Infernal

Алексей Сергеевич Вилков, 2012

В жизни московского промоутера Германа Ластова было все: успешное дело и любимая женщина. Но в один миг все исчезло, оставив странные знаки. В поисках потерянной любви Герману суждено выбраться из привычной суеты мегаполиса и проникнуть в другой мир, прочувствовав обратную сторону города с его пороками и оголенной психопатологией. Призраки прошлого не дают покоя, посылая сигналы и ведя по заранее заготовленному маршруту. Исчадия ада поднимаются на поверхность, а привычное существование переворачивается вверх дном, превращая его самого в потустороннее порождение тьмы… Содержит нецензурную брань.

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Infernal предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

***
***

Глава вторая

Стрелка

Как испаряется роса на цветах, так исчезла на утро и Лиза.

На самом деле она всего лишь просыпается раньше меня, чтоб позавтракать вчерашним круасаном с зеленым чаем, и упорхнуть на работу. Лиза мается в офисе. Встает по будильнику. Жесткий график. Опоздание смерти подобно.

Я же позволяю себе безнаказанно долго помять наши простыни, иногда увлекаясь и до полудня. Но не сегодня.

С сонным рассудком я со стыдом и горечью во рту иду в душ и тянусь за зубной щеткой, изучая себя в зеркале. Смывая ночные синяки и прочищая зубы, медленно просыпаюсь и прихожу в себя. По радио звучит привычное утреннее шоу. Значит, я окончательно проснулся, и мазефакинг встреча не за горами. Есть смысл в рекордные сроки привести себя в порядок и полакомиться недоеденным круасаном.

В порядок себя привел, но булка мне не досталась. Лиза оставила только крошки и чашку с засохшим пакетиком. Обычно она ограничивалась половинкой, но сегодня умяла целую булочку. Это на нее не похоже. Когда она успела так проголодаться?

Еще раз, с полотенцем на поясе, оценив себя перед зеркалом, я со второй попытки узнал себя. Вот он — Герман Ластов, собственной персоной. Попрошу любить и жаловать! И не поминайте лихом. Но это после, а пока я заливаю чай в Лизин пакетик (у нас экономия в незабвенных шведских традициях) и, найдя в хлебнице помятый сухарик, завтракаю. Жарить яичницу мне в облом, поэтому ограничиваюсь диетической трапезой. После бурной ночи — это весьма, кстати. Голова не болит, и рассола не требуется. Мой организм крепок и бодр. Одно но — ужасно хочется курить, что я и делаю, выбравшись на балкон.

Я не москвич, как многие могли подумать, а типичный искатель лучшей доли. Между прочим, нашедший ее, раз позволяю себе снимать приличную квартирку в Хамовниках с охраняемой парковкой. Я рожденный в СССР, родом из Свердловска, но прилетел в столицу уже из Екатеринбурга, оставив домочадцев куковать на Урале. Напрасно я слукавил. Семья моя вполне приличная. Мой папа, Евгений Анатольевич Ластов, как впрочем, и дядя, тоже весьма честных правил, защитил кандидатскую диссертацию в местном технаре, а в девяностые годы променял науку на бизнес, и в настоящий момент ведущий акционер ряда крупных региональных компаний. Мама, Мария Петровна Ластова ( по девичьи Скорогорова), преподавала латынь (О, tempora! O, mores!) в гуманитарном институте (мне она тоже прививала любовь к языкам, и пользоваться языком я умею, по крайней мере, при близком общении с женщинами, так что никто не жаловался). По мере роста благосостояния отца мамочка плавно перешла в домохозяйки. К тому времени мне довелось заканчивать десятый класс. Но начнем по порядку.

Родился я вторым ребенком. Родной старший брат стал археологом и копает себе могилу на просторах Сибири, изучая быт и нравы коренных обитателей бурных рек, а младшая сестра трудится в подведомственной папе конторе в покинутом Екатеринбурге дизайнером или даже экономистом (к ее судьбе я не испытывал особого интереса, как и к судьбе брата). Рос и развивался я превосходно. Ничем особенным не страдал и, по словам драгоценной мамочки, был замечательным ребенком. Мамочка любила меня сильнее других. Пуще сестрички и точно гораздо сильнее сумасбродного братика, со школьных лет пропадавшего в таежных экспедициях и редко появляющегося дома. Я знал, что любовь к прошлому, сомнительные раскопки и вскрытие гробниц не доведет до добра (не раз предупреждал его, но безрезультатно). Возможно, только я и помню о нем, а родители уже успели забыть. Не знаю, жив он еще или уже нет, но приглашения на похороны по электронке не поступало (я регулярно проверяю свой ящик). Не в пример брату сестричка оставалась домашней курочкой. Марусю не тянуло в поднебесье, и только Федька не вылезал из диких экспедиций. Бог ему судья.

Учиться я любил. Читал умные книжки, смотрел видик и записывал взрослые передачи. Навалом имел друзей и ходил в бассейн. Не дрался, не балбесничал, сидел до вечера в продленке, а после полуночи зависал в бродилках на компе. Естественно, лет в двенадцать мое существование резко изменилось. К учебе я успел остыть. В голове мелькали только бесконечные имена школьных и уличных девочек. Я часто влюблялся и часто получал отказы, а иногда мне доставалось по шее от более продвинутых и старших товарищей. Тогда я часто замыкался в себе, неделями не выходил из комнаты, проходил все игры от начала до конца, лишь бы забыть очередную Машку и Ленку, что пудрили мне мозги и волновали мои созревающие, но уже изнывающие члены. Мне было хреново, как бывает каждому подростку, которого никто не понимает, не хочет понять, и кому некуда деться от жутких мук. Машка, Ленка, Наташка дразнят тебя на переменах, и ты хочешь их, но еще не знаешь как, но уже представляешь их в фантазиях и снах. Девчонки снятся тебе, оказываясь рядом, и позволяют тебе все, ведь ты уже не маленький мальчик, мечтающий заглянуть под юбку.

Все это было и прошло. Хотелось большего. Намного большего. Скоро ты узнаешь, что именно. Но между тобой и Машей дистанция, такой колоссальный разрыв, какой тебе никогда не преодолеть. Она кажется взрослее, чем ты, она выше тебя и умнее, у нее другие интересы, и она предпочитает заросшего щетиной Петьку Власова из одиннадцатого класса или Толика Колчана из седьмого ПТУ. И тебе нечего им противопоставить. Ты слабее их, без щетины, и тебя не пускают гулять до утра.

Мерзкий возраст. Даже жить иногда не хотелось. Самое время уйти из жизни. Так и поступали некоторые, прыгая с моста или с крыши пятиэтажки. Кончали с собой обычно парами. Два друга. Две подружки. Какой-нибудь Слава и Ваня или Юля и Соня. Оставляли прощальные записки с просьбой никого не винить в их смерти или винить Мишку из 7«Б» за то, что он, сукин сын, всю жизнь отравил своим безразличием, но жизнь без него теряет смысл, и проще свернуть себе шею, и дело с концом. Прощайте, родители! Здравствуй, загробная сюреальность!

Интерес к потустороннему миру поддерживался компьютерными бродилками. Многие временно западали, а некоторые повторяли судьбы героев. До нас доходили слухи, что в непримечательном уездном городе две фанатки компьютерного клуба отправились на небеса по сценарию известной саги. Мы пытались достать эту игру, вычислить, пройти ее и последовать примеру героинь, но на последний шаг не хватало духу. Тут решимость требуется, нечто роковое и безумное — внешний дьявольский толчок. Подростки и самоубийство — понятия, идущие рядом, почти бок о бок, но в разных направлениях. Чем ты становишься старше, тем быстрее госпожа смерть отклоняется от тебя. Не навсегда. До следующей ступени переходного возраста или до кризиса взросления, двигаясь по спирали: гегелевских открытий не отменить. Но законы мироздания вечны, как само мироздание, и законы философии — это великая мудрость. Получается замкнутый круг — Circulus vitiosus. Смерть делает круг и настигает тебя врасплох, когда ты уже не в состоянии ей что-то противопоставить. Она сильнее тебя. Манит. Она заставляет. Давит. Приказывает. И остается исполнить ее волю. Все это было. И будет ли?

Поживем — увидим.

Circilus vitiosus….

В шестнадцать — семнадцать тебе наплевать на смерть. Ты уже понимаешь, что жизнь не так уж плоха. Есть в ней место и удовольствию. Надо только уметь найти его. Взять и использовать. И если не в себе, то снаружи. Так появилось пристрастие к сигаретам, а иногда не грех выпить в честной компании. Ушлые дяди предлагали купить «травы». Мы покупали и курили. Но потом дяди исчезли, когда кого-то поймали, а кого-то убили. Мы поняли, что дурь, гашиш, крек, винт и прочие гадости — это плохо, а точнее опасно, а для многих опасно и плохо сразу, поэтому большинство завязали.

Буквально через полгода в районе появился другой дядя, намного злее и внушительнее. Дядя предлагал штучку под названием «герыч». По наветам бывалых очень крутая хрень. Для «золотой молодежи» в те времена предназначался кокаин, но он не пользовался особым спросом. Стараниями педагогов и социальных работников мы были подкованы в терминологии. Профилактическая работа в школах велась на пять баллов. Завучи и специально приглашенные гегемоны в белых халатах в сопровождении суровых милицейских чинов доходчиво объясняли на внеклассных занятиях и по телевидению, чем грозит наркомания. Но у некоторых парней крышу сносило реально. То, что старательно запрещалось, очень хотелось попробовать. Некоторые не сдерживались и пробовали, меняясь на глазах, и сами того не желая, превращались в таких же зеленовато-серых злых дядей, за которыми приходили копы с наручниками, либо они подыхали на кушетках в задрипанных палатах с протекающими потолками под изучающим взглядом медсестер.

В общем, последние классы я учился навеселе и успел познать тайну женского тела. И эта самая главная тайна в тот волшебный период. В познании страшно притягательной тайны подсобили родители, сами того не желая, когда отправили меня на две смены в культовый лагерь «Артек». Там можно практически все, и все было не банально. Моей первой грешной любовью стала не перезрелая вожатая-акселератка с надутыми губами и могучим бюстом, не старшая смены, безвозмездно дарящая сорванцам плотские уроки, ни баба-повариха из общепита, делающая засос бесплатно и вручающая в придачу банку сгущенки (для восстановления силы и скорейшего появления за добавкой). Нет! Случилась реальная любовь. Первая и по-настоящему настоящая, черт возьми! Строить ничего не придется. Все готово. Только люби.

Мою принцессу звали Маргарита. И она не числилась ни у нас в отряде, ни в смене, ни вообще в лагере, находясь за бортом лагерной жизни. Плевать ей на «Артек» и на всех нас вместе взятых. Она отдыхала в солидном номере в крутой гостинице, приехав на море с родителями — минус, но предоставленная сама себе — плюс. И ее тянуло к задорному и творческому общению, какое бывает только на слете авангарда интернациональной молодежи до шестнадцати — не старше. Посему она умело пользовалась уникальной возможностью. Ее папа, известный чиновник из столичного министерства, развлекался самостоятельно, а мамы у Маргариты не было. Познакомились мы на пляже, сооружая замки из песка. Когда мы счастливую неделю бродили по аллеям, я узнал вкус первого соленого поцелуя. Мы практиковались в кустах и пляжных кабинках. Будучи на год старше Маргарита была истинной мастерицей флирта. Я многому у нее научился, но опыта с мужчинами ей не хватало, а она очень того желала. Как настоящий кавалер и джентльмен, я не мог разочаровать даму сердца, точнее, не мог устоять, и если бы она первая не намекнула, я бы не выдержал, и овладел бы ею насильно в тех же колючих кустах шиповника, отбросив запреты и папу-чиновника. Правда, кусты — слишком жестко, нехорошо это как-то. Маргарита ни за что бы не согласилась. Взяв инициативу на себя, девушка моей мечты любила выдумывать разные штучки-дрючки, и вдруг пригласила меня в свой номер. Желанная спальня в пятизвездочном отеле на берегу моря. Об этом не мечтал ни один лагерный мажор. Все мои фантазии сбывались благодаря божественной Маргарите. Вскоре назначен день, и назначен час. Папочки рядом нет и в помине.

Я долго готовился морально. О соответствующих правилах, резиновых шариках, жестковатых и пресных на вкус, я не думал — чушь собачья! Какие резинки на фоне такой внеземной любви?!

Был полдень. Отель выгорал в тридцатиградусном кипятильнике. Как младшего братика, она легко провела меня через ресепшн. Никто не заметил, как мы, несовершеннолетние юркие организмы, подобно пылким Ромео и Джульетта, идем предаваться страсти. Предаваться всерьез и по-взрослому. В номере она достала из-под подушки два зеленых пакетика, признавшись, что у папы их полная тумбочка на любой вкус и цвет: забавные с усиками и уздечками на концах, каждый по-своему пахнущий, как «патбом» или «риглес сперминт». На любой вкус. Я сказал, что на вкус резинки не очень и по назначению использовать их нам вредно, а раньше двадцати просто губительно для здоровья. Я был очень убедителен и красноречив, и Маргарита поверила. В теории она не отличалась широтой познания, и считалась таким же профаном, как я.

Не теряя драгоценных минут, мы приступили к предварительным ласкам. Поцелуи оставались солеными, а синяки на шее блестели душераздирающей краснотой. Я неуверенно быстро стянул с нее всю одежду (всего-то юбочка и купальник), а она осторожно спустила с меня белье. Мною овладел дьявол, и я не отдавал отчета в происходящем. Накинулся на нее и прижал к постели, ощутив под собой ее кругленький животик с выступающим вперед пупком. Мне стало тесно и захотелось пространства. Не сразу, но инстинктивно я обнаружил его. В первый миг почувствовал тяжкую резь и колкую боль, сменившуюся приятной истомой. Маргарита вскрикивала. Ей явно больнее, чем мне. На ее глазах наворачивались блестящие слезинки, а я верил, что слезинки от счастья и прижимался сильнее. Дальше мы слились в единое целое. Меня торкнуло, и я потерял сознание.

Очнулся я на полу. Маргарита сидела на постели и грызла ногти, дрожа и шмыгая курносым носиком. Казалась такой маленькой, беззащитной девочкой, очаровашкой и такой милой куколкой, что захотелось повторить действо снова, но уже более осознано и основательно. На простыне выпячивались красные пятна и липкие белые следы. Я попросил разрешения, но получил отказ. Маргарита жаловалась, как ей было страшно и неприятно, и она почти ничего не почувствовала. Ничего, кроме боли. Я обнял ее и погладил по мокрым слипшимся волосам. «И я ничего не почувствовал» — поддакивал я, вспоминая, как все произошло, а она успокоилась и пообещала никогда больше этим не заниматься. Расскажет подружкам, как все это несуразно и совсем не так как в кино. Я не согласился, заметив, что кино бывает разное, хорошее и не очень, а совершенству нет предела. Ведь я в паху и под сердцем чувствовал, как достиг желаемого результата. Что с того, что Рите не повезло?! Значит, она не готова, значит, она меня не любила, в ней что-то не то, а я совершенно тут ни при чем — рассуждал я тогда как глупец. А у того, кто любит, все получается.

Уже юные годы я догадывался, что все на свете ради любви, но любовь и боль — часто вещи неразделимые. После рокового свидания мы общались уже иначе, и меня охватывало чувство вины. Похожие ощущения прокрадывались и в Риту. Я пытался с ней поговорит и что-то загладить, но прицельного разговора не получалось. Я стеснялся выражать свои чувства. Рита отдалялась от меня, а поцелуи казались пресными и почти без соли. Но я любил ее и поклялся не расставаться, в будущем собираясь жениться на ней. Почему бы и нет?! Я ощущал ответственность, и она ценила это.

В конце смены настала пора прощаться. Я пообещал приехать в Москву, бросить школу и семью, чтоб мы были вместе. Рита верила, но плакала, как бы догадываясь, что моим обещаниям не суждено сбыться. Мы обменялись контактами и зареклись писать письма. Так и расстались на взводе. С послевкусием недосказанного и гримасой недоумения. Спустя неделю я написал ей длинное, откровенное с кучей грамматических ошибок, но живое, чувственное письмо, где любил, верил, ненавидел, обещал, лелеял, обожал и мечтал о встрече. Через месяц я получил ответ. Ее письмо сотворено в слезах — по потрепанной клетчатой бумаге я понял это мгновенно. Рита сообщила о беременности. Папа рвал на себе волосы и не знал, что делать с будущим внуком. Мучил ее расспросами и даже ударил ее по щеке, а она лишь разводила руками и просила прощения. Но меня она не выдала, а закончила письмо послесловием, в котором сообщала ужасную весть: папу переводят за океан, и она должна лететь вместе с ним и с нашим будущим первенцем. Адрес она обещает выслать, как только приедет. Обещала, но не выслала. Я запомнил ее фамилию, имя, отчество: Генте Маргарита Павловна. Моя ненаглядная Рита…

История на том не закончилась. Через три года я всеми правдами и неправдами перетряхнул весь Интернет, и произошло чудо — Маргарита нашлась. Мне удалось определить ее местоположение. Без раздумий я рискнул и послал ей электронное послание. Почти формальное, лишенное былых чувств, скорее даже из любопытства. Честно, я не надеялся получить ответ, но был уверен в том, что она обязательно прочтет и вспомнит меня. И не ошибся. Рита вспомнила и ответила.

Оказалось, что живет она в штате Нью-Мексика, и она замужем за добропорядочным янки по имени Пол Редфорд. Моя Рита Генте превратилась в Маргарет Редфорд (по девичей фамилии я нашел ее). За океаном она воспитывает дочку по имени Сьюзен. Рита выслала ее фотку — малышка безумно похожа на меня! Таких совпадений не бывает! Я не поверил своим глазам, а потом убедился и собрался лететь в Нью-Мексико. Мой порыв тут же угас, когда я прочитал следующий абзац. Рита не отрицала, что Сьюзен принадлежит мне, точнее принадлежала, но теперь ее папа долговязый Пол, соучредитель строительной корпорации и будущий сенатор штата от республиканцев. Он ее настоящий папа, а я всего лишь блудливый кот, оставивший метку. В шестнадцать лет стать отцом — потрясающе! Но понимать, что тебе никогда не суждено пообщаться с собственной дочерью — невыносимо! Греет душу одно: на противоположенном полушарии планеты по земле ходит моя кровинушка, пусть и американка, пусть она не увидит родного папу, но я уже оставил свой след в истории.

Дальше Рита сообщала, что в будущем не напишет мне, и попросила стереть ее из контактов и забыть навсегда — ради ее счастья и ради счастья дочери. Естественно, Полу Редфорду вряд ли понравится, если к ним в гости заедет молодой лоботряс из России, предъявляющий права на его ненаглядную дочь. И я смирился с поражением, скачал фотку Сьюзен, распечатал и положил в нижний ящик стола в толстую папку. Напоследок я написал Рите: «Спасибо за дочь! Ты прелесть, как и наша дочурка. Это плод нашей любви. Ты меня не забудешь. Надеюсь, когда-нибудь ты расскажешь ей правду о далеком русском отце. С уважением, Герман Ластов». Новые письма не приходили. Жизнь неумолимо двигалась вперед.

Окончив среднюю школу, по завету отца я поступил в московский технический университет. Папа желал, чтобы я пошел по физико-математическим специальностям. Мама настаивала, чтобы я изучал языки. В итоге папина воля одержала победу. Маме я пообещал обязательно заняться английским и французским. О латыни речь уже не шла. На папины деньги я переехал в Москву. Как говорится, сбылась мечта идиота. Хорошо сдал экзамены, и был зачислен на первый курс. Мне выделили комнату в общежитии с двумя ботаниками в широких лупах. Началась беззаботная студенческая жизнь с чистого листа, а вся школьная репутация с темными пятнами осталась позади. Отныне я просто Герман, а все другие ники, клички и прозвища стерлись с лица земли. Уже тогда я решил не возвращаться назад. Не для этого я бросал родные пенаты, и улетел за тысячу километров.

Я люблю свою фамилию, но многие любили коверкать ее, нарекая меня странными прозвищами. Сначала друзья называли меня Ластик. Задорная кликуха! «Ластик, айда гулять?» «Ластик, сотри чернила?!» Получилось смешно и невинно. Позже меня называли «Ласточка» — за мою легкость, ветреность и редкую прозорливость. А в институтские годы моим ником стал «Ласт», что есть производное от глагола «Last» — прошлый. Этот ник нравился мне вдвойне и представлялся довольно серьезным. Даже сейчас однокашники позволяют себе былое панибратство и окликают меня: «Здорово, Ласт! Все еще продвигаешь поп-лузеров?» Чуваки помнят мои кафедральные концерты, когда я отдалился от техники и увлекся музыкой, точнее, ее организацией. Ботаны в общаге слушали классику, строчили тексты в заумных сообществах на «Facebook», зубрили пособия по ядерной физике и методички по программированию. Я же каждый вечер через наушники, дабы не сбивать с толка конченых заучек, слушал диски «Rolling Stonеs» «Scorpions», «A-ha» и много чего другого из нашего доморощенного репертуара. Короче, я был меломаном, почти музыкальным критиком, и многие однокурсницы обращались ко мне за советом и даже предлагали вести мини рубрику в факультетской газете «Транзистор». Из скромности я отказался (никогда не любил писать), но когда мне сделали предложение организовать выступление местных рок-групп в факультетском актовом зале, я согласился.

Затем были межинститутские промоушены, фестивали, начались выезды в область и мини-гастроли в автобусах с рокерами и панками. Финансированием занималось руководство вузов и мерия города, поддерживающие самодеятельность в самых необычных проявлениях, в том числе явную альтернативу и андеграунд. Мне было все равно, что организовывать. Я болел за процесс и совершенно не огорчался, когда узнавал, что моя продвигаемая группа после дебютного официального выступления распадалась или вовсе отказывалась пускаться в тур. На их место приходили новые перспективные коллективы. С самодеятельностью проблем не возникало. Русь талантами славилась всегда.

На четвертом курсе я совсем перестал отличать материнскую плату от съемного диска и полностью забил на карьеру инженера в заштатном НИИ или в папином предприятии. Но выполнил обещание, данное маме: время от времени почитывал английские хрестоматии и даже посещал факультативы, где больше занимался склеиванием филологичек, чем изучением языка. Моя дипломная работа была написана коллективом лучших умов потока, добрая половина которых ютилась в собственной комнате. В знак признательности я устроил им свидание с девчонками в нашей фундаментальной библиотеке и подарил по билету в филармонию и оперный театр — отличное вознаграждение двум заброшенным очкарикам. Они строчили мне диплом на энтузиазме, ради научно-просветительского прогресса, и, как мне хотелось верить, из-за глубокого уважения (все-таки за пять лет мы сдружились и притерлись друг к другу). Денег ботаники не просили, даже свои стипендии и президентские гранды они снимали только тогда, когда их матери или бабушки просили добавить на новую мебель, или когда ломался перекаченный ноутбук. Они даже питались радиосхемами, передвигаясь по коридорам, как прямое наследие Бунхельвальда. Но светила науки были на удивление добрыми ребятами в самом, что ни на есть, прямом смысле, за что я их сердечно благодарю, особенно за в срок подготовленный диплом. Для них пара пустяков, а для меня билет в жизнь с законченным высшим образованием. Спасибо, Юрик (Диоптрий), и Глеб (Лысый катод)! Век не забуду.

В конце девяностых с трудоустройством были проблемы. В большом шоу-бизнесе я был никому не нужен — таких разгильдяев, как я, повсюду пруд пруди. Хотелось что-то эксклюзивное и ценное. Тупая реальность бренькала по мозгам и заставляла устраиваться не по специальности и не по призванию. У папы тогда гремели разборки. Он только поднимался на ноги после дефолта и не горел желанием оказывать посильную спонсорскую помощь, называл меня шалопаем и почти проклял за то, что сынок не пошел по его стопам. Вскоре одумался, обратил внимание на себя и заметил бесперспективность нашей науки, когда гениальные технари маются в ремонтных цехах по сбору поддержанных мониторов и переделке ворованных телефонов стандарта gsm. И я не миновал участи побатрачить во благо высшего разума, собирая платы в серой фирме, затем прошел через салоны связи и сервисные центры крупных брендов электроники. В один момент плюнул, выбросил из окна все жестянки и подался в свободное плавание. Подрабатывал в клубах, вспомнил старые связи, поучаствовал в ряде постановок шоу-программ и закрутился в любимом бизнесе, где весьма преуспел и даже полностью отказался от папиных ассигнаций, став полноценным и независимым человеком.

Дальше все поехало как по накатанной колее, с взлетами и падениями, но с неминуемым развитием и удовлетворением. Вскоре появлялись лишние деньги. Я позволял себе многое. Временами устраивал личную жизнь, но беззаветно не влюблялся. Помнил прошлые уроки и не собирался повторять ошибок молодости. Так я набирался опыта. Мое положение и связи крепли, и вместе с ними я перешагнул тридцатилетний рубеж. Скоро приближусь к возрасту Христа. Мистическая и пугающая дата. Некоторые не преодолевают этот барьер. Суждено ли мне перепрыгнуть планку? Возможно, да, а возможно, и нет — я не парюсь.

Сейчас впервые за много лет в моей жизни появилась любовь. Имя ей — Лиза. С ней я не думаю о возрасте, а просто живу, растворяясь в пространстве и времени. Вместе с Лизой…

Прыгая по страницам своей биографии, я параллельно собирался на деловую стрелку с Моховским. Термометры зашкаливали за двадцать пять, но следуя дресс-коду, я нацепил светлый костюм из последней коллекции «Valentino» и подобрал заранее приготовленный галстук от «Guchi» и под цвет галстука натянул носки. Надушившись «Hugo Boss», я поправил перед зеркалом прическу — вполне довольный собой за исключением толстого прыща над левой бровью, но замазывать его нечем. И когда он успел появиться, хам?! Прихватив кейс, мобильник и портмоне, я вырулил из квартиры. Спускаясь вниз, получил важную эсемес от Секира, что встреча назначена в ресторане «Круаж». Не охота туда переться, и к дорогим ланчам я не питаю большой симпатии, но дело есть дело, и я тактично послал Секиру забавный смайлик.

Моя «Маздочка» светилась на опустевшей парковке. Совсем новая и чистенькая, только-только вернувшаяся с автомойки. Я нежно погладил ее по капоту, обнаружив свежую пыль. Протер руки и уселся за руль. Она снова принадлежит мне. Пора объездить безотказную кобылку. Путь предстоит дальний.

В «Круаж» сегодня непривычно пусто. Играет непринужденная музыка с нотками саксофона. Я успел привыкнуть к однотипным ненавязчивым мелодиям. С безымянным аккордом, с безымянным автором и с такой же безымянной судьбой. Поразительно, но я приехал первый. Мне суждено занять выгодный столик и сделать заказ. По привычке я присел в уголке, чтоб не привлекать лишних глаз и никого не смущать. В нашем деле конспирация не помешает, ведь некоторые промоутеры сами не меньшие звезды, чем их протеже, но к подобному статусу мне как до Пекина. Хотя, кто знает. Может, дистанция неминуемо сокращается.

Пробуя португальский эспрессо с мороженным шариком, я заметил, как появился Секир, злобно бродя по залу. Даже он выполнил дресс–код. Костюм его узок и наверняка сжимает плечи, но Секир стеснялся одеваться в салонах ХХL. Широкая черная майка с надписью на спине «Big Boy» была его любимым аксессуаром. В строгой тройке он тяжело дышал и потел. Бедный гигант Секир…

— Вот ты где! — гаркнул он, присаживаясь напротив.

— Добрый день, Миш.

— Чего такой серьезный?

— Скажи спасибо, что я не называю тебя Потапычем. Сейчас ты на него очень похож.

Но я вовремя отставил прозвища в сторону, чтоб господин Моховской не подумал, что мы банда полоумных мудил.

— А что у тебя на лбу? Звезда?

— Звездочка, — глажу я бровь, символически скрывая дефект. — А где Белкин?

— Опаздывает. Скинул сообщение. У него проблемы.

— Снял грязную сучку и обделался? А ты не помог?

— Уподобляться Белкину — все равно, что стрелять в тире в упор из гранатомета и выбивать десять очков. Гнилая попалась ему девка и тощая как цапля. Знаешь, я люблю женщин в теле, чтоб было за что взять. С широкими бедрами. Бедра — это главное, понимаешь? Бедра меня заводят.

Мне в облом слушать его предпочтения, поэтому я попытался сменить тему и перевести разговор в конструктивное русло, заговорив о проектах и Моховском. Он крупная рыба, доселе не заплывавшая в наше болото. Секир сам удивлялся, что настолько крутой продюсер обратился к нашим скромным услугам, не мог объяснить этот феноменальный факт и даже не предполагал, кто рискнул подкинуть нам этого ядреного перца.

Секир закурил, отчего мне пришлось присоединиться. На входе показался Белкин. Я невольно улыбнулся. Выглядел он хуже собрата. Над той же бровью нависал приклеенный пластырь. Неужели у него тоже вскочил прыщ?! Вот, подлец!

— Ты опоздал, — выпустил я клубок дыма. — Что с тобой стряслось? Тебя изнасиловали?

Секир стряхнул пепел и ухмыльнулся:

— Да ты, брат, порезан, будь здоров. Кто тебе шею исцарапал? Бабенка любит садомазо?

Белкин присел и выдохнул. На его шее красовались свежие царапины от острых ногтей, а пластырь на вид оказался больше, чем я ожидал. Так не замазывают прыщи. Это еще сильнее привлекало внимание и выглядело куда менее эстетично.

— Дрянь эта потаскуха! — выпалил он, ерзая на стуле.

— Прозрел, — ерничал Секир. — Хорошо, что я оставил вас наедине.

— Зря, — сказал Белкин, потирая затылок. — Ты бы прикончил ее! Она решила отыметь меня по полной. Подсыпала мне дерьма в шампанское, какую-то дурь, отчего голова кружится, и ноги подкашиваются. Решила усыпить и обчистить как последнего лоха. Я чуть не опрокинулся, но что-то не сработало. То ли с дозой напутала, то ли массу мою не рассчитала. В общем, я коньки не отбросил. Очнулся, а она шмоняет в моем пиджаке. Я приподнялся и дернул ее за локоть. Та не ожидала, отскочила — шерсть дыбом, как у бешеной кошки, и ударила меня в лоб. Рассекла кожу, хлынула кровь. Я взревел и пошел на нее горой, схватил за плечо, а она вцепилась в меня когтями. Больно! Я второй рукой втащил ей в нос, но удар получился слабым. Слабость все же мешает, и мошки перед глазами прыгают в ритме сальсы. Та схватила бутылку и в меня. На редкость удачно увернулся. Она ломанулась к выходу, а я за ней, но проворная оказалась косуля. Махнула хвостом и за порог, а меня реально подкосило. Подполз до порога, а за ним никого. Скатилась, видимо, кубарем вниз и наутек. Я облокотился на стену и вытирал кровь с лица. Зверски саданула, но швы накладывать не надо. Заживет! Примочил остатками шампанского. Кровь свернулась. Ссадина есть, ее заклеил. Скажу, что ударился об косяк или в тачку влетел. Отмазки придумал. Стыдно, ей Богу, что так попал. Никогда раньше не нарывался!

Белкин выглядел жалко и виновато. Ему было тошно и не по-детски стремно. Точно не по себе. Мы старались как-то поддержать его по пацански.

— Типичный случай с одной стороны, — заключил я. — Легко отделался. Но с другой стороны не типично. С чего она на тебя вышла? Наверно, клофелинщица, их в городе пруд пруди. Но они охотятся на женатиков, а ты парнишка холостой, не обременен семейными узами. Рисковала! Или заранее не планировала тебя усыплять. Позарилась на твои шмотки. Подумала, что ты мажор недоделанный.

— А мне думается, план был, — вставил Секир. — Она непривычно холодно на меня озиралась. Я чувствовал себя лишним и оставил ее Белкину. Я не жлоб. Думал, им вдвоем комфортнее будет.

— Ты угадал, — зло усмехнулся Белкин. — А ведь мне не до шуток.

— Не парься! Благодари небо, что отделался легким испугом.

— И незначительными телесными повреждениями, — угрюмо добавил пострадавший.

— Похоже, девчонка была не профессионалка, — размышлял я, выступая в роли эксперта. — Решила на тебе потренироваться. С лихвой. Действовала она коряво, поэтому тебе и повезло. Но были случаи, когда мужики погибали. Передоз, давление на нуле и привет, архангелы!

— В натуре?

— Верняк.

— Вот, гнида! — прорычал Белкин. — Еще встречу — убью!

— Вряд ли, — вставил Секир. — Девочка залегла на дно. И наверняка работала под прикрытием. На выходе сутенер поджидал. Крыша нужна. Хорошо, что вышибалы не вернулись и тебя не прикончили. Эх, жалко меня рядом не оказалось! Я б им устроил финскую баню. Ты, похоже, успел ей вмазать?

— Успел. Синячище будет.

— Тогда точно залегла. Как ей в таком виде трудовую вахту нести? Зализывает раны.

— Здравствуйте, господа! — эхом донеслось сзади.

Мы одновременно обернулись, ожидая увидеть банду сутенеров с бейсбольными битами и офигенную пигалицу в центре с острыми коготками. Но вместо долговязых ублюдков на нас непонимающе косился господин Моховской.

Первую секунду мы приходили в себя, а вторую секунду неуверенно произнесли:

— Добрый вечер! Мы все в сборе.

— Что? Бандитская пуля? — спросил продюсер, усаживаясь за последний свободный стул.

— Один чайник сзади влетел, а я не пристегнулся и ударился об руль, — правдиво оправдывался Белкин. — Все предельно банально.

На этой заключительной ноте допрос был исчерпан.

Выглядел Моховской как типичный столичный продюсер. Мы встречались с ним и раньше, но впервые на официальных переговорах. Мне удавалось видеть его за кулисами, в светской хронике (очень редко), в слухах и сплетнях корпоративной кухни. Моховской представлял собой теневую сторону индустрии, не любившей показываться на публике, что у него замечательно получалось. Он не носил лавры светского персонажа, избегал журналистов, вечеринки и пресс-конференции. Большую часть дня он проводил либо в студии, записывая альбомы восходящих идолов сцены, либо пыхтел на концертных площадках или возился в компаниях, подобным нашим. Короче, он был очень занятым человеком, и время его стоило дорого.

Как большой босс, он позволил себе прийти без галстука. Это мы стесняли шеи, давясь от недостатка кислорода, а Моховской дышал полной грудью. На то он и известный продюсер и совладелец нескольких рекорд компаний, и много чего еще. Всех регалий не перечислишь.

Начинал он в конце восьмидесятых в эпоху становления отечественной эстрады. В эпоху облезлой и голой романтики, зачатков фанерной системы и клонирования провинциальных бойс-бендов. Он имел косвенное отношение к раскрутке «Ласкового мая», но в самом дебюте их славы отошел от дел, а в начале девяностых сотрудничал с Айзеншписом и Алибасовым. Постепенно их творческие пути разошлись. На одной арене нет места нескольким гладиаторам. В продюсерском цеху, как у горцев: в конце должен остаться только один. В девяностые он сколотил приличное состояние, а после миллениума в три прихлопа обогнал старых конкурентов. Последним горцем он не стал, но ведь пока не конец битвы. Апокалипсис не надвигается, а старые прогнозы Нострадамуса не сбылись.

Конкуренция ушедших девяностых стиралась. Сейчас все крутились в одной центрифуге и умели делить бизнес, как пилили территорию братки в эпоху становления дикого капитализма. Отныне все стало намного цивилизованнее и спокойнее. Несколько раз на заре девяносто пятого в него даже стреляли, но Моховской уцелел. Он был хитрый лис с паутиной связей и блестящим талантом выходить сухим из воды. Недоброжелатели считали его чуть ли не родственником Мавроди и идейным раскрутчиком финансовых пирамид. Но это всего лишь слухи. Сам он вряд ли занимался подобными махинациями в таком масштабе, как его нареченный родственник. Когда пирамида рухнула, а Мавроди ударился в бега, кровную связь стали забывать, а когда Мавроди поймали и посадили, и даже когда выпустили на свободу, о былых недомолвках никто и не вспомнил. Былое ушло в неисчерпаемые анналы истории. Моховской по-прежнему был у руля, пожиная лавры виднейшего патриарха российской эстрады. Ее отца-основателя и пророка.

С двадцать первого века Моховской занимался раскруткой западных исполнителей на территории постсоветского пространства. Доморощенный продукт ему изрядно поднадоел, и прибыли с него он получал гораздо меньше, чем с европейских и американских брендов. Фактически он превратился в западника, когда-то начиная с славянофильства. Столь коренное перерождение могло произойти лишь на смене эпох. И он стал его символом, продвигая в массы идеалы «Евровидения» и RNB.

Последние годы бизнес пошел на спад. Дул ветер перемен. На небосклоне продюсерского мастерства появлялись талантливые молодые наглецы, очень агрессивно настроенные, по-спортивному злые и напористые. Они не щадили ни себя, ни других. Новые посланцы времен плодились как на дрожжах, отвоевывая прежние активы, а старые проверенные волки уходили в небытие: кто на пенсию, покупая себе особняк в Беверли Хилз и живя на полученные гонорары, кто буквально уходил в мир иной, оставляя после себя целые империи, кто спивался, а кто полностью продавал бизнес, приобретал яхту а-ля «Абрамович» и укатывал в кругосветку через Тихий океан.

В общем, мне не довелось стать поклонником его таланта. Но доля заслуженного уважения к позабытым магистрам индустрии у нас присутствовала. У меня тем паче.

Моховской положил перед собой телефон, словно ожидая ежесекундно получать важные сообщения. Так и получалось: ему часто звонили разные зануды и отвлекали нас от разговора. Ответив на парочку вызовов, он предусмотрительно отключил мобильник.

Секир и Белкин облегченно вздохнули.

— Мы уже размышляли над вашим предложением, — говорил Секир, тщательно подбирая слова. — Оно показалось нам выгодным.

— Конечно, — прошипел алчный продюсер. — Я единственный серьезный человек в этом балагане. Кто еще в состоянии привезти сюда таких экземпляров?

Ну, это ты загнул, старичок! — подумал я и утвердительно кивнул в знак согласия.

— Помните, сколько дерьма пришлось разгребать, чтоб привезти Иглесиаса?

— Хулио? — осенило Белкина. — Мы недавно о нем вспоминали. Славно мы тогда провернули его приезд на один корпоратив. Райдер так себе: морепродукты, свежие соки, меню с виллы в Пунта Куана — справились. Потом он вдруг согласился на гастроли в провинции, прихватив с собой Миранду с детьми. Сколько у него отпрысков — пять или шесть? Бабник! Вспомните Сидни Ром, Исабель, Марию Кончито Алонсо — какие имена! Видите ли, решил познакомиться с русской культурой. Подавай ему Казань, Екатеринбург, Нижний.

— Попрошу не выражаться на счет Екатеринбурга, — вставил я не в тему. — Я родом оттуда.

— Да я знаю, — отмахнулся Белкин. — Все мы давным-давно понаехали.

Его недвусмысленный вид явно показывал, что Белкин не пришел в себя. И думами он находился в той черной ночи, когда схватился насмерть с коварной хищницей панельного ремесла.

— Вернемся к насущному вопросу, — предложил Моховской. — Иглесиас старший — легенда, идол! Можно долго петь дифирамбы. Семьдесят альбомов — это сильно! Плюс пять детей. Один лишний. Но оставим Хулио в покое — ему давно проторена «Аллея славы» в Голливуде. Мы планируем привезти в Москву Мадонну.

— Круто! — взвизгнул Секир.

Когда-то ему довелось быть на ее питерском выступлении и даже охранять поп — диву от назойливых папарацци и экстатичной толпы фанатов. Бедолага, Секир, когда это было…

— Вот-вот у нее начнется мировое турне. Новая программа. Вроде бы Москва в списке не значится, но это и к лучшему. Наша задача привезти ее на закрытое выступление. Есть уже несколько десятков клиентов, готовых раскошелиться и собрать солидный гонорар. Мадонна, конечно, не Иглесиас, но заехать на денек согласится. Наши западные менеджеры работают с ней. Диалог идет конструктивный. Уломаем ее в два счета. Помните сенсационный визит Перис Хилтон? Наша работа. Похвалила показ Пластининой и пополнила счет на миллион долларов.

— Ну, Мадонна — не Перис Хилтон, — вставил раздосадованный Белкин.

— И Перис Хилтон — не Мадонна — добавляю я, набирая очки. — И не с такими тузами справлялись.

— Вы, Герман, понимаете, о чем я толкую, — улыбается Моховской. — Тут почти дело в шляпе. В перспективе привезем Тимберлейка. Удобней бы заодно с Мадонной. У них и хиты есть совместные, но это дороже выйдет. Слишком они капризные на пару. Обойдемся. И совсем забыл про Инрике. Давайте! Это дело уже в процессе. Кстати, на ваш счет уже начислена хорошая сумма.

— Как мы и договаривались? — уточняет Секир.

— Именно так. Передайте вашему боссу, что мне нужно подписать кое-какие бумаги. Нет! Не передавайте! Лично ему позвоню.

— Фридман позитивно оценил этот проект и рад нашему взаимовыгодному сотрудничеству, — добавляю я, отрываясь на недосягаемую высоту от незадачливых компаньонов.

— Отлично! Я же сказал — все схвачено! — хитро улыбается Моховской. — Отметим? Вы до сих пор ничего не заказали?

Секир в темпе подзывает обслугу.

В считанные минуты нам приносят бутылку «Willa Antinori». Белкин приподнимается и наполняет бокалы. Я забываю, что за рулем, и позволяю Белкину наполнить свой бокал.

Неожиданно встает Секир и предлагает тост, что-то типа за продолжение сотрудничества и открытие новых звезд. Его поддерживает Моховской, говоря о неосвоенных рынках. Он упоминает азиатский регион и в торжественном тоне сообщает, что пора устремлять свои взоры именно туда. Я киваю головой и вспоминаю первопроходцев. Кажется, это были Мумий Тролль, раскрутившие свои альбомы в Китае и за компанию залетевшие на расколбас в Токио. Но Лагутенко сам по себе неравнодушен к Востоку, словно должен был родиться японцем. Он стопроцентный японец в душе, и глаза у него слегка узковатые, или он специально их щурит. Затем вспомнился феноменальный успех Витаса в Поднебесной. Я озвучиваю этот пример и улавливаю одобрительный блеск в глазах Моховского, знающего толк в успехе. Как раз там его обскочили молодые конкуренты. Но китайская публика привередлива, как незамужняя купеческая барышня. Не каждый проект там удался. Те же Тролли не получили, чего хотели.

Мои рассуждения прерываются, и звон бокалов остужает атмосферу «Круаж». Осушив бокал до дна, я сажусь первым.

Моховского прорывает на воспоминания. Видимо, он пришел уже поддатым. Он активно вешает нам лапшу, как сейчас все сложно, и так далее. Соблазняет нас переходить в его штат или драпануть в западные рекорд лейблы. Мы сидим и саркастически улыбаемся. Не перечим. Не ввязываемся в спор. Пусть седина у него не только в висках, но этот хрыч пока большая шишка, поэтому опускать его нельзя. За все отвечает наш шеф — господин Фридман. Мы всего лишь исполнители, хоть и не находимся под его прямым руководством. То есть кеш мы получаем из разных источников, и вольны пахать, на кого заблагорассудится. Но это не отменяет сложившегося правила подконтрольности конторе Фридмана. Он наш главный работодатель и благодетель, за что ему отдельное и большое человеческое спасибо.

Моховской не унимается и переходит на далекие перспективы, когда наши липовые звезды начнут покорять Америку и будут увозить «Grammy» походными сумками, когда смазливые четверки из глубинки будут продавать миллионы копий, а их альбомы становиться платиновыми. И не далек тот день, когда мы будем оставлять свои отпечатки на аллеях славы, вставляя ладони в жидкий цемент. Знала бы Лиза, каким онанизмом я занимаюсь, выслушивая этот бред, то упала бы со смеху (я не падаю лишь потому, что за моей спиной находится несущая стенка). Ее работа более приземленная, но без блефа и глупых иллюзий. Где же она числится? Я так до конца и не представляю. Иногда забываю спросить, и она все время отвечает слишком неопределенно, но точное место ее работы, я к греху своему так и не знаю. Это не означает, что мне наплевать и совершенно не важно?! Напротив! Но как-то не получается, а Лиза об этом не любит распространяться. Постойте, она вроде даже озвучивала свой бренд — «ВТБ24», «G money bank», или «British petrolium». Кто она там? Ведущий менеджер? Топ-менеджер? Специалист по связям с общественностью? Не помню. Там точно есть слово «ведущий». Лиза всегда ведущая. И в наших отношениях не исключение.

Тирада Моховского озвучена. Белкин протирает лоб, задевая пластырь, и корчится от боли. На него косится Секир и довольно ухмыляется. Тоже мне, оскорбленный мальчик: страдает от мелкой ссадины, не в силах справиться с коротышкой в юбке. Но позвольте, господа, он же был одурманен. Это меняет дело. Извини, дорогой Владик. У коротышки было неоспоримое преимущество.

Мне же хочется поскорей свалить. Пялиться на седеющую легенду и двух чурбанов в тугих костюмах окончательно утомило. Пора замазать мой прыщик, чтоб Лиза не заметила его ненароком. Прыщик не герпес, не заразен и получился не на губе, но тоже противно, особенно если он ноет и плачет. Ему одиноко, ему не по себе, так же как мне сейчас. Я хочу Лизу. Скучаю по ней. И очень хочу обсудить ее предложение.

Предложение Лизоньки…Что может быть заманчивее..?

Только она сама…. Моя сладкая девочка…

— Ну, на прощание? — предлагает Секир.

— Можно, — соглашается Моховской, разливая остатки шампанского. — Вы — толковые ребята. Я даже не предполагал, что в этом городе еще остались настоящие профессионалы. Кругом одни дилетанты. Это же невозможно! Мошенники везде: на сцене-то ладно — это всегда было, но появилось мошенничество и за сценой. Сколько раз меня кидали и проставляли на бабки. Еще семь лет назад это считалось рядовым событием. Времена изменились. Стало скучнее, и нет того азарта, нет страха перед неизвестностью. Все приелось. Все насытились: и мы, и народ — его не удивишь, а если удивишь, то слабо. Звезды быстро загораются, но еще быстрее гаснут. И кто их вспомнит? Никто. Вот возьмите на скидку, кто был в полном ажуре, скажем, два года назад? Не помните? Были весьма успешные проекты, но все канули в лету. Я-то их помню, как хранитель традиций, как господин Борщевский в клубе знатоков. Но я вам не скажу. Отгадайте сами?! Думайте, ребятки, думайте. Это вам блиц вопрос. Не вспоминается, да? И нечего вспоминать. Недавно ужинаю с примадонной и спрашиваю ее, словно ясновидящую, будет ли у нас новая эпоха? Будет ли новый кумир с большой буквы, чтоб на века, чтоб в наследие? «Будет, — говорит она, — но нам с тобой до этого дня не дожить.» Во истину мудрая женщина! — он выпивает бокал и продолжает: — подлинной мудрости в наше время дефицит, такой простой, самобытной мудрости, чтоб просто так, но как топором по полену, извините за халуйские сравнения. Вы знаете, в Лондоне мода на Россию. Модно все русское. Я хоть и еврей по матушке, но это мне близко. Наши театры, наши песни, осталось им зазвучать в хит-парадах, и примеры уже есть. Ведь я сам уже далек от страны. А с вами сами видите — ностальгирую. Ладно. Расчувствовались, и хватит. Не все вас развлекать. Вы, наверно, думаете, что я спятил?

— Что вы?! — зарекается Белкин. — Все по существу. Так сколько вы нам заплатите?

— По двадцать, — твердо заявляет Моховской.

— Это гораздо больше, чем мы рассчитывали.

— И попахать придется не меньше, — загадочно добавил он. — Мы на авось деньгами не разбрасываемся.

Еще минута, и моя башня разлетелась бы к чертям собачьим. Очень кстати Белкин вернул его в реальность. По двадцать кусков аванса — отличная новость. За это можно еще выпить, но я вспоминаю, что за рулем, а лимит давно зашкаливает. Плевать на сухой закон. День только начинается! Впереди куча дел — целое непаханое поле. Придется расслабиться вечером.

Обязательно приглашу поужинать Лизу. Есть повод отпраздновать предстоящий триумф. На ум приходит мысль подарить ей что-нибудь. Просто так, в знак моей верности и любви. Нужно доказывать свою преданность не только в постели, но и материально. Я не спонсирую Лизу — она на редкость самостоятельна и содержит себя сама, но иногда дарить подарки люблю. Лиза не равнодушна к золоту и тает перед драгоценными камушками. На милый бриллиант я б не скупился. Любимая будет в восторге. Это останется в воспоминаниях на долгую память. Наверно, это здорово перебирать подаренные безделушки и отождествлять их с любимым, с такой-то памятной датой — сверхромантично, а Лиза — отъявленный, последний романтик. И если купить ей жемчужное ожерелье или колье, она повесит его на шею, и это колье навсегда останется с ней и будет напоминать обо мне каждую секунду, не взирая на расстояния. Колье прикасается к ее коже так же нежно, как прикасаюсь к ней я. И оно станет нашим фетишем. Фетишем для нее. Для Лизы. Решено. Снимаю лаве и покупаю колье. До ужина успею заскочить к ювелиру.

— Не смеем вас больше задерживать, — говорю я продюсеру, представляя, как буду надевать колье на тонкую Лизину шею. — Фридман будет в курсе незамедлительно.

Моховской прикусил губу, достал телефон и включил его. Тут же посыпался шквал звонков. Из нас никто не может похвастаться такой востребованностью. Есть к чему стремиться.

Седой волосатой ладонью он приложил трубку к уху, небрежно кивнул нам троим и заголосил на весь ресторан, отдавая команды. Некоторые оборачивались в его сторону, но старый волк просчитал обстановку и поспешил удалиться.

Утомленные компаньоны резко сдулись и вытянулись на стульях. Белкин содрал галстук и положил его рядом на стол, а Секир потянулся за сигаретой.

— Дело в шляпе, слыхали? Каков наглец, а? — подводил я итог стрелки.

— За какие такие заслуги он навалил нам столько бабла? — не понимал Белкин, произнося слова с лейтмотивом приятного удивления.

— Он же сказал, что придется отработать.

— Само собой. Но эту премию как отрабатывать? Батрачить на него до нового года? Хрена ли?!

— Фридман наверняка в доле. Еще заставит раскошелиться.

— Щас! — скривил недовольную мину Белкин. — Я вольный агент. Никакому Фридману ни копейки. Пошел он в жопу!

— Какой же ты, жлоб, Влад! Еще не снял скальп, а уже торгуешься!

— Иди ты! — машет Белкин, стаскивая со стола галстук.

— Нормальный аванс, — подключился Секир, дымя мне в лицо. — Если такие артисты задействованы, он-то, сукин сын, точняк имеет в пять раз больше, а то и в десять!? Думаете, разорится? Сто пудов, что продешевил и думает, что надул нас.

— Загнул, Миха! — не верю я. — Фридман не допустит такого развода.

— Не зарекайся, Ласт! Этот урод и не таких мерзавцев, как мы, накручивал. Ты видел его глаза? У меня до сих пор ощущение, что они просканировали меня насквозь. И тебя, Влад! Всех просканировал, каждого! Насквозь! И плюет каждому в душу! Дьявол, ей Богу! Он еще нас переживет и на наших спинах покатается.

— Ты сдрейфил, Секир? Так выходи из игры? — провоцирую я не в тему разошедшегося Миху. — Мы не последние лохи, чтоб нас разводить, как мальчиков. Да что мы впервые с ним столкнулись?

— Лично общались впервые.

— Отлично посидели. Старпер много сказок наболтал, а вы уши развесили. С примадонной он ужинал! Он не Галкин, чтоб с ней ужинать. На фига ей этот седовласый хрыч? Пусть и живая легенда. А ты наложил в штаны, как первоклассник у доски. Зря! Все будет путем.

— Серьезно, и что ты в панику вдарился? — поддержал Белкин. — Но глазища у него рентгеновские. Пронизывают. Спору нет. И дьявольщиной попахивает. Что-то адское и в то же время притягивающее есть. Так же пахла ночная сука.

— Не сравнивай! — остановил я. — Нет! Вы все будто обмочились. Просто не привыкли к большим деньгам. Деньги-то — фуфло. Рано вам еще быть миллионерами, раз трясетесь из-за двадцатки. Сколько он обещал после завершения проекта?

— Плюс еще пятьдесят, — осторожно процедил Белкин.

— Каждому! — рявкнул Секир.

— Разве плохо? — воодушевлял я ребят. — Купите себе приличные тачки. Влад, ты же уж год, как собирался пересесть со своего, как ты его ласково называл, засраного «Форда» на новый «Вольво»? Через пару месяцев пересядешь. А ты, Секир?

— На «Lamborgini Diablo» не хватает.

— Добавишь.

— Ага! — саркастически усмехнулся он, — а жить на что буду? Перловка и манка не вставляет. Я мясо люблю под острым соусом.

И я перестал развивать их больные фантазии — пустое занятие. Я представлял себе, что накопить можно на что угодно, достаточно лишь жить по средствам, разумно экономить, но в меру, без аскетизма, чтоб не на воде и хлебе, но пять дней в неделю в «Метрополь» не обедать. И пусть пока я не накопил на «Lamborgini», но кое-что позволить себе могу. Все мы копили на квартиры. Это первоочередная задача, почти невыполнимая миссия. Цены растут, а доходы подтягиваются медленно. Жилье удаляется в геометрической прогрессии, а авансы увеличиваются на десяток процентов в квартал. Брать ипотеку рискованно и не модно, но многие знакомые шутники так и поступают, а затем маются, выплачивая внушительные суммы. Это чуть дороже выплаты за съемную хату не в центре, но жилплощадь типа своя, а это совершенно иная психология. Психология собственника, не арендатора. Но случись что с твоей карьерой, и ты будешь гнить в долговой яме, и тебе уже не расплатиться, и прощайся с собственным жильем, отданным в залог (если оно есть, что вряд ли). И привет, Казанский вокзал! Потеснитесь, братцы! Нехитрая арифметика. И кто-то в нее обязательно попадет. Лично я не встречал таких неудачников.

Не имело смысла развивать посиделки. Я утомился от пылающих речей легендарного продюсера. Белкин и без того чувствовал себя погано, а Секиру просто тупо надоело торчать на одном месте. Мы скинулись на счет, вспомнив крепким словцом Моховского, пожали друг другу руки, что случается редко и по серьезным поводам, а повод сегодня, как никогда, подходящий, и разбежались.

Перед уходом я успел пожелать Белкину скорее прийти в норму. Он обещал постараться, и все равно не собирался писать никаких заявлений. «Пусть живет!» — изрек он на прощание и послал все к такой–то матери. Секир сочувственно почесал затылок, а я похлопал Белкина по плечу. Не знаю, как это получилось, но странное проявление нежности к побратиму охватило меня в тот момент, как иногда бывает в полуночном кинотеатре, когда смотришь старую мелодраму, и крокодиловые слезы наворачиваются на глаза. Но у меня слезы не наворачивались, ибо я не настолько сентиментален, чтоб поддаваться на провокации синема, а у моих очаровательных спутниц слезы лились ручьем всегда, что приводило меня в состояние дивного умиления. Почти, как сейчас. И как же так Белкин запал мне в душу? Вопрос на засыпку. Будет возможность, непременно займусь самоанализом.

Пока я размышлял, компаньоны успели оставить меня наедине с чеком. Вдруг тут как тут позвонил сам Фридман — наш генеральный директор и фактически основатель вышеупомянутой империи, и спросил, что да как? Я гордо ответил, что «дело в шляпе». Удачное выражение прицепилось как банный лист. Фридман остался доволен. Как я и предполагал, босс был полностью осведомлен о стрелке. То ли Моховской успел ему позвонить, то ли он предрекает наперед, предугадывая ходы и позиции, но почти все проекты Фридман доводил до конца. Напоследок босс проговорился, что сегодня встречается с Моховским в гольф-клубе, где утрясет оставшиеся нюансы. Я пожелал ему чаще попадать в лунку. Фридман поржал и пообещал постараться.

Славный малый этот продолжатель традиций Ротшильда. Его точно не разведешь, даже если разводилой будет король Моховской. Сам я не любитель гольфа. Для меня — это весьма скучная и примитивная затея. Порождение тучной аристократии, дитя подагры и малоподвижного образа жизни. В начале июня парочка израильских коллег пригласила меня принять участие в турнире. Я играть отказался, но согласился присутствовать и поболеть за нашу команду. Из компаньонов только Секир рискнул взять в руки клюшку и не прогадал. Мы умирали со смеху, когда этот увалень пытался запустить шарик в лунку на короткой дистанции. Кроме него за нас отдувались мало знакомые мне три отчаянных и угарных хлопца, одинаковые с лица и одетые в костюмы гольф-клуба. Их украинские фамилии я не запомнил (чуваки продвигали наши проекты в Киеве, а сюда заглянули случайно, попав в центр тусовки). Стальные парни приложили максимум усилий и чудом вырвали победу у конкурентов. Даже увальню Секиру не удалось помешать им. Растроганный Фридман целый месяц приводил их в пример на пятничных конференциях как истинных вдохновителей корпоративного духа.

В чувства меня привел телефонный звонок. Моментально забыв о гольфе, я раздвинул слайдер, и зрачки расширились, как у кролика Роджера после того, как ему оттянули уши цепкой прищепкой.

Лиза!

Моя сладкая девочка….

За время диспута в «Круаж» прибавилось посетителей. Чтобы насладиться каждым звуком, выпавшим из уст моей королевы, я выбежал на улицу и спрятался в автомобиле. Лиза предложила встретиться, прочитав мои мысли. Она всегда впереди и дает мне фору. Вспомнив про колье, я договорился с ней на семь вечера. Именно этот час и ни минутой позже хотела предложить и она. Я опередил — 1:10 в ее пользу, урвал очко, как Майкл Джордан забивал трех очковые на последних секундах матча. Я последний герой, но это ничего не меняет в сравнении с Лизой. Я закрываю глаза на ее недостатки, на то, что у нас многое не ладится и прочие недомолвки. Может, ее предложение способно перевернуть нас обоих. Я намекаю об этом Лизе, а она смущается, делая вид, что не понимает, о чем я. Я намекаю снова, но уже более сдержанно. Лиза щебечет в трубку, но я догадываюсь, что она раскроется ближе к вечеру, а я сегодня же подарю ей колье, и она не устоит от соблазна….

Все было бы потрясающе, но Лиза рушит мои грандиозные планы! Любимая приведет с собой поэтессу.

Адель!

За что мне эта кара Господня? Ненавижу ее! Только не сегодня! При свидетелях не дарят колье. Придется отложить, дождаться ее ухода? Бесспорно, я сделаю это наедине, когда поэтесса свалит, когда нам никто не сможет помешать. Она ревновала бы, затаила лютую зависть, прокалывала бы тряпичную куклу острыми иглами, заговорила бы меня у ведуньи и наслала порчу на смерть.

На что же способна эта бестия? Иногда мне кажется, что она сама ведьма и всего лишь прикрывается стихоплетством, а на самом деле варит в котле жаб с черепами младенцев и буровит заклинания, заколдовывая сказочных принцев. Завести любовный приворот на меня ей никогда не удастся! Как бы сдержаться, чтоб не задушить эту барахолку нетрадиционной силлаботоники, верлибров и прочей поэтической хрени?!

Лиза поможет мне. Ради нее я готов на все.

Прижимая слайдер к уху, почти оглушая барабанную перепонку, я посылаю ей пламенный поцелуй. Он летит со скоростью света и впитывается в ее бархатные губы. Лиза посылает мне в ответ улыбку и привкус мятной помады. Он доходит еще быстрее, и я ощущаю приятное жжение внутри.

Мы прощаемся, но ненадолго.

Завершив запланированные мероприятия, я проверил счет и убедился, что Моховской перевел нам аванс. Ровно двадцать тысяч евро. Как и обещал. Честность, как и точность, — вежливость королей. Он — король, без вариантов.

Следом я заехал в ювелирную лавку «Akropol», собрав возле себя дюжину скучающих консультантов. Требовалось определиться с выбором, а глаза разбегались. Золото и бриллианты ласкали взгляд. Я бы скупил всю лавочку, если б мог себе это позволить. Когда-нибудь это точно свершится, как знать!

Сообразительная блондинка с сиреневым галстуком понимала меня с полуслова и показала несколько вариантов. Каждый вариант был хорош и по качеству, и в цене. Я уже затруднялся с выбором и без поддержки девушки так и стоял бы у витрины, как ослик перед двумя стогами сена. Консультант помогла определиться, примерив колье на себе. Девушка оказалась умничкой. У нее почти такая же грациозная шея. Если б не родинка у ключицы и темный загар, я не отличил бы ее шею от Лизиной. Милашка намекала на третий, наиболее дорогой вариант, особенно подходящий любимой, а значит, и мне. Спорить с ней бесполезно. Не ломаясь, я согласился. Мелочиться не стоит. Не та ситуация и не то настроение. Подарок приобретен.

Лиза будет на седьмом небе от счастья.

Я же попросту улетел в космос, когда снял с карты пять тысяч евро.

Лиза бесценна…

…В ресторан «Золотой» на Кутузовском я примчался на полчаса раньше назначенного свидания. Вторая стрелка за день — далеко не рекорд, но из-за Лизы самая долгожданная и приятная.

Нужно привыкнуть к новой обстановке, смириться с обществом Адель, продумать речь и тактику холодной войны, чтоб она не переросла в горячую и не пришлось бомбить поэтессу ядерными боеголовками. Второй Хиросимо устраивать ни к чему, тем паче в приличном заведении, ведь атомное облако распространится на весь Москва-сити.

Смирившись лично с Адель, я не смирился лишь с тем, что придется оплачивать ее заказы. Жуткое расточительство при моих теперешних тратах. Платить за катастрофически неприятного человека — мерзко. Многие не зря считают меня жадным и алчным.

Раньше намеченного появилась и Лиза. Рядом волочилась Адель. Вместе! Какая червоточина! И я сглотнул приступ ревности. Она же проводит с ней чересчур много времени! С чего вдруг? Как они вообще успели помириться? Женская дружба таинственная и непонятная субстанция. Без женской логики в ней не разобраться, а я и обычную логику понимал плохо, предпочитая жить на ощущениях и интуиции.

Моя ладонь взметнулась вверх как у кассира из ресторана быстрого обслуживания.

Девушки улыбнулись и ускорили шаг.

— Вы на удивление пунктуальны, — сказал я, поднимаясь из-за стола и усаживая Лизу.

Ради приличия я помог устроиться и Адель.

— Спасибо. А ты как всегда самый галантный кавалер, — спокойно ответила Лиза.

Адель кисло оскалилась и села, не проронив ни звука. Обманчивое впечатление. Она еще успеет наговориться всласть. Хитрая пигалица не упускает возможности потрепаться о высоком искусстве.

Поэтесса уселась поближе к Лизе, вызвав во мне противоречивые чувства. С одной стороны это вполне устраивало меня, я не ощущал ее чавканье и смрадное дыхание, но ее близость к моей женщине повторило приступ ревности с силой в десять балов по шкале Рихтера.

Я вытряс из себя последние капли толерантности, чтоб подавить антипатию. В самом деле — мне нечего на нее злиться, и она пока не сделала ничего плохого. Напротив, Адель даже хотела меня — и пусть. Это только ласкает мое самолюбие. Я не спал с ней и не собираюсь. Ее вина в том, что она портит незабываемый вечер с Лизой. Утешает одно — она не останется с нами до утра, а так я не имею особых претензий. Само убеждение и рациональное объяснение остудили горячие нервы. Адель уже не так сильно раздражала, выглядела терпимо и вела себя пристойно. Пока. И все еще хотела меня, как пить дать!

Ее черные, как у ворона, волосы заплетены в черствую косу. Тушь на ресницах аккуратно подобрана, и зеленый макияж на ногтях смотрелся не слишком дико с тех пор, как я ее видел последний раз, Адель немного поправилась. Жир отложился в неправильных местах, и она совершенно его не скрывала, скорее, не замечала вовсе, или наоборот, выставляла напоказ, но я не любитель пышных форм, особенно, если это формы Адель. По ней плачут фитнес — центры столицы. Ей придется покупать годовую карту на семь посещений в неделю, чтобы сбросить к следующему пляжному сезону пять или семь килограмм. Но это вряд ли что-то изменит. Адель есть Адель, жалкая поэтесса, раба правильной поэзии и точности художественных образов. Макияж макияжем, и пусть она даже с натяжкой выглядела прилично, но все равно походила на вредную ведьму из подростковых американских страшилок. Взрослого она не могла напугать, а ребятишек в яслях легко. Достаточно появиться в тихий час и пожелать деткам спокойной ночи. Энурез и плач до утра обеспечены.

Мой взгляд не отрывался от Лизы, а ее лик завораживал и открывал нечто бесценное. Выглядела она чудесно: легкое летнее платье со скромным вырезом, достаточного для примерки неожиданного сюрприза. Та же грациозная шея, тот же остренький носик с налетом стирающихся веснушек и огненно-карие глазки. Вдумчивые и загадочные, поэтому особенно притягательные. Ее формы вдохновляли и будоражили кровь. Спинным мозгом я чувствовал, как лица пижонов с соседних столиков разглядывают мою сладкую девочку. Но ни намека ревности я не испытывал. Ревность относится лишь к Адель. Я гордился Лизой.

Первой к меню прикоснулась поэтесса, быстро листая папку, как старую записную книжку.

— Мы заскочили в «Времена года», — улыбалась довольная Лиза. — Там я присмотрела себе пару симпатичных костюмчиков. Почти купила, но в последний момент передумала. Неудобно тащить их сюда. Славные были вещички.

— Заедем на обратном пути, — пообещал я. — Ты попросила их отложить?

— Не помню, — рассеянно ответила Лиза. К шмоткам она была куда равнодушнее подруг.

— Я тоже присмотрела сумочку, — не отрываясь от меню, похвасталась Адель. — Захватите меня с собой? Сумочка ждет меня.

Подобная перспектива не вдохновляла, и я передумал кататься с ними по магазинам.

— Не знаю, успеем ли, — сказал я, дав понять подруге, чтобы не рассчитывала на меня. — Задержимся здесь и сразу махнем домой. Никуда ваши сумочки не денутся.

— Без разницы. Захвачу ее завтра, — пожала плечами Адель.

— Завтра мы собирались в солярий, — напомнила Лиза.

— Успеем. Лишний час нас не спасет.

— Верно. Завтра я раньше освобождаюсь.

Я распахнул меню и выбрал несколько блюд. На улице жарко и душно, чтоб испытывать чувство голода, поэтому я ограничился стейком на гриле и грейпфрутовым соком. Лиза заказала греческий салат, выпечку и милкшейк с непроизносимым названием. Бубня себе под нос, Адель долго терзала официанта расспросами о содержании йода в морской капусте. Логично предположить, что морская капуста часто присутствовала в ее рационе. Невинная блажь поэта….

Ожидая заказ, Лиза делилась впечатлениями дня. Моя сладкая девочка сообщила, что ее тоже ждет премия. Выходит, я не один кую железо, пока горячо. Похвастаться могла и моя расторопная скво. Я искренне радовался ее успехам и прочил ей блестящую карьеру. Лизу же мало волновало профессиональное развитие, она птица вольная и готова заниматься исключительно тем, что ей интересно, а интересы ее легко меняются. И в этом она права на сто процентов. Чем только не занималась она в свои неполные двадцать семь, и каких увлечений не пробовала? Ее сезонные занятия дайвингом на Мальте уже перестали удивлять, а когда она записалась в спилиологи, так я чуть не поперхнулся слюной. Насилу уговорил ее повременить с поспешным решением. Лиза повременила, и, слава Богу, успела забыть о столь экстремальной затее.

Постучим по дереву. Лиза неудержимая хулиганка, готовая покорять вершины Гималаев, прорываться с саблей сквозь дебри Амазонских джунглей, кормить пираний кровавыми куриными крылышками, и погрузиться в подводную Одиссею на дно Атлантики — все это, если пока не было в ее жизни, то уже намечается. И я не представляю, как мне с этим справляться, и как вообще терпеть ее выходки, но я люблю ее и поэтому разрешаю ей почти все. А на какие эксперименты она готова в постели — отдельная тема, но всему свое время…

Будни Адель не отдавали духом альпинизма и кладоискательства. Последние годы она чистокровная домоседка. Когда-то состояла в комитете «Гринпис» и ездила с группой полоумных фанатиков атаковать торговые суда в районе Южных Курил под эгидой запрещения китобойного промысла. Невозможно представить, как она размахивала зеленым флагом и покрывала браконьеров отбойным матом, читая им свое раннее творчество. Но после десантного штурма судна и ответных оплеух от японских моряков (Адель полезла в драку сама и гордится чистосердечным порывом), ее запал стих. Активистка «Гринпис» поняла, что ее крик о помощи — капля в море. Ничего не изменится, а ее друзья — безмозглые шуты, живущие на дормовщину и готовые отстаивать любые идеалы, за которые хорошо платят и до кучи отмазывают за хулиганское поведение. Адель замкнулась и ушла в творчество, написав печальные поэмы, обличая нравы «Гринпис» и стыдя охотников за китовым мясом. Так ее мигом исключили из числа добровольцев. Адель помпезно махнула хвостом и настрочила следующую гневную исповедь. Даже ее очередной неизданный сборник назывался «Мертвый кит» или «Туши на пляже». Стихи прослушали в поэтической лаборатории и дружно хвалили, добавив в заключение, что чего-то не хватает, но в целом очень даже терпимо. В тему и честно, а это есть настоящая поэзия.

Конечно, ее старались не критиковать, ибо критику Адель не переносила. Литераторы это знали и не теребили безнадежную душу. Но любовь к животным в Адель не остыла. Она купила себе кролика в позолоченной клетке, нарекла его Санчо и сейчас живет с ним в одной квартире, если не в одной спальне. Кролик часто линяет, гадит и насилует клетку. У зверя всегда стояк, когда Адель возвращается поздно ночью. Кролик видит в ней самку, и еще неизвестно, что Адель делает с кроликом. По слухам, она все-таки собирается привести ему молоденькую крольчиху, хотя в зоомагазине советуют кастрировать бедное животное. Адель не соглашается, так как против насилия и пыток, и предлагает ветеринарам кастрировать себя и посмотреть, что из этого выйдет. В зоомагазине понимающе улыбаются, а когда она уходит, крутят у виска и представляют, как отчаянный кролик прогрызет клетку и набросится на хозяйку, и даже межвидовая несовместимость ей не поможет. Смех доносится на соседние перекрестки. Адель не слышит, спускаясь в метро, и сочиняя животрепещущее стихотворение. Неизвестно, что сейчас с ее питомцем, но шрамов на Адель нет, и никто не жалуется — ни Адель, ни немой кролик, то есть, они находят общий язык, что тоже радует.

Адель первой приносят блюдо, непонятное и несуразное, как она сама. Адель пробует, не дожидаясь нас. Мы с Лизой понимающе смотрим в ее тарелку и облизываемся.

— Как это называется? — интересуется Лиза, осторожно подмигивая мне.

— Я не дочитала название, — отвечает Адель, вынимая изо рта вилку.

— Там содержится морская капуста? — спрашиваю я, словно ни на что не намекая.

— Пока не поняла.

— А что там? — подмигиваю я Лизе.

— Базилик, перец, много уксуса и репчатого лука, — на серьезных щах отвечает поэтесса. — Очень острый вкус. Как лирика раннего Мандельштама.

Меня пробирает на ха-ха, но я закрываю рот кулаком, как бы предотвращая приступ зевоты. Лиза предлагает заказать мне воды, но я шаркаю пальцем по ее ладони и сообщаю, что все в порядке.

Мне приносят средней прожарки стейк в последнюю очередь, раздразнив волчий аппетит. Я беру нож и разделываю его на куски, уподобляясь Джеку — потрошителю.

Не выходя из образа, Адель продолжает нести искусство в массы.

— У меня сейчас глубокий личностный кризис, — просветляет она, как будто когда-то было иначе. — Особенно болезненно я чувствую одиночество. Оно пронизывает меня острием шпаги. Я почти заколота, словно мушкетер, сраженный на дуэли беспощадным гвардейцем. Как больно колет тонкое острие. Это вам не нож, ни копье — это шпага. Колкая стальная шпага. Но она не может проколоть меня полностью. И потому мне очень тягостно и не хочется жить.

— Что ты такое говоришь? Как это не хочется жить? — возмущается Лиза. — У нас у всех бывают периоды, когда на душе больно, но не у всех до такой степени.

— Именно.

— Разберись в себе!

— Разбираюсь. Выводы неутешительны.

— Посмотри под другим углом.

— Думаешь, это может стать источником вдохновения? Возможно. Я сейчас пишу новый сборник. Он только загорается, вот-вот зачат. Мой младенец уже бьется в истерике и требует продолжения.

— Откуда он?

— Кто?

— Твой младенец, — поясняю я, жадно проглатывая жирный кусок.

— Он рожден одиночеством.

— Это как?

— Непорочно. Одиночество всегда непорочно — как божественная благодать. И я ощущаю биение его сердца. Строки рождаются сами собой. На счет три. Четверостишие! Я могу прочитать. Хотите?

— В другой раз. Не та обстановка.

— Верно. Обстановка не подходящая. Предпочитаю читать в поэтической лаборатории, на лоне природы, в сумраке уходящего солнца, на склоне коралловых рифов, на островах Индонезии — вот сакраментальные локусы земли. Там бы устраивать наши вечера! Это точки энергетической паранахвы.

— И чакры открываются, — добавляю я.

— И чакры. Между прочим, у настоящих поэтов чакры всегда на высоте. Ахматова тому яркий пример, а про Цветаеву уж молчу. Чего только стоит: «…я перчатку надела с правой на левую руку…» Не помню дословно, но гениально! Браво, маэстро! Но в современном мире — не актуально. В моде брутальные формы, суррогатный коктейль извращенных метафор. Вот вам поэзия двадцать первого века.

— Довольно о поэзии, — останавливаю я, не выдержав накала страстей.

— Мы с Германом еще не отойдем от твоего недавнего бенефиса, — смягчает Лиза, как прирожденная дипломатка. И откуда у нее столько талантов? Немыслимо. — Нам бы дозированно давать информацию. Мы не успеваем за полетом твоих мыслей.

— Куда нам до непризнанных гениев, — кисло выдавливаю я.

— Спасибо. Я не стою подобных оваций. Я солдат невидимого фронта, — причитает Адель. — Мой командир — слово, мой адмирал — слог, мой Бог — муза, и служу я не по контракту, а по призванию.

— Браво! Это тоже поэзия, — хлопает Лиза. — Ты не перестаешь меня удивлять. Ты вносишь интеллектуальную волну, обдаешь нас горячим душем постмодернистской беллетристики, — и с чего она заговорила на языке литераттрегеров. — Ты не даешь нам отупеть в реальности. Мы еще чего-то стоим. Мои сотрудницы мечтают с тобой познакомиться. Я же хвастаюсь, что вожусь с будущей иконой рифмы. Им не терпится пообщаться, они мечтают услышать твои шедевры, а я их успела заинтриговать и прочитала пару строчек. Надеюсь, ты не обидишься. Из старого, что давно стало классикой, про «колено ветра», «зыбкость отчаяния» и «песенку о море», ну и «четки на крови». По-моему, удачная подборка.

— Им понравилось?

— Еще бы! Читала на бис! К сожалению, только автор может передать все неуловимые интонации, явственный смысл и подводные течения. В общем, придется тебе пригласить их на твое ближайшее выступление. Они даже готовы купить приглашения.

— Я не коммерческий проект и не продаюсь за никчемные шершавые бумажки.

— Извини, я не хотела тебя обидеть. Воспринимай это как знак благодарности.

— Поэт должен быть голоден, — отважно проголосила Адель, — но это не значит, что он должен подыхать от истощения. Так и приходится брать мзду.

Адель вещала так, словно ее сборники разносились по стране миллионными тиражами. На моей памяти так продавался только Евтушенко, причем в свои лучшие годы. Но он-то как раз почти ничего и не поимел. Не то было время, и не те нравы. Адель действительно не пахла коммерцией, и на ее стишках денег не срубить, как и на других авторах. Поэзия не пользуется спросом, оставаясь уделом кучки вшивых интеллигентов и кафедральных филологических крыс. Неизвестно, почему Адель так и не окончила литературный институт или семинарию благородных девиц при полном пансионе? Похоже, поэт не куется в кузнице. Она самородок из неграненого камня. Без шуток нечто талантливое все же в ней было. И мне бы не помешало уважать ее, когда она не докапывается до моей сладкой девочки. Очень сладкой девочки Лизы Миндаль.

…Кое-как нам удалось повернуть крен разговора в иную плоскость. Поэзия осталась за бортом. Подружки переключились на обыденные бабские темы. Понтоваться нам ни к чему, и тем более незачем пестрить интеллектом.

Тоскливо слушая глупую болтовню, я вставлял незначительные фразы, давая возможность девчонкам наговориться от души, наивно предполагая, что им когда-нибудь это наскучит. Слепая наивность! У меня даже заложило уши. Они обсосали косточки всем знакомым, пробежались по современному театру, кинематографу и восточной кухне, обвинив меня, что я не пригласил их в японский ресторан.

Лиза и раньше трепетно относилась к дарам страны восходящего солнца. Кто ее приучил к этому? Неизвестно! Частенько она любила поиграть в гейшу. В нашей ванной пылились пестрые халаты с иероглифами и с соцветием оригами. Она и меня заставляла иногда подмечать тонкий вкус редких суши, но так и не проговорилась, кто был вдохновителем ее увлечений. Что за сенсей с полуметровой бородкой привлек ее вкус и сознание?

Слава Богу, Лиза не была фанатом в полном смысле. Совсем нет. Лиза очень эклектична как полиглот. Она не расставляла безделушки и мебель в традиции фен — шуй и не напивалась до упаду вонючим чаем из провинции Шень-Хуань, не играла деревянными палочками на нервах и не раскуривала омерзительные священные благовония для соединения истоков инь и янь. Но кое-какая пикантная деталь красовалась на ее теле. И мне она очень нравилась. Особая штучка располагалась на спине в области поясницы, чуть выше копчика. Красивая тату — роскошная змея с обведенным иероглифом над головой. Таким пышным и непонятным, как и остальные знаки. А под змеей — замысловатая латиница «LINI». Что она означает — черт его разберет! Расспросы ни к чему не привели. Лиза уверяла, что это безобидное духовное слово, а иероглиф — его перевод, то есть оригинальное выражение. А может это и не иероглиф вовсе, а просто неизвестный рисунок. «Змея — символ мудрости» — говорила любимая. И с этим нельзя не согласиться. Символ очень древний, намного древнее, чем символ Софии. Лиза и мудрость — синонимы. И нечто змеиное в Лизе было — та же мудрость, наверно, и жалила она дико приятно, а от ее яда я умирал каждую ночь. Смертельный и сладострастный яд. Как у королевской кобры. Еще одно подтверждение: Лиза — моя королева — моя мудрость и моя королевская кобра.

Сначала я предполагал, что «LINI» — перевод ее имени на забытый язык. Суфийский, вавилонский, или даже язык атлантов. Лиза томно улыбалась и не разочаровывала. Пусть, мол, думает так и не задает лишних вопросов, ведь ему все равно не постичь высшего смысла загадочной надписи, думала она, когда я парился над головоломкой. Довольно быстро я смирился и убедил себя, что так примерно и есть.

Тату я полюбил беззаветно. Почти как Лизу. Ласкам и поцелуям моим не было предела. Тату — любимая эрогенная зона Лизы. И я не мог представить другую истину. Пусть не самая возбуждающая эрогенная зона, но точно самая пикантная, исключительно для меня, самая трепетная, и всем напоказ. Зазнайка любила покрасоваться своей нарисованной прелестью, разгуливая в коротких шортиках или загорая на пляже. А я любил гладить ее и сдувать пылинки.

Мой первый нательный фетиш.

Фетиш навсегда…

Вскоре девушки заметили мою отстраненность.

— Герман, а ты чем похвастаешься? — спросила Лиза.

Как она читает меня как книгу? Легко, ведь я ее библия — суперкнига.

Откладываю остатки мяса и торжественно отвечаю:

— Дела в ажуре! Сегодня пополнил банковский счет. Сумму не назову — коммерческая тайна, но поживиться хватит. Я уже потратил немного. Но это останется между нами.

— Ты приготовил мне сюрприз? — спрашивает Лиза, как провидец.

— Ни слова! — я краснею и теряюсь как мальчик. — Не заставляй меня признаваться. Ты же догадываешься, что я не выношу допросов.

— Может, мне оставить вас, и Герман признается, — разумно предложила Адель.

— Что ты! Сюрприз подождет. Так мило сидим.

— Да уж, — соглашаюсь я.

Вкусный ужин даже поэзия Адель не испортит.

— А я собираюсь махнуть отдохнуть, — говорит Адель.

Ее чудо-салат уже покоится в желудке. Нелегкая задача для ее желчи, хотя она и не с таким хламом справлялась. Выдержит.

— Куда? — спрашивает Лиза, навострив стройные ушки.

— Куда-нибудь, — монотонно отвечает Адель.

Уши ее неприлично кривые. И если б не скрывающие их волосы, то она походила бы на орка из толкинистских эпосов. Хотя вопрос спорный. Иногда мне представляется, что она реликтовый крокодил, только без шкуры и хвоста, но с этим еще можно поспорить.

— Между чем ты колеблешься? — не унимается Лиза.

— Я даже не составила свой шорт-лист.

И здесь она в излюбленной теме.

— Ну, какие варианты на скидку?

— Хорватия, Черногория, и Непал.

— В Молдавии тоже весело, — вставляю я, поймав косой взгляд любимой.

— В Молдавию не едут, а уезжают оттуда, — парирует Адель. — Румыния! Хочу побывать в Трансильвании. Всегда мечтала взглянуть на места графа Дракулы — очень поэтично. Если есть на свете достойный мужчина, кому я готова отдаться в первую ночь — это он. Беспощадный граф Дракула. Он проколет меня сексуальными клыками и высосет всю мою голубую кровь.

— А ты что высосешь у него? — спрашиваю я, не отвлекаясь на сморщенный лоб Лизы.

— Я бы стала вампиршей и осталась бы в его графстве навсегда. Инфернально! — не обращает внимания на мои пошлости Адель.

— Тебя прельщает эта участь? — морщинки на лбу Лизы выстраиваются в карусель.

— Вполне. Бессмертие даровано не каждому.

— Попахивает садо-мазохизмом, — отмечаю я, отодвигая объедки. — Или экзорцизмом. У Мерлина Менсона подобная философия. Тебе бы с ним подружиться, пока он жив. Даруй ему бессмертие. Он неплохой проект, а в Россию его не заманишь. Церковь предаст анафеме.

Лиза распрямляет карусель и сжимает ладошки в кулак.

— Бессмертие — высшая благодать. Бессмертие даровано и нам. Знаете, в чем мы его постигаем?

Я не решался ответить, чтоб не ударить лицом в грязь, а Адель пока не покинула графство Дракулы.

— В сексе! В совокуплении. В вечном оргазме. Вот оно настоящее бессмертие. Бессмертие с большой буквы. И каждый постигает его в меру своих возможностей. «Оргонная» теория Райха тому научное доказательство, но создать аппарат вечного оргазма ему так и не удалось. Оргазм — подарок всевышнего, достояние человека.

Столь мощного экзерсиза я от любимой не ожидал. Моя чудная фантазерка иногда отвешивала гениальные прозрения, достойные Будды, а ее подкованность в психоанализе поражала. И я успел понять, что она не от мира сего, как ни от мира сего и Адель, поэтому они и не торопятся расставаться, а их ссоры не длятся долго. Но если от Адель несло приторным душком злословия и вычурным резонерством, основанным на врожденной поломке скисшего мозга, то от моей сладкой девочки веяло божеством. Вы справедливо заметите, что каждый влюбленный по уши боготворит свою половинку и делает из мухи слона, канонизируя любое слово любимой?! Но это не просто мои злоключения — правда жизни.

— В этом что-то есть, — задумчиво произнесла Адель. — Но секс вещь темная, многие в нем не ведают. Человек сам по себе есть секс. У англичан sex — пол, значит, сам по себе занимается сексом. Он и есть секс, и ему не нужны партнеры.

— Ты загнула! Не переноси свой опыт на мир, — смело говорю я, и даже Лиза не простреливает меня огненным взглядом.

— Я не исключаю, что меня хотят многие, — развивает тему Адель. — Даже вот тот тип за крайним столиком. Азиат! Пухлый, с черными усиками и с круглыми бычьими ноздрями. В шляпе! Видите? Он за твоей спиной, Герман! Не оборачивайся! Это неприлично. Но тот тип не спускает с меня глаз. Иногда и на Лизоньку поглядывает, сравнивает что ли? Тот тип! Точно. И сейчас не опускает глаз. Его заводит, что я заметила его. Он уже заряжается! Тот еще тип. Уставился. С чего бы это? Я не так уж и привлекательна. Красота здесь ни при чем. Во мне зажжен секс, и он уловил мой светоч. Светоч секса — вот вам новая философия. Получите и распишитесь на флейте водосточных труб, помяни его грешную душу. Светоч загорелся, и мне достаточно. А много экстаза мне ни к чему. Я очень чувствительная натура.

Меня так и тянет обернуться, чтоб посмотреть на этого идиота, разглядывающего Адель. Как он мог запасть на адепта живых мертвецов?!

Волевым движением я разворачиваюсь на девяносто градусов. Делая вид, что поправляю брюки, приподнимаю голову и краем глаза оглядываю зал, выпучив зрачки. Коварного азиата нет и в помине. На краю пустой столик с початой бутылкой вина.

— Опоздал! — язвит Адель. — Тот еще тип! Вышел. Не терпится подрочить! Я и не такие светочи зажигаю.

— Я тоже его не заметила, — говорит Лиза. — Нет здесь никаких азиатов, уж я бы разглядела. Он пялился на меня? Это я быстро подмечаю. Любая женщина ловит на себе мужской взгляд. Не волнуйся, Герман! Если он появится, я тебе покажу.

— Его точно не было?

— Я не заметила.

— Кончит и вернется, — уверяет Адель. — Тот еще тип!

Я готов заломить ей руки и отправить в мужской сортир, чтоб азиат кончил в нее, а не в раковину. Разворачиваясь, беру ананасовый сок, чтобы остудить пыл. Откровенные разговоры завели меня. Есть во мне что-то животное, и я тоже очень чувствительный. Гораздо чувствительней, чем Адель.

Достаю носовой платок и вытираю вспотевший лоб. В ресторане не жарко, но плоть горит, словно в жерновах дьявола. Адский котлован бурлит так, что одного бокала мне не хватает. Я подзываю официанта и повторяю заказ. Если бы я был монахом, то принялся бы читать мантры, но я не монах и мантры не входят в мой лексикон. И если бы я был схимником, то смердящий огонь не поджаривал бы плоть. Монахи сохраняют хладнокровие в любой ситуации. Им неведом порок. Сосредоточенность, сознание, целомудрие. Полный дзен.

Но я не монах….

— С вами не соскучишься, — кашляю я, справляясь с жаром.

— Азиат должен давно кончить!

— Прекрати!

— Но не возвращается.

— Ему достаточно, — предполагает Лиза. — Отправился проветриться.

— Есть одна смешная история. Интересно? — наугад предлагаю я, и девушки соглашаются выслушать.

Я не нашел ничего лучше, чем рассказать про проделки Владика Белкина. Кое-что приврал, кое-что приукрасил, но передал историю вполне талантливо и со вкусом, почти как прозаик. Я не собирался позорить приятеля, но так получилось автоматически. Не моя в том вина, а лишь следствие комичности ситуации. Обоим девчонкам нравится поучительная басня. Даже Крылов позавидовал бы, отвесив мне подзатыльник лишь за то, что в басне не появилось ни одной зверушки. И что с того? Белкин сам ведет себя как животное! И фамилия у него звериная. И кто зарекнется утверждать, что человек — не выходец из животного мира? Крылов не прав. И его подзатыльник я отправляю ему обратно. В следующий раз будет думать, прежде чем распускать руки на Германа Ластова. Мне пока рано склеивать ласты. Пусть он и великий творец, а я всего лишь дилетант, но хороший промоутер. Иногда льщу себе, но в наших кругах всякий грешен в словоблудии, поэтому, ни перед кем не извиняясь, заканчиваю назидательный рассказ.

Девочки в восторге.

— Лихая наездница, — томно прикусывает губки Лиза. — Владик получил по орешкам.

Лиза рада особенно. Рада за меня, как я здорово все изложил. У меня талант. Эта басня для тебя, детка. Все только для тебя…

Выпив чаю, они снова изредка посмеиваются, представляя Белкина с разодранной кожей и пластырем на лбу. Черный юмор всегда в цене. Чтоб полностью не уничтожить приятеля, я стараюсь прекратить тему. Лиза спрашивает, нет ли у меня в запасе других историй? Я отвечаю, что смешная история нынче редкость. Девушки соглашаются. Адель выдает комментарии из личного опыта. В ее захламленной кладовой имелись несколько похожих рассказов. Адель изложила их не так красноречиво и забавно, как я, но по-своему притягательно, отчего мне удалось даже посмеяться. Не все ржать над бедным Белкиным.

Ужин затягивается. Все чаще пробегают официанты, намекая, что нам пора либо заказывать дальше, либо сваливать. Бронь столика стоит не дешево, и простой сказывается на окупаемости. Достаточно потратив сегодня, мы спешим покинуть ресторан. Я достаю бумажник, готовясь раскошелиться за троих, но Адель сама раскрывает сумочку, доставая из кошелька приличную сумму. Ровно столько, сколько она должна плюс щедрые чаевые. Я проникаюсь к ней секундным уважением — она уже не так мне противна. Остальную сумму покрываю сам и веду подружек проветриться.

— Благодарю за приятный вечер, — говорит Адель. — Давно так от души не смеялась.

— Не за что! Мы редко видимся, — отвечаю я, ни на что не намекая.

— А мы с Адель стали часто общаться, — устало произносит Лиза.

Бедняжка утомилась, ей давно пора в кроватку видеть чудесные сны.

Приличия ради я предлагаю подвезти Адель, а она жестко отказывается. Что ни говори — настоящая феминистка, и в том ее неподражаемый плюс. Довольный данным обстоятельством я тороплю Лизу. Она о чем-то треплется с поэтессой, затем долго прощается, придерживая ее за локоть. В ход идут поцелуйчики и обнимашки. Ритуал выполнен с безукоризненной чистотой. Я говорю Адель: «До свидания!», словно выговаривая про себя: «Прощай!», и усаживаю Лизу в машину. В ту же минуту поэтесса ловко ловит такси и скрывается за тонированными стеклами.

Наконец-то мы от нее отделались.

Сев за руль, резко завожу двигатель. Лиза копается в сумочке.

— Домой? — спрашиваю я, предвкушая приятное продолжение.

— Ага, — кивает любимая, прикрывая зевоту.

— Твоя подруга наболтала сегодня столько несусветной чуши, — подмечаю я, выезжая на шоссе.

— А когда она говорила что-то дельное? — отвечает Лиза. — В этом ее прелесть. И я иногда говорю странности. Ты не замечаешь?

— Замечаю.

— Ну вот. Чем я хуже Адель? Мы два сапога пара. Когда-то расстались, а отныне вновь вместе. Где еще удастся сойтись двум взбалмошным сумасбродкам.

— Ты же не сумасбродка. Адель — да, но не ты.

— Шучу.

— Смешно, — улыбаюсь я.

Мне действительно хочется улыбаться, и улыбка не слезает с губ до подъезда. Лиза даже испуганно спрашивала, не перекосило ли меня по дороге — так я нелепо выглядел. Просто я счастлив, и меня точно перекосило, но от любви.

Не успев зайти за порог, я достал из кармана потаенную коробочку. Не удержался. Она терзала сердце весь путь. И я чуть не подарил колье в машине, остановившись на светофоре. На силу себя сдержал. Томительное ожидание всегда тяготит. Сегодня вдвойне.

— Что это? — спросила Лиза, сверкнув глазками.

Бьюсь об заклад, любимая знала, что там внутри. Лиза все знает наперед. Но я выдерживал паузу.

— Сюрприз, милая.

— Сюрприз? Как трогательно. Я не ожидала.

— Угадай, что там?

— Ума не прилажу.

— Держи!

Я протягиваю футлярчик, и Лиза резко вырывает его из рук. Она в яростном нетерпении. Не решается открыть, изучает с разных сторон, чуть потряхивает. Футляр красиво завернут в праздничную обертку, и догадаться сложно, разве что предположить, что в столь маленькую коробочку уместится лишь нечто миниатюрное.

— Открывай! — тороплю я, загораясь волнением.

Меня охватывает робость и смущение, понравится ей или нет, сочтет ли она подарок банальным, или он станет для нее откровением. Конечно, она отнесется к нему с радостью, поблагодарит меня, обнимет и поцелует, но мне хочется чего-то большего, чего-то ранее не виданного. Сам не знаю чего! Это пустая блажь. Лиза рядом, и этого вполне достаточно. Все остальное — суета сует.

Неловкими, но выверенными движениями Лиза срывает обертку и открывает крышку. Поднимает глаза, полные удивления, и достает колье, увенчанное россыпью драгоценных камней.

— Герман! Ты… мне… За что такие сокровища? — путается она в словах. У моей девочки перехватывает дыхание, и она чуть покачивается, переминаясь с ноги на ногу. — Супер! Я люблю тебя! Герман, это же безумно дорого!

— Все для тебя!

— Ты прелесть! Помоги мне надеть?

Я перехватываю колье и осторожно завожу его за шею, становясь сзади, справляясь с дрожью в пальцах. Застегиваю и целую шею. Лиза оборачивается и дарит мне чувственный поцелуй. Мы долго стоим у зеркала, прижимаясь телами.

Подарок понравился. Она не притворялась. Я знаю, когда она радуется от души. Я прошу подольше не снимать его. Лиза не соглашается, уверяя, что роскошные украшения носят по торжественным случаям. И сегодня она уже его носила, но обещает надевать колье раз в неделю. Я настаиваю на обратном. Лиза пытается отвертеться, но ради меня идет на уступку и обещает носить его, не снимая в ближайшие дни, чтоб привыкнуть. Колье достаточно скромное, и не особо привлекает внимание. Но Лиза уверяет, что офисные девчонки посинеют в приступе зависти. Пусть так, рассуждаю я, но они будут знать, как дорого ее ценят. Лиза снова бросается в мои объятия, а затем идет к бару, чтоб снова отметить вечер изящным вином.

Не имея ничего против, я открываю бутылку «Moet & Chandon», а Лиза подносит бокалы. Обычные счастливые моменты.

Сидя на диване, Лиза вернулась к старым проблемам, ведь они не решаются без усилий и с помощью безделушек.

— Помнишь, я предлагала тебе?

— Ты о вчерашнем предложении?

— Да.

— Я хотел его услышать.

Лиза вновь заметно волнуется. Ей тяжело дышать. Она держит в руке бокал — он колышется. Непонятное предвкушение и жжение под ложечкой охватывает меня. Что-то должно случиться.

— Помнишь, я предлагала тебе внести в нашу жизнь нечто новое? — робко начинает Лиза.

Смелее, детка. Смелее. Я почти догадываюсь, о чем ты.

— В нас нет былой страсти. То есть, конечно, есть, но это не то. Страсть всегда угасает, я знаю. Здесь нет виноватых. Естественный процесс, когда люди вместе постоянно. Скоро исполнится ровно год нашей совместной жизни. Ты сделал меня счастливой, Герман! Но я хочу, чтобы наше счастье не заканчивалось. Я хочу, чтобы оно развивалось. Я догадываюсь, что тебе нужны новые ощущения. Ты заглядываешься на других женщин. Многие тебе симпатичны. Я боюсь за тебя! Я жутко ревную! Даже на Адель ты смотрел по-особому!

— На Адель? Брось! Я терпеть ее не могу.

— Внешне возможно, но сигналы тела не спутать. Женщину в таких ситуациях не обманешь. Мы тонко улавливаем скрытые мужские пассажи.

— Но я…!

— Не оправдывайся! Это природа.

— Адель мне противна!

— Дело не в Адель. На ее месте окажется любая другая. Не сегодня, так завтра. Твои вечные походы по стриптиз — клубам — что это? Развлечение? Нет. Это поиск новой партнерши.

— А твои? — я начинаю нервничать.

Волнение сменилось нервозностью. Лиза задела меня за живое. За что так жестоко? Она отчасти права. Нет! Лиза всегда права.

— Мои — как раз развлечение. Женщины ходят в клубы пофантазировать, а мужчины попрактиковаться.

— Ха! С тобой бесполезно спорить.

— Воспринимай меня серьезно, пожалуйста?!

— О чем ты?! Да, мне самому неловко, что у нас не все гладко. Да, погас былой огонек. Нет, не потух, но пылает не так феерично что ли. Мы притерлись друг к другу, все попробовали. Наши эксперименты наскучили и закончились, все как бы поднадоело. Поверь, это не повод бросаться в загул. Я и не думал об этом. Давай попробуем открыть что-то другое?

— Об этом я и хотела поговорить. Знаешь, для того, чтобы вернуться к истокам нашей любви, чтоб разжечь угасающий костер чувств, я предлагаю найти нам пару.

— Что?

— Ты не ослышался.

— Ты серьезно? Даже не знаю…

— Это единственный выход, Герман! Семейную пару. Мужчину и женщину. Если изменять друг другу, то на виду. Так честнее и меньше вины. Это мой подарок тебе! Но я хочу равноправия. Проще было пригласить девочку и заняться любовью втроем, но я не любительница девочек, Герман. Я всегда предпочитала мужчин.

К чему-то похожему я готовился и взвешивал варианты. Лиза опять вычислила меня — я грезил об утехах втроем, намекая ей раньше. Хотел пригласить подружку, не сам, конечно, давал картбланш Лизе, чтоб она сама обо всем позаботилась. И я не давал конкретных рекомендаций, зная, как она любит творчество. Чего она только не вытворяет в постели. И я испробовал с ней все, или почти все. Почти все вдвоем. И только. Наше развитие требовало других участников. Я думал об этом, но стеснялся открыто признаться. Черт побери! Лучше просиживать в стриптиз-барах, чем открыто сказать любимой: «А не перепихнуться ли нам с компанией, дорогая? Парочку раз, а если понравится, можно и чаще. Без обязательств». Любимая снова шокировала меня. Ну, как шокировала? Я привык, что от моей хулиганки можно ожидать многого. Но такого? Пригласить пару?!

Немыслимо, но звучит вызывающе. Заманчиво вызывающе! Я никогда не размышлял, как это — делить свою любовь с кем-то другим? Как это переживать? Как это происходит, когда твою женщину имеет чужой, посторонний хряк? Видеть, как он ласкает ее, как осыпает поцелуями, как он входит в нее. Что более захватывающе? На глазах у любимой иметь другую, такую же чужую, такую же постороннюю женщину? Запредельные ощущения, требующие максимальной свободы и максимального доверия. Свободы и доверия. И отречения в себе и через себя. На этот шаг решится не каждый. Решусь ли я? May be! I love my bеbi, this is my life… Just for you… My sweet girl…

— Это есть то, чего нам сейчас не хватает, — продолжает Лиза. — Поверь, я испытала с тобой все, но уже месяц не получала оргазма, и я не виню тебя. Ты стараешься, ты делаешь все, что можешь. Проблема во мне. Мне все слишком быстро надоедает. И я предупреждала, что со мной будет сложно. Ты согласился, не думая о последствиях, ты даже не представлял, насколько будет сложно. Я предупреждала, Герман, я предупреждала. Теперь отвечай за свои слова.

— Не торопи. Не так это просто. Хм… я словно кретин, не способный сосчитать дважды два. Целая пара… Женщина еще куда ни шло, но мужик? Жуть.

— Не будь эгоистом!

— Я эгоист. Наверно, так и есть. Какая-то левая парочка?! Да, если мы пообещали честность, открытость и доверие, то это было бы выходом… Но как я смирюсь, что кто-то будет с тобой.

— А я? Ты вводишь двойные стандарты.

— О! Это сложно! А если я не соглашусь?

— Тогда у нас нет будущего! — безапелляционно прозвучала Лиза.

Это слишком жестоко. Я не ожидал от нее. О, Боги! Я всегда мало что ожидаю. Лиза разъедает меня, уничтожает, а я сгораю в своей любви. Как ей отказать? Как сохранить наши отношения?! Но как согласиться с подобным хаосом, не разрушив их? Дилемма сто очков! В такой безвыходной ловушке мне не приходилось быть. Но я раб любви. Раб бесчеловечной любви к Лизе…

— Очень щекотливая ситуация, — осторожно произношу я. — Отдаться кому-то… Отдать тебя… Первому встречному. Соберусь с мыслями, нужно хотя бы присмотреться, познакомиться с этими людьми. Здесь как-никак требуется симпатия… и нечто большее. Правильно? Ты ставишь меня в ножницы, и у меня нет выбора. Острые ножницы — можно порезаться. Ты шантажируешь меня, Лиза!

— То есть, согласен? — пристально смотрит она в глаза.

— Можно рискнуть, — капитулирую я, испытывая облегчение. — Так мы узнаем, насколько любим. Без иллюзий. Без стыда. Без оглядки. У тебя был опыт?

— Нет.

— Это хорошо. Как и у меня.

— Я люблю тебя, — шепчет Лиза и падает ко мне на колени.

Она целует мои бедра и прижимается сильней и сильней, а я испытываю прилив неисчерпаемой нежности, как в лучший период нашей любви. Как тогда в первый раз… Лиза продолжает ласкать мои бедра. Ее ладонь проникает под брюки. Я чувствую ее горячее дыхание и юркий змеиный язык. Лиза не дает мне опомниться. Змеиный язык щекочет плоть. Я погружаюсь все глубже. Лиза не задыхается. Ее движения размеренны, плавны, и волосы колышутся, прижимаясь к животу.

Я не выдерживаю, и после глубокого вдоха извергаюсь фонтаном. Лиза не отпускает, продлевая мое блаженство. Затем резко откидывается на спину, и я отвечаю ей взаимностью, но сначала переворачиваю ее на живот и прилипаю к ее шаловливой змейке. Здесь сокрыта Лизина сущность. Придется отблагодарить это воплощение мудрости. Я провожу языком по змее слева на право, справа налево, задевая росписи иероглифа. Опускаюсь ниже, вылизываю каждую букву: L… I… N… I.., и снова L… I… N… I…

Моя сладкая девочка тихо стонет и требует меня на бис. Она снова ложится на спину, и я отвечаю взаимностью. Только чуточку ниже… Так же неистово, так же нежно…

За ночь мы повторили три раза.

Лиза так и не кончила.

Мне стало немного грустно, ведь я старался изо всех сил и превзошел себя.

Лиза благодарна и преданна, но она не достигла пика блаженства.

Моя сладкая девочка хочет новые ощущения. И ради нее я готов переступить через себя, расставшись с ревностью и эгоизмом.

Лиза хотела этого, и она получит сполна…

***
***

Оглавление

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Infernal предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я