Ожерелье королевы
Александр Дюма

«Ожерелье королевы» – роман о самой скандальной придворной истории XVIII века. Королева влюбляется, кардинала обманывают, графиня присваивает бриллианты, а Калиостро предсказывает будущее – закрученный сюжет от мастера историко-приключенческого жанра А. Дюма.

Оглавление

Из серии: Записки врача

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Ожерелье королевы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Перевод с французского

Разработка серии Е. Соколовой

Оформление переплета Н. Ярусовой

В коллаже на обложке использованы репродукции работ художника Александра Рослина

© И. Русецкий. перевод. Наследники. 2015

© Л. Цывьян. перевод. Наследники. 2015

© Е. Баевская. Перевод. 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Пролог

1. Старый дворянин и старый дворецкий

В один из первых дней апреля 1784 года примерно в три часа с четвертью пополудни наш старый знакомец, убеленный сединами маршал де Ришелье, подправил брови ароматической краской, оттолкнул рукою зеркало, которое держал камердинер, сменивший, но не полностью заменивший преданного Рафте, покачал головой и со свойственным одному ему выражением промолвил:

— Ну что ж, теперь недурно.

Он встал с кресла и залихватским щелчком стряхнул пылинки белой пудры, просыпавшиеся с парика на короткие штаны из небесно-голубого бархата.

Затем, оттягивая носок и плавно скользя по паркету, он проделал несколько кругов по туалетной комнате и позвал:

— Дворецкого ко мне!

Минут через пять появился дворецкий, одетый в парадную ливрею.

Маршал принял серьезный, соответствующий обстоятельствам вид и осведомился:

— Надеюсь, вы подготовились к обеду как следует?

— Разумеется, ваша светлость.

— Я ведь передал вам список приглашенных, не так ли?

— И я в точности запомнил их число, ваша светлость. Девять персон, правильно?

— Персоны персонам рознь, сударь.

— Да, ваша светлость, но…

Маршал прервал дворецкого нетерпеливым жестом — едва заметным и вместе с тем величественным.

— «Но» — это не ответ, сударь мой! И кроме того, всякий раз, когда я слышу слово «но» — а за восемьдесят восемь лет я уже слышал его не единожды, — мне, как это ни прискорбно, становится ясно, что далее последует какая-нибудь глупость.

— Ваша светлость!..

— Во-первых, в котором часу вы собираетесь подать обед?

— Буржуа обедают в два, ваша светлость, судейские — в три, а знать — в четыре.

— А я, сударь?

— Сегодня вы, ваша светлость, будете обедать в пять.

— В пять, вот как?

— Да, ваша светлость, как король.

— Почему же как король?

— Потому что в списке, который я имел честь от вас получить, присутствует имя короля.

— Отнюдь, сударь мой, вы ошибаетесь; на сегодня я августейших особ не приглашал.

— Ваша светлость изволит шутить со своим преданным слугой, и я благодарю вас за оказанную честь. Но среди приглашенных есть господин граф Хага…

— Так что ж?

— Но ведь граф Хага — король.

— Короля с таким именем я не знаю.

— Прошу меня извинить, ваша светлость, — поклонившись, проговорил дворецкий, но я думал, я полагал…

— Думать вам никто не приказывал, сударь мой! Полагать что-либо — это не ваше дело. Вам надобно только читать распоряжения, которые я отдаю, без каких бы то ни было рассуждений. Когда я желаю, чтобы вам что-либо было известно, я говорю об этом, а коль скоро я молчу, значит, не хочу вас ни во что посвящать.

Дворецкий поклонился снова — на сей раз даже с большим почтением, чем если бы перед ним находился сам король.

— Поэтому, сударь, — продолжал старый маршал, — раз я августейших особ не приглашал, извольте накормить меня обедом как всегда, то есть в четыре часа.

При этих словах лицо дворецкого исказилось так, словно ему только что объявили смертный приговор. Он побледнел и даже несколько согнулся под тяжестью нанесенного удара.

Затем, собрав в отчаянье последние силы, он выпрямился и отважно возразил:

— Пусть будет так, как угодно Господу, но вы, ваша светлость, отобедаете в пять часов.

— Это еще почему? — вскинулся маршал.

— Потому что подать обед раньше физически невозможно.

— Сударь мой, вы служите у меня уже лет двадцать, если не ошибаюсь? — спросил старик, надменно покачав головой, которой возраст, казалось, еще не коснулся.

— Двадцать один год, месяц и две недели, ваша светлость.

— Так вот, сударь мой, к двадцати одному году, месяцу и двум неделям вы не прибавите более ни дня, ни даже часа. Понятно? — нахмурившись и поджав тонкие губы, ответствовал маршал. — Сегодня вечером можете начинать подыскивать себе нового хозяина. Я не потерплю, чтобы слово «невозможно» произносилось у меня в доме. Привыкать к нему в моем возрасте уже поздно: у меня нет на это времени.

Дворецкий поклонился в третий раз и проговорил:

— Сегодня вечером я возьму у вашей светлости расчет, однако до самой последней минуты буду отправлять свою службу как должно.

С этими словами он отступил на два шага к двери.

— Что значит «как должно»? — вскричал Ришелье. — Зарубите себе на носу, сударь: здесь все должно делать так, как мне нужно! Я желаю обедать в четыре, и мне не надобно, чтобы вы сажали меня за стол на час позже.

— Господин маршал, — сухо отозвался дворецкий, — я служил экономом у его светлости принца де Субиза и управляющим у его светлости принца кардинала Луи де Рогана. У первого из них изволил обедать раз в год его величество покойный король Франции, у второго — его величество император австрийский изволил обедать раз в месяц. Поэтому, ваша светлость, я знаю, как следует принимать коронованных особ. У принца де Субиза король Людовик Пятнадцатый бывал под именем барона де Гонесс, но все равно это был король. У другого из них, то есть у принца де Рогана, император Иосиф называл себя графом Пакенштайнским, но все равно это был император. Сегодня вы, господин маршал, принимаете графа Хагу, но, как вы его ни назовете, он все равно останется королем Швеции. Или сегодня вечером я покину ваш дом, господин маршал, или с господином графом Хагой здесь будут обращаться как с королем.

— А я уже битый час пытаюсь вам это запретить, поскольку граф Хага желает сохранить самое строгое и непроницаемое инкогнито. Узнаю, черт возьми, дурацкую суетность лакейских душонок! Не корону вы чтите, а себя, пользуясь для этого нашими экю!

— Я и в мыслях не допускаю, — колко парировал дворецкий, — что ваша светлость всерьез говорит о деньгах.

— Ну что вы, сударь, — в некотором смущении запротестовал маршал. — Деньги! Да кто говорит о деньгах! Прошу вас, не надо ставить все с ног на голову, я только хотел подчеркнуть, что не желаю, чтобы здесь упоминали о короле.

— Но, господин маршал, за кого вы меня принимаете? Неужто вы считаете, что я способен на столь необдуманный поступок? Никто не собирается упоминать о короле.

— Тогда не упрямьтесь и приготовьте обед к четырем часам.

— Это невозможно, господин маршал, так как в четыре еще не прибудет то, чего я жду.

— Чего же вы ждете? Какую-нибудь рыбу, как господин Ватель[1]?

— Вот еще, при чем тут Ватель, — пробормотал дворецкий.

— Вам, кажется, не по вкусу такое сравнение?

— Да нет, просто благодаря удару шпагой, которым он покончил с собой, господин Ватель приобрел бессмертие.

— Ах, так вы полагаете, что ваш собрат заплатил за славу слишком дешево?

— Нет, ваша светлость, но подумайте сами: сколько таких же, как я, дворецких мучаются, сносят обиды и унижения гораздо худшие, нежели удар шпагой, и тем не менее не обретают бессмертия!

— Но не думаете ли вы, сударь мой, что для бессмертия нужно быть либо членом Академии[2], либо мертвецом?

— Коли на то пошло, ваша светлость, лучше уж оставаться в живых и исполнять свой долг. Не стану я умирать и исполню свой долг так же, как это сделал бы Ватель, будь господин принц Конде чуточку терпеливее и подожди он еще с полчаса.

— Но вы же посулили мне какие-то чудеса? Весьма ловко с вашей стороны.

— Нет, ваша светлость, никаких чудес.

— Чего же в таком случае вы ждете?

— Вы действительно хотите знать, ваша светлость?

— Еще бы! Мне очень любопытно.

— Я жду, ваша светлость, бутылку вина.

— Бутылку вина? Объяснитесь же! Это становится интересным.

— Дело вот в чем, ваша светлость. Его величество король Швеции, я хотел сказать, его сиятельство граф Хага, не пьет ничего, кроме токайского.

— Как! Неужели в моих погребах не найдется токайского? Если так, то эконома надо гнать в три шеи.

— Нет, ваша светлость, у вас есть еще около шестидесяти бутылок.

— Стало быть, вы полагаете, что граф Хата выпивает за обедом шестьдесят одну бутылку?

— Немного терпения, ваша светлость. Когда господин граф Хата впервые посетил Францию, он был тогда только наследным принцем. Однажды он обедал у покойного короля, который как раз получил дюжину бутылок токайского от его величества императора Австрийского. Вам известно, что отборное токайское попадает только в императорские погреба и что даже монархи пьют его лишь в том случае, если получают в подарок от его императорского величества?

— Известно.

— Так вот, ваша светлость, из того вина, что отведал тогда наследный принц и нашел восхитительным, сейчас осталось только две бутылки.

— Вот как?

— Да, и одна из них все еще находится в погребах короля Людовика Шестнадцатого.

— А другая?

— А другая похищена, — с улыбкой триумфатора заявил дворецкий, который понял, что после долгой борьбы его победа уже близка.

— Похищена? Кем же?

— Одним моим другом, экономом покойного короля, человеком, который многим мне обязан.

— Так, и, стало быть, он вам ее отдал.

— Конечно, ваша светлость, — гордо ответил дворецкий.

— И что вы с нею сделали?

— Поместил в погреб своего хозяина, ваша светлость.

— Вашего хозяина? Кто же был в те времена вашим хозяином, сударь?

— Его светлость принц кардинал де Роган.

— Господи, так это было с Страсбурге?

В Саверне.

— И вы послали кого-то за этой бутылкой, чтобы ее доставили мне? — воскликнул старый маршал.

— Вам, ваша светлость, — ответил дворецкий тоном, в котором явно звучало еще одно слово: «Неблагодарный!»

Герцог де Ришелье схватил верного слугу за руку и вскричал:

— Прошу меня извинить, сударь, вы — король дворецких!

— А вы хотели меня прогнать! — укорил хозяина тот, сопроводив свои слова непередаваемым движением головы и плеч.

— Я заплачу вам за эту бутылку сотню пистолей.

— И еще сотню вам будет стоить доставка, так что в общей сложности получается двести. Но ваша светлость должны признать, что это даром.

— Я признаю все, что вам будет угодно, сударь, а пока с сегодняшнего дня вы будете получать двойное жалованье.

— Но, ваша светлость, я этого не заслужил, я всего лишь исполнял свой долг.

— А когда прибудет ваш гонец, посланный за этой бутылкой?

— Рассудите сами, ваша светлость, терял я время попусту или нет. Когда ваша светлость объявили мне об обеде?

— Кажется, три дня назад.

— Гонцу, который будет скакать во весь опор, требуется двадцать четыре часа на дорогу туда и столько же — на обратную.

— Остается еще двадцать четыре часа. Признайтесь, монарх дворецких, на что вы их употребили?

— Увы, ваша светлость, я их потерял. Мысль о вине пришла мне в голову лишь на следующий день после того, как вы вручили мне список приглашенных. Теперь добавьте время, необходимое для совершения сделки, и вы поймете, ваша светлость, что, назначая обед на пять часов, я просил о совершенно необходимой отсрочке.

— Как! Бутылка еще не здесь?

— Нет, ваша светлость.

— Боже милосердный! А вдруг ваш собрат из Саверна проявит такую же преданность принцу де Рогану, какую вы проявляете ко мне?

— Я не понимаю вас, ваша светлость.

— Вдруг он откажется отдать бутылку, как сделали бы, несомненно, вы на его месте?

— Я, ваша светлость?

— Нуда. Надеюсь, вы никому не отдали бы подобную бутылку, хранись она в моем погребе?

— Покорно прошу меня извинить, ваша светлость, но если бы кто-то из моих собратьев, которому предстояло бы принимать короля, попросил у меня бутылку вашего лучшего вина, я отдал бы ее, не колеблясь ни секунды.

— Вот как, — слегка скривился маршал.

— Помогай сам, и тебе помогут, ваша светлость.

— Вы меня немного успокоили, — со вздохом проговорил маршал, — но риск все же есть.

— Какой, ваша светлость?

— А вдруг бутылка разобьется?

— Ох, ваша светлость, еще не случалось, чтобы кто-нибудь разбивал бутылку стоимостью в две тысячи ливров.

— Ладно, я был не прав, не будем больше об этом. Так когда же прибывает ваш гонец?

— Ровно в четыре часа.

— В таком случае что нам мешает сесть за обед в четыре? — снова принялся за свое маршал, упрямый как мул.

— Ваша светлость, вино должно отдыхать в течение часа — и то лишь благодаря изобретенному мною способу. В противном случае оно отдыхало бы три дня.

Потерпев поражение и на этот раз, маршал отвесил дворецкому поклон в знак того, что сдается.

— К тому же, — продолжал тот, — ваши приглашенные, зная, что им предстоит честь обедать за одним столом с господином графом Хагой, раньше половины пятого не явятся.

— А это еще почему?

— Ну как же, ваша светлость, вы ведь, если не ошибаюсь, пригласили графа Делоне, госпожу графиню Дюбарри, господина де Лаперуза, господина де Фавраса, господина де Кондорсе[3], господина де Калиостро и господина де Таверне?

— И что из этого следует?

— Начнем по порядку, ваша светлость. Господин Делоне приедет прямо из Бастилии, а по обледенелым дорогам из Парижа сюда не меньше трех часов езды.

— Да, но он выедет сразу после того, как заключенным будет подан обед, то есть в полдень, — это я знаю точно.

— Простите, ваша светлость, но с тех пор, как вы побывали в Бастилии, обеденное время там изменилось, теперь там обедают в час пополудни.

— Да, сударь мой, век живи, век учись. Благодарю вас, и продолжайте.

— Госпожа Дюбарри едет из Люсьенны, то есть все время под гору и по сплошной гололедице.

— О, это не помешает ей приехать вовремя. С тех пор как она перестала быть фавориткой герцога, она правит лишь баронами. Поймите и вы меня, сударь: я хочу приступить к обеду пораньше из-за господина де Лаперуза, который сегодня вечером отбывает и будет поэтому торопиться.

— Ваша светлость, господин де Лаперуз находится сейчас у короля и беседует с его величеством о географии и космографии. Так скоро король господина де Лаперуза не отпустит.

— Возможно, вы правы.

— Это точно, ваша светлость. Так же получится и с господином де Фаврасом, который беседует сейчас с графом Прованским о новой пьесе господина Карона де Бомарше.

— Вы имеете в виду «Женитьбу Фигаро»?

— Ее, ваше светлость.

— Известно ли вам, сударь, что вы — образованный человек?

— В свободное время я читаю, ваша светлость.

— Но у нас есть еще господин де Кондорсе, который как геометр, должно быть, отличается большой пунктуальностью.

— Это так, но он станет рассчитывать время и в результате опоздает на полчаса. Что же до господина де Калиостро, то он иностранец и живет в Париже недавно, поэтому, скорее всего, еще недостаточно осведомлен о порядках в Версале и может заставить себя ждать.

— Итак, — подытожил маршал, — если не считать Таверне, вы перечислили всех моих приглашенных, причем в последовательности, достойной Гомера, а также бедняги Рафте.

Дворецкий поклонился и ответил:

— Я не упомянул о господине де Таверне, потому что он — старый друг и поступит сообразно с обстоятельствами. Мне кажется, ваша светлость, мы не забыли никого из приглашенных?

— Нет, все точно. Где вы собираетесь подавать обед?

— В большой столовой, ваша светлость.

— Мы там замерзнем.

— Ее топят уже трое суток, ваша светлость, я поддерживаю там температуру в восемнадцать градусов.

— Прекрасно! Однако уже бьет половину. — Маршал бросил взгляд на часы.

— Да, сударь, уже половина пятого, и я слышу во дворе стук копыт. Это прибыла бутылка токайского.

— Служили бы мне так еще лет двадцать! — сказал старый маршал, поворачиваясь к зеркалу, тогда как дворецкий бросился в буфетную.

— Двадцать лет! — со смехом повторил чей-то голос, тут же оторвавший герцога от зеркала. — Двадцать лет! Я желаю вам этого, мой дорогой маршал, но тогда мне будет шестьдесят, я стану совсем старухой.

— Это вы, графиня? — воскликнул маршал. — Сегодня вы первая. Боже, как вы всегда свежи и хороши!

— Скажите лучше, «окоченели», герцог.

— Прошу вас, пройдемте в будуар.

— Вот как? Разговор с глазу на глаз, маршал?

— Нет, втроем, — раздался чей-то надтреснутый голос.

— Таверне! — вскричал маршал. — Вечно испортит весь праздник, — добавил он на ухо графине.

— Вот фат! — рассмеявшись, бросила графиня, и все трое прошли в соседнюю комнату.

2. Лаперуз

В тот же миг приглушенный стук колес по заснеженным плитам двора известил маршала о прибытии остальных гостей, и вскоре благодаря распорядительности дворецкого девять приглашенных уселись за овальный стол в столовой; девять лакеев, немых, словно тени, проворных, но без торопливости, предупредительных, но без навязчивости, заскользили по коврам, не задевая ни самих гостей, ни даже их кресла, покрытые мехами, в которых буквально утопали сидящие за столом.

Гости маршала наслаждались нежным теплом, струящимся от печей, ароматами мяса, букетами вин, а после супа завязалась и застольная беседа.

Ни звука не доносилось снаружи, так как ставни были плотно прикрыты, внутри также царила полная тишина: не звякала ни тарелка при перемене, ни столовое серебро, бесшумно появлявшееся на столе из буфетной, и даже дворецкий отдавал приказы лакеям не шепотом, а взглядом.

Минут через десять приглашенные почувствовали, что они в столовой одни — слуги казались столь немыми и бесплотными, что обязательно должны были быть и глухими.

Г-н де Ришелье первым нарушил царившее за столом молчание, обратившись к соседу справа:

— Почему вы ничего не пьете, господин граф?

Тот, к кому были обращены эти слова, был блондином лет сорока, невысоким, но широким в плечах; в его обычно грустных светло-голубых глазах порою мелькала искорка оживления, все черты его породистого, открытого лица выражали врожденное благородство.

— Я пью лишь воду, маршал, — ответил он.

— Но только не у Людовика Пятнадцатого, — возразил герцог. — Я имел честь обедать у него вместе с вами, господин граф, и тогда вы осмелились попробовать вина.

— Да, это чудное воспоминание, господин маршал. В семьдесят первом году я действительно пил там токайское из императорских погребов.

— Такое же вино мой дворецкий имеет честь наливать вам в эту минуту, господин граф, — сообщил Ришелье и поклонился.

Граф Хага поднял бокал к глазам и посмотрел сквозь него на свечи. Они сияли, словно расплавленные рубины.

— Действительно, — подтвердил он. — Благодарю вас, господин маршал.

Граф произнес слова благодарности с таким благородством и изяществом, что присутствующие в едином порыве поднялись с кресел и воскликнули:

— Да здравствует его величество!

— Правильно, — подхватил граф Хага, — да здравствует его величество король Франции! Не так ли, господин де Лаперуз?

— Господин граф, — ответил капитан негромко и почтительно, как человек, привыкший разговаривать с коронованными особами, — я покинул короля час назад, и он был ко мне так добр, что никто громче меня не воскликнет: «Да здравствует король!» Однако, поскольку через час я поскачу на почтовых к морю, где меня дожидаются два корабля, отданные под мою команду его величеством, и окажусь далеко отсюда, я прошу у вас разрешения приветствовать сейчас другого короля, которому я был бы рад служить, не будь у меня столь хорошего господина.

И, подняв бокал, г-н де Лаперуз скромно поклонился графу Хаге.

— Вы правы, сударь, мы все готовы выпить за здоровье господина графа, — вмешалась г-жа Дюбарри, сидевшая слева от маршала. — Только пусть этот тост провозгласит наш старейшина, как выражаются в парламенте.

— Любопытно бы знать, Таверне, на кого тут намекают — на тебя или на меня? — рассмеялся маршал, бросив взгляд на старого друга.

— Не думаю, — заметил гость, помещавшийся напротив маршала де Ришелье.

— Чего вы не думаете, господин де Калиостро? — пронзительно взглянув на него, спросил граф Хага.

— Я не думаю, господин граф, — с поклоном отвечал Калиостро, — что наш старейшина — господин де Ришелье.

— О, вот это славно! — воскликнул маршал. — Похоже, речь идет о тебе, Таверне.

— Да полно, я же моложе тебя на восемь лет. Я родился в тысяча семьсот четвертом году, — возразил почтенный старец.

— Неужто вам восемьдесят восемь лет, господин герцог? — удивился г-н де Кондорсе.

— Увы, это так. Подсчитать несложно, особенно такому математику, как вы, маркиз. Я родился в прошлом веке, в великом веке, как его называют, в тысяча шестьсот девяносто шестом году.

— Невероятно! — заметил Делоне.

— О, будь здесь ваш отец, господин губернатор Бастилии, он ничего невероятного в этом не усмотрел бы, так как я был у него на пансионе в тысяча семьсот четырнадцатом году.

— Уверяю вас, — вмешался г-н де Фаврас, — что старейшина среди нас — вино, которое господин граф Хага как раз наливает себе в бокал.

— Вы правы, господин де Фаврас, этому токайскому — сто двадцать лет, — отозвался граф. — Ему и принадлежит честь быть поднятым за здоровье короля.

— Минутку, господа, я протестую, — заявил Калиостро, оглядывая присутствующих умными, живыми глазами.

— Протестуете против права этого токайского на старшинство? — раздались голоса сотрапезников.

— Разумеется, потому что эту бутылку запечатывал я, — спокойно пояснил граф.

— Вы?

— Да, я. Это случилось в день победы, одержанной Монтекукколи[4] над турками в тысяча шестьсот шестьдесят четвертом году.

Эти слова, произнесенные Калиостро с непоколебимой серьезностью, были встречены взрывом хохота.

— В таком случае, сударь, — сказала г-жа Дюбарри, — вам должно быть около ста тридцати лет — я прибавила десяток лет, потому что вы ведь должны были умудриться налить это прекрасное вино в такую большую бутылку.

— Когда я производил эту операцию, мне было больше десяти лет, сударыня, поскольку через день его величество император Австрийский оказал мне честь, поручив поздравить Монтекукколи, который своею победой при Санкт-Готхарде отомстил за поражение в Словении[5], когда неверные в тысяча пятьсот тридцать шестом году наголову разбили имперцев, моих друзей и товарищей по оружию.

— Значит, — с той же невозмутимостью, что и Калиостро, проговорил граф Хага, — в то время вам должно было быть не менее десяти лет, раз вы лично присутствовали при этой памятной битве.

— Ужасный был разгром, господин граф, — с поклоном промолвил Калиостро.

— Но все-таки не такой, как поражение при Креси, — улыбнувшись, заметил Кондорсе.

— Это верно, сударь, — с не менее ясной улыбкой отозвался Калиостро, — поражение при Креси было ужасным еще и потому, что разгром потерпела не только армия, но и вся Франция. Но следует признать, что англичане добились победы не очень-то честным путем. У короля Эдуарда были пушки, о чем понятия не имел Филипп Валуа[6], точнее, во что он никак не хотел поверить, хотя я его и предупреждал, что своими глазами видел четыре орудия, которые Эдуард купил у венецианцев.

— Ах, так вы знали Филиппа Валуа? — осведомилась г-жа Дюбарри.

— Сударыня, я имел честь быть в числе тех пятерых сеньоров, которые сопровождали его, когда он покидал поле битвы, — ответил Калиостро. — Я приехал во Францию с несчастным престарелым королем Богемии, который был слеп и велел себя убить, когда узнал, что все пропало.

— О Боже, сударь, — воскликнул Лаперуз, — вы и представить не можете, как мне жаль, что вместо битвы при Креси вы не наблюдали за сражением при Акции[7].

— Почему же, сударь?

— Да потому, что вы смогли бы сообщить мне кое-какие подробности по части навигации, которые, несмотря на прекрасный рассказ Плутарха, для меня не очень-то ясны.

— Какие именно, сударь? Я буду счастлив, если смогу вам чем-либо помочь.

— Так вы там были?!

— Нет, сударь, я был тогда в Египте. Царица Клеопатра поручила мне пересоставить Александрийскую библиотеку[8]. Я подходил для этой работы более других, поскольку знал лично лучших античных авторов.

— Вы видели царицу Клеопатру, господин Калиостро? — вскричала графиня Дюбарри.

— Как вижу вас, сударыня.

— Она была в самом деле красива или это только легенда?

— Вы сами знаете, госпожа графиня, что красота — понятие относительное. В Египте Клеопатра была королевой и красавицей, а в Париже смогла бы претендовать лишь на роль хорошенькой гризетки.

— Не следует отзываться дурно о гризетках, господин граф.

— Да Боже меня упаси!

— Итак, Клеопатра была…

— Невысокого роста, худощавой, живой, остроумной. Елаза у нее были большие и миндалевидные, нос греческий, зубы жемчужные, а рука — как у вас, сударыня: она была поистине достойна держать скипетр. Да вот, кстати, алмаз, который она мне подарила и который достался ей от ее брата Птолемея: она носила его на большом пальце.

— На большом пальце? — воскликнула г-жа Дюбарри.

— Да, по тогдашней египетской моде, а я видите! — с трудом надеваю его на мизинец.

Сняв с пальца перстень, он передал его г-же Дюбарри.

Алмаз и вправду был восхитителен — столь чистой воды и так искусно огранен, что мог стоить тридцать, а то и все сорок тысяч франков.

Обойдя стол, перстень вернулся к Калиостро, который невозмутимо надел его обратно на мизинец и сказал:

— Я вижу, вы мне не верите; с подобным роковым недоверием мне приходится бороться всю жизнь. Поплатились за это многие: Филипп Валуа — когда я советовал ему открыть Эдуарду путь к отступлению; Клеопатра — когда я предсказывал, что Антоний будет разбит; троянцы — когда во поводу деревянного коня я говорил им: «Кассандра вдохновлена свыше, послушайтесь Кассандру».

— Это невозможно! — воскликнула сквозь одолевавший ее хохот г-жа Дюбарри. — В жизни не видела, чтобы человек мог быть таким серьезным и в то же время таким забавником.

— Уверяю вас, — с поклоном ответил Калиостро, — что Ионафан был еще большим забавником, чем я. О, что это был за очаровательный товарищ! Когда Саул его убил, я чуть с ума не сошел от горя[9].

— Послушайте, граф, — вмешался герцог де Ришелье, — если вы не остановитесь, то сведете с ума беднягу Таверне: он так боится смерти, что смотрит на вас испуганными глазами, поскольку поверил в ваше бессмертие. Скажите, но только откровенно: вы бессмертны или нет?

— Вы спрашиваете, бессмертен ли я?

— Вот именно.

— Этого я не знаю, но точно могу сказать одно.

— Что же именно? — спросил Таверне, слушавший графа с более напряженным вниманием, чем остальные.

— А то, что я и вправду был свидетелем всего, о чем тут говорил, и знавал всех, о ком тут упоминал.

— Вы знали Монтекукколи?

— Как знаю вас, господин де Фаврас, и даже ближе: вас я имею честь видеть во второй или в третий раз, тогда как с этим опытным стратегом прожил в одной палатке почти год.

— И вы знали Филиппа Валуа?

— Я уже имел честь сообщить вам об этом, господин де Кондорсе. Только потом он вернулся в Париж, а я покинул Францию и вернулся в Богемию.

— А Клеопатру?

— Да, госпожа графиня, и Клеопатру. Я уже говорил, что у нее были такие же, как у вас, черные глаза и грудь, почти столь же прекрасная, как ваша.

— Но, граф, откуда вы знаете, какая у меня грудь?

— У вас она такая же, как у Кассандры, сударыня, и в довершение всего у нее, как и у вас, или, вернее, у вас, как и у нее, слева, на уровне шестого позвонка, есть черное родимое пятнышко.

— Но вы же просто чародей, граф!

— Э нет, маркиз, — со смехом возразил маршал де Ришелье, — об этом рассказал ему я.

— А откуда это известно вам?

— Семейная тайна, — поджав губы, ответил маршал.

— Отлично, отлично, — пробормотала г-жа Дюбарри. — Ей-богу, маршал, когда идешь к вам, нужно накладывать двойной слой румян. — И, повернувшись к Калиостро, добавила: — Значит, сударь, вы владеете секретом молодости, потому что для своих трех-четырех тысяч лет выглядите едва ли на сорок.

— Да, сударыня, у меня есть секрет молодости.

— Омолодите же меня в таком случае!

— Вам, сударыня, это ни к чему: чудо уже свершилось. Ведь человеку столько лет, на сколько он выглядит, а вам не дашь и тридцати.

— Это лишь учтивость с вашей стороны.

— Нет, сударыня, так оно и есть.

— Но объяснитесь же!

— Нет ничего проще. Вы уже подверглись омоложению.

— Каким это образом?

— Вы приняли мой эликсир.

— Я?

— Вы, графиня, вы. Неужели вы забыли?

— О, это что-то новенькое!

— Графиня, помните некий дом на улице Сен-Клод? Помните, как вы пришли в этот дом по одному делу, касавшемуся господина де Сартина? Помните об услуге, которую вы оказали моему приятелю по имени Жозеф Бальзамо? Помните, как он вручил вам флакон эликсира и велел принимать каждое утро по три капли? Помните, что вы так и поступали вплоть до прошлого года, когда содержимое флакона кончилось? Если вы забыли все это, графиня, то, право же, речь может идти уже не о скверной памяти, а о неблагодарности.

— Ах, господин де Калиостро, вы говорите такие вещи…

— Какие известны лишь вам одной, я это знаю. Но стоит ли быть чародеем, если не знать секретов своих ближних?

— Однако у Жозефа Бальзамо тоже был рецепт этого волшебного эликсира?

— Нет, сударыня, но, поскольку он был одним из моих лучших друзей, я дал ему несколько флаконов.

И у него сколько-нибудь еще осталось?

— Этого я не знаю. Уже три года, как бедняга Бальзамо пропал. Последний раз я видел его в Америке, на берегах Огайо, он тогда отправлялся в экспедицию в Скалистые горы. Позднее до меня доходили слухи о его гибели.

— Послушайте-ка, граф, — вскричал маршал, — полно вам любезничать! Выкладывайте, граф, вашу тайну!

— Но только без шуток, сударь, — попросил граф Хага.

— Я вполне серьезен, государь, — о, прошу прощения, я хотел сказать «господин граф», — ответил Калиостро и поклонился, давая понять, что это просто обмолвка.

— Значит, — продолжал маршал, — графиня недостаточно стара, чтобы подвергнуться омоложению?

— По совести говоря, нет.

— Тогда вот вам другой пациент, мой друг Таверне. Что скажете? Не правда ли, он похож на современника Понтия Пилата? Но быть может, он, напротив, слишком стар?

— Отнюдь, — ответил Калиостро, взглянув на барона.

— Ах, дорогой граф, если вы его омолодите, я объявлю вас учеником Медеи![10] — воскликнул Ришелье.

— Вы действительно этого хотите? — спросил Калиостро, обращаясь к хозяину дома и обводя глазами собравшихся.

Все в знак согласия кивнули.

— И вы тоже, господин де Таверне?

— Да я-то в первую очередь, черт возьми! — вздохнул барон.

— Что ж, это несложно, — бросил Калиостро и извлек из кармана восьмиугольную бутылочку.

Затем, взяв чистый хрустальный бокал, он нацедил в него несколько капель из бутылочки. После этого он долил хрустальный бокал до половины ледяным шампанским и протянул его барону. Присутствующие, разинув рты, следили за каждым его движением.

Барон взял бокал, поднес к губам, но в последний миг заколебался.

Увидев его сомнения, присутствующие так громко расхохотались, что Калиостро вышел из терпения:

— Поторопитесь, барон, или жидкость, каждая капля которой стоит сотню луидоров, пропадет.

— Вот дьявол, это вам не токайское! — попытался пошутить Ришелье.

— Значит, нужно пить? — чуть не дрожа, спросил барон.

— Или отдать бокал другому, сударь, чтобы эликсир хоть кому-то оказал пользу.

— Давай, — предложил герцог де Ришелье и протянул руку.

Барон понюхал содержимое бокала и, ободренный животворным бальзамическим ароматом и приятным розовым цветом, в который окрасили шампанское несколько капель эликсира, одним глотком выпил волшебную влагу.

В тот же миг ему почудилось, что по его телу пробежала дрожь, которая заставила старую, медлительную кровь, дремавшую у него в венах от головы до ног, прихлынуть к коже. Морщины расправились, глаза, полуприкрытые дряблыми веками, непроизвольно распахнулись. Зрачки заблестели и расширились, дрожь в руках исчезла, движения их стали уверенными, голос сделался тверже, колени, к которым вернулась былая подвижность, распрямились, поясница расправилась. Казалось, что удивительная жидкость, разлившись по телу, влила в него новую жизнь.

В комнате раздался крик изумления и, главное, восхищения. Таверне, который жевал до этого лишь деснами, вдруг почувствовал голод. Проворно схватив тарелку и нож, он положил себе рагу, что стояло слева от него, и принялся с хрустом перемалывать косточки куропатки, приговаривая, что зубы у него — вновь как у двадцатилетнего.

В течение получаса он ел, смеялся, пил и издавал радостные возгласы, а сотрапезники изумленно наблюдали за ним, но затем он вдруг угас, словно лампада, в которой кончилось масло. Сначала у него на лбу вновь появились пропавшие было морщины, потом глаза снова прикрылись веками и помутнели. Он перестал чувствовать вкус пищи, спина его согнулась, аппетит пропал, колени вновь задрожали.

— Ох! — простонал он.

— Что такое? — раздались голоса.

— Что такое? Прощай, молодость.

С этими словами старик испустил глубокий вздох, на глазах у него показались слезы.

Каждый из присутствующих также вздохнул, видя, как человек, обретший было молодость, стал вдруг еще старше от столь быстрой перемены.

— Это нетрудно объяснить, господа, — заговорил Калиостро. — Я накапал барону тридцать пять капель эликсира жизни, вот он и помолодел на тридцать пять минут.

— Еще, прошу вас, граф, еще, — жадно прошептал старик.

— Нет, сударь: следующая попытка может вас убить, — ответил Калиостро.

За этой сценой с наибольшим любопытством наблюдала г-жа Дюбарри, так как из всех присутствующих только ей были ведомы свойства эликсира.

Графиня следила, как молодость и жизнь постепенно наполняют артерии старика Таверне. Она смеялась, хлопала в ладоши, и сама, казалось, становилась моложе.

Когда благотворное действие напитка достигло своей высшей точки, она едва удержалась, чтобы не выхватить флакон из рук Калиостро.

Но когда Таверне вновь постарел, причем еще быстрее, чем сделался молодым, она печально проговорила:

— Увы! Я вижу, что все это тщета, химера: чудо длилось лишь тридцать пять минут.

— То есть, — подхватил граф Хага, — чтобы стать молодым на два года, нужно выпить реку.

Все рассмеялись.

— Нет, — возразил Кондорсе, — расчет тут прост: тридцать пять капель на тридцать пять минут — это ничто по сравнению с пятьюстами двадцатью пятью тысячами шестьюстами каплями, которые нужно выпить, если хочешь пробыть молодым целый год.

— Настоящее наводнение, — заметил Лаперуз.

— А между тем со мною было не так, сударь: маленькой бутылочки, всего раза в четыре больше вашего флакона, которую дал мне ваш друг Жозеф Бальзамо, хватило, чтобы задержать для меня бег времени на десять лет.

— Вот именно, сударыня, вы — единственная, кто понял суть этого таинственного явления. Очень старому человеку требуется именно такое количество, чтобы получить желаемый эффект. Но тридцатипятилетней женщине, какою были вы, или сорокалетнему мужчине, каким был я, когда мы начали пить эликсир жизни, в расцвете сил и молодости, достаточно принимать по десять капель эликсира в каждый период упадка, и тогда они будут наслаждаться вечной молодостью, будут оставаться очаровательными и энергичными.

— Что вы называете периодами упадка? — поинтересовался граф Хага.

— Это естественные периоды, господин граф. По законам природы силы человека растут до тридцати пяти лет. Затем, до сорока лет, они остаются неизменными. Начиная с сорока они идут на убыль, но до пятидесяти лет почти незаметно. Периоды эти приближаются друг к другу все быстрее и быстрее, и так — до самой смерти. Когда тело человека находится под чрезмерным напряжением, то есть при невзгодах и болезнях, рост сил останавливается в тридцать лет. Убывать они начинают в тридцать пять. Живи человек на лоне природы или в городе, он должен уловить тот момент, когда его организм будет находиться в равновесии, чтобы не началось движение на убыль. Тот, кто, как я, владеет секретом эликсира, знает, когда начать атаку на свою натуру, чтобы застать ее врасплох и не дать двигаться своим путем, а следовательно, будет жить, как я, будет всегда молодым или по крайней мере настолько молодым, насколько ему этого хочется.

— Боже, господин Калиостро, — вскричала графиня, — почему же вы, в чьей власти выбирать себе возраст по желанию, не остановили свой выбор на двадцати годах?

— Потому что, госпожа графиня, — с улыбкой отвечал Калиостро, — мне удобнее быть сорокалетним мужчиной, здоровым и зрелым, а не зеленым двадцатилетним юнцом.

— Вот оно что, — протянула графиня.

— Ну, разумеется, сударыня, — продолжал Калиостро. — В двадцать лет ты нравишься тридцатилетним женщинам, а в сорок — повелеваешь двадцатилетними женщинами и шестидесятилетними мужчинами.

— Сдаюсь, сударь, — сказала графиня. — Да и как станешь спорить с живым доказательством?

— Стало быть, я приговорен, — жалобно пролепетал Таверне, — так как принял эликсир слишком поздно.

— Господин де Ришелье оказался ловчее вас, — с прямотою истинного моряка наивно проговорил Лаперуз, — до меня не раз доходили слухи, что у маршала есть какой-то рецепт…

— Это сплетни, которые распускают женщины, — расхохотавшись, проронил граф Хага.

— Неужели есть причины им не верить, а, герцог? — осведомилась г-жа Дюбарри.

Старый маршал, который никогда не краснел, вдруг залился краской и переспросил:

— Вы хотите знать, господа, в чем состоит мой рецепт?

— Ну еще бы!

— В том, чтобы щадить себя.

Собравшиеся зашумели.

— Вот так-то, — отчеканил маршал.

Я с вами поспорила бы, — изрекла графиня, — если бы только что не видела действие рецепта господина де Калиостро. Держитесь, господин чародей, вопросы у меня еще не кончились.

— Прошу вас, сударыня, прошу.

— Вы говорите, что впервые испробовали действие своего эликсира жизни, когда вам было сорок?

— Да, сударыня.

— И что с тех пор, то есть с осады Трои…

— Это было чуть раньше, сударыня.

— Будь по-вашему. И с тех пор вам все время сорок?

— Сами видите, сударыня.

— Но таким образом вы доказываете даже больше, чем того требует ваша теорема, — вмешался Кондорсе.

— Что же я доказываю, господин маркиз?

— Вы доказываете возможность не только вечной молодости, но и сохранения жизни. Ведь если во время Троянской войны вам было сорок, значит, вы с тех пор не умирали.

— Верно, господин маркиз, признаюсь: не умирал.

— А между тем вы ведь не обладаете неуязвимостью Ахилла. Да что я говорю! И Ахилл не был неуязвим, потому что Парис все же убил его, угодив стрелою ему в пятку.

— Нет, к моему великому сожалению, я не обладаю неуязвимостью, — ответил Калиостро.

— Значит, вас могли убить, вы могли умереть насильственной смертью?

— Увы, да.

— Каким же образом вам удалось избегать этого на протяжении трех тысяч лет?

— Удача, господин граф. Извольте проследить за ходом моих рассуждений.

— Я слежу.

— Следим, следим, — раздались голоса собравшихся, которые с видом непритворного интереса облокотились о стол и приготовились слушать.

Голос Калиостро зазвучал в полной тишине.

— В чем первейшее условие жизни? — спросил он, изящно разводя белыми руками. Среди перстней, унизывавших его пальцы, перстень Клеопатры сиял, как Полярная звезда. — Здоровье, не так ли?

— Да, разумеется, — послышались голоса.

— А условием здоровья является…

— Режим, — докончил за Калиостро граф Хага.

— Вы правы, господин граф, режим — непременное условие здоровья. Так почему же не допустить, что в каплях моего эликсира не заключен наилучший режим?

— Кто это знает?

— Вы, граф.

— Конечно, но…

— Но не другие, — заключила графиня.

— Это, сударыня, вопрос, которым мы сейчас займемся. Итак, я всегда следовал режиму своих капель, а поскольку они — воплощение вечной мечты всех времен и народов, которую древние искали под именем воды молодости, а сегодня ищут под именем эликсира жизни, я постоянно сохранял молодость, а следовательно, здоровье, а следовательно, и жизнь. Это ясно.

— Но ведь со временем все изнашивается, граф, даже самое прекрасное тело.

— И тело Париса, и тело Вулкана[11], — ввернула графиня.

— Вы, конечно, знавали Париса, господин граф?

— Превосходно знал, сударыня, это был весьма красивый юноша, но, в сущности, он ничем не заслуживал ни слов, написанных 0 нем Гомером, ни мнения, сложившегося о нем у женщин. Начать с того, что он был рыжий.

— Рыжий? Фи, какой ужас! — воскликнула графиня.

— К несчастью, — заметил Калиостро. — Елена придерживалась иного мнения, сударыня. Однако вернемся к эликсиру.

— Да, да, — поддержали собравшиеся.

— Вы утверждаете, господин де Таверне, что все изнашивается. Пусть так. Но вам известно также, что все восстанавливается, возобновляется, сменяется одно другим, если хотите. Возьмем знаменитый кинжал святого Юбера: сколько раз менялось в нем и лезвие, и рукоять, но он ведь так и остался кинжалом святого Юбера. Вино, хранящееся в подвале у гейдельбергских монахов, — всегда одинаково, хотя гигантская бочка наполняется каждый год напитком нового урожая. И кроме того, вино гейдельбергских монахов всегда прозрачное, живое и вкусное, тогда как вино, запечатанное мною и Опимием[12] в глиняные амфоры, через сто лет, когда я его попробовал, уже превратилось в густую жижу, которую, наверное, можно есть, но уж никак не пить.

— Так вот, вместо того чтобы следовать примеру Опимия, я решил воспользоваться опытом гейдельбергских монахов. Я поддерживал свое тело, вводя в него каждый год новые элементы, призванные заменить старые. Каждое утро юная и свежая частичка замещала в моей крови, плоти, костях частичку отжившую и бесполезную.

— Я оживил обломки, которым заурядный человек позволяет незаметно заполнить всего себя, я вынудил всех солдат, которых Господь дал человеку для защиты от разрушения и которых большинство людей истребляет или оставляет пребывать в праздности, — так вот, я заставил их выполнять работу, облегчающую и даже вызывающую появление в организме все новых возбуждающих элементов. И в результате столь прилежного изучения человеческого организма мои мышцы, мозг, нервы, сердце и душа ни на секунду не прекращали своей деятельности, а поскольку в мире все связано между собою, поскольку каждый орган лучше всего делает лишь положенную ему работу, я, естественно, сумел лучше других избегать опасностей, подстерегавших меня на протяжении трех тысяч лет, — и все потому, что научился принимать меры предосторожности в предвидении неблагоприятных обстоятельств или опасностей. К примеру, вы не заставите меня войти в дом, который вот-вот обрушится. О нет, я повидал на своем веку достаточно домов, чтобы уметь с первого взгляда отличить крепкий от прогнившего. Вы не заставите меня пойти на охоту с растяпой, который не умеет обращаться с ружьем. Начиная с Кефала, убившего свою жену Прокриду[13], и кончая регентом[14], который выбил глаз господину принцу, я видел слишком много растяп. На войне вы не заставите меня занять позицию, вполне удобную по мнению других, прежде чем я не сделаю в уме молниеносный расчет и не приду к выводу, что никакая прямолинейная или параболическая траектория не заканчивается в этой точке. Вы мне скажете, что нельзя угадать, откуда прилетит шальная пуля. На это я отвечу: для человека, который миллион раз сумел не попасть под выстрелы, позволить шальной пуле убить себя — непростительно. Ах, не нужно недоверчиво качать головами, ведь я — живое тому подтверждение. Я не настаиваю на том, что бессмертен, я просто говорю, что знаю то, чего не знает никто: как избежать случайной смерти. Я, например, ни за что на свете не останусь хоть на четверть часа наедине с господином Делоне, который сейчас думает, что, сиди я в одной из одиночек Бастилии, он проверил бы, бессмертен ли я, с помощью голода. Не останусь я и с господином де Кондорсе, поскольку он подумывает, не бросить ли мне в бокал содержимое перстня, который он носит на указательном пальце, а это содержимое — не что иное, как яд. При этом оба они не питают ко мне злобы, а просто-напросто полны научной любознательности: им хочется проверить, умру я или нет.

Упомянутые Калиостро сотрапезники беспокойно задвигались.

— Признайтесь откровенно, господин Делоне, мы ведь не на суде, да и за намерения не карают. Думали вы об этом? А вы, господин де Кондорсе, скажите: действительно ли в вашем перстне содержится яд, который вы не прочь дать мне распробовать во имя дорогой вашему сердцу любовницы — науки?

— Силы небесные! — покраснев, рассмеялся г-н Делоне. — Признаюсь, вы были правы, господин граф, я на миг словно обезумел. Но эта безумная мысль лишь промелькнула у меня в голове, как раз когда вы высказывали ее вслух.

— Как и господин Делоне, я тоже не стану скрытничать, — проговорил г-н де Кондорсе. — Я действительно подумал, что если вы попробуете содержимое моего перстня, я гроша ломаного не дам за ваше бессмертие.

У сидевших за столом вырвался крик восхищения.

— Сделанные только что признания подтвердили пусть не бессмертие, но, во всяком случае, необыкновенную проницательность графа Калиостро.

— Вот видите, — спокойно отметил Калиостро, — я угадал. Это все могло произойти. Жизненный опыт мгновенно раскрыл мне прошлое и будущее людей, на которых я посмотрел.

Моя проницательность такова, что простирается даже на животных и неживую материю. Садясь в карету, я по виду лошадей угадываю, понесут они или нет, по выражению лица кучера — перевернет он меня или нет, разобьет или нет. Ступая на палубу корабля, я сразу вижу, если капитан невежда или упрямец и, следовательно, не сможет или не пожелает выполнить необходимый маневр. Поэтому я держусь подальше от таких кучеров и капитанов, а также от их лошадей и судов. Я не отрицаю случайностей — я их свожу к минимуму. Вместо того чтобы оставлять им сто процентов вероятия, я отнимаю у них девяносто девять и остерегаюсь сотого. Это-то и позволило мне прожить три тысячи лет.

— В таком случае, — среди возгласов энтузиазма и разочарования, вызванных словами Калиостро, проговорил с улыбкой Лаперуз, — в таком случае, мой дорогой пророк, вам следует отправиться со мною и взглянуть на мои корабли. Вы окажете мне неоценимую помощь.

Калиостро промолчал.

— Господин маршал, — все с той же улыбкой продолжал мореплаватель, — раз господин граф де Калиостро не хочет покидать столь милое общество, и я его понимаю, то позвольте сделать это мне. Прошу извинить меня, господин граф Хага, прошу извинить меня, сударыня, но бьет семь, а я обещал королю уже в семь с четвертью сидеть в почтовой карете. А теперь, раз господин граф де Калиостро не склонен отправиться со мной и бросить взгляд на мои корабли, пусть он скажет хотя бы, что произойдет со мною на пути от Версаля до Бреста. От Бреста до полюса я уж как-нибудь обойдусь без его услуг, это мое дело, но насчет дороги от Версаля до Бреста он, черт возьми, должен меня просветить.

Калиостро посмотрел на Лаперуза с такою нежностью и грустью, что большинство сидевших за столом были удивлены. Но мореплаватель ничего не заметил. Он откланялся, слуги набросили на него тяжелый меховой плащ, а г-жа Дюбарри сунула ему в карман горсть конфет, о которых путешественник сам никогда не подумает, но которые так сладки для него, когда в долгие ночи среди стужи напоминают ему об отсутствующих друзьях.

Все так же улыбаясь, Лаперуз почтительно поклонился графу Хаге и протянул руку старому маршалу.

— Прощайте, мой дорогой Лаперуз, — проговорил герцог де Ришелье.

— Нет, господин герцог, до свидания, — ответил Лаперуз. — Ей-богу, можно подумать, что я уезжаю навсегда, а я отправляюсь всего лишь вокруг света, года на четыре-пять, не больше, так что говорить «прощайте» совершенно ни к чему.

— Года на четыре-пять! — воскликнул маршал. — Уж лучше, сударь, скажите «на четыре-пять веков»! В моем возрасте каждый год считается за век, так что все-таки прощайте!

— Вот еще! — рассмеялся Лаперуз. — Спросите у прорицателя, и он напророчит вам еще лет двадцать. Не правда ли, господин де Калиостро? Ах, граф, что ж вы раньше не рассказывали мне о своих каплях? Я погрузил бы на свою «Астролябию»[15] их целую бочку, чего бы это мне ни стоило. Так называется мой корабль, господа. Сударыня, позвольте еще раз поцеловать вашу прекрасную руку — самую прекрасную из всех, какие я увижу здесь по возвращении. До свидания!

С этими словами Лаперуз удалился.

Калиостро продолжал хранить зловещее молчание.

Шаги капитана гулко простучали по ступеням крыльца, во дворе послышался его веселый голос: Лаперуз прощался со всеми, кто собрался его проводить.

Лошади тряхнули головами, украшенными колокольчиками, сухо стукнула дверца кареты, и колеса загремели по улице.

Лаперуз сделал первый шаг по тому таинственному пути, из которого ему не суждено было вернуться.

Гости сидели, прислушиваясь.

Наступила тишина, и взоры присутствующих, словно по волшебству, обратились в сторону Калиостро. Его лицо озарилось таким пророческим светом, что все вздрогнули.

Несколько мгновений в столовой царило странное молчание.

Первым его нарушил граф Хага:

— Почему вы ему ничего не ответили, сударь?

В этом вопросе отразилось беспокойство всех присутствующих.

Калиостро вздрогнул, словно сказанные графом слова вывели его из глубокой задумчивости.

— Потому что мне пришлось бы или солгать, или сказать жестокую правду, — ответил Калиостро графу.

— Что вы имеете в виду?

— Я должен был сказать следующее: «Господин Лаперуз, герцог де Ришелье прав, считая, что больше с вами не увидится и прощается навсегда».

— Какого черта? — побледнев, воскликнул Ришелье. — Что вы такое говорите, господин де Калиостро?

— О, успокойтесь, господин маршал, — живо отозвался Калиостро, — это предсказание печально, но не для вас.

— Как! — вскричала г-жа Дюбарри. — Бедняга Лаперуз, который только сейчас поцеловал мне руку…

— Не только никогда больше ее не поцелует, сударыня, но и никогда не увидит тех, с кем простился этим вечером, — докончил Калиостро, внимательно вглядываясь в бокал с водой, в котором на яркой опаловой жидкости играли тени от окружающих предметов.

С губ у присутствующих сорвался изумленный вскрик.

Их интерес к завязавшемуся разговору возрастал с каждой минутой; судя по серьезному, чуть ли не тоскливому виду, с каким они — кто голосом, кто взглядом — задавали вопросы, могло показаться, что собравшиеся приготовились внимать предсказаниям античного оракула.

Среди всеобщей озабоченности г-н де Фаврас, уловив общее настроение, поднялся, приложил палец к губам и на цыпочках прошел в прихожую, чтобы узнать, не подслушивает ли кто из слуг.

Но, как мы уже говорили, в доме у маршала де Ришелье царил порядок, поэтому г-н де Фаврас увидел в прихожей лишь старого управителя, который с суровостью часового, стоящего на отдаленном посту, охранял подступы к столовой в торжественный час десерта.

Г-н де Фаврас вернулся на место и жестом показал гостям, что они одни.

— В таком случае, — громко заговорила г-жа Дюбарри, успокоенная уверениями г-на де Фавраса, — расскажите нам, граф, что ждет беднягу Лаперуза.

Калиостро отрицательно покачал головой.

— Да будет вам, господин Калиостро! — наперебой загалдели мужчины.

— Мы вас просим, в конце концов!

— Что ж, господин де Лаперуз, как он сам вам сказал, выходит в море с целью совершить кругосветное путешествие и продолжить маршруты несчастного Кука, который, как вам известно, был убит на Сандвичевых[16] островах.

Присутствующие согласно закивали.

— Этому путешествию все предвещает успех. Господин де Лаперуз — отменный моряк, кроме того, король Людовик Шестнадцатый сам весьма умело проложил маршрут плавания.

— О да, — перебил граф Хага, — король Франции — знающий географ, не так ли, господин де Кондорсе?

— Даже более знающий, нежели это нужно для короля, — согласился маркиз. — Короли должны знать обо всем лишь в общих чертах. Тогда ими смогут руководить люди, знающие предмет всесторонне.

— Это урок, господин маркиз? — улыбнувшись, спросил граф Хага.

— О нет, господин граф, просто размышление, немножко философское.

— Итак, он выходит в море? — вмешалась г-жа Дюбарри, желая прервать любую попытку повернуть разговор в сторону от главного направления.

— Итак, он выходит в море, — повторил Калиостро. — Но хотя он и покинул нас так поспешно, не думайте, что он выйдет в море немедленно. Нет, насколько я вижу, он потеряет много времени в Бресте.

— Жаль, — заметил Кондорсе, — сейчас как раз самое время пускаться в плавание. Даже немного поздно, в феврале или марте было бы лучше.

— О, не ставьте ему в упрек эти несколько месяцев, господин де Кондорсе, ведь все это время он жил — жил и надеялся.

— Надеюсь, спутники у него достойные? — осведомился Ришелье.

— Вполне, — ответил Калиостро. — Командир второго корабля — славный офицер. Я вижу его: он еще молод, полон жажды приключений и, к несчастью, отважен.

— К несчастью?

— Я пытаюсь отыскать, где он будет через год, но не вижу его, — проговорил Калиостро, с беспокойством вглядываясь в бокал. — Никто из вас не находится в родстве или свойстве с господином де Ланглем?

Нет.

— И никто с ним не знаком?

— Никто.

— Так вот: смерти начнутся с него. Я больше его не вижу.

Среди присутствующих пронесся ропот страха.

— Ну, а он?.. Как он?.. Лаперуз? — послышались запинающиеся голоса.

— Плывет, пристает к берегу, отплывает снова… Один год успешного плавания, другой. От него будут получены известия[17]. А потом…

— Что потом?

— Пройдут годы.

— И в конце концов?

— В конце концов — необозримый океан, пасмурное небо. Тут и там появляются неизведанные земли, тут и там возникают уродливые фигуры, напоминающие чудовищ греческого архипелага. Они подстерегают корабль, который течение несет сквозь туман меж рифами. Потом шторм, однако более милосердный, нежели берег, потом два зловещих огня. О Лаперуз, Лаперуз! Если бы ты мог меня слышать, я сказал бы тебе: «Ты, словно Христофор Колумб, отправился открывать новые земли, Лаперуз, но опасайся неизведанных островов!»

Калиостро умолк.

Едва над столом отзвучали его последние слова, как по телу гостей пробежала ледяная дрожь.

— Но почему же вы его не предупредили? — вскричал граф Хага, как и другие поддавшийся влиянию этого необычного человека, который по своей прихоти заставлял сердца биться сильнее.

— Да, да, — подхватила г-жа Дюбарри, — нужно послать за ним, вернуть его! Жизнь такого человека, как Лаперуз, стоит усилий одного гонца, мой дорогой маршал.

Маршал понял и тут же привстал, чтобы позвонить. Калиостро движением руки удержал его. Маршал упал назад в кресло.

— Увы! — продолжал Калиостро. — Советы тут ни к чему: человек, способный читать судьбу, не способен ее изменить. Услышав мои слова, господин де Лаперуз просто рассмеялся бы, как смеялись сыновья Приама над пророчеством Кассандры. Да что там, вы и сами посмеиваетесь, господин граф Хага, и вскоре остальные последуют вашему примеру. О, не спорьте, господин де Фаврас, я еще не встречал слушателей, которые бы мне верили.

— Но мы верим! — в один голос вскричали г-жа Дюбарри и старый герцог де Ришелье.

И я верю, — пробормотал Таверне.

— Я тоже, — учтиво подтвердил граф Хага.

— Да, вы верите, — отозвался Калиостро, — верите, так как речь идет не о вас, а коснись она вас, вы бы поверили?

— Еще бы!

— Несомненно!

— Я поверил бы, — сказал граф Хага, — если бы был на месте господина де Лаперуза и господин де Калиостро действительно сказал бы мне: «Остерегайтесь неизведанных островов». Тогда я был бы настороже, это все-таки какой-то шанс.

— Нет, уверяю вас, господин граф: поверь он мне, это было бы ужасно. Судите сами: при виде неизведанных островов несчастный всякий раз ощущал бы опасность; веря моему предсказанию, он чувствовал бы, что ему отовсюду грозит таинственная смерть, а он не может спастись. И он пережил бы уже не одну, а тысячу смертей — ведь идти во мраке, не чувствуя ничего, кроме отчаяния, не лучше, чем умирать тысячу раз. Ведь надежда, которую я у него отнял бы, — это последнее утешение, остающееся у горемыки даже под ножом: пусть нож уже касается его тела, пусть он чувствует прикосновение острия, пусть уже брызнула кровь. Пусть уходит жизнь, но человек все еще надеется.

— Это верно, — вполголоса проговорили некоторые из присутствующих.

— Да, — продолжал Калиостро, — завеса, скрывающая от нас конец нашей жизни, — единственное настоящее благо, которое Господь даровал человеку на земле.

— Как бы там ни было, — заметил граф Хага, — но если бы человек вроде вас посоветовал мне опасаться какого-то человека или какой-то вещи, я послушался бы его и поблагодарил.

Калиостро едва заметно покачал головой и печально улыбнулся.

— В самом деле, господин де Калиостро, — продолжал граф, — предупредите меня, и я вас отблагодарю.

— Вы хотите, чтобы я сказал вам то, чего не захотел сказать господину де Лаперузу?

— Да, хочу.

Калиостро уже собрался было заговорить, но вдруг передумал.

— Нет, господин граф, нет, — бросил он.

— Но я вас очень прошу!

Калиостро отвернулся и прошептал:

— Никогда.

— Берегитесь, — с улыбкой сказал граф, — я могу в вас разувериться.

— Лучше уж неверие, чем тоска.

— Господин де Калиостро, — серьезно продолжал граф, — вы забываете об одном.

— О чем же? — почтительно полюбопытствовал пророк.

— О том, что если многие люди могут позволить себе ничего не ведать о своей судьбе, то есть и такие, которым просто необходимо знать будущее, поскольку их судьба важна не только для них самих, но и для миллионов других людей.

— В таком случае, прикажите, — сказал Калиостро. — Без приказа я ничего не стану делать.

— Что вы хотите этим сказать?

— Что если ваше величество повелит, я подчинюсь, — тихо ответил Калиостро.

— Повелеваю вам открыть мне мое будущее, господин де Калиостро, — произнес король величественно и вместе с тем любезно.

Как только граф Хага позволил обращаться к себе как королю и, отдав приказ, нарушил свое инкогнито, г-н де Ришелье встал, смиренно поклонился и проговорил:

— Благодарю вас, государь, за честь, которую король Швеции оказал сему дому. Благоволите, ваше величество, занять почетное место, теперь оно только ваше.

— Давайте оставим все как есть, маршал, чтобы не потерять ни слова из того, что собирается сообщить мне господин де Калиостро.

— Однако королям правды не говорят, государь.

— Но я не у себя в королевстве. Займите же свое место, герцог, говорите, господин де Калиостро, заклинаю вас.

Калиостро поднес бокал к глазам: из его глубины, словно в шампанском, побежали пузырьки, казалось, взгляд графа притягивает воду и она бурлит, подчиняясь его воле.

— Скажите, что вы хотите узнать, государь, я готов ответить, — промолвил Калиостро.

— Какой смертью я умру?

— Вы умрете от пули, государь.

Чело Густава прояснилось.

— Ах, значит, в битве, — воскликнул он, — смертью солдата. Благодарю, господин де Калиостро, тысячу раз благодарю. Да, я предвижу многие битвы, а Густав-Адольф и Карл Двенадцатый показали мне, как умирают короли Швеции.

Калиостро молча опустил голову. Граф Хага нахмурился.

— Как! Разве пуля убьет меня не в разгар битвы? — спросил он.

— Нет, государь.

— Тогда, вероятно, во время мятежа. Что ж, и такое возможно.

— Нет, государь, и не во время мятежа.

— Но где же это случится?

— На балу, государь[18].

Король задумался.

Калиостро, который было поднялся, опять сел и спрятал лицо в ладони.

Все, сидевшие рядом с пророком и предметом его пророчества, побледнели.

Г-н Кондорсе подошел к бокалу, в котором была прочитана столь зловещая судьба, взял его за ножку, поднял на уровень глаз и принялся пристально разглядывать сияющие грани и таинственное содержимое.

Казалось, умный, холодный взгляд ученого требовал у хрусталя — как твердого, так и жидкого — решения задачи, которую его разум свел к чисто физическому явлению.

И в самом деле: ученый прикидывал глубину бокала, углы отражения света и микроскопические движения воды. Он, всегда стремившийся доискаться причины явления, гадал: зачем этот человек, которому не откажешь в необыкновенных способностях, занимается шарлатанством перед достойными людьми, сидящими за столом.

Не найдя ответа на свой вопрос, он перестал разглядывать бокал, поставил его обратно на стол и среди всеобщего потрясения, вызванного пророчеством Калиостро, сказал:

— Ну что ж, я тоже прошу нашего славного пророка задать вопрос этому волшебному зеркалу. К несчастью, — добавил он, — я не могущественный властелин, приказов отдавать не могу, а моя безвестная жизнь никак миллионам людей не принадлежит.

— Сударь, — проговорил граф Хага, — вы можете приказывать именем науки, а ваша жизнь важна не только для вашего народа, но и для всего человечества.

— Благодарю вас, господин граф, но, быть может, господин де Калиостро не разделяет вашего мнения?

Калиостро вздернул голову, словно пришпоренный скакун.

— Будь по-вашему, маркиз, — ответил он с раздражением, которое древние приписали бы влиянию какого-нибудь терзающего его божества. — Будь по-вашему, вы — могущественный властелин в царстве мысли. Посмотрите мне в глаза: вы действительно желаете, чтобы я предсказал вам вашу судьбу?

— Действительно, господин граф, клянусь честью! — ответил Кондорсе.

— Так вот, маркиз, — глухо проговорил Калиостро, опуская глаза под пристальным взглядом маркиза, — вы умрете от яда, который лежит в перстне, что вы носите. Вы умрете…

— Но если я его выброшу? — прервал маркиз.

— Выбросьте.

— Признайте, ведь сделать это несложно.

— Так выбросьте, я же говорю.

— Ну, конечно, маркиз, — воскликнула г-жа Дюбарри, — ради Бога, выбросьте свой мерзкий яд — хотя бы для того, чтобы уличить во лжи этого противного пророка, огорчающего нас своими прорицаниями. Ведь если вы его выбросите, то отравиться им уж никак не сможете, а раз господин де Калиостро утверждает, что будет именно так, то и получится, что он сказал неправду.

— Госпожа графиня права, — поддержал граф Хага.

— Браво, графиня! — отозвался Ришелье. — Знаете, маркиз, в самом деле выбросьте яд. Это будет неплохо еще вот почему: зная, что вы носите на руке смерть, я теперь буду трепетать всякий раз, когда нам придется вместе пить. Перстень может открыться сам, а…

— А когда люди чокаются, бокалы оказываются совсем рядом. Выбросьте, маркиз, выбросьте, — поддержал Таверне.

— Бесполезно, — спокойно заметил Калиостро. — Господин де Кондорсе не выбросит его.

— Да, — подтвердил маркиз, я с ним не расстанусь, и не потому, что хотел бы помочь судьбе, а потому, что этот яд, приготовленный Кабанисом[19], — единственный в своем роде, он получился случайно и случай этот может больше не повториться. Нет, я его не выброшу. Можете праздновать победу, господин де Калиостро.

— Судьба, — проговорил тот, — всегда отыщет верных помощников, которые выполнят ее предначертания.

— Значит, я умру от яда, — подытожил маркиз. — Что ж, чему быть, того не миновать. Добровольно от яда не умирают. Вы предсказали мне замечательную смерть: чуть-чуть яда на кончик языка — и меня нет. Это даже не смерть, это — минус жизнь, как выражаются в алгебре.

— Но я вовсе не хочу, чтобы вы страдали, сударь, — холодно ответил Калиостро, давая жестом понять, что больше он ничего говорить не намерен, во всяком случае относительно г-на де Кондорсе.

— Сударь, — вступил в разговор маркиз де Фаврас, наваливаясь грудью на стол, словно для того, чтобы быть поближе к Калиостро, вы уже назвали кораблекрушение, выстрел, отравление, у меня даже слюнки потекли. Так, может, вы предскажете и мне что-нибудь в этом роде?

— О, господин маркиз, — ответил Калиостро несколько оживленнее и ироничнее, — зря вы завидуете этим господам, ведь вас как дворянина ждет кое-что похуже.

— Похуже! — со смехом воскликнул г-н де Фаврас. — Берегитесь, вы слишком много на себя берете: что может быть хуже моря, выстрела или яда?

— Остается еще веревка, господин маркиз, — учтиво ответил Калиостро.

— Веревка? Но что вы хотите этим сказать?

— Лишь то, что вы будете повешены[20], — ответил Калиостро, не в силах более сдерживать свой пророческий гнев.

— Повешен? Какого дьявола? — раздались голоса.

— Вы забываете, что я дворянин, сударь, — немного отрезвев, ответил Фаврас. — А если речь идет о самоубийстве, то предупреждаю: я намерен до последнего момента уважать себя достаточно для того, чтобы не прибегать к веревке, если при мне будет шпага.

— Я говорю не о самоубийстве, сударь.

— Стало быть, речь идет о казни.

— Совершенно верно.

— Вы иностранец, сударь, и поэтому я вам прощаю.

— Что прощаете?

— Ваше неведение. Во Франции дворян обезглавливают.

— Вы уладите это дело с вашим палачом, сударь, — резко ответил Калиостро, чем совершенно сокрушил собеседника.

Среди гостей возникло известное замешательство.

— Знаете, я уже дрожу, — признался г-н Делоне. — Тут уже наговорили столько печального, что вряд ли меня ждет нечто более приятное.

— Вы весьма благоразумны, что не желаете узнать свое будущее. Вы правы: каким бы оно ни было, следует уважать тайны Всевышнего.

— Но, господин Делоне, — вмешалась г-жа Дюбарри, — вы, я надеюсь, не менее отважны, чем ваши предшественники.

— Я тоже на это надеюсь, — с поклоном ответил губернатор Бастилии.

Затем он повернулся к Калиостро и попросил:

— Что ж, сударь, начертите и мой гороскоп, прошу вас.

— Это несложно, — отозвался Калиостро. — Удар топора — и все кончено.

В столовой раздался крик ужаса. Ришелье и Таверне принялись умолять Калиостро на этом остановиться, однако женское любопытство восторжествовало.

— Вас послушать, господин граф, — заметила г-жа Дюбарри, — так выходит, что все на свете умирают насильственной смертью. Нас тут восемь человек, и пятерых из них вы уже приговорили.

— Но вы же понимаете, что господин граф делает это умышленно, а мы просто развлекаемся, сударыня, — заявил г-н де Фаврас, пытаясь изобразить смех.

— Конечно, смешно, и даже неважно, правда это или нет, — поддержал граф Хага.

— Я тоже посмеялась бы, — ответила г-жа Дюбарри, — мне не хотелось бы из-за собственного малодушия оказаться недостойной нашего собрания. Но, увы, я всего лишь женщина, мне ли равняться с вами трагичностью кончины? Женщина умирает у себя в постели. Увы, моя смерть, грустная смерть забытой всеми старухи, будет самой неинтересной, не правда ли, господин де Калиостро?

Последние слова она произнесла с некоторым колебанием, всем своим видом давая прорицателю повод утешить ее, но Калиостро этого делать не стал.

В конце концов любопытство пересилило страх.

— Отвечайте же, господин де Калиостро, — проговорила г-жа Дюбарри.

— Как же я стану отвечать, сударыня, ежели вы не спрашиваете?

— Но… — помедлив, начала графиня.

— Полно, — отрезал Калиостро. — Говорите прямо: будете вы спрашивать или нет?

Ободренная улыбками собравшихся, графиня сделала над собою усилие и воскликнула:

— А, была не была! Рискнем! Скажите: каков будет конец Жанны де Вобернье, графини Дюбарри?

— На эшафоте, сударыня, — изрек мрачный прорицатель.

— Вы шутите, сударь, не правда ли? — глядя с мольбой на Калиостро, пробормотала графиня.

Однако взвинченный до крайности граф этого взгляда не заметил.

— Почему же шучу? — поинтересовался он.

— Да ведь чтобы попасть на эшафот, нужно кого-нибудь убить, ну, в общем, совершить преступление, а я, по всей вероятности, этого не сделаю. Так что вы шутите, правда?

— О, Боже ты мой, конечно, шучу, как и во всех предыдущих предсказаниях! — взорвался Калиостро.

Графиня разразилась смехом, который внимательный наблюдатель нашел бы несколько более пронзительным, чем следовало.

— Что ж, господин де Фаврас, — сказала она, — пора, видимо, заказывать траурный кортеж.

— Вам, графиня, он не понадобится, — возразил Калиостро.

— Это почему же, сударь?

— Потому что на эшафот вас повезут в телеге.

— Фу, какой ужас! — вскричала г-жа Дюбарри. — Какой же вы злой! Маршал, в следующий раз не приглашайте таких гостей, или я к вам больше не приеду.

— Прошу меня извинить, сударыня, но вы, также как и другие, хотели этого, — парировал Калиостро.

— Как другие… Но вы хоть дадите мне время выбрать исповедника?

— Это будет напрасный труд, графиня, — ответил Калиостро.

— Почему же?

— Последним, кто взойдет на эшафот в сопровождении исповедника, будет…

— Кто? — в один голос выдохнули собравшиеся.

— Король Франции.

Эти слова Калиостро произнес столь глухо и скорбно, что на гостей повеяло леденящим дыханием смерти.

Несколько минут в столовой царило молчание.

Калиостро поднес к губам бокал с водой, из которого черпал свои кровавые пророчества, но тут же с непреодолимым отвращением поставил эту горькую чашу обратно на стол.

Взгляд его упал на г-на де Таверне.

О, воскликнул тот, думая, что Калиостро собирается предсказывать его судьбу, — не говорите ничего, я не прошу вас об этом!

— А вот я прошу, — проговорил герцог де Ришелье.

— Успокойтесь, господин маршал, — ответил Калиостро, — вы — единственный из нас, кто умрет в своей постели.

— А теперь — кофе, господа, — предложил обрадованный предсказанием маршал. — Прошу вас!

Все встали.

Но прежде чем пройти в гостиную, граф Хага приблизился к Калиостро и спросил:

— У меня и в мыслях нет, сударь, убегать от своей судьбы, но скажите: чего я должен опасаться?

— Муфты, государь, — ответил Калиостро.

Граф Хага отошел в сторону.

— А я? — спросил Кондорсе.

— Омлета.

— Ладно, тогда я отказываюсь от яиц.

И он присоединился к графу.

— А мне, — проговорил Фаврас, — чего следует бояться мне?

— Письма.

— Благодарю.

— А мне? — осведомился Делоне.

— Взятия Бастилии.

— О, это меня успокаивает.

И он с улыбкой удалился.

— А теперь обо мне, сударь, — взволнованно попросила графиня.

— А вам, прелестная графиня, следует опасаться площади Людовика Пятнадцатого!

— Увы, — ответила графиня, — однажды я там уже заблудилась. Ну и намучилась же я, чуть голову не потеряла!

— Что ж, в следующий раз вы потеряете ее окончательно, графиня.

Г-жа Дюбарри вскрикнула и поспешила в гостиную. Калиостро двинулся было следом, но герцог де Ришелье остановил его.

— Одну минутку! Вы не сказали ничего Таверне и мне, дорогой чародей.

— Господин де Таверне попросил меня ничего не говорить, а вы, господин маршал, ни о чем не спрашивали.

— И продолжаю просить! — стиснув руки воскликнул Таверне.

— Послушайте, граф, чтобы доказать свое могущество, не могли бы вы угадать кое-что, известное только нам двоим?

— Что же? — с улыбкой осведомился Калиостро.

— Скажите: отчего наш славный Таверне торчит сейчас в Версале, вместо того чтобы спокойно жить в своем чудном поместье Мезон-Руж, которое король три года назад выкупил для него?

— Нет ничего проще, господин маршал, — ответил Калиостро. — Десять лет назад господин де Таверне пытался подсунуть свою дочь мадемуазель Андреа королю Людовику Пятнадцатому, но у него ничего не вышло.

— Однако! — проворчал Таверне.

— А теперь он пытается подсунуть своего сына Филиппа де Таверне королеве Марии Антуанетте. Спросите у него сами, лгу я или нет.

— Ей-богу, — дрожа, воскликнул Таверне, — этот человек — чародей, провалиться мне в тартарары!

— Мой старый друг, — заметил маршал, — не следует с такою развязностью упоминать потусторонний мир.

— Какой ужас! — пробормотал Таверне и повернулся, чтобы попросить Калиостро никому не проговориться, но того уже и след простыл.

— Пойдем, Таверне, пойдем в гостиную, — сказал маршал, — а то они выпьют кофе без нас или он остынет, что будет весьма прискорбно.

С этими словами маршал бросился в гостиную.

Но она оказалась пуста: ни у одного из гостей недостало смелости вновь оказаться лицом к лицу со зловещим оракулом.

В канделябрах горели свечи, на столе дымился кофе, в очаге потрескивали поленья.

Но все это никому уже не было нужно.

— Силы небесные! Кажется, дружище, нам придется пить кофе вдвоем… Что за черт? Куда же он запропастился?

Ришелье оглянулся, но старичок последовал примеру остальных и улизнул.

— Ну что ж, — по-вольтеровски насмешливо проговорил маршал, потирая белые высохшие руки, пальцы которых были унизаны перстнями, — зато я единственный из них, кто умрет в своей постели. Вот так-то — в своей постели! Я верю вам, граф Калиостро. В своей постели и, быть может, не очень-то скоро? Эй! Камердинера ко мне, и капли!

В гостиную с флаконом в руке вошел камердинер, и они с маршалом последовали в спальню.

Оглавление

Из серии: Записки врача

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Ожерелье королевы предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

1

Дворецкий принца Конде. Готовя обед в честь Людовика XIV, он увидел, что рыба не доставлена вовремя, и в отчаянии закололся шпагой.

2

Членов Французской Академии называют «бессмертными», потому что на место одного умершего из 40 ее членов немедленно избирают другого.

3

Делоне, Бернар Рене (1740–1789) — комендант Бастилии, убит во время ее взятия. Дюбарри, Жанна (1743–1793) — фаворитка Людовика XV, обезглавлена в период террора. Лаперуз, Жан Франсуа (1742–1788?) — французский мореплаватель, в 1785-1788-м руководил кругосветной экспедицией, пропавшей без вести после выхода из Сиднея; ее останки впоследствии найдены на одном из островов Санта-Крус (ныне Соломоновы). Фаврас, Тома Май де (1744–1790) — политический сторонник графа Прованского, повешен на Гревской площади. Кондорсе, Жан Антуан Никола (1743–1794) — философ-просветитель, математик, социолог, политический деятель, отравился в период террора, чтобы избежать гильотины.

4

Монтекукколи Раймунд (1609–1680) — граф, имперский князь и герцог, австрийский фельдмаршал, в 1664 г. одержал победу над турецкими войсками у монастыря Санкт-Готхард.

5

Словения — в XVIII в. владение Австрии

6

Филипп VI из династии Валуа (1293–1350) — с 1328 г. король Франции, во время Столетней войны неоднократно сражавшийся с английскими войсками Эдуарда III.

7

Акций — мыс в Ионическом море, где в 31 г. до н. э. флот Октавиана разбил флот Антония и Клеопатры.

8

Крупнейшее в древности собрание рукописных книг. Основана в начале 36 г. до н. э., сгорела в 47 г. до н. э.

9

Ошибка: Саул не убивал своего сына Ионафана, он был убит в битве с филистимлянами (I Царств. 31, 2).

10

По древнегреческой легенде, волшебница Медея снабдила Ясона мазью, которая делала его неуязвимым.

11

В римской мифологии бог огня и кузнечного ремесла, отличавшийся физическим безобразием.

12

Опимий — римский консул в 121 г. до н. э. Год его консульства прославился урожаем прекрасного вина.

13

Согласно древнегреческому мифу, прекрасный охотник Кефал случайно убил на охоте жену, когда она тайно следила за ним, подозревая в неверности.

14

Филипп, герцог Орлеанский (1674–1723) — племянник Людовика XIV, регент Франции в 1715–1723 гг. во время малолетства Людовика XV, правнука Людовика XIV.

15

Ошибка: корабль Лаперуза назывался «Буссоль», а «Астролябией» командовал Поль Антуан Флерио де Лангль.

16

Ныне Гавайские.

17

Офицером, доставившим последние вести о Лаперузе, был г-н де Лессепс, единственный участник экспедиции, вернувшийся во Францию (прим, автора).

18

Густав III (1746–1792) — король Швеции, был ранен выстрелом из пистолета на бале-маскараде и через две недели умер.

19

Кабанис, Жорж (1757–1808) — французский врач.

20

19 февраля 1790 г. маркиз де Фаврас (1744–1790) был повешен за участие в роялистском заговоре.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я