Социальная стабильность: от психологии до политики
Александр Донцов, 2011

Это уже ни для кого не секрет – не только материальные блага делают человека счастливым. Есть более значимое условие, при котором страна и ее народ будут жить в гармонии и благополучии и люди будут чувствовать себя защищенными, окруженными государственной заботой и уверенностью в завтрашнем дне. Это условие – социальная стабильность. Как ее добиться? Какие факторы на нее влияют? Как ее сохранить в трудные времена экономических потрясений и перемен? В книге Александра Донцова и Елены Перелыгиной «Социальная стабильность: от психологии до политики» в доступной и увлекательной форме раскрываются главные составляющие социальной стабильности любого государства с любым экономическим укладом. Эта книга будет полезна не только государственным служащим, политикам и руководителям, от кого зависит спокойная и счастливая жизнь людей; она будет интересна и рядовым гражданам, от единства и воли которых во многом зависит как сегодняшний день, так и будущее нашей страны.

Оглавление

  • Введение
  • Глава I. Общество и кризис: ситуационный срез стабильности

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Социальная стабильность: от психологии до политики предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Глава I

Общество и кризис: ситуационный срез стабильности

1.1. Ситуационность стабильности в социальном пространстве: координаты

Ускорение и глобализация социальных изменений, необходимость повышения эффективности предпринимаемых мер по обеспечению социального и экономического развития страны обусловливают актуальность темы стабильности в современном российском обществе. Сегодня, в XXI веке, в мире с меняющимися приоритетами и жизненными целями приходится значительно больше, чем раньше, уделять внимания стабильности социального пространства, которая становится залогом социально-экономического роста на основе взаимной ответственности и гармонизации государства и человека.

Известный исследователь цикличного развития И. Валлерстайн был приглашен на Международную конференцию в Ярославль (13–15 сентября 2009 г.), проводившуюся под эгидой Президента РФ Д. А. Медведева. В своем докладе о динамике глобального кризиса ученый сказал: «Чтобы общий баланс мироэкономики оставался положительным, необходима относительная стабильность… Кризис, в который погружается мир, продлится еще довольно долго и окажется весьма глубоким. Он разрушит последнюю жалкую опору относительной экономической стабильности — роль американского доллара как резервной валюты»[4].

Современная социально-экономическая ситуация, характеризуемая многими учеными как наступление неолиберальной глобализации, экономическое усиление и рост социального эгалитаризма ряда азиатских стран, осмысление задач демократизации мировой политики, вносит новые направления в основания и характеристики социальной стабильности. Перспективы достижения стабильности в социальном пространстве определяются в первую очередь совокупностью основных интересов личности, общества и государства, которые коррелируют с национальными интересами России в области экономики, внутриполитической, международной, оборонной и информационной сферах, в социально-культурной области и духовной жизни. Интересы личности как субъекта стабильности в социальном пространстве состоят в соблюдении конституционных прав и свобод, личной безопасности, в повышении качества и уровня жизни, в физическом, духовном и интеллектуальном развитии. Интересы общества как субъекта стабильности в социальном пространстве включают в себя упрочение демократии, достижение и поддержание общественного согласия, повышение творческой и созидательной активности населения, реализацию его духовного потенциала. Интересы государства как субъекта стабильности в социальном пространстве состоят в защите конституционного строя, суверенитета и территориальной целостности России, в установлении социальной, политической и экономической стабильности, в развитии международного сотрудничества на основе партнерства и мира, в стабильности мировых геополитических и финансовых проблем.

Как указывает В. Сурков, интересы основных субъектов стабильности в российском социальном пространстве определяются тремя основными особенностями формирования моноцентрической модели политического пространства России: централизацией, персонификацией и идеализацией. Централизация как одна из фундаментальных координат стабильности в российском социальном пространстве связана с тем, что в основе российской культуры — восприятие целого, а не манипулирование частностями; «собирание, а не разделение». Тем самым стабильность в России традиционно обеспечивается на основе стремления к политической целостности через централизацию властных функций. Наличие могущественного властного центра и сегодня понимается большинством как гарантия сохранения целостности России и территориальной, и духовной, поскольку сильная центральная власть — одна из базовых координат российского социального пространства.

Персонификация как координата стабильности российского социального пространства реализуется в персонификации политических институтов. В реальности самые массовые политические партии в России «едва различимы за персонами их лидеров». Так, крупнейшая общественная организация в стране «Единая Россия» свою программу называет «план Путина». Такую же роль играет фигура В. Жириновского для ЛДПР или Г. Зюганова для КПРФ.

Идеализация как одна из фундаментальных координат стабильности в российском социальном пространстве предполагает идеализацию целей политической борьбы. «Идеализм — главное, что до сих пор поднимало и, видимо, будет поднимать русский мир на новые орбиты развития. Если же идеальная цель теряется из виду, общественная деятельность замедляется и расстраивается»[5].

Проблема выявления базовых координат стабильности в российском социальном пространстве была поставлена еще в XII веке великим князем Владимиром Мономахом. Он считал, что значительное влияние на состояние общества оказывают прежде всего религиозно-нравственные факторы и потому судьба Руси зависит от того, насколько нравственными окажутся в своем поведении люди, наделенные властью. Властитель должен быть прежде всего высоконравственным человеком: помогать обездоленным, чтить старых, остерегаться пороков, не свирепствовать словом, быть милосердным судьей, соблюдать законы и всегда всему учиться. Так, в своем «Поучении» Владимир Мономах писал: «Всего же более убогих не забывайте, но, насколько можете, по силам кормите и подавайте сироте и вдовицу оправдывайте сами, а не давайте сильным губить человека. Ни правого, ни виновного не убивайте и не повелевайте убить его; если и будет повинен смерти, то не губите никакой христианской души»[6].

Наиболее остро вопрос о социальной стабильности встал перед Россией в конце XVIII — начале XIX века. Выдающийся государственный деятель этого периода М. М. Сперанский одной из базовых координат социальной стабильности считал обеспечение безопасности личности, защиты собственности и чести каждого. Для достижения этой цели, по его мнению, необходимо было обеспечить права и свободы россиян. Он различал гражданские и политические права, причем если политическими правами обладали только собственники, то гражданскими правами, по его мнению, следует наделить всех подданных Российской империи, а значит, крепостное право должно быть уничтожено. Кроме того, для достижения стабильности социального пространства должны быть усовершенствованы законы, исходящие из одного начала, постоянные и неизменные, а также должна действовать система разделения властей («законодательная, исполнительная и судная»), подчиненных державной власти императора.

Несколько иную концепцию, определившую новые координаты стабильности социального пространства в середине XIX века, предложил министр народного просвещения в правительстве Николая I С. С. Уваров, сформулировав знаменитую формулу: «Православие, самодержавие, народность». Россия, согласно этой концепции стабильности, — это самобытная страна, в основе которой лежат самодержавие — единственная форма правления, которую поддерживает русский народ; православие как исконное воплощение его духовности и надежная опора единовластия монарха, а также народность, неразрывно связующая самодержца и общество.

Проблема стабильности социального пространства была также затронута А. С. Хомяковым, Ю. Ф. Самариным, С.Т. и К. С. Аксаковыми, И.В. и П. В. Киреевскими. Они считали, что наиболее стабильной в политическом и социальном плане была допетровская Русь. В качестве одной из базовых координат стабильности в социальном пространстве они считали общину, которая, по их мнению, обеспечивала гармонию и согласие в обществе, провозглашая нормой жизни превосходство интересов целого над частными интересами отдельной личности. Также в ряду важнейших координат социальной стабильности они рассматривали православие, которое представлялось духовной основой социальной стабильности. Значимая роль в этой системе координат принадлежала государству, которое должно было служить интересам общества, не нарушая его независимости в решении важных для него вопросов.

В начале XX века проблему стабильности социального пространства в своих трудах поднимает известный философ И. А. Ильин. Одной из основных координат стабильности социального пространства он считал сильную государственную власть, полагая, что достижение стабильности возможно тогда, когда государственная власть принадлежит и применяется только на основе правового полномочия, является единой, осуществляется лучшими людьми, а осуществляемые политические программы включают в себя только такие меры, которые преследуют общий интерес.

Во второй половине XX века в отечественной науке большое внимание вопросам стабильности социального пространства уделяли Л. И. Абалкин, М. Г. Анохин, А. В. Барышева, К. С. Гаджиев, А. А. Галкин, Г. Г. Дилигенский, Ю. А. Красин, Н. И. Лапин, А. А. Леонтьев, Б. Ф. Ломов, которые основным условием ее достижения называли решение «проблем человека». Сегодня различные аспекты достижения стабильности социального пространства, системы социального партнерства, социального положения индивида, государственной социальной политики представлены в работах Л. И. Абалкина, А. Г. Асмолова, Н. А. Волгина, А. Л. Журавлева, Т. И. Заславской, Р. Инглхарта, П. Кууси, Д. С. Львова, Г. В. Осипова, А. С. Панарина, Е. М. Примакова, В. Д. Роика, А. В. Юревича, В. А. Ядова и др.

Исследование проблемы стабильности социального пространства в мировой научной мысли имеет долгую и богатую историю. Обращаясь к наследию древнегреческих мыслителей, можно установить, что категория стабильности традиционно осмыслялась в координатах хаоса и порядка. Так, Платон определял признаки общественной стабильности и «порядка» как принцип организации социального пространства: «…Небо и землю, богов и людей объединяет общение, дружба, порядочность, воздержанность, справедливость, по этой причине они и зовут нашу Вселенную «порядком» [ «космосом»], а не «беспорядком»…»[7].

Рассматривая понятие стабильности в координатах порядка и мирного сосуществования, Платон отмечал, что «самое лучшее — это ни война, ни междоусобия: ужасно, если в них возникнет нужда; мир же — это всеобщее дружелюбие»[8]. Также Платон указывал на важность таких ориентиров стабильности социума, как справедливость и воздержанность: «Такою мне представляется цель, которую надо видеть перед собой в течение всей жизни, и ради нее не щадить сил — ни своих, ни своего города, — чтобы справедливость и воздержанность стали спутницами каждого, кто ищет счастья; да, так надо поступать, а не давать волю необузданным желаниям, не торопиться их утолять, потому что это нескончаемое зло, это значит вести жизнь разбойника»[9].

Диоген к основным координатам стабильности в социальном пространстве присовокупил порядок и закон: «Порядок в государстве бывает троякого рода. Во-первых, если законы хороши, мы говорим, что царит порядок. Во-вторых, если граждане подчиняются тем законам, какие есть, мы тоже говорим, что царит порядок. В-третьих, если и без законов государственная жизнь идет хорошо, следуя нравам и обычаям, это мы тоже называем порядком. Таким образом, для порядка первое — это когда законы хороши; второе — когда существующим законам подчиняются; третье — когда государственная жизнь следует добрым нравам и обычаям». При этом хаос и непорядок в логике Диогена рассматривались как факторы дестабилизации социальной ситуации: «Непорядок в государстве бывает троякого рода. Во-первых, если законы и о гражданах, и о чужеземцах дурны. Во-вторых, если существующим законам не подчиняются. В-третьих, если законов вовсе нет. Таким образом, для непорядка первое — это когда законы дурны; второе — когда существующим законам не подчиняются; третье — когда законов вовсе нет»[10].

В эпоху Просвещения в представлениях о стабильности появляются координаты справедливости и несправедливости. Например, Гельвеций трактовал справедливость и закон как важные условия стабильности в социальном пространстве: «Справедливость предполагает установленные законы. Соблюдение справедливости предполагает наличие равных сил между гражданами. Взаимный и благотворный страх заставляет людей быть справедливыми друг к другу. Если страх этот перестает быть взаимным, то справедливость станет достойной наградой добродетели, но это значит, что законодательство народа содержит в себе известные недостатки. Совершенство законодательства предполагает, что человек вынужден быть справедливым»[11].

Для проведения в жизнь принципов и законов справедливости в качестве важнейшей координаты стабильности в социальном пространстве утверждается значение силы. Еще Платон считал силу наряду со справедливостью важнейшим фактором стабильности: «…из двух зол большее, по нашему суждению, чинить несправедливость, а меньшее — терпеть. Что же нужно человеку для надежной защиты против обоих, так чтобы и не чинить несправедливость, и не терпеть ее? Сила ему нужна или добрая воля? Я спрашиваю: если человек не желает подвергаться несправедливости, этого достаточно, или же нужна сила, чтобы избегнуть несправедливости? — Ясно, нужна сила»[12]. Философия Просвещения также, обращаясь к проблематике соотношения силы и справедливости, отдает приоритет такой категории, как «сила», что определенно сформулировано в трудах Гельвеция: «Нашествие гуннов, готов, вандалов, свевов, римлян, завоевания испанцев и португальцев в обеих Индиях, наконец, наши крестовые походы — все это доказывает, что в своих начинаниях народы считались только с силой, а не со справедливостью»[13]. У Гельвеция основными факторами стабильности выступают сила и закон: «На что мог бы жаловаться какой-нибудь дикарь, живущий на изобилующем дичью участке, с которого его хотел бы изгнать более сильный дикарь, до того, как общественный интерес объявил право первого захвата священным законом? — Какое ты имеешь право, — сказал бы первый дикарь, — изгнать меня с этого участка? — На каком основании, — ответил бы ему второй, — ты владеешь им? — Случай, — ответил бы слабый, — привел меня сюда; этот участок принадлежит мне потому, что я живу на нем, и потому, что земля принадлежит первому, занявшему ее. Что это за право первого захвата? — ответил бы более сильный. — Если бы случай привел тебя первым в это место, то тот же самый случай дал мне силу, необходимую для того, чтобы изгнать тебя отсюда… Все в природе говорит тебе, что слабый есть добыча сильного. Сила — это дар богов. Благодаря ей я владею всем тем, что я могу похитить. Небо, вооружив меня этими мускулистыми руками, возвестило тебе свою волю. Убирайся отсюда, уступи силе или сражайся…»[14].

Проблемы стабильности социального пространства нашли свое отражение не только в европейской философии, но также в философии Древнего Китая. Великий китайский мыслитель Лао Цзы в своем труде «Дао Дэ Цзин» рассматривал покой, постоянство, ясность и справедливость как основные координаты стабильности социального пространства: «Нужно сделать [свое сердце] предельно беспристрастным, твердо сохранять покой, и тогда все вещи будут изменяться сами собой, а нам останется лишь созерцать их возвращение. [В мире] — большое разнообразие вещей, но [все они] возвращаются к своему началу. Возвращение к началу называется покоем, а покой называется возвращением к сущности. Возвращение к сущности называется постоянством. Знание постоянства называется [достижением] ясности, а незнание постоянства приводит к беспорядку и [в результате] к злу. Знающий постоянство становится совершенным; тот, кто достиг совершенства, становится справедливым; тот, кто обрел справедливость, становится государем. Тот, кто становится государем, следует небу. Тот, кто следует небу, следует дао. Тот, кто следует дао, вечен, и до конца жизни такой государь не будет подвергаться опасности»[15].

В одном из крупнейших древнекитайских философских трактатов «Гуань-цзы» ритуал, порядок и спокойствие указываются как базовые координаты социальной стабильности: «Ритуал в обществе есть проявление дао. Долг есть то, благодаря чему все люди действуют в соответствии со своим положением. Ритуал есть правила этикета, выработанные в соответствии с отношением людей и их чувством долга. Поэтому ритуал означает определенный порядок, а определенный порядок выражает смысл долга. Таким образом, ритуал происходит от чувства долга, чувство долга от существующего порядка, а основой существующего порядка служит дао»[16].

В составленном в начале нашей эры классическом конфуцианском трактате «Ли Цзи» в качестве координат стабильности социального пространства, наряду с ритуалом, рассматриваются закон и забота о народе: «…Судьба человека зависит от [правильного отношения] к небу, судьба государства зависит от [правильного соблюдения] ритуала. Когда государь высоко чтит ритуал и ценит талантливых людей, он правит [Поднебесной], как совершенный ванн; когда государь высоко чтит законы и любит народ, он правит [Поднебесной], как гегемон; если же государь алчен и лжив, ему грозит опасность; если он коварен, плетет интриги и замышляет козни, он неизбежно погибнет.…Смута порождается неправильным следованием дао, мир и спокойствие возникают, когда это дао полностью [соблюдается]». Также в трактате указывается, что «…тот, кто управляет народом, должен ясно указать ему принципы поведения, а если это указание будет неясным, в Поднебесной воцарится хаос. Ритуал как раз является таким указателем [поведения]; когда нарушают ритуал, наступают мрачные времена…»[17].

В древнекитайском трактате «Книга Правителя области Шан» (Шан Цзюнь Шу) основой стабильности считается прежде всего порядок: «Если порядок в государстве строится на суждениях семьи, [оно] достигнет владычества [в Поднебесной]; если порядок в государстве покоится на суждениях чиновников, оно будет могущественным; если порядок в государстве покоится только на суждениях правителя, оно ослабеет.… Надлежит сократить количество наказаний и ввести [систему] взаимной ответственности»[18].

Стабильность в древнекитайской философии также показана в координатах умеренности и разумной сдержанности, которые предполагают «золотую середину» во всем. Мэн Цзы: «Когда в стране существует Дао, лошади унавоживают землю; когда в стране отсутствует Дао, боевые кони пасутся на полях. Нет большего несчастья, чем незнание границы своей страсти, и нет большей опасности, чем стремление к приобретению [богатств]. Поэтому, кто умеет удовлетворяться, всегда доволен [своей жизнью]»[19]. Следующий шаг делает Чжуан Цзы: «Такой принцип, как «золотая середина», представляет собой наивысший принцип. Люди [уже давно не обладают] им»[20]. Таким образом, исследование проблемы стабильности в социальном пространстве имеет весьма глубокие корни. Древнекитайская и античная философии рассмотрение указанной проблемы связывали с самосохранением общества, его устойчивостью, равновесием и упорядоченностью общественных отношений на основе умеренности, выступая против крайностей богатства и бедности, во главе с мудрым правителем, руководствующимся в своем правлении справедливыми законами. Помимо этого, в качестве координат стабильности социального пространства рассматривалась защита прав и свобод граждан, воспитание чувства ответственности за судьбу своей страны.

В Средние века представление о стабильности социального пространства обусловливалось подчинением общества религиозным законам. Поиску наиболее эффективных средств и методов достижения социального порядка и стабильности были посвящены труды Н. Макиавелли, который считал законодательство важным фактором поддержания единства и стабильности общества. С созданием эффективной законодательной базы, отвечающей интересам большинства населения, связывали проблему стабильности Ш. Монтескье, И. Кант и др. Важным этапом изучения проблемы стабильности социального пространства стал XIX век, когда бурное развитие капиталистических отношений привело к различного рода социальным потрясениям. Образ стабильного развивающегося общества пронизывает эволюционизм О. Конта, Г. Спенсера, Э. Дюркгейма, диалектическую теорию Г. Гегеля и К. Маркса. Сбалансированность и гармония содержания деятельности социальных институтов и интересов людей, высокий уровень интеллектуального развития отдельных индивидов и общества в целом, необходимость динамического равновесия между производительными силами и производственными отношениями рассматривались в качестве основных координат стабильности.

Над вопросом о социальном пространстве размышляли, Р. Декарт, Т. Гоббс, Г. Лейбниц, Ф. Ратцель, Г. Зиммель, Э. Дюркгейм, Р. Парк, Э. Богардус, Л. фон Визе, Е. Спекторский, П. Сорокин и др. По мысли П. Сорокина, «социальное пространство есть некая вселенная, состоящая из народонаселения Земли. Там, где нет человеческих особей или же живет всего лишь один человек, там нет социального пространства (или вселенной), поскольку одна особь не может иметь в мире никакого отношения к другим. Он может находиться только в геометрическом, но не социальном пространстве. Соответственно, определить положение человека или какого-либо социального явления в социальном пространстве означает определить его (их) отношение к другим людям и другим социальным явлениям, взятым за такие «точки отсчета»[21].

В XX и начале XXI века проблема стабильности в социальном пространстве нашла свое отражение в работах зарубежных исследователей: Т. Парсонса, П. А. Сорокина, К. Дойтча, Д. Сингера, Ф. Фукуямы, Д. Хелда, Э. Гидденса, Н. Лумана, Н. Смелзера, П. Штомпки и др. Стабильное состояние трактуется как сложное качество социальной системы, включающее в себя надежность, устойчивость, динамизм и сбалансированность интересов всех ее составных частей, их взаимозависимость, интеграцию, адаптацию и дифференциацию. В качестве критериев и факторов социальной стабильности указываются социальный порядок, превалирование социальной помощи над социальной мобилизацией, высокие темпы экономического развития, равномерное распределение доходов, наличие социального контроля. Однако понятие «социальная стабильность» еще не устоялось в современном обществознании. Так, академик Т. И. Заславская понимает стабильность в социальном пространстве как воспроизводство сложившихся отношений, определенного уровня жизни и т. д.[22]. Ю. Г. Волков, вслед за А. Туреном и Д. Хомансом, говорит о стабильности и предсказуемости (по А. Маслоу, «защищенности») как об одной из фундаментальных человеческих потребностей. Для установления координат стабильности в социальном пространстве он вводит понятие «безопасность», т. е. «состояние, при котором поддерживаются факторы, сохраняющие стабильность и позитивную направленность развития социально-экономической системы»[23]. Термин «стабильный» нередко определяется как «устойчивый, неизменяющийся, прочно утвердившийся»[24], а стабильность, тем самым, трактуется в координатах неизменности.

П. Бергер и Т. Лукман определяли стабильность как внутреннюю потребность человека. Перед лицом хаоса и ненадежности социальной реальности конструируются общества, в интеграции институциональных процессов рождаются «символические универсумы», осмысливающие и дающие определение реальности[25]. «Символический универсум» сам является воплощением стабильности. Л. А. Баев и Н. Н. Моисеев определяют стабильность как неизменность определенных макропараметров (управляющих параметров) системы в русле теории самоорганизации, выводя при этом понятие устойчивости как противоречивого взаимодействия стабильности и новационных тенденций (поиска новых энергий и их рационального использования).

В работах П. Бергера и Т. Лукмана, Т. И. Заславской, Ю. Г. Волкова, С. Г. Кирдиной социальное пространство представлено как нечто неизменное, обладающее неизменяющимся ядром (осью стабильности). Стабильное социальное пространство развивается эволюционно, последовательно именно потому, что некоторые параметры остаются неизменными. Эти неизменные параметры являются осью стабильности. Таким образом, стабильное социальное пространство обладает высокой степенью внешней и внутренней адаптации при неизменяющемся институциональном ядре. В этой связи исследователи выделяют универсальные свойства стабильного социального пространства — сохранение функциональных связей, локализация и мирное разрешение конфликтов между социальными группами, гомеостазис (равновесие), гашение антисистемных импульсов и т. п.[26].

Предлагаемые в политологии интерпретации термина «стабильность» (от лат. stabilis — устойчивый, постоянный) означают упрочение, приведение в постоянное устойчивое состояние или поддержание этого состояния, например обеспечение постоянства каких-либо процессов[27]. Таким образом, в научной литературе термин «стабильность» связывается с динамикой изменений и неизбежностью перемен при достаточно высокой степени их упорядоченности. «Динамическая устойчивость» социального процесса служит для различных государств некой эталонной моделью, дающей возможность эффективно преодолевать кризисы развития и решать актуальные социальные проблемы. В связи с этим большую популярность среди теорий социальной динамики получила в настоящее время концепция так называемого «устойчивого развития» (Sustainable development), успехи в реализации которой демонстрируют развитые страны Европы и Северной Америки[28]. Так, на всемирной встрече на высшем уровне по устойчивому развитию, состоявшейся в Йоханнесбурге (ЮАР) 26 августа — 4 сентября 2002 г., была согласована Йоханнесбургская декларация по устойчивому развитию. Эта встреча подтвердила, что устойчивое развитие является одним из центральных вопросов международной повестки и открывает путь для принятия практических, устойчивых мер, необходимых для решения ряда актуальных мировых проблем. В рамках этой встречи была расширена и усилена концепция устойчивого развития, особенно в отношении взаимосвязей между экономическим и социальным развитием и охраной природных ресурсов[29].

Первым шагом на пути устойчивого развития стала встреча на высшем уровне «Планета Земля» в 1992 году, на которой была выработана повестка дня на XXI век. В повестке дня на XXI век правительства наметили подробный план действий, способный унести мир от его современной модели экономического развития к мерам, обеспечивающим охрану и возобновление ресурсов окружающей среды, от которых зависят экономический рост и стабильное развитие. Эти направления включают защиту атмосферы; борьбу с обезлесением, деградацией почвы и опустыниванием; предотвращение загрязнения воздуха и воды; прекращение истощения рыбных запасов; содействие безопасной утилизации токсичных отходов. Повестка дня на XXI век также рассматривает аспекты развития, создающие напряжение для окружающей среды, в том числе бедность и внешняя задолженность в развивающихся странах; неустойчивая структура производства и потребления; демографический стресс; несимметричная структура международной экономики.

Условия стабильности в ряде исследований представляются спонтанно возникающими независимо от воли людей[30]. Среди социальных потребностей, обусловливающих социальную ценность стабильности, можно назвать потребность в «защите от ужаса» ненадежной социальной реальности, которая способствует формированию стереотипного поведения («хабитулизация» у П. Бергера и Т. Лукмана), а также потребность во всеобъемлющем смысловом мире, безопасном для субъекта. Эти потребности становятся главным условием формирования стабильного «символического универсума»[31]. Спонтанные защитные реакции социальных субъектов конструируют определенные общественные отношения и социальные практики, которые, будучи оформлены и поддержаны государством, становятся основой стабильности в социальном пространстве[32]. Традиционно одним из базовых условий стабильности и одновременно ее производной считается и социальная справедливость.

В современной научной литературе исследуют различные типы, особенности и характеристики социальной стабильности: политическую, социально-экономическую, социально-психологическую и др. В частности, политическая стабильность трактуется как снижение социальной напряженности в обществе и достижение на основе компромисса интересов разных социальных групп национального согласия по вопросам выбора пути развития страны. Социально-экономическую стабильность связывают прежде всего с устойчивым состоянием социальной системы общества, позволяющим ей функционировать и развиваться, своевременно заменяя устаревшие экономические и социальные формы новыми, отвечающими изменившимся общественным потребностям, переменам во внутреннем и внешнем положении страны. Векторы социально-психологической стабильности ориентированы на такое направление развития общества, которое характеризуется прогрессивными изменениями отдельных социальных сообществ, групп и индивидов, непротиворечивостью межгрупповых взаимодействий, переходом от менее совершенного состояния к более совершенному, причем источником этого прогресса выступают человеческие потребности, мотивы и интересы, их удовлетворение.

Научные исследования феномена стабильности в социальном пространстве во многом основываются на социальных представлениях о стабильности, которые предстают как особая форма социального знания, возникающая в результате соотнесения индивидуального и коллективного сознания с реальностью. В связи с этим, обращаясь к результатам ассоциативного эксперимента и транссимволического анализа стабильности, проведенных Л. А. Паутовой в рамках комплексного исследования социального представления о стабильности (2004 г.) с привлечением в качестве респондентов омских студентов и использованием данных ФОМ, можно увидеть, что наиболее частотными являются следующие ассоциации: во-первых, порядок (6,4 % ассоциаций, 10,6 % когнитивных символов), во-вторых, близкие понятия — равновесие, постоянство, покой, неизменность (все эти слова и их синонимы составили 14,9 % всех ассоциаций, 20 % когнитивных символов). Такой важный признак стабильности, как способность возвращаться в состояние равновесия в случае вынужденных отклонений, занимает меньшее место в ассоциациях (4,9 % ассоциаций). Еще меньшее внимание респондентов привлекают динамические, координирующие и управленческие свойства стабильности (2,8, 2, 4,16 % ассоциаций). Очевидно, что для респондентов стабильность — это прежде всего равновесный порядок, неизменность, покой[33].

Анализ ассоциаций позволяет предположить, что большое значение при формировании представления о стабильности имеет чувственный образ устойчивости (А. Н. Леонтьев) или так называемое базисное знание (А. Шюц). Так, мы ощущаем устойчивость/неустойчивость положения автомобиля, обуви на высоких каблуках, роликовых коньков, мебели и т. п., ясно отличая стабильное состояние от нестабильного.

Содержательное наполнение когнитивного уровня осуществляется через категоризацию и последующие символизацию и метафоризацию стабильности. Рассматривая символы стабильности, которые характеризуют ее координаты в социальном пространстве, Л. А. Паутова выделяет основные три группы:

1. Символы, характеризующие «стабильность» как социальное явление. В эту группу отнесены ассоциации, которые связывают стабильность с определенным социальным аспектом — социальным взаимодействием (3,2 % ассоциаций): общество, сплоченность, верность, люди, дружба и др.; семьей (3,6 %): семья, дом, муж, мужчина, родители, мама, дети; политикой (8,1 %): государство, страна, законность, политика и т. д. Эти показатели говорят о том, что представление о стабильности является социально актуализированным.

2. Символы, ассоциирующие стабильность с явлениями природы и предметами (4,5 %): камень, железо, море, вода, свет, солнце, чугун, сталь, дуб, стена, кирпич.

3. Научные символы (2,2 %): константность, инвариантность, континуум, минимум отклонений и др.[34].

Стабильность в общественно-политической мысли XX века на различных этапах рассматривалась в координатах статичности (британский историк А. Тэйлор) и перемен, т. е. статичности, понимаемой как антипод перемен, а также ревизионизма. Определение стабильности как типа движения позволяет рассмотреть ее в соотношении с безопасностью. Если безопасность подразумевает искомое состояние системы, то стабильность — это тип смены ее реальных состояний, которые могут характеризоваться большей или меньшей безопасностью. Согласно другой интерпретации безопасность воплощает отсутствие угроз для выживания, а стабильность — способность компенсировать такие угрозы в случае их возникновения за счет внутренних адаптационных возможностей системы. Третий вариант трактовки соотношения стабильности и безопасности исходит из того, что стабильность — это равномерно отклоняющийся тип движения, средней линией которого можно считать отсутствие угрозы выживанию системы, с которым и отождествляется безопасность. Если обратиться к различным интерпретациям стабильности (от К. Дойтча и Дж. Д. Сингера до К. Уольтца), необходимо отметить, что все они тяготеют к «прикладному» видению стабильности — к ее пониманию как условия безопасности.

В той мере, в какой цель безопасности — выживание системы, она сближается со стабильностью, воплощающей наиболее оптимальный для обеспечения этой выживаемости тип движения. Допустимо полагать, что смысл безопасности состоит в обеспечении стабильности. С оговорками можно сформулировать и обратное: стабильность представляет собой вид саморегулирующегося (самокомпенсирующегося) движения, оптимального с точки зрения выживания системы. Значит, безопасность системы может считаться если не целью, то полюсом тяготения стабильности[35].

Изучение стабильности в координатах безопасности развивалось в русле историко-дипломатического подхода к стабильности, в рамках которого основное внимание уделялось государству как субъекту стабильности социального пространства. В XIX веке и первой половине XX века со стабильностью связывалось представление об идеальной системе международных отношений, в которой основной целью считалось сохранение статус-кво, а главным условием ее реализации — сохранение силового равновесия.

Понятие стабильности в контексте историко-дипломатического подхода реализуется в терминах «баланса сил» и «силового равновесия». «Balance of power» (в переводе на русский язык «равновесие силы», или «силовое равновесие») было одним из ключевых понятий дипломатии Клемента Меттерниха, а в определенный период и Отто фон Бисмарка. Г. Киссинджер в своих поздних работах проводит грань между понятиями «balance of power» (силовое равновесие) и «balance of forces» (что буквально соответствует русскому «баланс сил», «соотношение сил»). Он применяет первое к истории до 1918 года, а второе — например, к нынешней ситуации неустоявшихся соотношений влияния между Германией и ее европейскими соседями[36]. В таком же смысле пользуется термином «balance of forces» Пол Кеннеди, один из наиболее ярких современных исследователей международных отношений. Аналогичная трактовка в работе о теории «циклов силы» и понятиях абсолютной и относительной мощи великих держав принадлежит политологу Чарльзу Дорану[37].

Современный американский специалист в области военно-исторических и политических исследований Марк Трахтенберг подчеркивает, что сращивание значений «стабильность» и «безопасность» было инициировано появлением военно-политической доктрины «стратегической стабильности»[38] (известная также под названием доктрины «взаимно гарантированного уничтожения»), которая была разработана во второй половине 1950-х годов в Лос-Анджелесе, а при президенте Дж. Кеннеди стала теоретической основой американской политики. Ее смысл состоял в признании достигнутого потенциала ядерных арсеналов США и СССР достаточным для уничтожения друг друга независимо от того, с чьей стороны будет исходить первый удар. В данном контексте слово «стабильность», понимаемое в военно-стратегическом ключе, стало восприниматься почти как синонимичное термину «безопасность». Начало этому в 1960-е годы прямо или косвенно положили ученые, причастные к формулированию и популяризации доктрины, — Альберт Уолстеттер, Бернард Броди, Фред Хофман, Томас Шеллинг и др.[39]. Однако динамика международной ситуации актуализировала новые грани стабильности. В связи с этим в рамках развития получило рассмотрение стабильности в координатах порядка, которое нашло свое отражение в концепции «международного порядка». В соответствии с идеями американского исследователя Линна Миллера, главным признаком порядка является присутствие в мировой системе некоего основополагающего принципа, которым руководствовались бы все государства, при этом он делал акцент на динамическом компоненте международных отношений, необходимости присутствия в них наряду с консервирующими, упорядочивающими устремлениями одновременно также и инициирующих импульсов, противоречий и конфликтов (А. Д. Богатуров).

Наряду с историко-дипломатическим подходом получил развитие системный подход к стабильности в социальном пространстве, в рамках которого стабильность рассматривается как состояние системы и как тип движения системы. Системный подход к исследованию стабильности в социальном пространстве исходит из того, что любая система представляет собой сложнейшее в структурном отношении образование, которое может быть по-разному структурировано. Так, Н. Луман формулирует свойства системы, которые оказывают влияние на стабильность социального пространства: 1) комплексность системы; 2) контингентность и относительная невероятность структур системы; 3) потребность в специфической дестабилизации (правительство, сменяемое на выборах); 4) чувствительность к информации; 5) частота или скорость структурных изменений[40]. Механизмы стабильности социального пространства целесообразно рассмотреть в аспекте аутопоэзиса — воспроизводства (самопорождения) системой своих компонентов с целью сохранения своей самотождественности), опираясь на концепцию Н. Лумана. Аутопоэзис является условием для того, чтобы структура могла либо изменяться, либо нет. Благодаря аутопоэзису создаются такие условия, что объект не может изменить свое положение во времени (а может изменить себя либо другой объект). В любом случае объект остается во власти времени и поэтому должен, начиная с определенной степени комплексности, поддерживать себя посредством «аутопоэзиса»[41]. Важным элементом стабильности в социальном пространстве является возможность самоизменения и самоприспособления системы к окружающему миру, устраняющая внутрисистемные трудности, возникающие из неравновесия в соотношениях элементов, т. е. из редукции внутрисистемной комплексности (которая может возникнуть в результате приспособления к окружающему миру). «Любое изменение структуры, приспосабливающее ее к окружающему миру или нет, есть самоизменение в социальных системах; оно возможно лишь через коммуникацию… Однако оно [изменение структуры] требует таких ситуаций в системе, в которых видно, понятно и убедительно, что ожидания меняются»[42].

Исследования показывают, что абсолютная стабильность социальной системы практически невозможна. Она предполагает не только полную неподвижность самой системы и составляющих ее элементов, но и их изоляцию от всяких внешних воздействий. Поэтому, обращаясь к реальным ситуациям, можно говорить лишь о системах с высокой степенью стабильности. Однако чрезмерно высокая степень стабильности предполагает жесткую сопротивляемость изменениям — как вне, так и внутри системы. Оборотная сторона этой качественной характеристики — ослабленная способность адаптироваться к меняющимся условиям существования, что в конечном итоге ведет к гибели.

Внушает оптимизм жизнеспособность динамических систем, в которых степень стабильности, обеспечивая самосохранение, не является непреодолимым препятствием для назревших изменений. Стабильность в динамических системах покоится на совокупности неустойчивых равновесий между системообразующими и системоизменяющими процессами. Неустойчивое равновесие существует также между элементами (подсистемами) самой системы, различающимися как по удельному весу, так и по выполняемой роли. При отсутствии сильных интегрирующих импульсов системы разрушаются, а при наличии — возникает новое равновесие, покоящееся на изменившемся соотношении элементов[43].

С точки зрения системного подхода к проблеме стабильности представляются весьма интересными идеи одного из основоположников структурного функционализма Т. Парсонса, который разработал формализованную модель системы действия, включающую культурную, социальную, личностную и органическую подсистемы. Подсистема культуры выполняет функцию поддержания образца; социальная подсистема — интеграции личности; подсистема личности — достижения цели; поведенческий организм — адаптации к органической среде. Размышления о стабильности общества при любом его структурировании приводят к исследованию динамических характеристик структур, их взаимодействия друг с другом, соответствия между собой для поддержания органической целостности общественного организма. В концепции Т. Парсонса важную роль играет исследование процесса адаптационных возможностей для лучшей реализации определенных функций, для приспособления к воздействию окружающей среды[44].

Во взаимосвязанном мире трудно выделить абсолютно замкнутые системы, или диаду «система — внешняя среда». В этом контексте можно рассуждать о системах — метасистемах, при этом, однако, вполне обоснованно выделяется система «общество — окружающая природная среда», или «человек — природа». Ее можно отнести к вышеперечисленным типам: система — внешняя среда, система — метасистема.

В структуре социального пространства как системы можно выделить экономическую, социальную, политическую и духовно-идеологическую подсистемы. Так, французский социолог П. Бурдье определяет аналогичные структуры экономическим, социальным, политическим, символическим пространствами. По его мнению, объективные структуры воздействуют на формирование символических представлений, а, в свою очередь, модели восприятия структурируют социальную реальность. Социальное пространство П. Бурдье состоит из подпространств или полей (экономическое, интеллектуальное и т. п.), детерминированных «неравномерным распределением отдельных видов капитала»[45]. Социальное пространство отражает условные границы, в пределах которых развертывается жизнедеятельность территориального сообщества. Каждый человек по-разному включается в это пространство, прилагает различные усилия по его упорядочению и использованию с целью достижения желаемого результата деятельности.

Изучение проблемы стабильности социального пространства порождает интерес к категории «социальное время» как координате стабильности социального пространства, которая фиксирует устойчивость социальных форм как их воспроизводимость. Социальное пространство, по мысли К. Леви-Строса, представляет движение человеческого бытия в виде определенной координации действий людей и предметных условий, средств и результатов их жизненного процесса. Оно объединяет социальные явления, социальные структуры, взаимодействия, коммуникации в различных временных и пространственных условиях: «Пространство и время являются теми двумя системами отсчета, которые позволяют рассматривать социальные отношения — в их совокупности или в отдельности. Эти измерения в пространстве и во времени не смешиваются с измерениями, используемыми другими науками. Они заключаются в «социальном» пространстве и «социальном» времени; это значит, что они обладают лишь свойствами заполняющих их социальных явлений»[46].

Определяя границы социального пространства, К. Леви-Строс также отмечал: «Общество состоит из общающихся друг с другом индивидов и групп. При этом коммуникация не ограничивается пределами общества, речь идет не о строгих пределах, а о порогах, отмеченных ослаблением или искажением коммуникации, где она, не исчезая полностью, достигает минимального уровня»[47]. Эффективность коммуникации в социальном пространстве во многом зависит от координации действий говорящего и слушающего. С точки зрения Ю. Хабермаса, коммуникативные роли участников коммуникации обретают эффективность в плане координации действий. «По-видимому, комплементарные социальные отношения, управляемые авторитетом — с одной стороны, и симметричные социальные отношения, с другой, определяют два различных типа интеракции, которые могут воплощать в себе ту самую перспективную структуру, а именно… взаимонаправленность перспектив действия…»[48].

Изучение проблем ситуационности стабильности в социальном пространстве во многом опирается на психологические трактовки социального пространства, которые выступают как развитие и обобщение идей отечественных психологов об особенностях межличностных взаимодействий и отношений (Б. Г. Ананьев, В. М. Бехтерев, А. Н. Леонтьев, Б. Ф. Ломов, В. Н. Мясищев и др.) и ряда психологических концепций о строении и напряженности персональных пространств (Адлер, Юнг, Шибутани и др.).

Определение координат стабильности психологи связывают с особенностями социального пространства, среди которых можно выделить следующие:

а) относительная независимость от физического пространства социального бытия и движения субъекта — как результат особого свойства межсубъектных взаимодействий: даже будучи неподвижными в физическом смысле, и субъекты, и объекты могут иметь потенциал движения или реально перемещаться в пространстве социально-экономическом (изменения экономического статуса, приобретение собственности и т. д.). Без изменения физических и пространственных координат социальный субъект продолжает формироваться как личность, участвует в процессах категоризации, идентификации и т. д.;

б) закономерности субъект-субъектных взаимодействий, действующие в социальном пространстве, исследование которых открывает собственно психологические основания социальной стабильности. В этом аспекте приобретает стратегическую важность идея о «необходимости принятия во внимание субъективной природы социального влияния». Иначе говоря, необходимо учитывать, что индивиды создают свою собственную интерпретацию ситуации стабильности (или стабильности ситуации) в обществе, свою трактовку параметров стабильности. Эти субъективные интерпретации играют роль контекстуального обусловливания их предметно-практической деятельности по конструированию стабильности. В таком направлении специфику социального пространства помогает прояснить исходное положение концепции К. Левина: «Поведение представляет собой функцию личности и ситуации (или, выражаясь его же языком, функцию «жизненного пространства», включающего в себя как самого индивида, так и существующее в его психике представление об окружающей среде»)[49]. Эффективным стимулом для достижения или изменения ситуации стабильности является социальное влияние информационной референтной группы. Важную роль играют «канальные факторы», которые раскрывают основания и механизмы влияния тех или иных ситуационных факторов. Результативность деятельности по укреплению социальной стабильности предусматривает учет детерминант социального поведения, «эффективных каналов в форме ситуационного давления «на входе» или в форме ясно выраженных намерений и планов «на выходе»[50];

в) социальное пространство, по определению, образуется как (реальное и виртуальное) множество составляющих его элементов: субъектов, их объединений (разного рода и уровня общностей — сообществ и групп, социальных институтов и организаций) и движений, которые существуют как допустимые (разрешенные) в данное социальное время (эпоху, период). В этом множестве вместе с системой межличностных взаимодействий и мер на этих элементах (определяющих области их существования, движения, развития, их структуру и состав) возникает та или иная метрика данного социального пространства[51].

Социальное пространство выступает одной из самых фундаментальных основ общества и в рамках ситуационного анализа может характеризоваться следующими параметрами: размеры (размещение в пределах некоторых границ); устойчивость (способность сохранять свою идентичность под воздействием различных факторов); плотность (наличие различных социальных форм на единице величины); цивилизованность (соответствие социальных форм пространства достижениям цивилизации); потенциал (возможности и ресурсы для реализации целей жизнедеятельности людей); структура (формы взаимосвязи жизненных форм); функции (воздействия социального пространства на людей, общество, природу)[52].

Современные подходы к изучению стабильности в социальном пространстве включают в себя потенциал ситуационного подхода, который позволяет раскрыть иные грани исследуемого явления. Его сущность заключается в определении понятия ситуации, под которой подразумевается конкретный набор обстоятельств, оказывающих влияние на организацию в определенное время.

Ситуации в социальной системе возникают благодаря усложнению человеческой деятельности. Это приводит к тому, что каждое отдельное действие не может существовать и проявлять себя как отдельная сущность и реализуется во взаимодействии и конфликте с другими действиями. Известно, что ситуации возникают в таких социальных системах, где нет жесткой детерминации поведения, действует совокупность противоречивых сил, идет конкуренция и борьба между ними[53]. В связи с этим важная роль в сохранении стабильности принадлежит характеру восприятия ситуации субъектами социального пространства.

Р. Мертон в своей книге «Социальная теория и социальная структура» привел пример ситуационного фактора и его влияния на стабильность социального пространства, рассматривая эпизод, связанный с крахом Нового национального банка в 1932 году. Стабильная финансовая структура банка зависит от ряда определений ситуации: люди живут благодаря уверенности в надежности взаимосвязанной системы экономических обязательств. Но когда вкладчики определяют ситуацию иначе, когда они сомневаются в возможности исполнения данных им обязательств, последствия этих воображаемых определений оказываются вполне реальными. Поднимая проблему самоосуществления пророчества, Р. Мертон указывает, что публичные определения социальной ситуации (пророчества и предсказания) становятся неотъемлемой частью ситуации и, таким образом, влияют на последующее развитие ситуации, влияющей на стабильность в социальном пространстве[54].

Основной единицей ситуационности стабильности социального пространства является действие: «В любой ситуации есть тройное различение, а именно: 1) присоединяющееся действие в рамках имеющихся структур ожиданий; 2) присоединяющееся действие на основе отклоняющихся структур ожиданий; 3) прекращение». Дифференциация этих различий определяет параметры изменчивости структур. «Различение, использованное при конституировании действий, есть различение, как и обозначение, осуществляется как операция самой системы (а не только внешнего наблюдателя), либо, по крайней мере, предполагается возможной у нее. Тем самым можно связать такие весьма разнородные по своему происхождению теории и исследования, как логику форм операций образования, теорию действия, системную теорию и исследования атрибуции»[55].

В аспекте значимости действий субъектов социального пространства существенный научно-теоретический потенциал содержит трактовка социального пространства, предложенная А. Щюцем, согласно которой социальное пространство — это некоторое смысловое пространство, которое формируется социальными действиями индивидов. Ученый напоминает, что в этом мире существует не только сам индивид, но и другие люди, с которыми соотносятся его социальные действия, поэтому социальное пространство централизованно, это его пространство, которое он конструирует, а не универсальное пространство, в которое он помещен.

Основной инструмент ситуационного подхода к исследованию — это практика ситуационного анализа, которая позволяет, исходя из более глубокого понимания ситуации и динамики ее развития, вырабатывать и принимать более обоснованные управленческие решения, а также предвидеть возможное возникновение кризисных ситуаций и принимать своевременные меры по их предотвращению. При этом подходе будем учитывать, что ситуация — это сочетание внутренних и внешних факторов, обстоятельств, условий, активных и пассивных действующих сил, требующее принятия соответствующих стратегических и важных тактических решений, определяющих функционирование социального пространства, а также обеспечивающих предупреждение кризисных явлений и сохранение стабильности социального пространства.

Сегодня ситуационный анализ можно рассматривать в качестве важнейшего инструмента управления стабильностью социального пространства. Современные технологии ситуационного анализа позволяют, основываясь на глубоком анализе ситуаций, установлении тенденций, закономерностей и факторов, определяющих их развитие, выявить новые возможности и угрозы стабильности в социальном пространстве.

Стабильность социального пространства в целом обусловлена сохранением стабильности существования на уровне индивида, а также на уровне общества и государства. В связи с этим необходимо сделать акцент на существовании тесной взаимосвязи между стабильностью индивидуальной и стабильностью на уровне общества, которая обусловливает эффективность социализации личности, что в формате вариативности убедительно показал Р. Мертон. Сочетание стабильности общественного развития с индивидуальным развитием и гармоничным совершенствованием личности дает в большинстве случаев, как показывают социально-психологические исследования (опросы, наблюдения и т. д.), следующие образцы социального поведения человека: социально-активная, взвешенная позиция; профессиональный рост; достижение высоких показателей; сохранение существующих социальных отношений и контактов; групповой уровень идентичности; взаимопонимания в общении, попытки решать проблемы путем обсуждения, анализа, изучения, диалога; рефлексивное поведение; активность личности в поиске нужной информации и др. Сочетание стабильности развития общества с индивидуальным кризисом может дать такие образцы социального поведения личности: «мягкое» прохождение кризисного периода развития человека за счет социальной защиты человека; социальная стабильность предотвращает роковые проявления индивидуальных неурядиц и др.[56].

Ситуационность стабильности в социальном пространстве на уровне индивида основывается на таких механизмах социального взаимодействия, как конформность, инновация, ритуализм, бегство, мятеж, причем конформность как тип приспособления наиболее типична для общества, отличающегося высокой степенью стабильности. Анализ того, каким образом социальная структура оказывает давление на индивидов, побуждающее их к принятию того или иного альтернативного способа адаптивного поведения, показал, что люди могут переходить от одной альтернативы к другой по мере вовлечения в разные сферы деятельности[57].

На примере закономерностей функционирования бюрократической системы Мертон показывает ряд принципов сверхконформизма, которые обеспечивают стабильность социального пространства. Например, у бюрократических функционеров есть представление об общности их судьбы: «Они разделяют одни и те же интересы, конкуренция относительно невелика, поскольку продвижение по службе зависит от старшинства. Таким образом, внутри группы агрессивность минимизирована, и, следовательно, эта согласованность является позитивно функциональной для бюрократии»[58]. Р. Мертон далее указывает, что «в отдельных родах деятельности и в особого типа организациях может происходить процесс сакрализации (рассматриваемый как противоположный процессу секуляризации). Это свидетельствует о том, что благодаря формированию чувств (эмоциональной зависимости от бюрократических символов и статусов, аффективного вовлечения в сферу компетенции и власти) складывается определенное отношение к моральной легитимности, которая становится абсолютной ценностью»[59]. Таким образом, сакрализация бюрократических символов и статусов является значимым фактором сохранения элементов стабильности социального пространства на уровне личности.

Согласно исследованиям Э. Тоффлера, механизмы стабильности в социальном пространстве на уровне общества в эпоху формирования индустриальной цивилизации включали необходимость четкой синхронизации пространственных и временных координат. На практике это выразилось в выработке точных единиц мер, весов и времени, привело к линеаризации времени и линейной организации пространства[60]. Развитие стандартизации, специализации, синхронизации и централизации как элементов организации социального пространства в процессе отделения производителя от потребителя на этапе перехода к цивилизации Второй волны способствовало развитию рынка. «Чем значительней оказывалось расхождение между производителем и потребителем во времени, пространстве, в социальной и психологической отдаленности, тем больше рынок во всей его удивительной сложности, при всем сочетании оценок, невысказанных метафор и не обнаруживающих себя представлений становился доминирующей социальной реальностью»[61]. Основной предпосылкой последующего перехода к цивилизации Третьей волны стал энергетический и экологический кризис. В этих условиях, по мнению Э. Тоффлера, получили развитие такие направления стабилизации социального пространства, как: 1) развитие техносферы за счет наукоемких технологий; 2) начало создания космической производственной базы; 3) освоение ресурсного потенциала Мирового океана; 4) развитие генной индустрии и биотехнологий; 5) переход к экономии ресурсов; 6) интеграционные тенденции в науке и интеллектуальной жизни, переход от узкой специализации и изучения одних вещей в отрыве от других к пониманию важности взаимосвязей и контекстов, приоритетности общего (развитие теории систем), выработка междисциплинарного мышления[62].

Одним из основных направлений стабилизации социального пространства на базе контроля и эффективного управления ситуационными факторами является достижение стабильного мира как стратегическая задача современного государства, которое выступает одним из ведущих субъектов стабильности в современном мире. По мнению современных зарубежных и российских исследователей, концепция стабильного мира тесно связана с концепцией сообщества безопасности. По словам американского ученого К. Дойча, сообщество безопасности — это группа государств, внутри которой существует реальная гарантия того, что члены этого сообщества не будут вступать друг с другом в физическое противоборство, а будут разрешать свои споры каким-либо другим образом. Фактически «сообщество безопасности» должно стать начальной формой «стабильного мира»[63]. Таким образом, достижение стабильности в социальном пространстве предполагает удержание социальных конфликтов на контролируемом и регулируемом уровне во избежание деструктивных процессов, представляющих угрозу как для социального, так и для экономического развития отдельных стран и мирового сообщества в целом.

Стабильность социального пространства обеспечивается проведением эффективной социальной политики государства как субъекта социальной стабильности. Ее эффективность исследователи связывают со следующими принципами: 1) признание необходимости динамичного развития социальной сферы как одного из важнейших условий устойчивого развития общества; 2) четкое определение приоритетов в области социальной политики, поддерживаемых на государственном уровне; 3) согласование стратегических и оперативных задач социальной политики; 4) обеспечение управляемости социальными процессами на основе сохранения единства социального пространства и обеспечения федеральных минимальных гарантий в области социальной защиты населения; 5) обеспечение единства социальной политики на различных уровнях управления; 6) распределение сфер ответственности между различными уровнями управления социальными процессами.

Социальная политика во многом основана на ситуационном подходе к социальной стабильности. «На протяжении последних трех десятилетий либеральные призывы к десегрегации среднего образования, а также требования введения талонов на питание для малоимущих, бесплатной медицинской помощи, системы пренатального здравоохранения, профессиональной переподготовки, пропаганды против наркотиков и компенсаторного образования были определенно ситуационистскими как по лежащим в их основе посылкам, так и по предлагаемым вариантам решения. Было бы, однако, упрощением ставить между этими двумя понятиями знак равенства. Консервативные предложения о более суровых наказаниях для преступников, усилении контроля со стороны полиции, повышении дисциплины в школах и даже о налоговом стимулировании найма на работу наиболее закоренелых безработных также являются ситуационистскими в своей основе (хотя большинство сторонников подобных мер скорее всего отвергло бы ситуационистские объяснения соответствующих проблем)»[64]. Ряд несовершенств в развитии социально-политических программ имеет в своей основе недооценку ситуационных факторов, недостаточный учет ситуационного анализа.

Для достижения приемлемого уровня социальной стабильности необходимо преодоление наиболее сильных угроз в социальной сфере: низкий уровень жизни значительной части населения, массовая безработица, отрицательный уровень естественного прироста населения страны. Таким образом, центральной на текущем этапе становится проблема предупреждения социальной напряженности в обществе и обеспечения баланса социальных и экономических интересов различных групп населения. Традиционно такой благотворной силой в российской культуре было образование как одна из ведущих общественных ценностей, связывающая воедино разные исторические эпохи и идеологические концепции. Так, например, «не марксизм и не этос революционного подполья, а идущая из дореволюционного времени «интеллигентская» традиция дала образованному человеку советской эпохи базовые культурные образцы, образ жизни»[65] и т. д., обеспечив культурную преемственность и благоприятные условия для последующей интеграции России в информационную цивилизацию, цивилизацию знаний.

Только на основе решения вышеперечисленных проблем возможно достичь стабильности социального пространства, сохранять и накапливать потенциал для дальнейшего прогресса. В связи с этим приобретает стратегическую важность значимая для поддержания стабильности социально-психологическая проблема согласованности и предсказуемости человеческого поведения. В реальном взаимодействии факторы диспозиционных и ситуационных влияний не существуют изолированно, а находятся во взаимной связи и переплетении, для поддержания ситуации стабильности необходима прежде всего согласованность действий всех социальных субъектов[66].

В 2009–2010 годах авторами было проведено исследование представлений жителей России, Италии и Китая о социальной стабильности. Респондентам, уравновешенным по возрасту и полу, из России (г. Москва (74 человека), г. Красноярск (50 человек), г. Екатеринбург (125 человек), а также из Италии (108 человек) и Китая (г. Далянь — 43 человека, г. Пекин — 21 человек) было предложено ответить на вопрос: «Что значит для Вас социальная стабильность?»[67] (респонденты не стали обращать внимание на открытый вопрос, а определяли свои предпочтения, исходя из первых 9 пунктов).

Ответы респондентов из г. Москвы (январь — февраль 2010 г.) показали, что для них наиболее важным обстоятельством социальной стабильности является экономическая устойчивость, а также отсутствие актов терроризма и вандализма. Достаточно высокую значимость имеют оптимизм в общественном настроении и устойчивость семейных традиций (несмотря на большое количество разводов и неполных семей, москвичи среднего возраста проявляют субъективно высокую оценку семейных традиций). Наименьшую значимость имеет преемственность культуры, что естественно для общества, в котором за последние сто лет несколько раз производились радикальные ломки культурных ценностей и традиций с обязательной дискредитацией предыдущего этапа (см. рис. 1).

Рисунок 1

Несомненный интерес представляет ранговая структура предпочтений в зависимости от возраста респондентов (см. табл. 1).

Таблица 1

Ранговая структура предпочтений в зависимости от возраста респондентов (г. Москва, 74 респондента)

Значимость факторов социальной стабильности в Екатеринбурге (опрос проведен в ноябре — декабре 2009 г.) дает несколько иную картину, в частности наиболее существенным для респондентов представляется, во-первых, отсутствие актов терроризма и вандализма, во-вторых, уважение государственных институтов к личности (см. рис. 2). Только третью позицию занимает значимость экономической устойчивости. Думается, определяющую роль сыграла история Урала как промышленного «опорного края державы», обусловившая формирование самоуважения и независимости личности, а также крайнюю неприязнь к терроризму и вандализму как к асоциальной деятельности.

Возрастная дифференциация факторных предпочтений респондентов из г. Екатеринбурга отражена в табл. 2.

Таблица 2

Ранговая структура предпочтений в зависимости от возраста респондентов (г. Екатеринбург, 125 респондентов)

Позиции красноярских респондентов (ноябрь 2009 г.) не очень существенно отличаются от их екатеринбургских коллег, но приоритетные позиции для обеспечения социальной стабильности, с их точки зрения, имеют уважение государственных институтов к личности (рис. 3), что неудивительно, если вспомнить, что покорителями Сибири в последние два века были сильные, не всегда конформистски ориентированные, но самостоятельные и деятельные люди, чей труд заслуживал общественного признания и уважения государственных институтов.

Рисунок 2

Рисунок 3

Проведенные в январе 2010 года опросы среди итальянских респондентов (108 человек, текст анкеты см. в Приложении 1), уравновешенных по возрасту и полу, показали, что оценки респондентов из Италии (провинция Падова) демонстрируют связь ценности экономической устойчивости, жизнелюбия и оптимизма итальянцев, негативное отношение к угрозам терроризма, но весьма высокий уровень уважения к устойчивости семейных традиций (рис. 4). Судя по данным опроса, итальянская семья остается одним из оплотов социальной стабильности. Обращает на себя внимание удовлетворенность респондентов нынешним состоянием итальянского общества и его институтов и нежелание придавать большое значение перспективам его динамического развития.

Рисунок 4

У респондентов из Китая (г. Далянь — 43 опрошенных в ноябре 2009 г., г. Пекин — 21 человек — в феврале 2010 г.), как и у жителей российского города Красноярска, самым важным фактором выступает отсутствие актов терроризма и вандализма. На последнем месте (с большим отрывом) — экологическая безопасность (см. рис. 5), что можно объяснить высокими темпами экономического развития Китая, но недостаточным вниманием к экологической культуре в ходе этого стремительного роста.

Распределение рангов значений факторов социальной стабильности в представлении китайских респондентов отражено в табл. 5.

Рисунок 5

Таблица 5

Ранговая структура предпочтений (г. Далянь — 43 респондента, г. Пекин — 21 респондент)

Не ставя задачу специального исследования причин проявления таких предпочтений в том или ином государстве, приведем общую сравнительную картину соотношения значимых факторов социальной стабильности (в % к общему числу от суммы баллов) (см. рис. 6).

Рисунок 6

Обеспечение стабильности в социальном пространстве, которое наполнено смыслами и предпочтениями акторов социального действия, опирается на ряд выработанных в науке и апробированных на практике методов, которые учитывают фактор ситуационности: социальное маневрирование, политическое маневрирование, политическое манипулирование, интеграция контрэлиты. Так, социальное маневрирование направлено на то, чтобы ослабить коллизию между меняющимися закономерностями функционирования системы и интересами ущемляемой переменами части общества.

Политическое маневрирование как метод обеспечения стабильности социального пространства включает широкий спектр мероприятий, призванных обеспечить преобразование разнообразных интересов (в том числе противоречащих потребностям модифицирующейся системы) в политические ориентации, фактически способствующие стабилизации системы. Серьезную значимость имеют и психологические методы предотвращения и разрешения индивидуальных и межгрупповых кризисных ситуаций, разрешение конфликтов и т. д.

Гибкое и эффективное применение описанных выше методов предотвращает угрозу обращения к силовым вариантам (утверждению авторитарных форм власти, установлению военной диктатуры, развязыванию гражданской войны и т. д.), которые могут повлечь за собой распад или ослабление системы. Поэтому в поле зрения современных ученых находятся проблемы оптимального перехода от одного состояния общества к другому, поиск условий институционализации конфликтов, укрепления общественных структур и стабилизации социального пространства.

Стабильность социального пространства предполагает высокий уровень надежности его существования, готовность воспринимать различные внутренние и внешние воздействия, сохраняя при этом равновесие и способность к последующим изменениям. Как бы то ни было, в последние десятилетия одной из главных черт стабильности социального пространства является социальное положение человека. Таким образом, в центре вопроса о координатах стабильности всегда стоит человек — субъект стабильности социального пространства. От того, как люди относятся к социальной действительности, как представляют себе стоящие перед ними и обществом задачи, какими способностями и возможностями обладают, во многом зависит состояние общества и государства. В связи с этим поддержание стабильности социального пространства определяется характером взаимодействия всех субъектов стабильности, обусловленным в значительной мере особенностями исторического сознания, носителями которого они являются.

1.2. Социальная стабильность и историческое сознание

Проблема социальной стабильности является одной из актуальных и базовых, интерес к которой появляется уже в эпоху Античности, когда встает вопрос о необходимости создания и сохранения стабильности в обществе и государстве. В работах античных мыслителей можно обнаружить постановку проблемы социальной стабильности и нестабильности, истоки которой коренились в осмыслениях социального и политического устройства античного общества. Уже Аристотель, рассматривая истоки социальной нестабильности, указывает на первопричины внутренних междоусобиц, порождающих государственные перевороты. Таких первопричин, по мнению античного философа, три. Во-первых, это настроение людей, поднимающих мятеж; во-вторых, причиной является цель, ради которой происходят различные восстания и распри; в-третьих, причиной выступает недовольство, с которого, собственно, начинаются политические смуты и междоусобные распри.

Что касается настроения людей, то одни, начиная распри, согласно Аристотелю, стремятся к равноправию, поскольку считают, что обделены правами, и хотят быть равны с теми, кто их имеет в изобилии; другие, напротив, стремятся к неравенству и превосходству, а в распри вступают, когда, по их убеждению, будучи неравны с остальными, не пользуются явными преимуществами, но имеют равное с ними или даже меньше. Указанные притязания, отмечает Аристотель, бывают в одних случаях справедливыми, в других — несправедливыми; ведь распри начинают и те, кто пользуется меньшими правами, для того чтобы уравняться с остальными, и те, кто пользуется равными правами с остальными, с тем чтобы добиться больших прав. То, из-за чего происходят распри, — прибыль и почести и то, что им противоположно. Причиной распрей, подрывающих основы стабильности, бывают также наглость, страх, превосходство, презрение, чрезмерное возвышение, с другой стороны — происки, пренебрежительное отношение, несходство характеров и т. д., поскольку главной причиной возмущений бывает «отсутствие равенства»[68].

Среди актуальных факторов, влияющих на формирование и поддержание социальной стабильности, выступает историческое сознание, которое является важным структурным элементом социальной системы. От состояния исторического сознания, уровня его устойчивости и воздействия на общественное сознание зависит степень социальной стабильности, способность общества к выживанию в критических обстоятельствах и ситуациях. В общем смысле историческое сознание понимается как совокупность взглядов, идей, представлений, чувств, настроений, отражающих восприятие прошлого и его оценку, присущая и характерная как для общества в целом, для различных социальных групп, так и для отдельных людей.

Выступая частью общественного сознания, включающего в себя политическое, правовое, художественное, нравственное, религиозное, философское сознание, историческое сознание обычно рассматривается как совокупность представлений, присущих обществу в целом и его социальным группам в отдельности о своем прошлом и прошлом всего человечества. «Историческое сознание, — отмечает один из первых исследователей этого явления М. А. Барг, — это такая форма общественного сознания, в которой совмещены все три модуса исторического времени — прошлое, настоящее и будущее»[69], поскольку «настоящее не может быть до конца познано без обращения к прошлому. Однако в равной мере его нельзя постичь и без обращения к будущему, то есть без знания элементов будущего в настоящем»[70].

На основе определения места исторического сознания в системе общественного сознания как одной из его форм исследователи пришли к выводу, что «каждая национальная и социальная общность обладает определенным кругом исторических представлений, включающим в себя в первую очередь представления о своем происхождении, важнейших событиях и деятелях собственного прошлого, о соотношении их с историей других общностей и всего человеческого общества»[71]. Но историческое сознание, по мнению исследователей, не ограничивается представлениями о прошлом, оно предполагает связь между прошлым, настоящим и будущим, поскольку подразумевает осмысление народом своего положения во времени, осознание связи настоящего с прошлым и будущим, осознание обществом, классом, социальной группой своей исторической идентичности, своего положения во времени, связи своего настоящего с прошлым и будущим[72].

Тем самым, рассматривая и оценивая прошлое через призму настоящего, а настоящее как результат предыдущего развития, историческое сознание воспринимает будущее как проекцию реальных, совершенно конкретных процессов и тенденций, действующих в современности, на перспективной ступени развития общества. Прошлое и будущее не существуют сами по себе как полностью автономные пространства; они слиты в едином потоке времени, стянуты берегами истории, будучи объединены одним субъектом исторического действия — человеком[73].

При этом важнейшим показателем социальной стабильности является устойчивость исторического сознания. Одним из критериев устойчивости исторического сознания выступает национальное самосознание, являющееся социально-конструкционной основой, на которой зиждется общественное сознание, структурным элементом социальной стабильности. В истории есть немало примеров того, что именно национальное самосознание русского народа, а также глубокая вера позволили ему выстоять в жестоких исторических событиях, одним из которых было татаро-монгольское нашествие, на борьбу с которым объединился весь русский народ, ранее раздираемый междоусобицами. Не случайно еще Аристотель отмечал, что «разноплеменность населения, пока она не сгладится, служит источником неурядиц»[74]. Но татаро-монгольское нашествие стало тем историческим событием, которое изменило русское самосознание. На Куликово поле вышли рязанцы, москвичи, владимирцы, псковитяне, а с Куликова поля все они вернулись русскими. В последний период монгольского владычества Орда ощущала постепенное превращение совокупного потенциала русских земель в равновеликую ей силу. В итоге дух и воля проявили себя в таком отпоре Мамаеву нашествию, который впервые можно охарактеризовать как общенациональный[75]. Тем самым внешняя опасность в виде продолжительного владычества монголо-татар способствовала развитию и созреванию народности, национального самосознания, консолидации русского народа, вышедшего на борьбу с врагом.

Одним из оснований устойчивости исторического сознания выступает ментальность, которая складывается исторически как одна из адаптивных форм социального поведения и функционирует автоматически, без ведома их носителей: это не столько оформленные, высказанные мысли, сколько общие места, в той или иной мере расхожее культурное наследие, картины мира, запечатлевшиеся в коллективном бессознательном[76]. Как правило, черты, характеризующие ментальность той или иной культуры, в отличие от идеологических, социально-политических, религиозно-конфессиональных и иных факторов, характеризуют большой стабильностью и не изменяются в течение длительного времени, обусловливая самобытность той или иной культуры. Причем национальные культурные различия связаны и с различием ментальности, что влияет на историческое сознание, обусловливающее представления о социальной стабильности. Например, западная цивилизация во многом ориентирована на индивидуализм, что заложено в ее истории: греческая философия в разных аспектах и смыслах подчеркивала ценность индивидуального. В период Реформации был сделан упор на личную связь с Богом, восточная цивилизация видела стабильность в гармонии и поведении в рамках связей с родственниками[77]. В России одним из важнейших ценностных ориентиров выступало православие, которое стало мощным фактором формирования ментальности и консолидации русского народа.

Тем самым еще одним важным компонентом процесса развития исторического сознания выступает вера, которая является духовным стержнем, обеспечивающим непрерывность сохранения исторической преемственности и непрерывности сохранения исторических и культурных основ, поскольку любая культура изначально базируется на религиозном и философском фундаменте. Отсутствие же веры и нравственного целеполагания в жизни, которое рождается из веры, уважения к достижению прошлого, исчезновение нравственного императива ведет к деградации культуры[78].

Кроме этого, стабильное развитие социума исторически связано с нормами, которые возникают уже на самых ранних этапах истории человечества. Нормы унифицируют поведение людей, обеспечивают единообразие и согласованность их коллективных действий, выступают нравственным императивом и элементом социальной стабильности. Известно, что существует два класса социальных норм, управляющих человеческим поведением, в основе которых — индивидуальные или коллективные представления. Коллективные представления пралогичны в том смысле, что дают толкования, только внешне похожие на классификации и выводы, а на самом деле их суть — закон сопричастия (партиципации, мистического единения сородичей)[79]. Нормы являются регулятивным инструментом, способствующим стабильному функционированию социальной системы, поскольку следование нормам обеспечивает социальный порядок. Нормы выступают одними из ключевых универсалий, без которых не существует ни одного общества. Социальную стабильность обеспечивают социальные нормы, которые являются одной из форм существования социальной системы, одним из механизмов ее упорядочивания, по указанию Ю. Хабермаса, «…для того, чтобы конструировать социальный мир, а также оценить те или иные действия с точки зрения соблюдения или нарушения норм, получивших общественное признание. Для того, кто принадлежит к социальному миру, последний составляется в точности из тех норм, которые определяют, какие интеракции в том или ином случае входят в совокупность оправданных межличностных отношений; все акторы, для которых имеет силу такой набор норм, которые принадлежат одному и тому же социальному миру»[80]. Для поддержания социальной стабильности тем самым важна выработка способов поведения, которые принимались бы членами данной социальной структуры, система матриц, единства действий и отношений. Для сохранения социальной стабильности нормы должны быть общезначимы, эталонны, императивны. Вследствие утраты этих признаков, нормативной «недостаточности» или, наоборот, «избыточности» возникает риск напряженных и кризисных явлений в обществе — роста преступности, падения нравственности, дезорганизации социальных отношений.

Потеря данных оснований ведет к деформации, структурному разрушению социальной системы, так же как и разорванное состояние исторического сознания, которое вызывает коренные изменения в общественном и индивидуальном сознании, в мировоззрении людей, усугубляет раскол общества, ведет к потере исторической памяти, своего прошлого, потере духовных ориентиров. Такая разорванность, нарушение преемственности, причинно-следственных связей ведет к деформации общеисторических представлений, существенно превышающей допустимый, или обычный, для всякого массового исторического сознания уровень подобной деформации. Разрушение исторической памяти, изъятие какой-то части прошлого, провозглашение его как несуществующего или объявленного ошибкой, заблуждением, стремление переписать историческое прошлое ведут к фрагментаризации исторического сознания, размыванию культурно-цивилизационной матрицы, самоидентификации наций, исторической идентичности[81], подрыву социальной стабильности.

Изменчивость социального и исторического сознания характеризует его динамический характер. Такая смена характерна для переходных исторических периодов, которые характеризуются особым мифологизмом и идеологизацией, инверсией ценностей, преобладанием психологических моментов над теоретическими моментами. Причины развития и трансформации исторического сознания трактуются К. Мангеймом в соответствии с моделью взаимодействия рациональной структуры (общества, упорядоченного мировоззрения) и иррациональной среды, содержащей условие определения мышления бытием[82]. Одним из таких периодов выступает конец XIX — начало XX века, характеризующиеся обострением и углублением социальных антагонизмов капиталистического общества. Это привело к тому, что элементы достоверного социального знания, содержащегося в буржуазной идеологии, сменились апологетикой буржуазных отношений, продуманным искажением реальных социальных фактов, созданием социальных мифов, которые оправдывали фактическое неравенство людей в капиталистическом обществе.

Идеология как часть исторического сознания выступает одним из инструментов регулирования массового сознания. Идеология может носить классовый характер, а может осмысливаться как социальная мифология.

Классовый характер идеологии подчеркивал К. Маркс. С его точки зрения, идеология выражала специфические интересы определенного класса, выдававшиеся за интересы всего общества. Так, с перерастанием капитализма в монополистическую стадию буржуазное государство все больше присваивало себе идеологические функции. Оно стало целенаправленно руководить процессом производства и распространения идей, откровенно манипулируя сознанием масс, навязывая им свои интересы, идеи и ценности. Для Маркса идеология и есть историческое сознание, но сознание ложное: она рассматривает причину и сущность исторического движения в развитии сознания и идей[83]. С позиции данного подхода идеология представляет собой некую систему представлений правящей элиты, которая соответствует ожиданиям широких слоев общества в прошлом, поэтому задача сохранения власти трактуется как требование консервирования ценностных норм, легитимизирующих властные полномочия элиты, внедрение этих ценностей в общественное сознание.

Идеология с точки зрения иррационалистического направления осмысливалась как социальная мифология. Сторонники данного направления (А. Шопенгауэр, Ф. Ницше, Ж. Сорель, З. Фрейд, К. Юнг) обратили внимание на способность идеологии быть ориентиром для индивида, определять его поведение в соответствии с его страстями, стремлениями и ожиданиями, тем самым сплачивая людей. В рамках такого концептуального подхода идеология вечна, ибо коренится в психологических и ценностных предпосылках. Так, по мнению итальянского исследователя В. Парето, основу идеологии составляют верования, которые представляют собой соотношение идей и чувств. Французский социолог Ж. Сорель рассматривал идеологию как социальную мифологию, выполняющую функцию средства социальной интеграции, сплачивающего и воодушевляющего людей. В своих работах он указывал, что любые социальные движения инспирируются мифами, которые трактуются Сорелем как любые идеи и чувства, обеспечивающие единство социальной группы. Смысл социального мифа — скрывать знание, отвлекать от истины. Иллюзии выполняют общественно необходимую функцию: укрепляют, стабилизируют общественные отношения, поскольку помогают индивиду выражать его побуждения. Социальный миф действительно способен на какое-то время воодушевить массы, сплотить их, направить их действия, о чем красноречиво свидетельствуют примеры буржуазной и коммунистической идеологии. Подход, который пытался обосновать Сорель, представляет собой попытку повышения значимости социального мифа, преувеличение его роли в исторических событиях. Однако такая позиция не дает ключа к развернутому анализу массовых идеологических процессов, что сделали сторонники психоаналитических теорий идеологии (З. Фрейд, К. Юнг и др.), которые показали изнанку мифа, указали на те причины, которые приводят к постоянному, неизменному сотворению духовных фикций.

Отождествляя идеологию с социальной мифологией, сторонники психоаналитического подхода стремились выделить факторы, которые порождают и воспроизводят эту мифологию, доказать неустранимость социального мифа как ориентира общественного и индивидуального поведения. Так, по мнению З. Фрейда, идеология есть не что иное, как вторичное наслоение, возникающее в результате извращенного истолкования индивидом своих психических влечений. По Фрейду, духовные комплексы человека выражают сублимированную агрессивность и замаскированную сексуальность. Не только идеология, но и религия рассматривалась им как устойчивая форма общественного невроза. Постоянные конфликты между бессознательными стремлениями к наслаждению и «принципом реальности», к которому приспосабливается сознание, порождают в человеке потребность рационализировать подсознательные мотивы. Идеология, стало быть, «оправдывает» стихийные импульсы, тайные вожделения, порывы. В интерпретации Фрейда идеология является ложным сознанием, потому что в психике происходит искаженное «проигрывание» бессознательных мотивов и аффектов, присущих индивиду. Мучительные фантазии, страхи, галлюцинации вытесняются в глубины психики и затем закрепляются в различных идеях. Поэтому объяснить идеологию можно не путем теоретического анализа ее постулатов, а обращаясь к описанию первичных психологических импульсов, следствием чего выступает тезис о возможности раскрытия той или иной идеи через понимание скрытых психологических напряжений, получающих выход в сферу сознания.

Конец ознакомительного фрагмента.

Оглавление

  • Введение
  • Глава I. Общество и кризис: ситуационный срез стабильности

* * *

Приведённый ознакомительный фрагмент книги Социальная стабильность: от психологии до политики предоставлен нашим книжным партнёром — компанией ЛитРес.

Купить и скачать полную версию книги в форматах FB2, ePub, MOBI, TXT, HTML, RTF и других

Примечания

4

Валлерстайн И. Динамика глобального кризиса: тридцать лет спустя / Эксперт, 2009, № 35. С. 49–51.

5

Сурков В. Русская политическая культура, взгляд из утопии. Лекция Владислава Суркова. Материалы обсуждения в «Независимой газете». М.: Независимая газета, 2007. С. 9.

6

Поучение Владимира Мономаха / Пер. с древнерус. // Литература Древней Руси: Хрестоматия / Сост. Л. А. Дмитриев. М.: Высшая школа, 1990. С. 112–121.

7

Платон. Горгий // Сочинения в 3-х тт. Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. Пер. с древнегреч. Т. 1. М.: Мысль, 1968. С. 341.

8

Платон. Законы // Сочинения в 3-х тт. Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. Пер. с древнегреч. Т. 3. Ч. 2. М.: Мысль, 1968. С. 90.

9

Платон. Горгий // Сочинения в 3-х тт. Под общ. ред. А. Ф. Лосева и В. Ф. Асмуса. Пер. с древнегреч. Т. 1. М.: Мысль, 1968. С. 340–341.

10

Диоген Лаэртский. О жизни, учениях и изречениях знаменитых философов / АН СССР, Ин-т философии; Общ. ред. и вступ. ст. А. Ф. Лосева. М.: Мысль, 1979. С. 179.

11

Гельвеций. Сочинения в 2-х тт. Т. 2 / Сост. и общ. ред. Х. Н. Момджяна. М.: Мысль, 1974. С. 198.

12

Платон. Указ. соч. С. 343.

13

Гельвеций. Сочинения в 2-х тт. Т. 2 / Сост. и общ. ред. Х. Н. Момджяна. М.: Мысль, 1974. С. 200–201.

14

Гельвеций. Сочинения в 2-х тт. Т. 2 / Сост. и общ. ред. Х. Н. Момджяна. М.: Мысль, 1974. С. 197–198.

15

Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2-х тт. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 119.

16

Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2-х тт. Т. 2. М.: Мысль, 1972. С. 29–30.

17

Там же.

18

Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2-х тт. Т. 2. М.: Мысль, 1972. С. 218.

19

Древнекитайская философия: Собрание текстов в 2-х тт. Т. 1. М.: Мысль, 1972. С. 128.

20

Там же С. 153

21

Сорокин П. Человек, цивилизация, общество. М.: Политиздат, 1992. С. 298.

22

Россия, которую мы обретаем: Исследования Новосибирской экономико-социологической школы / Отв. ред. Т. И. Заславская, З. И. Калугина. Новосибирск, 2003. С. 100, 447.

23

Волков Ю. Г., Мостовая И. В. Социология / Под ред. проф. В. И. Добренькова. М.: Гардарика, 1998. С. 203, 293.

24

См.: Краткий политический словарь (Изд. 3-е, доп. и переработ.). М.: Политиздат, 1971. С. 245.

25

См.: Бергер Л., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 89, 158, 169.

26

См.: Селезнева И. Г. Социальная политика в системе стабилизации общественных отношений: Автореф. дисс. канд. социолог. наук. Волгоград, 2007.

27

См.: Общая и прикладная политология / Под общ. ред. В. И. Жукова, Б. И. Краснова. М.: МГСУ; Изд-во «Союз», 1997. С. 522.

28

См.: Селезнева И. Г. Указ. соч.

29

См.: Основные факты об Организации Объединенных Наций. М.: Весь мир, 2005. С. 271.

30

См.: Кирдина С. Г. Институциональные матрицы и развитие России. М., 2000. С. 11.

31

См.: Бергер Л., Лукман Т. Социальное конструирование реальности. М., 1995. С. 92, 169.

32

Волков Ю. Г., Мостовая И. В. Социология / Под ред. проф. В. И. Добренькова. М.: Гардарики, 1998. С. 293–295.

33

См.: Паутова Л. А. Комплексный подход к исследованию социального представления о стабильности // Социология. 2004. № 19. С. 44–45.

34

См.: Паутова Л. А. Указ. соч. С. 48–49.

35

См.: Богатуров А. Д. Великие державы на Тихом океане. История и теория международных отношений в Восточной Азии после Второй мировой войны (1945–1995). М.: Конверт — МОНФ, 1997.

36

См.: Kissinger H. Russian and American Interests аfter the Cold War // Rethinking Russia’s National Interests / Ed. by Stephen Sestanovich. Washington: Center for Strategic and International Studies, 1994. P. 1, 3.

37

См.: Kennedy P. The Rise and Fall of Great Powers. New York: Random House, 1988. P. 534; Doran Ch. Quo vadis? The United States’ Cycle of Power and Its Role in a Transforming World // Building a New Global Order. Emerging trends in International Security / Ed. by D. Dewitt, D. Haglund, J. Kirton. Toronto; Oxford; New York: Oxford University Press, 1993. P. 17.

38

См.: Trachtenberg M. History and Strategy. Princeton: Princeton University Press, 1991. P. 17–25.

39

См.: Schelling Th., Halperin M. Strategy and Arms Control. New York, 1961; Arms Control, Disarmament and National Security / Ed. by Donald Brennan. New York, 1961.

40

См.: Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. СПб.: Наука, 2007. С. 459.

41

См.: Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. — СПб.: Наука, 2007. С. 458–459.

42

См.: Луман Н. Социальные системы. Очерк общей теории. — СПб.: Наука, 2007. С. 462.

43

См.: Галкин А. А. Общественные изменения и проблемы стабильности сквозь призму культуры мира// http://www.politobraz.ru/eksperti/ekspert/

44

См.: Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотношения // THESIS. Теория и история экономических и социальных институтов и систем. Альманах. 1993. Весна. С. 92–95.

45

Бурдье П. Социология политики. М., 1993. С. 40.

46

Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1983. С. 257.

47

Леви-Строс К. Указ. соч. С. 2.

48

Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2006. С. 221.

49

См.: Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии / Пер. с англ. В. В. Румынского; Под ред. Е. Н. Емельянова, В. С. Магуна. М.: Аспект Пресс, 2000. С. 42–43.

50

См.: Росс Л., Нисбетт Р. Указ. соч. С. 46.

51

См.: Забродин Ю. М. Категория социального пространства в изучении менталитета // Ментальность российской провинции: Сборник материалов IV Всероссийской конференции по исторической психологии российского сознания. 1–2 июля 2004 г. Самара: Изд-во СГПУ (факультет психологии), 2005. С. 226–228.

52

См.: Ситуационный анализ или анатомия кейс-метода / Под ред. д-ра социологических наук, профессора Сурмина Ю. П. Киев: Центр инновации и развития, 2002. С. 49.

53

См.: Ситуационный анализ или анатомия кейс-метода / Под ред. д-ра социологических наук, профессора Сурмина Ю. П. Киев: Центр инновации и развития, 2002. С. 52.

54

См.: Мертон Р. Социальная теория и социальная структура. М.: АСТ: АСТ МОСКВА: ХРАНИТЕЛЬ, 2006. С. 607.

55

Луман Н. Социальные системы: Очерк общей теории. СПб.: Наука, 2007. С. 228–229.

56

См.: Мертон Р. Указ. соч. С. 320.

57

См.там же. С. 255–256.

58

См.там же. С. 330.

59

См.: Мертон Р. Указ. соч. С. 331–332.

60

См.: Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2004. С. 187–191.

61

См. там же. С. 203.

62

См.: Тоффлер Э. Третья волна. М.: АСТ, 2004. С. 224–261.

63

См.: Гудби Д., Бувальда П., Тренин Д. Стратегия стабильного мира. Навстречу Евроатлантическому сообществу безопасности. М.: Междунар. отношения, 2003. С. 18–19.

64

Росс Л., Нисбетт Р. Человек и ситуация. Уроки социальной психологии / Пер. с англ. В. В. Румынского; Под ред. Е. Н. Емельянова, В. С. Магуна. М.: Аспект Пресс, 2000. С. 340.

65

Механик А. Учебная повинность // Эксперт. 2009. № 40. С. 62–66.

66

Росс Л., Нисбетт Р. Указ. соч. С. 27.

67

См. Приложение 1

68

См.: Аристотель. Политика // Сочинения в 4-х тт. Т. 4 / Пер. с древнегреч.; общ. ред. А. И. Доватура. М.:Мысль, 1963. С. 528–530.

69

Барг М. А. Историческое сознание как проблема историографии / М. А. Барг // Вопросы истории. 1982. № 12. С. 49.

70

Барг М. А. Эпохи и идеи. Становление историзма. М., 1987. С. 24.

71

См.: Могильницкий Б. Г. Введение в методологию истории. М., 1989. С. 110.

72

См.: Барг М. А. Указ. соч.; Кон И. С. Проблемы истории в истории философии / И. С. Кон // Методологические и историографические вопросы исторической науки. Вып. 4. Томск, 1986; Самиев А. Х. Генезис и развитие исторического сознания // А. Х. Самиев. Душанбе: Дионис, 1988; Левада Ю. А. Историческое сознание и научный метод / Ю. А. Левада // Философские проблемы исторической науки. М.: Наука, 1969.

73

См.: Неклесса А. И. Трансмутация истории / А. И. Неклесса // Вопросы философии. 2001. № 3. С. 58.

74

Аристотель. Политика // Сочинения в 4-х тт. Т. 4 / Пер. с древнегреч.; общ. ред. А. И. Доватура. Мысль, 1963. С. 532.

75

См.: Нарочницкая Н. Русский мир / Нарочницкая Н. А. СПб.: Алетейя, 2008. С. 212–213.

76

См.: Рикер П. Память, история, забвение / Пер. с фр. М., 2004. С. 276.

77

См.: Албертс Х. Два мира, два взгляда // Forbes, июнь, 2009. С. 22.

78

См.: Нарочницкая Н. Указ. соч. С. 44–45.

79

См.: Шкуратов В. А. Провинциальная ментальность десять лет спустя // Ментальность российской провинции: Сборник материалов IV Всероссийской конференции по исторической психологии российского сознания. 1–2 июля 2004 г. Самара: Изд-во СПГУ (факультет психологии), 2005. С. 84.

80

Хабермас Ю. Моральное сознание и коммуникативное действие. СПб.: Наука, 2006. С. 210.

81

См.: Лукьянов Ф. Существует ли Запад? // Forbes, 2009, август. С. 25.

82

См.: Мангейм К. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 99.

83

Цит. по: Гуревич П. С. Социальная мифология. М.: Мысль, 1983. С. 66.

Смотрите также

а б в г д е ё ж з и й к л м н о п р с т у ф х ц ч ш щ э ю я