовного процесса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности следователей (И. А. Антонов, 2003) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава 1. Теоретико-методологические основы нравственно-правовых начал уголовно-процессуальной деятельности

§ 1. Нравственно-правовые начала уголовного процесса

Нравственно-правовой аспект проблемы исследования уголовно-процессуальной деятельности требует выявления оснований, по которым возможно свести в воедино два понятия – «право» и «нравственность». Синтез понятий, однако, возможен лишь тогда, когда они имеют единое основание. Определить, действительно ли единство имеет место, какова его истинная природа, каким образом и в каком взаимоотношении развиваются в пределах этого единства различные по сути понятия правового и нравственного становится возможным, на наш взгляд, при подробном рассмотрении исторического пути этого развития. Реальные процессы развития правовых и нравственных отношений в обществе находили свое отражение в этических и правовых учениях в разные исторические эпохи. Учитывая, что данная работа носит отнюдь не историографический, а теоретико-аналитический и прикладной характер, нет необходимости исследовать все существовавшие точки зрения об отношении права и нравственности. В силу этого представляется целесообразным решить указанную проблему обратившись к истории наиболее значительных философских, политических, правовых и этических исследований. Обращение к классическому наследию позволит проследить процесс развития нравственного совершенствования права, в том числе уголовно-процессуального.

Учитывая то, что общеконцептуальные основы науки о праве и нравственности исторически закладывались в основном философами, немаловажное место в нашем анализе займут идеи философии права. Именно философия права выступает тем единым теоретическим полем, на котором произрастают науки о праве и науки о нравственности, и на котором разыгрывается мистерия их взаимодействия. Философия права составляет методологическое и мировоззренческое основание теории права[2]. В целом особенности российского правоведения во многом определялись глубокой и тесной связью с традицией философии права, как русской, так и западной[3]. При этом значительная ориентация была сделана, как представляется, на классические образцы философии права. Платон и Аристотель, Т. Гоббс и Г. Гроций, И. Кант и Г. Гегель составляли тот теоретический источник, из которого черпали свои представления русские правоведы XIX–XX вв. Хотя, конечно, в центре внимания наших соотечественников находились и взгляды более новых западных теоретиков и философов права XIX в. – позитивистов О. Конта, Дж. Ст. Милля, Дж. Остина; основоположника исторической школы права Ф. К. Савиньи, Р. Йеринга и др.[4] Таким образом, происходило слияние русской и западной мысли.

Подобно античной философии права ее преемница – русская философия – имела у своих истоков мысль, в равной мере обращенную и к глубинной сущности бытия, и к проблемам закона, свободы и их роли в истории. Поэтому, когда русская наука о праве стала развиваться в форме систематической академической дисциплины, примерно с начала ХХ в., углубленное философствование с опорой, прежде всего, на немецкие теоретические источники стало ее уделом и характерной чертой[5]. И все-таки историческая культура русского народа имеет свои особенности.

Говоря о своеобразии отечественной философии права, следует выделить определившие данное своеобразие важнейшие черты русской правовой и философско-правовой мысли. Во-первых, это своеобразие формы и стиля изложения в развитии западных идей. Во-вторых, это суть самих идей, которые основывались прежде всего на отношении права и нравственности, свободы и обязанности, материального и духовного. В русской философии права имела большое значение интеллектуальная интуиция, нравственный, социально-правовой опыт личности, а также религиозно-правовой опыт народа[6]. Поэтому остановимся более подробно на изучении трудов философов и правоведов нашего государства XIX – ХХ вв. Конечно, работы современных авторов также будут рассматриваться по мере исследования конкретных вопросов.

Юридическое образование в России традиционно было неотрывным от философского образования. Русский юрист обязан был владеть философской культурой, впитать нравственные принципы жизни своего народа, государства, поскольку юридические отношения в России, как подметил А. С. Хомяков, становились подлинными лишь тогда, когда входили в обычай, создавали его, а часто как раз правовые нормы вырастали из обычая, из уклада жизни[7]. Даже юридический факультет Московского Императорского университета прежде назывался не факультет, а «нравственно-политическое отделение»[8].

Русский исследователь проблемы отношения права и нравственности Э. Ю. Соловьев, отмечал, что эта тема является одной из тех, которые отличают классическую юридическую науку в целом. Причем именно глубокая взаимосвязь морали и права, «морально-этическая ориентация в правоведении» как раз и задают высокий нравственный потенциал классического правоведения, предохраняют его от возможного впадения в формализм. «Знаменательно, – писал Э. Ю. Соловьев, – что тема права в классических концепциях – это всегда тема моральной философии. Сам вопрос о коренном различии права и нравственности (а с конца XVIII столетия он осознается совершенно отчетливо) решается прежде всего как этическая проблема. Именно эта принципиальная морально-этическая ориентация в правоведении обеспечивает, во-первых, максимальную исходную удаленность от юридического позитивизма; во-вторых, – изначальную и безусловную, как бы аксиоматическую соотнесенность понятия права с понятием свободы»[9].

Рассчитывать в правильном аспекте рассмотреть проблему соотношения права и нравственности можно лишь проанализировав классические историко-правовые и философско-правовые учения. Это позволит по-новому взглянуть на многие укоренившиеся стереотипы юридической науки, занять такую позицию в отношении права, человека, нравственных ценностей личности, которая бы вполне соответствовала этапу современного развития российского государства. Все это должно способствовать более детальному изучению уголовно-процессуального права с позиций нравственности.

Как уже отмечалось, проблемам права и нравственности отведено весьма важное место в российской философии права. К ним обращались выдающиеся ученые-правоведы – П. Новгородцев, Е. Трубецкой, Е. Спекторский, Н. Алексеев, И. Ильин и др. «Оба предписания – право и нравственность – исходят из одного корня, из существа человеческой личности, требуют к себе уважения, – писал видный дореволюционный юрист П. Нежданов. – Правом определяются вытекающие отсюда отношения внешней свободы; нравственность касается только внутренних помыслов, но в этом заключается и требование уважения к праву как выражению человеческой личности. Когда согласно с юридическим законом действие внушено не страхом внешнего наказания, а сознанием долга, оно получает нравственный характер»[10]. В этих словах очень ярко выражена позиция по данному вопросу целого ряда выдающихся юристов.

Наличие внутренней взаимосвязи нравственности и права, истоки их различия исследовал один из крупнейших русских правоведов Б. Н. Чичерин. Так, по его мнению, и право, и нравственность указывают на высшую связь лиц в обществе. Из самого этого взаимодействия вытекают совокупные понятия и чувства, интересы и цели, которые ведут к установлению общего порядка[11]. Разница между правом и нравственностью является не количественной, но качественной. Если право – это «свобода, определенная законом», то нравственность – это явление, налагающее на человека одни только обязанности, и не определяющее никаких прав. Подчинение права нравственности равносильно введению ее принудительными мерами, что означает уничтожение и нравственности и права[12].

Во многом соглашаясь с аргументами Б. Н. Чичерина, один из выдающихся теоретиков права России Л. И. Петражицкий описывал нравственность как сферу добровольно принятых обязанностей, вытекающих из чувства любви и благодарности[13]. Петражицкий – создатель оригинальной психологической концепции права. Право, согласно его воззрениям, – это не законодательные нормы, не правовые отношения, не нравственная идея, а психологическое явление, т. е. определенная эмоция, обладающая специфическими признаками. В отличие от других эмоций, данные эмоции императивно определяют наше поведение, а с другой стороны, – они авторитетно отдают другому, предписывают ему как должное то, чего они требуют от нас. Такие эмоции Петражицкий называл императивно-атрибутивными, или нормами права. Они отличаются от норм нравственности, которые, будучи также эмоциями, носят односторонний характер. Предписывая определенное поведение как нравственную обязанность, они не предоставляют никому права требовать их безусловного исполнения.

Особенностью теории Петражицкого стал вывод о том, что в общественной жизни роль права гораздо важнее роли нравственности. По мнению ученого, «только благодаря правовой психике создается прочная координированная система вызываемого правом социального поведения, прочный и точно определенный (социальный) порядок, на которой можно полагаться и рассчитывать в области хозяйственных и иных планов и предприятий»[14]. Нравственность же, считал он, ориентирует человека на личное совершенствование и тем самым не может быть фундаментом социальной дисциплины и хозяйственного, рыночного расчета[15].

На тесной связи между правом и нравственностью акцентировал внимание П. И. Новгородцев, рассматривая в своей теории право с точки зрения применения к нему нравственной оценки. Отстаивая самостоятельное нравственное и духовно-культурное значение права, не сводимое к категориям силы и расчета, естественно-правовая доктрина П. И. Новгородцева утверждала нравственное достоинство человека, наделенного свободой и ответственностью. Поэтому в центре правовой теории автора находилось понятие автономной нравственной личности. Личность, которая есть не средство, а всегда – цель общественного развития, которая соединяется с другими личностями в «свободном универсализме» и тем самым приобретает полную свободу и равенство[16].

П. И. Новгородцев утверждал, что с самого начала своего существования право является не только внешним механическим устроением общества, но также и нравственным ограничением общественных сил, поскольку в праве заключается совместное подчинение их высшему решению и принятие на себя известных обязанностей. Успех действия права в жизни вообще обусловливается тем, насколько оно проникает в сознание членов общества и встречает в них нравственное сочувствие и поддержку. Без этой поддержки право превращается в мертвую букву, лишенную жизненного значения, или в тяжкое бремя, сносимое против воли. С другой стороны, из этой естественной связи права с нравственностью вытекает их постоянное взаимодействие, одним из проявлений которого служит нравственная критика правовых норм[17].

Религиозно-философский подход к трактовке проблем отношения права и нравственности наиболее весомо был представлен в России выдающимся философом конца XIX в. В. С. Соловьевым. Его правовые взгляды были направлены прежде всего против юридического и социологического позитивизма и утверждали неразрывную связь права с религиозно-нравственными ценностями[18].

По его мнению, необходимым условием всякого права является свобода и равенство субъектов (естественное право). Общее формальное определение права как свободы, обусловленной равенством, т. е. равным ограничением, хотя и обозначает собственно юридическую область общественных отношений, все же само по себе не может служить решением в вопросе о связи между правом и нравственностью. Нет такого нравственного отношения, которое не могло бы быть правильно и общепонятно выражено в правовых терминах.

По концепции В. С. Соловьева, в двух терминах «право» и «закон» воплощается существенное единство юридического и нравственного начал. Ибо, что такое право, как не выражение правды и как не содержание закона, а с другой стороны, – то же понятие правды и справедливости предписывается нравственным законом.

Всякая мысль о коренной противоположности и несовместимости нравственного и юридического начал упраздняется, когда говорится о нравственном праве и нравственной обязанности[19].

Идея права, по мысли В. С. Соловьева, неразрывно связана со свободой, которая представляет собой характерный признак личности. Самоограничение свободы и порождает право, ибо означает признание права на свободу другого лица; отрицая свободу другого, нельзя иметь нравственных оснований для утверждения собственной свободы. Следовательно, только равенство в пользовании свободой может быть гарантией самой свободы. Отсюда следует определение Соловьевым права как «свободы, обусловленной равенством», или «синтеза свободы и равенства»[20]. Но право у философа определяется также и справедливостью, которая не тождественна равенству и не носит только формальный характер. Справедливость есть равенство в исполнении должного, что соответствует, по Соловьеву, принципу альтруизма, требующего признавать за другими то же право на жизнь и благополучие, какое признается каждым за самим собой. В этом заключается центральный пункт его теории права, нравственно должное в ней трактуется как необходимый признак права. Поэтому несправедливые законы, идущие вразрез с нравственным понятием добра, не отвечают требованиям права, не являются правовыми законами и подлежат отмене.

В то же время Соловьев проводил четкое отличие права от нравственности. Нравственное требование есть по существу неограниченное и всеобъемлющее, соответствующее идеалу совершенства; правовое требование по существу ограничено, оно требует лишь фактической задержки известных проявлений зла. В этом отношении право есть определенный минимум нравственности. Право требует объективной реализации этого минимума добра или действительного устранения известной доли зла. В этой реализации право допускает принуждение. Исходя из этого, Соловьев выводил общее определение права в его объективном отношении к нравственности: право есть принудительное требование реализации определенного минимального добра или такого порядка, который не допускает известных крайних проявлений зла[21].

Против такого понимания права выступал П. И. Новгородцев, который писал, что право никогда не может проникнуться началами справедливости и любви. Если оно вступает в известных случаях в противоречие с нравственными заветами, то его нельзя назвать нравственными, даже в минимальной степени[22].

Следовательно, противоречия эти существуют не между правом и нравственностью, а между различными состояниями как правового, так и нравственного сознания. Обращаясь к этим концепциям, напрашивается вывод, что право и нравственность следует понимать исходящими из одного источника, определяемого общественным сознанием и требованием разума.

Ряд аргументов в защиту теории этического минимума права выдвинул А. С. Ященко. Материальное определение права, считал он, говорящее о действительном содержании права, может быть дано нравственностью, так как право есть лишь одно из выражений этической деятельности людей, и содержание нравственности определяет собою до известной степени и содержание права[23].

По мнению А. С. Ященко, право никогда не может быть обособлено от нравственности[24]. Право, считает ученый, есть именно принудительно осуществляемый минимум нравственности. Из этого следует, что как правовые, так и нравственные начала в сознании имеют различные состояния (всякое совершенство может быть достигнуто через последовательную работу, через постепенное становление). В этих состояниях есть та же борьба, что и во всех областях общественного существования, борьба между стремлением к сохранению и новым подъемом сознания. В данном случае право исторически прогрессивно приближается к нравственности[25].

Указывая на отличие правовых и нравственных норм[26], И. А. Ильин все же акцентировал внимание, что между ними не порывается и не должна порываться живая связь.

Ученый отмечает, что отношение между правом и моралью может слагаться правильно и неправильно. Правильное отношение между ними существует тогда, когда право, не выходя из своих пределов, согласуется по существу с требованиями морали и является для нее подготовительной ступенью и поддержкою; а мораль, со своей стороны, служа для права высшим мерилом и руководителем, придает правовым велениям то глубокое значение и ту обязательную силу, которая присуща нормам морали[27].

По И. А. Ильину, справедливость требует, чтобы люди вообще обсуждали и рассматривали свои отношения и судили других людей, имея в виду «действительное положение вещей», т. е. не только внешнюю поверхностную видимость отношений и поступков, но их подлинную сущность и нравственное значение. Справедливость требует, чтобы правовые нормы сохраняли в своих требованиях соразмерность действительным свойствам и деяниям людей.

Справедливое право есть право, которое верно разрешает столкновение между естественным неравенством и духовным равенством людей, учитывая первое, но отправляясь всегда от последнего[28].

Правовые нормы, стоящие в согласии с моралью и справедливостью, называются естественным правом (т. е. правом, соответствующим самому «естеству» человека как духовно-нравственного существа). Когда человек имеет дело с такими нормами, то он получает возможность повиноваться им не только за страх, но и за совесть. Тогда оказывается, что каждый человек имеет не только правовую, но и моральную обязанность повиноваться праву, потому что тогда право предписывает во внешнем поведении то самое, что голос совести одобряет как нравственное и справедливое. При таком положении дел право требует от человека как бы известного минимума морального и справедливого поведения, именно – моральной корректности во внешних поступках, и этим оно содействует нравственному воспитанию человека, начиная это воспитание с «внешнего». Тогда и мораль находит в праве могучую и достойную опору, и между обеими сторонами устанавливается живое и творческое взаимодействие. В естественном праве обе стороны соединяются и согласуются: право остается правом, но получает значение моральной верности и становится естественным правом; мораль не вытесняется и не нарушается правом, но руководит его предписаниями и придает ему характер «естественности»[29].

Такого верного соотношения в действительности достигнуть трудно, но оно необходимо. Поэтому сегодня актуальна задача – работать над нравственным совершенствованием права. Чем более гуманны, справедливы и нравственны законы, чем более гуманно и нравственно поведение граждан, тем легче гуманно, нравственно и справедливо действовать сотрудникам правоохранительных органов, тем более гуманной и нравственной будет сама правоохранительная деятельность[30]. В рамках же данного исследования предстоит работа по решению задач приведения уголовно-процессуального законодательства и правоприменительной практики следователей в соответствие с нормами нравственности.

В целом оценку дореволюционной теории права в России можно выразить словами из работы петербургских ученых «Введение в теорию права»: «…для нее были характерны антиэтатизм, уважение к человеческой личности и ее правам (при отсутствии противопоставления права закону), стремление найти правовую формулу для сочетания свободы личности с интересами общественного развития, глубокий уровень философской проработки правовой проблематики»[31].

Обобщая опыт философско-правовой интерпретации соотношения права и нравственности в правоведении России, можно сказать, что теоретически эта проблема была достаточно глубоко осмыслена. При этом главное направление в ее решении составляло признание органической взаимосвязи нравственной и правовой сущности человека и общества. В связи с этим можно сделать вывод: утверждение, что нравственность и право являются единым целым, состоялось. Юридические решения, основанные только на формальном применении «буквы закона» и принятые в отрыве от нравственно-психологического климата в обществе, не могут быть верными и справедливыми. В подавляющем большинстве случаев нормы соблюдаются добровольно, поскольку они соответствуют нравственным представлениям граждан о справедливом и несправедливом. Нарушение всякой правовой нормы рассматривается как безнравственный поступок и влечет за собой, помимо юридической ответственности, и нравственное осуждение. Это должно быть присуще и правоотношениям, складывающимся в сфере уголовного судопроизводства.

Учитывая все вышеизложенное, а также необходимость рассмотрения уголовно-процессуального законодательства и уголовно-процессуальной деятельности с позиций нравственности, следует перейти к синтезу трех понятий: право, нравственность и критерии (греч. Kriterion – средство для суждения) – признак, на основании которого производится оценка, определение или классификация чего-либо; мерило суждения, оценки[32]).

Итак, нравственно-правовые критерии – это нормы, правила поведения, на основании которых дается оценка юридической деятельности людей с точки зрения ее справедливости или несправедливости, с позиций добра и зла, свободы, совести и ответственности, чести и человеческого достоинства. Этими критериями регулируется данная деятельность, с целью приведения ее в соответствие с исторически сложившимися представлениями о праве и нравственности.

При этом нравственность понимается как определенная система социальных норм, регулирующих поведение людей в обществе. Нравственность – это нормы, правила поведения, которыми руководствуются люди и которые служат критериями оценки их поступков с точки зрения добра и зла, достоинства и порока, справедливости и несправедливости и т. д.[33] Право, в свою очередь, – это совокупность признаваемых в данном обществе и обеспеченных официальной защитой нормативов равенства и справедливости, регулирующих борьбу и согласование свободных воль в их взаимоотношении друг с другом[34].

В правовом, демократическом, гражданском обществе единство нравственности и права реализуется в такой закономерности, как возрастание нравственного потенциала права, этических основ законности и правопорядка. Реализация этой закономерности в уголовно-процессуальном праве должно развиваться в направлении его гуманизации и соблюдения естественных прав и свобод человека, обеспечения безопасности и охраны чести и достоинства личности.

Причем нравственность уголовного судопроизводства – это не только нравственная обоснованность уголовно-процессуальных норм, но и этическая безупречность самой деятельности суда, прокурора, следователя и дознавателя по расследованию, рассмотрению и разрешению уголовных дел, поскольку им дано в руки такое орудие борьбы с преступностью, как закон. Нравственность закона, умноженная на нравственные принципы лица, применяющего этот закон, способна породить действительно эффективную правовую политику, по достоинству оцениваемую обществом.

В силу взаимопроникновения нравственных и правовых норм, переплетения нравственных и правовых отношений усвоение норм права и норм нравственности происходит в органичном единстве, которое как раз и должно быть достигнуто в ходе целенаправленного регулирования уголовно-процессуальной деятельности. Данная часть работы предполагает решение вопросов, связанных с обоснованием единства нравственных и правовых норм для последующего его использования в исследовании уголовно-процессуальной деятельности следователей на предмет ее соответствия исторически сложившимся в российском государстве представлениям о праве и нравственности. Первая часть поставленной задачи, на наш взгляд, решена, а для решения второй ее части необходимо раскрыть понятие и содержание уголовно-процессуальной деятельности.

Основанная на законе и направляемая законом деятельность суда, прокурора, следователя, дознавателя образует основное содержание уголовного процесса. Деятельность этих органов государства и должностных лиц имеет определяющее и организующее значение при расследовании и судебном рассмотрении уголовных дел. Они несут ответственность за законное производство по уголовному делу, законность принимаемых решений. При этом нельзя упускать из виду, что в понятие уголовно-процессуальной деятельности входит не только система процессуальных действий, совершаемых органами государства, но и процессуальные действия, совершаемые всеми участвующими в производстве по делу лицами[35].

Авторы работы «Судебная этика» прямо указывают: «Будучи сложной и многогранной, уголовно-процессуальная деятельность предполагает не только действия компетентных органов государства (дознания, следствия, прокуратуры, суда) и их представителей по возбуждению, расследованию, рассмотрению и разрешению уголовных дел, но и совокупность действий, совершаемых в установленном законом порядке всеми участниками уголовного процесса, наделенными соответствующими процессуальными правами и обязанностями»[36].

В литературе существуют и несколько иные определения уголовно-процессуальной деятельности: «Уголовно-процессуальная деятельность, связанная с доказыванием по уголовному делу, заключается в обнаружении, собирании, закреплении, проверке и оценке доказательств, применении соответствующих уголовно-процессуальных норм»[37]. Или в структуре уголовно-процессуальной деятельности выделяют процессуальное доказывание, юридическую оценку фактических обстоятельств дела и логическое доказывание[38].

Несомненно, вопросы нравственности уголовного процесса касаются работы и суда, и прокуратуры, и органов предварительного следствия и дознания. Бесспорно, затрагиваемые нами нравственные аспекты касаются всей уголовно-процессуальной деятельности в целом, в том числе и деятельности лиц, вовлекаемых в сферу уголовного судопроизводства, но в связи с тем, что мы сознательно ограничили нашу работу рамками данной темы, то остановимся более подробно лишь на исследовании деятельности следователей, связанной с доказыванием по уголовному делу.

Сегодня общепринято, что данная деятельность заключается в собирании, проверке и оценке доказательств[39], применении соответствующих уголовно-процессуальных норм, для того, чтобы установить наличие или отсутствие события преступления, лиц, виновных в его совершении, характер и размер вреда, причиненного преступлением, и иные обстоятельства, имеющие значение для дела (ст. 73 УПК РФ). В научной литературе встречается и несколько иное обозначение этапов процесса доказывания, что, тем не менее, не меняет его сути. И прежде чем перейти к раскрытию указанных составных частей, надо отметить некоторые организационно-правовые моменты деятельности следователей.

Согласно п. 41 ст. 5 УПК Российской Федерации (ст. 38 УПК РФ) следователь является должностным лицом, уполномоченным в пределах компетенции, предусмотренной уголовно-процессуальным законом, осуществлять предварительное следствие по уголовному делу. Предварительное следствие производится следователями прокуратуры, следователями органов федеральной службы безопасности, следователями органов внутренних дел и следователями органов налоговой полиции (ст. 151 УПК РФ).

При осуществлении предварительного следствия по уголовному делу следователь уполномочен: возбуждать уголовное дело (с согласия прокурора); принимать уголовное дело к своему производству или направлять его другому следователю или дознавателю; самостоятельно направлять ход расследования, принимать решения о производстве следственных и иных процессуальных действий, за исключением случаев, когда требуется получение судебного решения и (или) санкции прокурора; давать органу дознания обязательные для исполнения письменные поручения о проведении оперативно-розыскных мероприятий, производстве отдельных следственных действий, об исполнении постановлений о задержании, приводе, об аресте, о производстве иных процессуальных действий, а также получать содействие при их осуществлении; осуществлять иные полномочия (ст. 38 УПК РФ).

Кроме того, когда в тексте описывается уголовно-процессуальная деятельность следователя, то следует учитывать деятельность всех лиц, полномочных осуществлять предварительное расследование. Это и прокурор, который уполномочен от имени государства осуществлять уголовное преследование в ходе уголовного судопроизводства (ч. 1 ст. 37 УПК РФ), уполномочен возбуждать уголовное дело и принимать его к своему производству, а также участвовать в производстве предварительного расследования и в необходимых случаях лично производить следственные действия (п. 1, 2 ч. 2 ст. 37 УПК РФ). Это и начальник следственного отдела (согласно п. 18 ст. 5 УПК РФ – должностное лицо, возглавляющее соответствующее следственное подразделение, а также его заместитель), который вправе принять уголовное дело к своему производству и произвести предварительное следствие в полном объеме, обладая при этом полномочиями следователя и (или) руководителя следственной группы (ч. 2 ст. 39 УПК РФ). Это также и органы дознания (согласно п. 24 ст. 5 УПК РФ – государственные органы и должностные лица, уполномоченные в соответствии с уголовно-процессуальным законом осуществлять дознание и другие процессуальные полномочия), на которые возлагается дознание по уголовным делам, по которым производство предварительного следствия необязательно, и выполнение неотложных следственных действий по уголовным делам, по которым производство предварительного следствия обязательно (ч. 2 ст. 40 УПК РФ); и дознаватели (согласно п. 7 ст. 5 УПК РФ – должностные лица органа дознания, правомочные осуществлять предварительное расследование в форме дознания), на которых начальником органа дознания возлагаются полномочия органа дознания (ч. 1 ст. 41 УПК РФ).

Итак, собирание доказательств выражается в совершении субъектами доказывания в пределах их полномочий процессуальных действий, направленных на обнаружение, истребование, получение и закрепление в установленном законом порядке доказательств[40]. Собирание доказательств представляет собой систему действий, направленных на восприятие объективно существующих следов происшедшего события и их процессуальную фиксацию[41].

Согласно ст. 86 УПК Российской Федерации собирание доказательств осуществляется в ходе уголовного судопроизводства дознавателем, следователем, прокурором и судом путем производства следственных и иных процессуальных действий.

В статьях УПК Российской Федерации, посвященных собиранию доказательств (в отличие от ст. 70 УПК РСФСР), прямо не указано, что дознавателю, следователю, прокурору и суду предоставлено право требовать от предприятий, учреждений, организаций, должностных лиц и граждан представления предметов и документов, имеющих значение для дела. Однако следует согласиться с авторами научно-практического комментария к Уголовно-процессуальному кодексу Российской Федерации, которые полагают, что такое право властных субъектов уголовного процесса следует признать (см. ч. 2 ст. 84, ст. 286 УПК РФ). На практике к данному полномочию прибегают чаще всего при формировании такого вида доказательств, как иные документы[42].

Впервые в законе четко указано, что подозреваемый, обвиняемый, а также потерпевший, гражданский истец, гражданский ответчик и их представители вправе собирать и представлять письменные документы и предметы для приобщения их к уголовному делу в качестве доказательств. Отдельно выделено, что защитник вправе собирать доказательства путем получения предметов, документов и иных сведений; опроса лиц с их согласия; истребования справок, характеристик, иных документов от органов государственной власти, органов местного самоуправления, общественных объединений и организаций. При этом названные органы обязаны предоставлять запрашиваемые документы или их копии (ч. 2, 3 ст. 86 УПК РФ).

Участники процесса имеют право ходатайствовать о производстве следственных действий по собиранию доказательств, а также сами представлять доказательства, что является способом реализации участником процесса своего права на участие в доказывании (ст. 46, 47, 53 и др. УПК РФ).

Содержание данных норм еще не свидетельствует о появлении в российском уголовном процессе института параллельного расследования, но их наличие в УПК Российской Федерации говорит о стремлении законодателя привести правоприменительную деятельность в сфере уголовного судопроизводства к мировым стандартам в области соблюдения и обеспечения прав и законных интересов граждан, вовлеченных в производство по уголовным делам, путем предоставления им вышеназванных прав. И несмотря на то, что настоятельной необходимости в формировании данного института в уголовном процессе России нет (в связи с тем, что следователь хотя и отнесен к стороне обвинения, на самом деле выполняет самостоятельную функцию расследования уголовных дел, так как устанавливает обстоятельства, и отягчающие и смягчающие наказание, о чем указывает в обвинительном заключении – ст. 220 УПК РФ), закрепление в УПК Российской Федерации вышеуказанных норм обоснованно и с организационной, и с нравственной точек зрения. Однако они, учитывая появившиеся в последнее время комментарии, подлежат доработке.

Так, по нашему мнению, нельзя согласиться с рабочей группой Генеральной прокуратуры Российской Федерации, которая, отвечая на вопросы прокуроров, появившиеся у них при изучении УПК Российской Федерации, пояснила следующее:

Вопрос: Обязан ли защитник представлять добытые им в стадии предварительного следствия доказательства следователю, и если нет, то каким образом в случае противоречия материалов дела добытым защитой доказательствам суд должен разрешать данную коллизию (при отсутствии института доследования)?

Ответ: В соответствии со ст. 86–88 УПК РФ защитник не обязан представлять добытые им доказательства в стадии предварительного следствия. Их он может представить в суд. Представленные доказательства подлежат проверке в ходе судебного следствия[43].

Вопрос: В п. 2. ч. 3 ст. 86 УПК РФ отмечено, что защитник вправе собирать доказательства путем опроса лиц с их согласия. Какой должна быть форма фиксации таких доказательств – устная, письменная, с применением аудио-, видеозаписи? Обязан ли защитник полученные в соответствии с ч. 3 ст. 86 доказательства передавать для приобщения к уголовному делу?

Ответ: Закон не предусматривает форму фиксации защитником собираемых доказательств. Поэтому форму такой фиксации защитник избирает самостоятельно. Полученные в соответствии с ч. 3 ст. 86 доказательства защитник не обязан передавать для приобщения к материалам уголовного дела[44].

Понятно, что подобные разъяснения коллектива рабочей группы Генеральной прокуратуры Российской Федерации вытекают из самого содержания норм УПК Российской Федерации, принятого в подобной редакции, но при следовании этим рекомендациям будут нарушаться принципы уголовного процесса, не будет достигнуто его назначение, а следовательно, потускнеет и нравственная сущность уголовного судопроизводства.

Подозреваемый (обвиняемый) будет направлять следствие по ложному пути, а защитник, собирая параллельно со следователем доказательства (не передавая их следователю на стадии предварительного расследования для приобщения к материалам уголовного дела) и представляя их непосредственно в суд в ходе судебного следствия, сможет добиться необоснованного прекращения уголовного дела или вынесения оправдательного приговора (при отсутствии института дополнительного расследования). Следователь, не зная дополнительных сведений по уголовному делу, которые известны защитнику, не сможет установить объективную истину; органы предварительного следствия, обязанные защищать общество и государство от преступных посягательств, будут безрезультатно тратить силы и средства. Здесь следует вспомнить и о потерпевшем, который вновь не получит должной сатисфакции за совершенное в отношении его преступление. Таким образом, следователь, который должен быть объективным, исходя из положений ст. 61 УПК Российской Федерации, не может участвовать в производстве по уголовному делу, если он лично, прямо или косвенно заинтересован в исходе данного дела; согласно ч. 1 ст. 73 УПК Российской Федерации – обязан собирать как обвинительные, так и оправдательные доказательства, устанавливать обстоятельства как отягчающие, так и смягчающие наказание, а также обстоятельства, которые могут повлечь за собой освобождение от уголовной ответственности и наказания, оказывается в неравном положении со стороной защиты. Обвиняемый и его защитник знают о доказательствах, изобличающих в совершении преступления с момента предъявления обвинения (ст. 172 УПК РФ), а затем после ознакомления со всеми материалами дела (ст. 215, 217 УПК РФ). Следователь же не знает о доказательствах, опровергающих обвинение. При этом в дальнейшем прокурор не сможет качественно поддерживать обвинение в суде, т. е. вновь нарушается принцип состязательности (ст. 15 УПК РФ), государственный обвинитель оказывается в неравном положении со стороной защиты. Если же нарушаются принципы уголовного процесса, нравственное содержание которых не вызывает сомнения, то снижается и уровень нравственного наполнения уголовно-процессуальной деятельности.

По нашему мнению, для восстановления баланса стороны обвинения и защиты, для предотвращения нарушений принципов уголовного процесса, для нравственного совершенствования уголовно-процессуальной деятельности следует предусмотреть в ст. 86 УПК РФ обязанность защитника представлять следователю доказательства, полученные на стадии предварительного расследования, для приобщения к материалам дела.

Проверка доказательств осуществляется дознавателем, следователем, прокурором, судом путем: 1) сопоставления их с другими доказательствами, уже имеющимися в уголовном деле; 2) установления их источников; 3) получения иных доказательств, подтверждающих или опровергающих проверяемое доказательство (ст. 87 УПК РФ).

Каждое собранное по уголовному делу доказательство подлежит полной и объективной проверке. Сведения, содержащиеся в доказательствах, могут быть положены в основу выводов по делу только после их проверки и всестороннего исследования, что несомненно говорит о нравственной сущности уголовно-процессуальных норм, регламентирующих процесс доказывания, и наполняет саму уголовно-процессуальную деятельность государственных органов и должностных лиц, связанную с доказыванием, нравственным содержанием.

Содержание ст. 87 УПК Российской Федерации обязанность проверки доказательств возлагает на государственные органы, осуществляющие производство по уголовному делу. Однако другие статьи уголовно-процессуального закона убедительно показывают, что важную роль в проверке доказательств могут играть и иные участники уголовного процесса, участвующие в доказывании как со стороны обвинения, так и со стороны защиты. Они могут реализовывать ее путем заявления различного рода ходатайств, связанных с проверкой собранных или собираемых доказательств; постановки вопросов допрашиваемым (свидетелю, потерпевшему, обвиняемому, подозреваемому); внесения в протоколы следственных и судебных действий дополнений, поправок и замечаний; принесения жалоб на действия и решения дознавателя, следователя, прокурора, суда и т. п., что отчетливо показывает нравственную сущность уголовно-процессуальных норм, регламентирующих процесс доказывания.

И, наконец, оценка доказательств представляет собой мыслительную, логическую деятельность дознавателя, следователя, прокурора и суда в целях определения относимости, допустимости, достоверности и достаточности как каждого отдельного доказательства, так и всех их в совокупности (ст. 88 УПК РФ).

Следуя и правовым и нравственным требованиям, государственные органы и должностные лица, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность, вправе признать доказательство недопустимым как по собственной инициативе, так и по ходатайству участников уголовного процесса. При этом, на наш взгляд, рассматривая нравственные основы деятельности государственных органов и должностных лиц, осуществляющих производство по уголовным делам, и исследуя нравственное содержание уголовно-процессуальных норм, необходимо акцентировать внимание на отдельных положениях, не согласующихся с вышеозначенным.

Согласно п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК Российской Федерации к недопустимым доказательствам относятся показания подозреваемого, обвиняемого, данные в ходе досудебного производства по уголовному делу в отсутствие защитника, включая случаи отказа от защитника, и не подтвержденные подозреваемым, обвиняемым в суде. Данная норма является несовершенной ни с правовой, ни с нравственной точек зрения. Указанное положение вступает в противоречие с иными нормами уголовно-процессуального закона и тем определением понятия допустимости, которое вытекает из текста уголовно-процессуального закона (ч. 1 ст. 51, ч. 1 ст. 75, ст. 173, ст. 189, ч. 4 ст. 235 УПК РФ). УПК Российской Федерации не устанавливает обязательность участия защитника во всех допросах обвиняемого, поэтому представляется спорным признавать доказательство недопустимым, если при его получении не были нарушены требования закона.

Избыточность п. 1 ч. 2 ст. 75 УПК Российской Федерации проявляется в том, что признание названных показаний недопустимыми влечет лишение их юридической силы, а следовательно, и признание юридической ничтожности всех совершенных в последующем следственных действий и принятых решений с использованием данных доказательств. В результате необходимо будет признать недопустимыми все материалы предварительного расследования, с чем никак нельзя согласиться. Кроме того, при таком положении дел подозреваемые, обвиняемые смогут манипулировать рассматриваемой нормой. Они будут давать заранее подготовленные показания, отказываясь от защитника, а затем отказываясь и от них самих в суде. При этом, на наш взгляд, назначение уголовного судопроизводства не будет достигнуто.

На основании вышеизложенного следует исключить п. 1 ч. 2 ст. 75 из УПК Российской Федерации. Это будет в большей мере соответствовать нравственному содержанию уголовно-процессуальной деятельности.

Поскольку остальных вопросов, связанных с элементами доказательственной деятельности, мы еще коснемся в процессе исследования, то особо хотелось бы отметить сбор доказательств по уголовному делу с помощью оперативно-розыскных мероприятий. Порядок и условия проведения таких действий, а также их виды определены Федеральным законом от 12 августа 1995 г. «Об оперативно-розыскной деятельности»[45].

В связи с рассматриваемыми вопросами собирания, проверки и оценки доказательств на стадии предварительного расследования заслуживает внимания имеющий нравственный характер вопрос использования материалов, полученных в результате оперативно-розыскной деятельности. Этот вопрос достаточно подробно рассмотрела в своей монографии Т. Н. Москалькова[46]. Автор по-новому, широко с этической точки зрения подвергла исследованию проблемы оперативно-розыскной деятельности по сбору доказательств, но в ее работе есть отдельные спорные моменты, на которых стоит остановиться.

Трудно согласиться с автором по поводу соотношения юстиционной и оперативно-розыскной деятельности[47], так как признание самого существования такого противопоставления исключает оперативно-розыскную деятельность из сферы законности, что является не только не точным, но и ошибочным. Двойственный подход к сыску как к недопустимому атрибуту полицейского государства при наличии политической направленности и как к приемлемому средству борьбы с уголовной преступностью не вреден потому, что недопустимость оперативно-розыскной деятельности должна определяться не областью общественных отношений, в которой она применяется, а законностью и нравственностью ее осуществления[48].

Справедливо замечание рецензентов означенной монографии Т. Н. Москальковой, которые указывают следующее. Почему, исследуя благородные цели процесса и гласные средства их достижения, автор не видит во многом таких же целей оперативно-розыскной деятельности, направленной, в конечном итоге, на эффективное разрешение тех же задач, что и гласное уголовное судопроизводство? В силу каких метаморфоз лицо, производящее дознание по уголовному делу, может (и должно) обладать совокупностью определенных морально-этических качеств, позволяющих ему вести уголовный процесс к достижению его цели, а при осуществлении оперативно-розыскных мероприятий тем же лицом оно данные качества должно непременно утратить и непременно стать глубоко безнравственным субъектом указанных действий?[49]

И вообще, указанный Федеральный закон называет оперативно-розыскную деятельность государственной деятельностью (ст. 1), а государственное – априори не может быть безнравственным.

Также нельзя признать справедливым утверждение, что существует неоспоримое правило, по которому если оперативно-розыскные материалы представляют из себя или основываются на сообщениях лиц, сотрудничающих с органами, осуществляющими оперативно-розыскную деятельность на конфиденциальной основе, они не могут расцениваться как источник доказательства, кем бы, как бы и при каких бы обстоятельствах не были зафиксированы данные, содержащиеся в этих сообщениях[50].

В этом отношении необходимо заметить, что в действующем законодательстве такого правила нет. Более того, ст. 11 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» не делает никаких исключений в использовании результатов оперативно-розыскной деятельности по источникам их получения, а в ст. 12 того же Закона даже содержится процедура придания гласности сведений о лицах, внедренных в организованные преступные группы, о штатных негласных сотрудниках органов, осуществляющих оперативно-розыскную деятельность, а также лицах, оказывающих или оказывавших им содействие на конфиденциальной основе, которая состоит в том, что такой порядок действий «…допускается лишь с их согласия в письменной форме и в случаях, предусмотренных федеральными законами».

Вместе с тем монография Т. Н. Москальковой содержит ряд ценных положений, заслуживающих теоретического развития и практической реализации, особенно в отношении возможности использования в уголовно-процессуальном доказывании предметов и документов, полученных в результате проведения негласных оперативно-розыскных мероприятий, и необходимости дополнения ст. 69 и 70 УПК РСФСР[51], которые, к сожалению, так и не были услышаны законодателем.

В УПК РСФСР совсем не упоминалось об использовании результатов оперативно-розыскной деятельности в уголовно-процессуальном доказывании, поэтому радовало появление в проектах УПК Российской Федерации норм о том, что протоколы оперативно-розыскных действий являются доказательствами по уголовному делу наряду с протоколами следственных и судебных действий (ст. 76), и что материалы, полученные в ходе оперативно-розыскной деятельности, могут быть признаны в качестве доказательств по уголовному делу, если они получены в соответствии с Федеральным законом «Об оперативно-розыскной деятельности», представлены и проверены по правилам, установленным уголовно-процессуальным законом (ст. 78)[52].

Однако законодатели снова с недоверием и отчужденностью отнеслись к оперативно-розыскной деятельности, ее результатам и оперативным сотрудникам, о чем свидетельствует отрицательное содержание уголовно-процессуальной нормы. Согласно ст. 89 УПК Российской Федерации в процессе доказывания запрещается использование результатов оперативно-розыскной деятельности, если они не отвечают требованиям, предъявляемым к доказательствам.

Но несмотря на этот негативный тон проведение оперативно-розыскных мероприятий все же является частью доказывания. В связи с этим на оперативно-розыскной деятельности, в которой также существует немало проблем нравственно-правового характера, необходимо акцентировать внимание еще раз. В этом плане примечательна работа Ю. Н. Егорова «Морально-этические основы оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел»[53]. (Сразу следует отметить, что автор необоснованно сужает рамки работы исследованием оперативно-розыскной деятельности, с позиций нравственности, только в органах внутренних дел. Оперативно-розыскная деятельность, согласно ст. 13 Федерального закона «Об оперативно-розыскной деятельности» осуществляется и другими правоохранительными органами Российской Федерации: органами федеральной службы безопасности, федеральными органами налоговой полиции, органами пограничной службы и др. Поэтому говорить о работе Ю. Н. Егорова будем с учетом этих положений.)

Автор справедливо пишет, что специфика регламентирования оперативно-розыскной деятельности органов внутренних дел (ОРД ОВД) ставит во главу угла высокую профессиональную подготовку оперативных работников, которая, прежде всего, должна базироваться на прочных моральных принципах профессиональной этики. ОРД ОВД постоянно ставит перед оперативными работниками проблему морального выбора между добром и злом, так как построение и организация оперативной работы происходит на стыке внешних и внутренних противоречий, которые обусловлены тенденцией повышения общего правосознания оперативных работников. Кроме того, необходимо учитывать и значительное многообразие приемов оперативной работы, вытекающее из необходимости борьбы с изощренными, тщательно маскируемыми преступлениями – все это неизбежно наталкивает на этические оценки, суждения о моральной дозволенности или недопустимости тех или иных конкретных способов решения задач, возникающих в сфере ОРД ОВД, что предопределяет более широкий подход к ее морально-этическим основам.

Регламентирующие оперативно-розыскную деятельность органов внутренних дел ФЗ «Об ОРД», ведомственные нормативные акты не содержат исчерпывающих предписаний поведения оперативных работников и конфидентов в тех или иных ситуациях, поскольку в условиях противоборства оперативного работника и преступника охватить правовым регулированием все нюансы оперативной работы просто невозможно. Поэтому в последние годы внимание ученых и практиков все чаще привлекают проблемы профессиональной оперативно-розыскной этики. Этот интерес не случаен: строгое и неуклонное соблюдение законности в сфере ОРД ОВД, охрана прав и интересов граждан и общества, вопросы профилактики профессиональной деформации сознания оперативных работников в значительной степени зависят от теоретической разработки проблем морально-этических основ ОРД ОВД, профессиональной оперативно-розыскной этики[54].

Однако Ю. Н. Егоров очень упрощает поставленную проблему. Он пишет: «Статья 5 Закона “Об ОРД” содержит прямое запрещение разглашать сведения, которые затрагивают неприкосновенность частной жизни, личную и семейную тайну, честь и доброе имя граждан, которые стали известными в процессе проведения оперативно-розыскных мероприятий, без согласия граждан, за исключением случаев, предусмотренных федеральным законом. Эти и другие нормы Федерального закона имеют отношение к нравственным аспектам ОРД и убедительно подтверждают нравственность и гуманность этой деятельности во всех ее проявлениях[55]. Было бы замечательно, если бы одно лишь законодательное закрепление нравственных норм делало гуманной и нравственной ту сферу общественных отношений, которую они регулируют.

И тем более нельзя согласиться с автором по поводу того, что «вряд ли правомерно считать, что нормы морали конкретизируются и (даже) развиваются в ведомственных нормативных актах. ОРД ОВД специфична, поэтому регламентирующие ее ведомственные нормативные акты хотя и изданы во исполнение ФЗ «Об ОРД», в ряде случаев внешне от него отличаются»[56]. К сожалению, Ю. Н. Егоров забыл об иерархии нормативных правовых актов, о происхождении права и соотношении права и нравственности.

И ни в коем случае нельзя забывать о том, что уголовно-процессуальная деятельность и оперативно-розыскная деятельность очень близки. Несмотря на их специфику, уголовно-процессуальная и оперативно-розыскная деятельность тесно связаны между собой прежде всего наличием общей цели – защиты человека и гражданина от преступных посягательств.

Учитывая все вышеизложенное, следует отметить следующее.

На основании принципов и требований нравственности в сфере уголовно-процессуальной деятельности должны вырабатываться и формироваться нравственно допустимые средства реализации назначения уголовного процесса, определяться рамки нравственно допустимого поведения в сфере правоотношений, возникающих в связи с собиранием, проверкой и оценкой доказательств по уголовному делу.

Уголовно-процессуальные нормы и нормы нравственности имеют общую нормативную природу, входят в единую систему социальных норм и являются их разновидностью. Характерными чертами обоих видов норм являются также их историческая, политическая, социальная, экономическая и культурная обусловленность.

Нормы уголовно-процессуального права и оперативно-розыскной деятельности, методика и тактика расследования и раскрытия преступлений и нормы нравственности формируются в рамках одного и того же общества, в силу чего, как правило, не вступают в антагонизм друг с другом. Они являются регулятором существующих общественных отношений в сфере доказывания по уголовному делу, определяют пределы дозволенного и обязательного в процессе собирания, проверки и оценки доказательств.

И, наконец, уголовно-процессуальные нормы и нравственные регуляторы в данной сфере общественных отношений преследуют одни и те же цели и задачи. Они призваны создать условия, организующие основы для расследования уголовного дела на началах справедливости, гуманизма, уважения прав и свобод человека и гражданина, и в силу этого выступают фундаментальными историческими ценностями, направленными на защиту личности и общества от преступных посягательств.

В то же время нельзя забывать, что право все же формально. Не каждая процессуальная норма с очевидностью может быть оценена с нравственных позиций (например, нормы, разъясняющие терминологию, определяющие подследственность, решающие некоторые чисто технические вопросы). Здесь связь правовой нормы с нравственными представлениями является более или менее отдаленной, но она все-таки есть, ибо все эти нормы создают дополнительные условия реализации прав участников процесса.

§ 2. Понятие нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности и их классификация

Совершенствование правовых основ и системы нормативного регулирования уголовно-процессуальной деятельности на современном этапе сопровождается актуализацией нравственных критериев уголовного судопроизводства, что в полной мере отвечает задачам становления правового государства. И это закономерно, поскольку право не может развиваться вне нравственных категорий гуманизма и социальной справедливости, добра, свободы и ответственности, совести, чести и человеческого достоинства. Право закрепляет не только юридические, но и нравственные ценности и тем самым способствует их утверждению в реальных общественных отношениях. Именно поэтому право и мораль – важнейшие элементы общественной жизни, всегда выступающие в тесном взаимодействии, характер которого определяется единством складывающихся общественных отношений[57].

Общность уголовно-процессуальных и нравственных норм приводит к тому, что часть требований нравственности, регулирующих сферу расследования преступлений, получает нормативно-правовое закрепление. И в этой связи уместно говорить о нравственно-правовых критериях уголовно-процессуальной деятельности.

Нравственно-правовые критерии применительно к уголовно-процессуальной деятельности – это нравственные нормы, правила поведения, на основании которых дается оценка деятельности участников уголовного процесса с точки зрения ее справедливости и гуманизма, добра, свободы и ответственности, совести, чести и человеческого достоинства. Это те критерии, которыми регулируется их деятельность, на которые должны опираться органы и должностные лица при осуществлении производства по уголовному делу, а также лица, вовлекаемые в сферу уголовного судопроизводства.

Ранее в литературе уже делалась попытка описать взаимодействие уголовно-процессуальных и нравственных норм. Например, Н. А. Комарова и Н. А. Сидорова пишут: «Проникновение нравственных принципов и норм в содержание права носит различный характер. И если самым распространенным вариантом является корреспондирование правовых установлений нравственным ценностям, то вторым вариантом взаимодействия правовых и моральных норм является включение в диспозицию уголовно-процессуальных норм нравственных категорий (честь, достоинство, справедливость и др.), сформулированных в форме запретов, предписаний или рекомендаций моделей поведения. Нравственные запреты содержатся в большинстве норм, регулирующих порядок проведения следственных действий, исследования доказательств. Третьим вариантом взаимодействия правовых и моральных норм является трансформация нравственных обязанностей в правовые. Нравственные ценности охраняются законом, моральные требования приобретают силу правового авторитета. Наконец, самый желательный для законодателя вариант имеет место в тех случаях, когда право одновременно отвечает моральным и научным требованиям. Речь идет о нравственных критериях использования достижений науки и техники в сфере уголовного судопроизводства»[58]. Этические требования, которые действуют в сфере уголовно-процессуального доказывания, также могут быть подразделены на: а) не закрепленные в официальных документах; б) получившие признание в документах, не имеющих нормативного характера; в) закрепленные в национальном законодательстве; г) воспринятые международным правом[59].

Основываясь на уже имеющихся классификациях, развивая и дополняя их, автор в зависимости от объекта оценки выделяет два типа нравственно-правовых критериев применительно к уголовно-процессуальной деятельности следователей:

1. Нравственные нормы, опираясь на которые дается оценка уголовно-процессуальной деятельности.

2. Нравственные нормы, опираясь на которые дается оценка личности следователя.

В отношении данных типов, исходя из нормативного закрепления нравственных норм, можно выделить два подтипа:

а) нравственные нормы, реализованные в праве.

В сфере уголовно-процессуальной деятельности следователей их следует классифицировать по видам нормативных документов, в которых они закреплены, и разделить на следующие формы:

1) нравственные нормы, закрепленные в международных документах;

2) нравственные нормы, получившие закрепление в национальном законодательстве Российской Федерации, регулирующем правоохранительную деятельность;

3) нравственные нормы, нашедшие отражение в российских нормативных правовых актах, регулирующих уголовно-процессуальную деятельность следователей.

б) нравственные нормы, не реализованные в праве.

Остановился более подробно на каждой группе нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности.

Первый подтип нравственно-правовых критериев уголовно-процессуальной деятельности – нравственные нормы, реализованные в праве и его форма – нравственные нормы, закрепленные в международных документах.

Разновидностью данной формы являются нравственные нормы, получившие признание и закрепление на международном уровне.

Среди действующих международно-правовых актов в сфере прав и свобод человека, имеющих непосредственное отношение к уголовному судопроизводству, участником которых является Россия, необходимо назвать Международный пакт о гражданских и политических правах, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 16 декабря 1966 г.[60] на основе Всеобщей декларации прав человека от 1948 г.[61]; Декларацию о защите всех лиц от пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения или наказания, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 9 декабря 1975 г.; Конвенцию против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1984 г.[62]; Минимальные стандартные правила обращения с заключенными, принятые Конгрессом ООН по предупреждению преступности и обращению с правонарушителями в 1955 г. и одобренные резолюцией Экономического и Социального совета 18 мая 1957 г.; Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка, принятый Генеральной Ассамблеей ООН 17 декабря 1979 г.[63]; Декларацию основных принципов правосудия для жертв преступления или злоупотребления властью, принятую Генеральной Ассамблеей ООН 29 ноября 1985 г.[64]; Минимальные стандартные правила ООН, касающиеся отправления правосудия в отношении несовершеннолетних («Пекинские правила»), утвержденные Генеральной Ассамблеей ООН 10 декабря 1985 г. С учетом же вступления в Совет Европы и присоединения к его Уставу Россия также стала участником Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод 1950 г.[65]

Данные, а также иные документы содержат нормы, закрепляющие примат справедливости, беспристрастности, совести и долга. Например, ст. 7 Всеобщей декларации прав человека устанавливает, что все люди равны перед законом и имеют право, без всякого различия, на равную защиту законом. Указанные и другие нормы содержатся в Конвенции против пыток и других жестоких, бесчеловечных или унижающих достоинство видов обращения и наказания. В ней предписывается, что каждое государство-участник обеспечивает, чтобы его компетентные органы проводили быстрое и беспристрастное расследование, когда имеются достаточные основания полагать, что пытка была применена на любой территории, находящейся под его юрисдикцией (ст. 12); предпринимаются меры для обеспечения защиты истца и свидетелей от любых форм плохого обращения и запугивания, в связи с его жалобой или любыми свидетельскими показаниями (ст. 13). Основные принципы, касающиеся роли юристов (1990 г.) предусматривают положение о том, что юристы при всех обстоятельствах сохраняют честь и достоинство, присущие их профессии, как ответственные сотрудники в области отправления правосудия (ст. 12). Эти нормы присутствуют в ст. 5 Мер, гарантирующих защиту тех, кто приговорен к смертной казни 1984 г., ст. 6, 8, 12, 16 Декларации основных принципов правосудия для жертв преступлений и злоупотребления властью 1985 г. и в ряде других документов[66].

Согласно ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры России являются составной частью ее правовой системы. В настоящее время нормы международно-правовых актов, предусматривающих основные права человека, в той или иной степени закреплены в Основном Законе страны и уголовно-процессуальном законодательстве. В частности, право на свободу и личную неприкосновенность, право не подвергаться пыткам, право на гуманное обращение и уважение достоинства, присущего человеческой личности, и т. п. (ст. 7, 9, 10 Международного пакта о гражданских и политических правах).

Однако не все нормы международного права о правах человека, затрагиваемых при производстве по уголовному делу, в настоящее время закреплены тем или иным способом в российском уголовно-процессуальном праве. Как поступать при коллизии между требованиями международного договора и закона государства? Подлежат ли непосредственному применению общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры?

И здесь во многом справедливым следует признать высказывание С. Л. Зивса о том, что проблема соотношения международного и внутригосударственного права «монополизирована наукой международного права»[67]. Вместе с тем в настоящее время вопросам применения международно-правовых положений в российской правовой системе уделяют определенное внимание и ученые процессуалисты.

Итак, необходимо отметить, что вышеуказанное конституционное положение открывает путь непосредственному применению положений международного права в сфере прав и свобод человека в различных областях внутригосударственной деятельности, в том числе при производстве по уголовным делам. Однако как сама возможность, так и условия такого применения являются предметом широкой дискуссии в юридической науке. Так, одни ученые являются категорическими противниками прямого действия международного права внутри страны[68], другие исходят из того, что регламентация внутренних отношений международно-правовыми нормами – достаточно частое явление, и не должно быть никаких принципиальных препятствий для прямого действия международных норм во внутригосударственной сфере[69]. При этом наиболее оптимальна позиция третьей группы ученых, полагающих, что включать международные нормы в число непосредственных регуляторов внутригосударственных отношений можно лишь в тех случаях, когда совпадает объект регулирования международного и национального права[70].

«Главный вопрос непосредственной применимости, – считает A. Коллер, – связан с тем, подходит ли норма договора для того, чтобы быть в распоряжении национального пользователя»[71]. И нормы международно-правовых актов, закрепляющие и обеспечивающие права и свободы человека, подходят для этого как нельзя лучше.

«Однако более предпочтительным, – правильно утверждает B. С. Шадрин, – представляется все же традиционный путь, когда норма международного права проходит стадию трансформации в национальное право, а затем обеспечивается национальными юридическими средствами, поскольку непосредственное применение судами и другими органами, ведущими процесс, норм международных договоров, представляет известную сложность»[72]. Кроме того, в России еще не сложились традиции непосредственного применения международных норм и, соответственно, степень осведомленности о них даже профессиональных юристов довольно ограничена[73].

В юридической науке высказываются различные мнения по вопросу о видах и способах трансформации. Так, Е. Т. Усенко исходит из существования двух видов трансформации: генеральной и специальной. Генеральная трансформация заключается в установлении государством в своем внутреннем праве общей нормы, придающей международно-правовым нормам силу внутригосударственного действия. Специальная трансформация заключается в придании государством конкретным нормам международного права силы внутригосударственного действия путем воспроизведения в законе текстуально, либо в виде положений, адаптированных к национальному праву, или путем законодательного выражения согласия на их применение, или иным способом[74].

Похожую позицию занимает С. В. Черниченко, различающий трансформацию автоматическую и не автоматическую, т. е. требующую принятия специального решения. Если законодательство государства предусматривает, что все международные договоры, в которых оно участвует, являются частью его внутреннего права, то нормы любого международного договора, как только он вступает для данного государства в силу, автоматически трансформируются. Если же законодательство требует для придания договору силы закона, это будет уже не автоматическая трансформация[75].

И. И. Лукашук различает прямую и опосредованную трансформацию. «В первом случае правила договора воспроизводятся во внутреннем праве в силу самого акта о ратификации. Нередко эту процедуру называют инкорпорацией, т. е. включением. Договор в целом как бы включается во внутреннее право. Во втором случае на основе договора издается внутренний нормативный акт, с большей или меньшей полнотой воспроизводящий содержание договора»[76].

Ю. А. Тихомиров выделяет три способа трансформации. Во-первых, прямую трансформацию, когда в соответствии с конституцией или законами государства нормы международного права автоматически приобретают силу действующих на территории этого государства. Во-вторых, инкорпорацию, когда нормы международного права, в том числе договорные, непосредственно включаются во внутреннее право. В-третьих, опосредованную трансформацию, когда международно-правовые нормы приобретают силу норм внутреннего права лишь в результате издания законодательным органом специального акта[77].

По мнению Л. Х. Мингазова, внедрение норм международного права во внутригосударственное право означает так называемую имплементацию. Среди способов ее осуществления применительно к уголовно-процессуальному праву ученый выделяет в основном рецепцию, т. е. восприятие внутригосударственным правом нормы международного права без изменения ее содержания, и трансформацию, т. е. совокупность форм и методов преобразования норм международного права в нормы государственного права[78].

Не вдаваясь в дискуссию о способах трансформации и особенностях их содержания, необходимо высказать несогласие с авторами – сторонниками возможности буквально-текстуального автоматического или же в силу ратификации, либо иного способа присоединения, включения положений международно-правовых актов в правовую систему России. И хотя последний путь трансформации неизбежен, наиболее целесообразным является адаптированное преломление в конституционном и отраслевом законодательстве положений международно-правовых актов. Безусловно, только относительно тех международно-правовых правил, которые закрепляют и регламентируют права и свободы человека. Иной подход к трансформации указанных положений может повлечь коллизии международно-правовых и национально-законодательных норм, механизм разрешения которых в настоящее время отсутствует.

Справедливость указанных суждений подтверждает проведенный П. Н. Бирюковым опрос практических работников органов уголовной юстиции, выявивший весьма настороженное их отношение к международному праву. Так, на вопрос: «Если в процессе производимого Вами расследования возникла коллизия между УПК и вступившим в силу международным договором Российской Федерации, что Вы будете применять?», «УПК» – ответили 65 % опрошенных ученым следователей органов внутренних дел, 48 % органов налоговой полиции, 44 % сотрудников прокуратуры, а 16 % опрошенных вообще затруднились с ответом. Такое отношение к международному праву, по мнению П. Н. Бирюкова, имеет в своей основе множество причин, одной из которых является, безусловно, несовершенство уголовно-процессуального закона[79].

Однако прежде чем говорить о восприятии международных стандартов в области прав и свобод человека российской правовой системой и о порядке применения коллизионных норм международного и внутригосударственного права при производстве по уголовным делам, необходимо определиться, где, кем и каким образом эти стандарты сформулированы, т. е. с формой существования, источниками закрепления последних. На первый взгляд, это не вызывает затруднений, поскольку указанное выше положение ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации относит к означенным источникам общепризнанные принципы международного права, нормы международного права и международные договоры. Вместе с тем критерии отнесения тех или иных положений к принципам, так же, как и критерии их общепризнанности Конституция Российской Федерации не раскрывает. Не определяет Конституция Российской Федерации и различий между принципом международного права и его нормой. Данная ситуация создает существенные препятствия как на пути приведения национального законодательства в соответствие с международными стандартами, так и при непосредственном использовании указанных стандартов правоприменителем. Таким образом, чисто декларативный характер признания Конституцией Российской Федерации принципов и норм международного права, обладающих признаком общепризнанности, самостоятельными элементами национальной правовой системы вызывает, с одной стороны, разнообразие толкования их сущности, а с другой, – необходимость их конкретизации.

Необходимо отметить, что подавляющим большинством российских ученых-юристов безоговорочно признается такое свойство принципа, как нормативность, т. е. закрепленность в правовой норме. Действительно, только отражение принципа в юридическом акте как источнике права способно обеспечить его общеобязательность и единообразие реализации правоприменителем.

И здесь прав В. Н. Карташов, который утверждает, что юридические идеи и идеалы только тогда становятся принципами права, когда они непосредственно (легально) выражены в нормативных правовых актах или иных формах права[80]. Аналогичного мнения придерживается и В. И. Зажицкий, который пишет: «…Основополагающие идеи, выраженные в законах, становятся правовыми нормами, приобретают государственно-властный характер. Никакие научные идеи, не получившие закрепления в законе, не могут считаться правовыми принципами. Они не могут регулировать правовые действия и правовые отношения»[81].

Сторонник данной позиции П. Н. Бирюков пишет: «…Основные принципы международного права представляют собой основополагающие общепризнанные нормы, обладающие высшей юридической силой… Поскольку основные принципы международного права представляют собой нормы, они существуют в форме определенных источников международного права»[82].

По мнению С. С. Алексеева, нормы международного права в области прав человека обнаруживают свойства норм-принципов, правовые принципы «как бы направляют функционирование права, помогают установить пробелы в праве, необходимость отмены устаревших и принятия новых юридических норм»[83].

В. М. Волженкина также справедливо указывает на то, что «в Конституции Российской Федерации, а вслед за ней во многих законодательных актах употребляется термин “общепризнанные принципы” и “общепризнанные нормы” международного права. Однако существенные отличия между этими понятиями вряд ли можно отыскать»[84].

Необходимо указать, что сторонниками нормативности правового принципа являются не только теоретики права и юристы-международники, но и видные ученые процессуалисты[85].

Помимо этого, Пленум Верховного Суда РФ в п. 5 своего постановления от 31 октября 1995 г. № 8 «О некоторых вопросах применения Конституции Российской Федерации при осуществлении правосудия» хотя и не раскрывает понятия «общепризнанные принципы и нормы международного права», но достаточно категорично указывает на нормативную форму указанных принципов и норм, включенных в правовую систему Российской Федерации: «Судам при осуществлении правосудия надлежит исходить из того, что общепризнанные принципы и нормы международного права, закрепленные в международных пактах, конвенциях и иных документах (в частности, во Всеобщей декларации прав человека, Международном пакте о гражданских и политических правах, Международном пакте об экономических, социальных и культурных правах) …являются в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации составной частью ее правовой системы»[86].

Таким образом, исходя из нормативного характера принципа, можно заключить, что принцип и норма международного права суть понятия тождественные.

Вместе с тем ученые обращают внимание на один признак, отличающий норму международного права от принципа. Однако, что немаловажно, в качестве такой отличительной черты отнюдь не называется источник закрепления норм и принципов международного права. В качестве указанного признака, отграничивающего первые от вторых, в литературе выделяется степень их обобщенности.

Так, по мнению А. Н. Талалаева, разница между принципами и нормами заключается лишь в степени их обобщенности и юридической силы. Принципы международного права – это наиболее общие нормы, которые обладают высшей степенью нормативной обобщенности[87]. Будучи сторонницей данной точки зрения, В. М. Волженкина пишет: «Общепризнанные принципы международного права не случайно поставлены Конституцией Российской Федерации в равное положение с общепризнанными нормами международного права, что определяет их равнозначный правовой статус. Этот вывод вытекает также и из концепции формирования норм права. Только наделение юридической силой выводит соответствующее положение в правовую норму, обязательную для исполнения. Идея (принцип) становится нормой права таким же путем. Разделяет их лишь степень обобщенности. Для принципа-нормы обобщенность носит более выраженный характер. Общепризнанным принципам международного права предназначена роль общего механизма реализации международных договоров всех видов. Но и принципы и нормы имеют правовую форму. Такой формой является международный договор»[88]. В «Курсе международного права» принципы международного права также определяются как «нормы, которые носят общий характер», «общие юридические правила». Основные же (общепризнанные) принципы определяются как «исторически обусловленные, основополагающие общепринятые нормы, выражающие главное содержание международного права, его характерные черты и обладающие высшей императивной юридической силой»[89].

Завершая рассмотрение вопроса о соотношении понятий «принцип» и «норма» международного права, необходимо согласится с выводом, сформулированным В. М. Волженкиной: «Поскольку принципы и нормы международного права содержатся в международных договорах Российской Федерации и наряду с договорами отнесены к правовой системе Российской Федерации, то нет необходимости раздельного их упоминания в Конституции Российской Федерации для отнесения к системе права. Поэтому в Конституции вполне можно было бы ограничиться указанием, что в правовую систему страны входят международные договоры Российской Федерации»[90].

Прилагательное «общепризнанные», использованное применительно в принципам и нормам международного права в контексте ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации, упоминается в ее нормах еще несколько раз. Так, в преамбуле Конституции Российской Федерации говорится об общепризнанных принципах равноправия и самоопределения народов. В других статьях Конституции Российской Федерации предписывается руководствоваться общепризнанными принципами и нормами международного права: при обеспечении прав и свобод человека и гражданина (ч. 1 ст. 17), при предоставлении политического убежища (ч. 1 ст. 63) и при обеспечении прав коренных малочисленных народов (ст. 69). Однако каких-либо разъяснений о том, какие принципы и нормы необходимо относить к общепризнанным, а какие нет, Конституция Российской Федерации не содержит, что ставит правоприменителя в довольно затруднительное положение и вызывает острейшую научную полемику по данному вопросу.

Очевидно, что понятие «общепризнанные принципы и нормы» имеет исключительно международно-правовую природу, поскольку только в этой системе может идти речь о признании или непризнании тех или иных идей и нормативов различными государствами.

С точки зрения формальной логики ответ на вопрос, какие принципы и нормы необходимо причислить к общепризнанным, не вызывает затруднений. При таком подходе вполне естественным и единственно возможным был бы вывод о том, что общепризнанной норма или принцип могут стать только после их признания всеми без исключения государствами. Любой иной вариант признания не позволял бы считать их таковыми. «Представляется, что общепризнанность принципа международного права, – указывает B. М. Волженкина, – должна означать его фундаментальность, согласие всех стран на исполнение»[91]. Однако мировой практике не известен ни один случай получения согласия на обязательность исполнения какого-либо международно-правового акта всеми государствами мира. В связи с этим доктрина международного права указанную позицию не разделяет, и в ней не существует единого мнения относительно того, в каких случаях и при каких условиях тот или иной принцип или норма становятся общепризнанными.

Так, И. И. Лукашук считает, что поскольку договоров с участием всех или почти всех стран государств не существует, общепризнанные принципы и нормы международного права существуют в форме обычая. При этом обычная норма может стать нормой общего международного права в результате признания ее не всеми, а достаточно представительным большинством государств[92].

В. М. Волженкина указывает, что фактически имеются международно-правовые акты, юридическая сила и обязательность которых признаны большинством государств, что придает им общепризнанный характер[93].

A. Н. Талалаев полагает, что общепризнанные нормы – это такие нормы, которые официально признаны всеми или почти всеми государствами независимо от их социального строя в качестве общеобязательных. Он определяет общепризнанные принципы международного права как наиболее важные общие, общепризнанные, императивные нормы международного права[94].

B. Н. Карташов исходит из того, что общепризнанными принципы права могут стать только в результате признания их в качестве таковых подавляющим большинством государств. Соответственно, только в этом случае их можно отнести к всеобщим, универсальным, исходным нормативно-руководящим началам, имеющим глобальное воздействие на все сферы общественной жизни многих стран мира.

В специальном исследовании, посвященном общепризнанным нормам, выделяют два их отличительных признака: признание государствами различных социально-экономических систем, признание всеми или подавляющим большинством государств[95].

Таким образом, указанные формулировки, характеризующие способы придания общепризнанности принципам и нормам международного права путем их признания «всеми или почти всеми государствами», «большинством государств», «достаточно представительным большинством государств», «подавляющим большинством государств», «всеми или подавляющим большинством государств» свидетельствуют не о чем ином, как об условности и абстрактности юридического термина «общепризнанность». Хотя совершенно неясно, какое количество государств и какие именно отвечают указанным критериям. Кроме того, общепризнанность предполагает и общеобязательность. Следовательно, исходя из вышеозначенных мнений, международно-правовая норма должна становиться обязательной и для тех государств, которые не признали ее для себя таковой. Вместе с тем очевидно, что это противоречит сущности международного права, поскольку ведет к необходимости признания существования надгосударственного субъекта нормотворчества.

«Нет никаких оснований говорить о том, – справедливо утверждает В. А. Толстик, – что общепризнанные принципы и нормы международного права, содержащиеся в иных международно-правовых документах, могут становиться обязательными для государств без их на то согласия»[96]. Указанное мнение подтверждает общее правило, сформулированное в ст. 34 Венской конвенции о праве международных договоров, касающееся третьих государств: «Договор не создает обязательств или прав для третьего государства без его на то согласия».

По мнению видного ученого-процессуалиста В. Т. Томина, справедливо обратившего внимание на то, что законодателю 80-х – начала 90-х годов вообще свойственно пристрастие к декларациям и декларативным формулировкам, использование в законодательстве понятия «общепризнанные нормы» неоперационально и имеет во многом субъективный характер. Далее автор очень образно пишет: «То, что общепризнанно по мнению президента США… абсурдно с позиций президента Ирака… То, что общепризнанно по мнению профессора В. М. Савицкого, неверно с позиций другого профессора – А. Д. Бойкова»[97].

Весьма распространенным в юридической науке является мнение о том, что критерием общепризнанности принципа международного права выступает форма его существования – правовой обычай. Так, И. И. Лукашук считает, что «общепризнанные принципы права не представляют собой какого-то особого источника международного права. Они включаются в международное право и обладают статусом обычных норм в результате признания их как таковых»[98]. Дж. Гинзбургс прямо говорит: «Общепризнанные, т. е. обычные нормы международного права»[99]. А. Н. Талалаев полагает, что общепризнанные нормы права в равной степени имеют своим источником договоры и обычаи»[100]. Сторонником данной позиции является и член Конституционного Суда РФ О. И. Тиунов[101].

Вместе с тем И. И. Лукашук отмечает: «Трудность с применением общепризнанных принципов и норм состоит в том, что их основной формой существования служит обычай. Однако не стоит преувеличивать эту трудность. Как показывает судебная практика других стран, она вполне преодолима»[102]. Безболезненное преодоление «этой трудности» И. И. Лукашук связывает с тем, что общепризнанные принципы и нормы закреплены во многих международных актах, в международных конвенциях, в резолюциях международных организаций и международных конференций. К ним, по мысли ученого, можно отнести Декларацию о принципах международного права, касающихся дружественных отношений и сотрудничества между государствами в соответствии с Уставом ООН, принятую Генеральной Ассамблеей ООН в 1970 г., а также Заключительный акт Совещания по безопасности и сотрудничеству в Европе (1975 г.)[103]. Отмечая, что единства мнений о сути общепризнанных принципов и норм международного права и конкретного их перечня не имеется, И. И. Лукашук рекомендует правоприменительным органам «прибегать к услугам экспертов», следовать указанию специальных постановлений Пленума Верховного Суда Российской Федерации по вопросам применения этих принципов и норм и в «особых случаях» обращаться в Конституционный Суд. Одновременно ученый предлагает Министерству юстиции Российской Федерации и Министерству внутренних дел Российской Федерации издать сборник актов, содержащих общепризнанные принципы и нормы[104].

А. Н. Талалаев также предлагает применять в Российской Федерации общепризнанные принципы и нормы международного права по опыту ФРГ путем обращения в Конституционный Суд. По его мнению, каждый раз в соответствии со ст. 106 Федерального конституционного закона «О Конституционном Суде Российской Федерации» Конституционный Суд должен давать толкование общепризнанной норме и принципу и определять, создают ли они непосредственные права и обязанности конкретных лиц. Принятые в таких случаях решения предлагается признавать официальными, имеющими обязательную силу для применения на территории всей страны[105].

Вместе с тем И. И. Лукашук, позицию которого по данному вопросу характеризует непоследовательность и противоречивость, указывает: «Не всегда, правда, оценка универсальных конвенций как доказательств существования общепризнанности норм оказывается простым делом. Порой ошибается и Конституционный Суд, в состав которого входят два профессора международного права. Так, Суд не раз ссылался на Международный пакт о социальных и экономических правах как на доказательство соответствующих общепризнанных норм. Между тем, в отличие от Международного пакта о гражданских и политических правах, в нем не участвует большое число государств, многие из которых прямо заявили, что содержащиеся в Пакте нормы не являются общепризнанными»[106].

Здесь необходимо отметить, что выводы и решения, сформулированные в постановлениях Конституционного Суда, приобретают значение правовых прецедентов. Хотя прецедент отвергается как источник права официальной российской правовой доктриной, значение решений Конституционного Суда трудно или даже невозможно расценить иначе, поскольку они являются обязательными не только для правоприменителей, но и для органов законодательной власти. Вместе с тем в настоящее время деятельность Конституционного Суда Российской Федерации вследствие произвольного расширения собственной юрисдикции подвергается справедливой и обоснованной критике. Конституционный Суд Российской Федерации, не являясь законодательным органом, фактически отменяет нормы уголовно-процессуального законодательства, прекращая их действие и применение, подменяя Государственную Думу. Особенно осложняет данную ситуацию невозможность обжалования и опротестования принятых Конституционным Судом Российской Федерации решений. Судебным решениям, таким образом, неправомерно придана юридическая сила, равная положениям Конституции Российской Федерации, что создает конкуренцию базовым конституционным нормам (ст. 4 и ч. 1 ст. 15 Конституции РФ)[107].

Нельзя согласиться с мнением авторов – приверженцев общепризнанности, а соответственно и общеобязательности для исполнения в национальных правовых системах принципов международного права, формой существования которых является обычай. Вместе с тем следует разделить позицию тех ученых, которые так или иначе выступают за нормативную обусловленность признания внутригосударственным правом обязательности исполнения принципов международного права.

Так, от вышеозначенных позиций определенная оригинальность отличает точку зрения В. А. Толстика, по-своему отмечающего дуалистический характер формы существования общепризнанных принципов. Последние, по мнению ученого, существуют как в форме принципов-норм, так и в форме принципов-идей. При этом принципы-нормы являются составной частью системы права (нормативный компонент), а принципы-идеи, не имея непосредственного отношения к нормативной системе, являются составной частью идеологического компонента правовой системы. Формой их существования является правосознание. Российский законодатель обязан использовать принципы-идеи в качестве идеологического источника права на этапе нормотворчества[108]. Вместе с тем автор справедливо утверждает: «В тех случаях, когда общепризнанные принципы и нормы международного права содержатся в международных обычаях, в законодательстве Российской Федерации должна содержаться прямая отсылка, которая в данном случае и будет являться способом выражения согласия на обязательность для Российской Федерации соответствующих принципов и норм[109].

В свою очередь С. Ю. Марочкин признает только договорную форму для существования общепризнанных принципов и норм международного права[110].

Однако более правильной представляется точка зрения В. М. Баранова о том, что до тех пор, пока в Конституции России или в специальном федеральном законе не будет закреплен исчерпывающий перечень «общепризнанных принципов международного права» и не появится дефинитивная юридическая норма о содержании каждого из них, трудно рассчитывать на практическую реализацию ст. 15 Конституции Российской Федерации. Для практикующих российских юристов не менее важно иметь четкое нормативное представление об иерархии международно-правовых регуляторов, о способах преодоления юридических коллизий между общепризнанными принципами международного права, международными договорами России, нормами и обычаями международного права в процессе применения «национальных» правовых норм[111].

Разделяя данное мнение, В. М. Волженкина пишет: «Отсутствие формализованного определения понятия общепризнанных принципов и норм международного права и их перечня в Конституции и иных законодательных документах Российской Федерации создало ситуацию, при которой следственные и судебные органы при расследовании и рассмотрении уголовных дел, вопреки требованиям УПК о едином судопроизводстве по делу, должны искать критерии определения “общепризнанности” какого-то правила, не предусмотренного УПК, при этом применять не конкретную процессуальную норму, являющуюся общеобязательной, а произвольно установленную для данного дела относительно какой-то ситуации, что неминуемо превратит кодифицированную процессуальную форму в прецедентное право. И если уж профессора международного права ошибаются (или хотя бы спорят) в вопросе о признании того или иного положения общепризнанным принципом или нормой, то в каком тяжком положении окажутся рядовые правоприменители – следователи, прокуроры, суд?».[112]

Того же мнения придерживается и З. Д. Еникеев. Он критикует неопределенность в понятии общепризнанности принципов и норм международного права, названных Конституцией частью правовой системы России, и относит таковую к факторам, затрудняющим их применение в уголовном судопроизводстве[113].

Отчасти подтверждает принятую позицию вышеуказанное постановление Пленума Верховного Суда, где достаточно категорично указывается на нормативную форму существования той части общепризнанных принципов и норм международного права, которая включена в российскую правовую систему: «Судам при осуществлении правосудия надлежит исходить из того, что общепризнанные принципы и нормы международного права, закрепленные в международных пактах, конвенциях и иных документах, являются в соответствии с ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации составной частью ее правовой системы». Однако В. А. Толстик справедливо обращает внимание на некорректность того, что Пленум Верховного Суда Российской Федерации дает толкование Конституции Российской Федерации, отмечая, что последнее является исключительной прерогативой Конституционного Суда Российской Федерации[114].

Тем не менее, считаем введение прецедентов в уголовное судопроизводство несовместимым с установленной процедурой производства по делу, которая обеспечивает законность и правопорядок в соответствии с требованиями российского уголовного процесса. Согласно ч. 1 ст. 75 УПК Российской Федерации любое нарушение требований закона, т. е. формально установленного порядка производства процессуальных действий, при собирании доказательств влечет юридическую ничтожность последних, недопустимость использования полученных данных в качестве доказательств по уголовному делу. Конституция Российской Федерации не признает такого способа законотворчества и относит принятие уголовно-процессуального законодательства к ведению Российской Федерации и ее законодательного органа – Государственной Думы. Ни суд, пусть даже Конституционный или Верховный, ни прокурор, ни следователь, ни эксперты такими полномочиями не наделены. Они не вправе определять, является ли то или иное положение международного права общепризнанным и, соответственно, входит ли оно в правовую систему России. Предложения о введении в практику Российской Федерации прецедентного права в качестве концептуальной теории, заимствованной из иностранного права с принципиально не совпадающими законодательными и правоприменительными доктринами, губительно для правовой системы России.

В подтверждение этого необходимо отметить чрезвычайную важность положения, закрепленного в ч. 3 ст. 15 Конституции Российской Федерации: «Законы подлежат официальному опубликованию. Неопубликованные законы не применяются. Любые нормативные правовые акты, затрагивающие права, свободы и обязанности человека и гражданина, не могут применяться, если они не опубликованы официально для всеобщего сведения». То есть применению вообще, и в сфере прав, свобод, обязанностей человека и гражданина в частности, подлежит исключительно писаный закон.

Таким образом, «общепризнанные принципы и нормы международного права» ни коим образом не могут служить регулятором внутригосударственных правоотношений, в том числе уголовно-процессуальных, в силу своей неопределенности. Отсутствие установления самого понятия общепризнанности и относимых к нему принципов и норм международного права на законодательном уровне препятствует их применению.

В связи с этим мы присоединяемся к высказыванию В. М. Волженкиной: «Опосредование действия и применения общепризнанных принципов и норм международного права происходит через признание их внутригосударственным законодательством. Это правило установлено международным правом и не противоречит законодательству Российской Федерации. Отсутствие общего понятия общепризнанных принципов и норм международного права лишь усиливает необходимость их конкретизации как на конституционным уровне, так и на уровне отраслевого законодательства. При этом особую важность приобретает признание данных принципов и норм самим государством. Для этого необходимо их четко сформулировать в Конституции, отраслевом законодательстве, включая уголовно-процессуальное. Ситуационные решения Конституционного Суда по вопросу общепризнанности тех или иных положений международного права проблему не снимут, а в строго регламентированном уголовном процессе это приведет к негативным последствиям, разрушению самого уголовного судопроизводства»[115].

Международно-правовые акты в сфере обеспечения прав и свобод личности относятся к категории самоисполнимых для Российской Федерации, поскольку их нормы применимы к отношениям в сфере национального права[116], пригодны для прямого применения в ее системе[117]. Для реализации таких норм нет нужды сноситься с другими государствами и их органами. Более того – указанные нормы, собственно, и предназначены для их применения именно на внутригосударственном уровне, их реализация обеспечивается национальными правовыми, в том числе отраслевыми, и организационными средствами.

Кроме того, ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации гласит: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью законодательства Российской Федерации, регулирующего уголовное судопроизводство…». Однако использование таких формулировок, как «общепризнанные принципы и нормы» в законе, а тем более в Конституции недопустимо[118].

Таким образом, можно сделать вывод, что принципы международного права носят нормативный характер в силу своего закрепления в международных договорах, пактах, конвенциях, декларациях. То есть юридической формой существования международно-правового принципа служит международный договор. Принципы международного права обладают более высокой степенью общности, нежели просто нормы международного права. Принципы и нормы международного права становятся обязательными для применения в национальной правовой системе только после выражения на то государством соответствующего согласия. В связи с этим раздельное указание на принципы, нормы международного права и международные договоры как на отдельные элементы, структурно входящие в правовую систему России, в ч. 4 ст. 15 Конституции Российской Федерации и в ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации безотносительно факта присоединения (неприсоединения) к ним России юридически неверно, а потому существенно затрудняет их практическую реализацию.

В связи с этим в ч. 3 ст. 1 УПК Российской Федерации необходимо указать, что «принципы и нормы международного права, закрепленные в международных договорах, участницей которых стала Россия, являются составной частью законодательства Российской Федерации, регулирующего уголовное судопроизводство»[119].

В настоящее время критерием любого закона должно быть признание соответствия его положениям международного права, которые, в свою очередь, все больше и больше отражают общечеловеческие ценности: гуманизм, справедливость, милосердие, уважение естественных прав человека, его гражданских и политических свобод.

Рассматривая нравственные нормы, получившие закрепление в национальном законодательстве Российской Федерации, регулирующем правоохранительную деятельность, к этой форме отнесем всевозможные моральные кодексы, присяги, клятвы и т. п.

Прежде чем перейти к более подробному изучению, стоит указать, что в научной литературе уже делалась попытка их описать[120]. Однако, например, Т. Н. Москалькова моральные кодексы, присяги, клятвы относит к группе нравственных норм, которые содержаться в документах ненормативного характера[121]. С этим трудно согласиться. Ведь данные кодексы и присяги в Российской Федерации закреплены в нормативно-правовых документах, например: текст Присяги сотрудника органов внутренних дел утвержден постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 23 декабря 1992 г. № 42021[122]; этим же постановлением утверждено Положение «О службе в органах внутренних дел»; Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации утвержден Приказом МВД России от 19 ноября 1993 г. № 501[123].

Как известно, норма права – признаваемое и обеспечиваемое государством общеобязательное правило, из которого вытекают права и обязанности участников общественных отношений, чьи действия призвано регулировать данное правило в качестве образца, эталона, масштаба поведения[124]. Они по своей структуре включают в себя три элемента (части): диспозицию, гипотезу, санкцию[125]. Под все названные характеристики безусловно подпадают указанные моральные кодексы и присяги. В связи с этим нельзя, на наш взгляд, относить их к группе нравственных норм, которые содержатся в документах ненормативного характера.

Перейдем к непосредственному исследованию моральных кодексов, присяг и клятв, относящихся к деятельности правоохранительных органов. Так как они существуют и в других государствах, проведем их небольшой сравнительный анализ.

Методологической основой и документом, определяющим принципиальные положения, сущностную трактовку международных этических и правовых норм полицейской деонтологии в современных условиях, является принятый ООН «Кодекс поведения должностных лиц по поддержанию правопорядка» (1979 г.)[126], а также принятые ООН в развитие этого документа «Руководящие принципы для эффективного осуществления кодекса» (1989).

Деонтологические требования к поведению и деятельности работников полиции, изложенные в Кодексе, подчеркивают взаимосвязь нравственных и правовых норм в системе социальных установок такой профессиональной группы, как полиция. Здесь заложена главная мысль о специфике социальной роли, статуса, функции работника полиции, которые прямо или косвенно связаны с вторжением в сферу прав человека. Кодекс объединяет нормы, обязывающие работников правоохранительных органов, в первую очередь осуществляющих расследование по уголовному делу, уважать и защищать человеческое достоинство, поддерживать и защищать права человека (ст. 2), сохранять в тайне сведения конфиденциального характера, получаемые в процессе осуществления своей деятельности, если исполнение их обязанностей или требования правосудия не требуют иного (ст. 4), нетерпимо относиться к любому действию, представляющему собой пытку или другие жестокие, бесчеловечные или унижающие достоинство виды обращения (ст. 5) и др[127].

Данный Кодекс в последующие годы был положен в основу ряда деонтологических, профессионально-этических кодексов работников полиции США, ФРГ, Франции и других западноевропейских стран: Морально-этический кодекс полицейского США; Этика полицейского ФРГ; Кодекс деонтологии национальной полиции Франции; Положение об этических принципах полицейской службы Великобритании. Наряду с ними нельзя не вспомнить и об Основных принципах этики полицейской службы, утвержденных 9 мая 1979 г. резолюцией № 690 Парламентской Ассамблеи Совета Европы, которые были приняты в целях улучшения взаимоотношений между полицией и общественностью (ст. 16), избежания взяток и коррупции (ст. 2), предотвращения пыток и других форм антигуманного или унизительного обращения (ст. 3), а также указано, что борьба против преступности и терроризма не может вестись ценой утери великих гражданских свобод (ст. 8) и т. д.[128] Но с большим сожалением приходится констатировать, что сотрудники правоохранительных органов Российской Федерации плохо знают о полицейской деонтологии. Проведенным автором настоящей работы социологическим исследованием установлено, что только 56,2 % лиц, осуществляющих производство по уголовному делу в органах внутренних дел, знают о ней; 30,5 % – не знают совсем, а 13,3 % затруднились ответить[129]. Это является большим пробелом при подготовке указанных лиц к правоприменительной деятельности, который следует непременно восполнять.

В России нравственное поведение должностных лиц, осуществляющих правоохранительную деятельность, также всегда было в центре внимания[130]. Более того, оно рассматривалось и рассматривается в качестве обязательного условия принятия на службу, связанную с правоохранительной деятельностью.

В частности, сотрудник органа внутренних дел, в том числе и осуществляющий производство по уголовным делам, поступая на службу, приносит присягу. В числе добровольно взятых на себя обязательств он клянется уважать и соблюдать права и свободы человека и гражданина. В соответствии со ст. 34 Положения о службе в органах внутренних дел Российской Федерации, утвержденного постановлением Верховного Совета Российской Федерации от 23 декабря 1992 г.[131], в понятие служебной дисциплины входит соблюдение сотрудниками органов внутренних дел порядка и правил при выполнении возложенных на них обязанностей и осуществлении имеющихся у них правомочий, установленных не только законодательством, но и присягой. Более того, совершение проступков, несовместимых с требованиями, предъявляемыми к личным, нравственным качествам сотрудника органов внутренних дел, служит основанием для увольнения (п. «л» ч. 1 ст. 58). То есть профессиональная пригодность сотрудников органов внутренних дел, в том числе осуществляющих уголовно-процессуальную деятельность, напрямую связывается с его нравственными качествами. Подобные положения присутствуют и в нормативных правовых актах, регламентирующих деятельность иных правоохранительных органов.

Присягу, согласно Федерального закона «О прокуратуре Российской Федерации»[132], принимают и лица, впервые назначаемые на должность прокурора или следователя. Они торжественно клянутся активно защищать интересы личности, общества и государства; постоянно совершенствовать свое мастерство, дорожить своей профессиональной честью, быть образцом неподкупности и моральной чистоты и т. д. (ст. 40.4). Также нравственные качества учитываются и при приеме на работу прокуроров и следователей (прокурорами и следователями могут быть граждане… обладающие необходимыми профессиональными и нравственными качествами – ст. 40.1), и при их увольнении (прокурорский работник может быть уволен в случае… нарушения Присяги прокурора, а также совершения проступков, порочащих честь прокурорского работника – ст. 43).

Нравственные требования предъявляются и к работникам суда, и к адвокатам, и к сотрудникам иных правоохранительных органов.

В 1993 г. в России впервые был принят Кодекс чести рядового и начальствующего состава органов внутренних дел Российской Федерации[133] (утвержден приказом МВД России от 19 ноября 1993 г. № 501), который ориентирует работников органов внутренних дел, в том числе осуществляющих деятельность по расследованию преступлений, на соблюдение определенных правил поведения в профессиональной и внеслужебной деятельности. Право на доверие, поддержку граждан, сослуживцев и всего народа сотруднику органов внутренних дел дают его профессиональная честь, личное достоинство, порядочность, признанная окружающими его высокая репутация, заслуженное делами доброе имя. Долг чести сотрудника органов внутренних дел – быть примером в исполнении законов Российской Федерации, уважении и защите личности, человеческого достоинства гражданина (ст. 1), быть верным Присяге, гражданскому и служебному долгу (ст. 2), будучи государственным служащим, наделенным властью, он должен относиться к человеку как к высшей ценности, гуманно, великодушно и милосердно (ст. 3), быть требовательным к себе, принципиальным, правдивым, беспристрастным в решениях, не допуская, чтобы на них влияли какие-либо предубеждения (ст. 6) и т. д.

Подобный Кодекс чести судьи был принят постановлением Совета судей Российской Федерации в октябре 1993 г.[134] Согласно ч. 1 ст. 1 в своей деятельности судья обязан руководствоваться наряду с Конституцией и другими законодательными актами, действующими на территории Российской Федерации, общепринятыми нормами нравственности и правилами поведения, способствовать утверждению в обществе уверенности в справедливости, беспристрастности и независимости суда.

Судья в любой ситуации должен сохранять личное достоинство, заботиться о своей чести, избегать всего, что могло бы причинить ущерб репутации.

За совершение проступка, позорящего честь и достоинство судьи, умалившего авторитет судебной власти квалификационная коллегия судей может прекратить его полномочия в порядке, предусмотренном Законом РФ «О статусе судей в Российской Федерации».

В стадии разработки находится Кодекс адвокатской этики. Мировой практике уже давно известны этические кодексы адвокатов – кодексы, представляющие собой свод этических правил профессионального поведения адвокатов. В США еще в 1908 г. появились Правила профессиональной этики, содержащие 70 параграфов, где был дан достаточно полный перечень установлений по вопросам взаимоотношений с судом и коллегами, добросовестного отношения к обязанностям, честности и откровенности, умеренности в вопросах назначения гонорара[135].

В нашем государстве о Кодексе профессиональной адвокатской этики ранее говорили очень вскользь и осторожно. Так, А. Д. Бойков писал: «Одним из средств воспитательной работы могут рассматриваться присяги и этические кодексы…»[136]. Практические попытки их создания были не вполне удачные. Правила профессиональной этики и достоинства профессии адвоката, принятые в 1985 г. Минской городской коллегией адвокатов и такие же правила, принятые в 1974 г. в Литовской ССР, были лишь неким систематизированным обобщением дисциплинарной практики соответствующих коллегий[137]. Наиболее успешные попытки разработать этический кодекс адвоката были сделаны в последнее время в России (Проект кодекса Гильдии Российских адвокатов и кодекс, предложенный московским адвокатом М. А. Гофштейном)[138]. При разработке этического кодекса профессионального поведения адвоката правильным подходом является выработка общих, основополагающих этических правил, принципов профессионального поведения адвокатов. Задача профессиональной этики: не дать готовые рецепты на все случаи жизни, но научить культуре нравственного мышления, дать надежные ориентиры для решения конкретных ситуаций, влиять на формирование нравственных установок у специалиста в соответствии со специфическими требованиями профессии, объяснение и оценку выработанных адвокатской практикой стереотипов поведения в областях, не урегулированных правом[139]. В этой связи представляется важным определиться именно с основными понятиями Кодекса, выработать главенствующие принципы поведения, составляющие суть адвокатской этики. И как совершенно правильно отмечает М. Ю. Барщевский, таковыми следует признать ЧЕСТНОСТЬ, КОМПЕТЕНТНОСТЬ и ДОБРОСОВЕСТНОСТЬ[140].

Все вышеуказанное должно развиваться и совершенствоваться, ведь общество оценивает деятельность всех правоохранительных органов и органов предварительного расследования в частности прежде всего по законам нравственным. Оно имеет все основания ожидать, что сотрудники правоохранительных органов при любых обстоятельствах будут выполнять свой служебный долг честно и добросовестно, т. е. не только оперативно, эффективно, но и высоконравственно, оберегая честь и достоинство граждан, учитывая нравственные последствия своей деятельности. В связи с этим резко негативно характеризуют лиц, осуществляющих производство по уголовному делу, полученные автором результаты их опроса, которым установлено, что только 81,2 % респондентов знают о существовании деонтологического кодекса в России, и только 56,7 % из них знают его содержание[141].

Третью форму составляют нравственные нормы, нашедшие отражение в российских нормативных правовых актах, регулирующих уголовно-процессуальную деятельность следователей.

В некоторых отраслях права юридические нормы прямо выражают известные нравственные нормы, конкретизируют их в виде нормативных формально определенных юридических предписаний. Своеобразием, спецификой взаимодействия нравственности и права является и то, что некоторые нравственные нормы могут превращаться в правовые, когда они юридически оформляются государственной властью, а правовые нормы все в большей степени наполняются этическим содержанием. Не является исключением в этом отношении и уголовно-процессуальное право.

С большой отчетливостью можно увидеть нравственное содержание в назначении уголовного судопроизводства, в принципах уголовного процесса, в правах его участников и уголовно-процессуальных гарантиях их обеспечения. Гуманизм, уважение к человеку, бережное отношение к его доброму имени и правам – это те нравственные принципы и идеалы, которые определяют существо уголовного судопроизводства, цели и весь строй уголовного процесса, представляющего собой систему гарантий, обеспечивающих надежную охрану прав личности, вовлекаемой в производство по уголовному делу. И такие ценности, как патриотизм, гуманизм, свобода, справедливость выступают в силу этого как принципы нравственно-правовые. Недаром лица, осуществляющие уголовно-процессуальную деятельность, утверждают, что должны руководствоваться в своей работе нравственными принципами. Так ответили 83 % респондентов, участвовавших в социологическом исследовании, и всего 1,5 % выступили против этого[142].

Под принципами уголовного процесса принято понимать основные правовые положения (нормы общего и руководящего значения), определяющие построение всех его стадий, форм и институтов и обеспечивающие выполнение стоящих перед ним задач. Принципы выражают сущность и содержание уголовного процесса, характеризуют самые важные его свойства и качественные черты, предмет и метод процессуального регулирования[143]. На наш взгляд, нет необходимости перечислять и рассматривать все принципы уголовного процесса, но все же нельзя не отметить, что все они имеют глубокую нравственную насыщенность.

Уголовно-процессуальный кодекс России закрепляет нравственный принцип справедливости в статье, определяющей назначение уголовного судопроизводства (уголовное преследование и назначение виновным справедливого наказания в той же мере отвечает назначению уголовного судопроизводства, что и отказ от уголовного преследования невиновных, освобождение их от наказания, реабилитация каждого, кто необоснованно подвергся уголовному преследованию – ст. 6 УПК РФ).

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

Из серии: Теория и практика уголовного права и уголовного процесса

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Нравственно-правовые критерии уголовно-процессуальной деятельности следователей (И. А. Антонов, 2003) предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я